Лус Габас

Пальмы в снегу

Luz Gabás

PALMERAS en la NIEVE

Перевод с испанского Ю. С. Каштанова

Text copyright © 2012 Luz Gabas

© Каштанова Ю. С., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2021

Отзывы членов редакционного совета книги «Пальмы в снегу»

Эта проникновенная и душераздирающая история покорила моё сердце. Она заставит и вас понять, что искренняя и страстная любовь не угасает никогда.

Герои настолько живые и притягательные, что можно поверить в то, что это реальная история. Я полюбила всех героев, они разные и в каждом из них есть своя изюминка.

Я всем искренне советую прочитать или хотя бы посмотреть эту историю, потому что безразличными вы не останетесь.

Сабина Нестеркина

@saba_in_red

Эта история будоражит чувства. Здесь столько искр, пламени и жара, наполняющих сердца героев. Симпатии, влюбленности, страсть, боль… все это им предстоит испытать в полной мере.

Я будто чувствовала, как жаркий воздух острова обдувал страницы, наполняя их африканским солнцем. Остров заманил меня в свои сети, я утопала в сюжете, одновременно летя к развязке и не желая расставаться с историей. Неожиданные повороты добавляли остроты, хотя и без них я прикипела к героям и прочуствовала все их эмоции.

История зацепила, влюбила в себя и разбила сердечко. Я будто отправилась в путешествие на африканский остров. «Пальмы в снегу» стали моим билетом, транспортом и проводником!

Дарья Загузова

Бывают такие книги, которые разбивают сердце и душу выворачивают на изнанку. Закрывая их, ты украдкой вытираешь слёзы, а внутри себя не можешь смириться с прощанием. Это одна из лучших историй о любви, которые я читала.

Дания Насибулина

@tell_about_books

Щемящая сердце история. Автор переносит нас в колониальную Африку и своим стилем и словом даёт прочувствовать всю атмосферу на себе. Книга пропитана ароматом какао-бобов и зеленью джунглей. Это тот тип историй, который въедается в память. Нипочём её не забыть.

Светлана Агалакова

Лус Габас рассказывает семейную сагу, которая по драматизму не уступит многотомным творениям отечественных писателей. Но повествование ведется под жарким солнцем Африки и Испании, знакомя нас с теми историческими и культурными событиями, про которые никогда не рассказывают в школе на уроках истории.

Есть книги на вечер, а есть книги – на века. Мне кажется, «Пальмы в снегу» – одна из них.

Александра Хорват

@alexa_reader

Потрясающей красоты и силы семейная сага!

Роман Лус Габас обладает поистине волшебным свойством. Он способен с первых страниц перенести вас в жаркую африканскую атмосферу. И этот манящий, пленительный континент с необычайной природой поймает в сети не только героев книги, но и тебя, читатель.

Запретная любовь на фоне разворачивающихся недовольств коренного населения испанскими колонизаторами, жгучая страсть, позволяющая забыть, кто ты и откуда родом, семейные скелеты, давно похороненные в шкафу.

Я провалилась в эту книгу и это было невероятно интересное приключение.

Эльмира Дзахова

@followmybook

Эта книга просто невероятная. Автор не оставляет ни единого шанса не влюбиться в эту историю. Ты буквально проживаешь часть своей жизни вместе с героями.

Эта книга о любви. Но о любви разной. О любви между любовниками, о любви к месту, о любви к дому, где бы он ни был. А самое главное – о любви к человеку: белому или черному, родному или нет, к рабу или свободному.

Обязательно читайте и будьте уверены, что остров Фернандо По заберет ваше сердце и уже никогда не вернет его прежним.

Дарья Трофимова

@pro.books_

У нас есть возможность погрузиться в неповторимый мир испанской колонии, побывать на плантации какао и в поселениях аборигенов, узнать их обычаи и традиции. Но нас не будут держать только в прошлом, так что мы узнаем продолжение истории уже в наши дни.

Книга понравится тем кто любит погружение в неповторимую атмосферу, хитросплетение судеб людей из разных народов, борьбу за любовь и будущее, неожиданные сюжетные повороты и немного политики.

Amber

Читать эту книгу – словно пить горячий шоколад на заснеженной улице: губ касается то жар, то морозный воздух. Так вся история и будет рассказана: от слёз к улыбке, от ненависти к счастью.

Елена Якушина

@sitelle_book

Это удивительная семейная сага, побудившая меня не только сопереживать судьбам нескольких персонажей, но и открывшая глаза на некоторые проблемы прошлого, которые до сих пор влияют на наш современный мир. История, которая останется не только на бумаге, но и прочно осядет в ваших мыслях.

Марина Демьянова

@mori_tyan

Это прекрасный роман, он чувственный, он повествует о семейных ценностях, о настоящей любви, о том, как важно бывает следовать зову сердца. А какой у автора слог! Я будто не читала, а плыла по течению, настолько гармонично получилось слиться с текстом. В финале, конечно же, не получилось сдержать слёз, но это того стоило.

Екатерина Пападопулос

@ktrn.books

«Пальмы в снегу» можно отнести к семейным сагам, потому что мы познакомимся с историей одной испанской семьи, в прошлом которой спрятаны секреты.

«Семья как лес. Если ты снаружи, ты видишь только густые заросли. Но когда ты внутри, ты видишь, что у каждого дерева есть свое место».

В конце концов у каждой пальмы в этой истории есть свое место: соединить снег и зной можно грубо, а можно по любви, и пусть помогут в этом духи острова.

Оксана Юрченко

@ stopchenko_oksana

В романе есть все: дружба, любовь, рабочие отношения, политическая повестка, но самым интересным для меня было то, как родные братья совершенно по-разному "вписываются" в общество: один остается колонистом, а второй старается "понять" и "впитать" местную культуру.

Книга читается легко и подарила мне несколько увлекательных, эмоциональных дней.

Галина Галышина

@morethanstyle_msk

Книга вывернула мою душу. В ней так много всего: дружба, колонизаторство, любовь к острову и любовь запретная. Я прожила эту книгу вместе с героями и в конце не смогла сдержать слёз.

История Килиана и Бисилы попала в сердце и осталась там навсегда.

Ирина Баранова

@antirinka

Пролог

Сегодня ночью вы будете беззаветно любить друг друга, ибо вы знаете, что это последняя ваша ночь вместе. Больше вы не увидитесь. Никогда. Никогда…

Вы будете целовать и ласкать друг друга с голодным пылом, а за окном будет бушевать тропический ливень, заглушая ваши неистовые крики.

– Можно смотреть на тебя, можно касаться тебя еще пару минут?

В углу комнаты стоят два стареньких кожаных чемодана; дождевик небрежно брошен на спинку кресла. Дверцы опустевшего шкафа распахнуты настежь. На столе – пробковый шлем и фотография, на полу разбросана одежда. Кровать закрыта москитной сеткой, и двое на ней пылко любят друг друга под всполохи молний…

Это случится лишь спустя восемнадцать лет. Ты мог предвидеть опасность, но все же решил остаться. Ты мог бы вообще не уходить… Ты мог бы сбежать от проклятого дождя. Ведь он воскрешал воспоминания о самых грустных днях твоей жизни. А она… она могла бы вовсе не смотреть в твою сторону, ведь она знала, что не должна. Она могла бы избежать этой жестокой реальности.

А дождь все лил, навевая тоску и тревогу, вызывая слезы, которые вы оба пытались сдержать. Ты пережил столько ночей, полных тихого, нежного чувства. Ты испытывал запретные удовольствия. Вы могли любить друг друга, не скрываясь. Но тебе этого было мало.

Расцарапывай кожу ногтями, кусай, лижи языком! Утопай в ее аромате. Забери ее душу и подари взамен свое семя, пусть даже оно не даст ростков.

– Мне пора.

– Тебе пора.

– Ты останешься в моем сердце.

Навеки.

Два коротких, резких удара в дверь, пауза, потом еще два – условный сигнал. Хосе, как всегда, точен. Торопись – или опоздаешь на самолет. Но ты не спешишь. Вы не в силах друг от друга оторваться. Тебя тянет разрыдаться. Так закрой глаза и задержи это мгновение нереальности.

Отведенное тебе время вышло, и его не вернуть. Вы уже все обсудили. Нет смысла плакать: все идет, как идет. Возможно, в другое время, в другом месте… Но нам не дано решать, где и кем родиться. Вы просто полюбили друг друга, зная, что рано или поздно этот день наступит.

Ты встаешь с постели и начинаешь одеваться. Она продолжает сидеть, обнимая колени и положив на них подбородок. Она следит за тобой, а потом закрывает глаза, чтобы сохранить в памяти каждую черточку твоего тела, каждую прядку волос. Когда ты заканчиваешь одеваться, она встает и приближается к тебе. На ней лишь ожерелье из двух ракушек на кожаном шнурке. Она никогда его не снимает. Одна из ракушек – каури, блестящий завиток размером с миндальный орех, вторая – окаменевший домик ахатины, африканской улитки. Она снимает украшение и надевает тебе на шею.

– Это принесет удачу и процветание на твоем пути.

Ты крепко обнимаешь ее за талию и привлекаешь к себе, вдыхая аромат ее кожи.

– Моя удача умерла здесь и сейчас.

– Не отчаивайся. Где бы ты ни оказался, с тобой будет часть меня.

Ее огромные, полные грусти глаза излучают уверенность. Она хотела бы верить, что даже смерть не разлучит вас и что есть на свете место, где вы будете едины, вне времени, вне границ и без притеснений.

Ты дотрагиваешься до раковин в ожерелье. Каури гладкая на ощупь, как ее кожа, и блестит, как ее зубы, а отверстие в ней подобно вульве, куда входит и откуда исходит жизнь.

– Ахатина убережет меня от дьявола?

Она улыбается, вспоминая ваш разговор, когда все случилось впервые.

– Ты силен, как сейба, и гибок, как королевская пальма. Порывы ветра не сломят тебя. Твои корни глубоко в земле, а ветви достают до неба.

Снова слышны два резких, коротких удара в дверь, пауза и снова стук. Затем звучит голос, перекрывая шум бури:

– Прошу вас! Уже поздно! Нам надо идти.

– Минуту, Йозе. Я иду!

У вас лишь минута на прощание, но хочется выпросить еще и еще минуту. Она собирается одеться, но ты не отпускаешь ее.

– Оставайся обнаженной, как сейчас. Позволь полюбоваться на тебя.

Сейчас у нее нет даже защитного ожерелья. А что ты оставишь ей? На столе только шлем, который тебе больше не нужен, и единственная фотография, на которой вы вдвоем. Ты берешь один из чемоданов, открываешь его и достаешь ножницы. Складываешь фотографию, отделяя ее изображение, и разрезаешь, потом передаешь ей половинку, на которой ты стоишь, опираясь на грузовик.

– Вот. Помни меня таким, какой я сейчас, какой и я тебя запомню.

Ты смотришь на вторую половинку, с которой улыбается она, прежде чем положить в карман рубашки.

– Ужасно, что я не могу… – Рыдание не позволяет тебе продолжить.

– Все будет хорошо, – честно лжет она.

Она лжет, потому что знает, что будет страдать каждый раз, проходя через двор, входя в столовую или положив руку на белоснежные перила лестницы. Она будет страдать, заслышав над головой самолет. Ей будет больно, когда хлынет такой же ливень, как сейчас.

– Все будет хорошо…

Ты крепко сжимаешь ее в объятьях, понимая, что хорошо уже не будет. Спустя несколько мгновений ты возьмешь чемоданы и дождевик, страстно поцелуешь ее, потом направишься к двери, но услышишь ее голос и остановишься.

– Постой! Ты забыл шлем.

– Он мне не пригодится.

– Но он будет напоминать тебе о том, кем ты был.

– Ты сохрани его. И помни, кем я был для тебя.

Ты вернешься и подаришь ей последний поцелуй, полный непостижимой, теплой, томной нежности. Ты посмотришь ей в глаза и стиснешь зубы, чтобы сдержать рыдание. Вы прижметесь щеками друг к другу. А затем ты откроешь дверь и закроешь ее за собой с тихим стуком, который для тебя прозвучит громче пушечного залпа. Она прислонится лбом к двери и горько заплачет. А ты растворишься в ночи и в буре, которая ни на мгновение не желает затихать.

– Спасибо, Хосу. Спасибо, что сопровождал меня все эти годы.

Это первые слова, которые ты произносишь с тех пор, как покинул спальню и отправился в аэропорт. Они звучат странно, как будто и не тобой сказаны. Все вокруг кажется странным: дорога, дома, металлический терминал и прохожие. Все они нереальны.

– Не за что, – отвечает Хосе уныло, положив руку тебе на плечо.

В его окруженных морщинками глазах блестят слезы. В этих жарких краях он заменил тебе отца. Годы лишили его зубов. Когда твой отец писал про Хосе или рассказывал истории у камина долгими зимними вечерами, изредка наведываясь домой, он говорил, что ни разу не видал таких прекрасных белых зубов. Но это было в прошлой жизни… От прошлой жизни почти ничего не осталось.

Вы больше не встретитесь. Дурманящий запах зелени, жар солнца на коже, печальное пение, стук барабанов, пляски на праздниках, благородство друзей, таких как Хосе, – все это останется в прошлом. Ты больше не будешь частью этого мира. Как только ты ступишь на трап самолета, ты снова станешь йопотто, «чужеземцем».

– Дорогой мой друг Йозе… можно попросить тебя о последней услуге?

– Слушаю.

– Если не сложно, когда у тебя будет возможность, сможешь отнести цветы на могилу отца? Он остается совсем один в этих краях.

Отцу, должно быть, тяжело было думать, что его останки будут покоиться на краю земли, где никто не проведет и пары минут у его могилы.

– Пока я жив, на могиле Антона всегда будут свежие цветы.

– Спасибо, друг мой.

Спасибо, что спас от беды. Спасибо, что помог понять, насколько этот мир отличен от моего. Спасибо, что научил любить его, что научил видеть больше, чем деньги, за которыми ты сюда приехал. И спасибо, что не осудил.

– Я слаб духом, Йозе.

– Нет, ты крепок духом, друг.

Мой дух слаб, это твой дух силен.

Сердце болит, но оно бьется. Ты все сможешь пережить. Да, ты сможешь. Но ты честно сказал Йозе: «Я слаб духом».

Самолет ждет на полосе. Прощай, витема, человек с большим сердцем. Будь осторожен. Береги себя. И давай пожмем друг другу руки…

Ты позволишь облакам перенести тебя за тысячи километров, пока не достигнешь Мадрида, а дальше сядешь на поезд до Сарагосы. Затем поймаешь попутку и скоро вновь будешь на родине. Но долгие часы путешествия окажутся слишком короткими, чтобы отделить тебя от прошедших лет – лучших в твоей жизни. И понимая, что лучшие годы твоей жизни прошли в дальних краях, ты будешь хранить этот секрет в самых отдаленных уголках сердца.

Откуда тебе знать, что эта тайна увидит свет спустя три десятка лет. Что спустя годы половинки фотографии, так жестоко разделенные, судьба соединит снова. Но пока что Кларенс не родилась, как и Даниэла.

Самолет набирает высоту, и ты видишь, как остров становится все меньше и меньше. Место, которое захватило тебя однажды, скоро станет крошечной черточкой на горизонте, а потом и вовсе исчезнет. С тобой вместе летят другие люди – все хранят молчание и держат свои секреты при себе. А ты лишь прошепчешь несколько слов, которые теснят грудь:

– Йо ма вэ э этула. Прощай, мой милый остров в океане.

Глава 1

Записка

Пасолобино, 2003 год

Кларенс держала в руках клочок бумаги. Он был прикреплен к одному из множества полупрозрачных конвертов с красно-синей каймой, типичных для прошлой эпохи. Тончайшая писчая бумага весила немного, и ее дешевле было отправлять по почте. В результате романы длиною в жизнь втискивались в невозможные рамки.

Кларенс в сотый раз перечитала записку. Сперва ей просто было любопытно, но постепенно возникло чувство беспокойства. Она была написана кем-то другим и затем подброшена на письменный стол в гостиной.

«Я не вернусь на Фернандо-По. Поэтому, если вы не против, я надеюсь на друзей в Уреке. Вы можете продолжать пересылать деньги. Она в добром здравии, она очень сильная. Ей приходится быть сильной, потому что она очень скучает по отцу. Мне жаль это говорить – я знаю, что вас это огорчит, – но он умер несколько месяцев назад. Не волнуйтесь за ее детей, они тоже здоровы. Старший уже работает, младший учится. Как видите, все сильно изменилось, с тех пор как вы сами работали на какао…»

И все – ни даты, ни имени. Кому она адресована? Получатель никак не мог быть ровесником дедушки; всё – и чернила, и стиль, и бумага, и даже почерк выглядели куда современнее. Более того, по последней фразе было ясно, что записка адресована мужчине. Все это сокращало круг до ее отца Хакобо и дяди Килиана. Записка лежала рядом с пачкой писем, написанных отцом, и это тоже было странно. Зачем хранить все эти письма? Девушка решила, что отец мог сохранить записку, а потом отчего-то решил достать ее снова, не заметив, что уголок оторвался. Зачем он все это сделал? Было ли там что-то компрометирующее?

Она взглянула на записку непонимающе, положила ее на ореховую столешницу позади черного кожаного дивана в стиле честерфилд, и потерла усталые глаза. Сидела и читала пять часов, не отрываясь. Со вздохом поднялась, чтобы подбросить дров в камин. Угли занялись и затрещали в пламени. Весна в этот раз выдалась куда сырее, и она продрогла от долгого сидения. Протянула ладони к огню, растерла предплечья и облокотилась на каминную полку, над которой нависало прямоугольное деревянное зеркало, украшенное сверху резной гирляндой. В зеркале отразилось утомленное лицо с тенями под зелеными глазами, непослушные каштановые локоны выбились из пышной косы. Она отбросила прядки и принялась рассматривать точеные линии лба. Почему эти строки так ее обеспокоили? Тряхнула головой, как будто ее пробил озноб, и вернулась к столу.

Рассортировала письма по авторству и датам, начиная с 1953 года, когда Килиан писал каждый вечер. Содержание полностью соответствовало педантичной натуре дяди – письма изобиловали множеством деталей повседневной жизни, он подробно обо всем рассказывал сестре и матери. Писем от отца было куда меньше, и он частенько добавлял три-четыре строчки к «томам» своего брата. Записки ее дедушки Антона были короткие и сухие, состояли из формальных выражений, типичных в тридцатых и сороковых годах. По большей части он писал, что благодарит Бога, что здоров, и желает здоровья всем остальным. Иной раз он благодарил за щедрость соседей и родственников, которые помогали содержать дом Рабалтуэ.

Кларенс была рада, что осталась одна дома. Ее кузина Даниэла и дядя Килиан отправились в город к врачу, а родители должны вернуться не раньше завтрашнего вечера. Она не могла избавиться от легкого чувства вины за то, что читала личные строки тех, кто еще жив. Обычно такое делают, когда приводят в порядок бумаги тяжело заболевшего или умершего. Но было интересно узнать, что писали ее отец и дядя десятки лет тому назад. Письма дедушки, которого она совсем не знала, но уже выяснила несколько забавных историй, читались по-другому. Они были нацарапаны дрожащей, нетвердой рукой человека, не привыкшего много писать, и пронизаны скрытой ностальгией. Строчки пробуждали в девушке сильные чувства, и ее глаза уже не раз наполнялись слезами.

Она вспомнила, как в детстве открывала темные створки старого шкафа в гостиной и перебирала письма, пытаясь представить, каким был дом Рабалтуэ столетие назад. В шкафу хранились пожелтевшие от времени газеты, брошюры для путешественников и рабочие контракты, счета за продажу скота и аренду земли, списки остриженных овец, живых и погибших ягнят, памятные и крестильные открытки, рождественские поздравления, почти неразборчивые из-за выцветших чернил, свадебные приглашения и меню, фотографии дедушек и прадедушек, внучатых дядей и тетей, кузенов и родителей, земельные сделки семнадцатого века и договор о земельном обмене между горнолыжным курортом и наследниками усадьбы. В то время ей не приходило в голову присмотреться к личной переписке: вполне хватало рассказов Килиана и отца. Но после посещения конференции с участием африканцев некоторые странные и тревожные мысли зародились в ее сердце. Она ведь была дочерью, племянницей и внучкой колонистов.

С тех самых пор любопытство, касающееся всего, связанного с ее предками, не отпускало девушку. Несколько дней назад она ощутила внезапное и сильное стремление отправиться в деревню и открыть старый шкаф. Такое же нетерпение она испытывала, когда задерживались средства на университет. К счастью, ей удалось в рекордное время освободиться от забот, чтобы воспользоваться возможностью посетить старый дом. Теперь у нее была возможность перечитать всю переписку и наконец успокоиться. Интересно, кто-то еще открывал тот шкаф за последние несколько лет? Что, если ее мать Кармен или кузина Даниэла доискивались прошлого? Что, если отец или дядя захотели вспомнить те дни, когда писались эти строки, и снова стать юными?

Но она быстро отбросила эту мысль. Даниэле нравился старый каменный дом с его древней мебелью, но не более того. Кармен родилась и выросла в других местах и не считала дом своим. Ее единственной заботой после смерти матери Даниэлы было содержать дом в чистоте и порядке и держать амбары полными, чтобы в любой момент можно было устроить праздник. Она любила там отдыхать, но была рада иметь свой собственный дом.

Килиан и Хакобо ничем не отличались от других мужчин с гор. Они были очень скрытными и строго оберегали свою частную жизнь. Удивительно, что ни один из них не уничтожил те письма, как она поступила со своими юношескими дневниками, полагая, что уничтожение дневников сотрет из памяти все, что с ней происходило. Кларенс взвесила все варианты. Возможно, они думали, что в письмах нет ничего особенного, что могло бы их скомпрометировать. Или они просто забыли об их существовании? Какие бы ни были причины, она все выяснит, особенно о том, что не было написано. И вопросы возникли с появления клочка бумаги, который она только что прочла. Этот клочок мог всколыхнуть тихую жизнь дома в Пасолобино.

Не вставая с кресла, Кларенс дотянулась до деревянного ящичка на журнальном столике и вытащила из него лупу, чтобы получше рассмотреть листок. В правом нижнем углу виднелось что-то мелкое, похожее на цифру. Прямая, перечеркнутая поперек. Возможно, это семь. Семерка!

Она барабанила пальцами по столешнице. На номер страницы не похоже… Может, год? 47-й? 57-й? 67-й? Ни одна из этих дат не вызывала у нее ассоциаций с колониальными временами и испанцами на плантациях какао. Ничто не привлекло ее внимания, кроме строк, где аноним писал, что уже не вернется, как обычно, что кто-то посылал деньги из дома Рабалтуэ и что умер близкий человек получателя письма.

Кому отец, если это он, мог отправлять деньги? Почему он так заботился о чьем-то здоровье и, тем более, о чьей-то работе или учебе? Чью смерть он так тяжело переживал? Там написано «друзья в Уреке». Она ни разу не слышала об этом месте. И, самое главное, кто такая она?..

О жизни мужчин из дома Рабалтуэ в дальних странах рассказывалось сотни историй. Она помнила все наизусть, потому что Килиан и Хакобо при любой возможности вспоминали о своем потерянном рае. Правдивая история, которая впоследствии превратилась в сказку. Началась она десятки лет назад в маленькой деревушке в Пиренеях, продолжилась на маленьком африканском острове, а закончилась вновь в горах. До нынешнего момента Кларенс не приходило в голову, что все могло быть по-другому: все началось на африканском острове, продолжилось в деревеньке в Пиренеях, а завершилось в море. Может быть, ей забыли рассказать что-то важное?

Она отпустила свое воображение в странствие и нахмурилась, вспоминая, о ком Хакобо и Килиан говорили. Почти все принадлежали к ближайшему кругу. Неудивительно, что зачинщиком этих экзотических приключений был молодой авантюрист из деревни Пасолобино, который отправился в путь в конце девятнадцатого века, когда родились бабушка Марианна и дедушка Антон. Неведомо какие ветры занесли его на остров в Атлантическом океане, в то место, которое позже стали называть залив Биафра. Через несколько лет он скопил небольшое состояние и приобрел плодородную землю. А потом холостяки и молодые пары из Пиренеев решили отправиться на работу на плантации или же в город неподалеку. Променяли зеленые пастбища на пальмы.

Кларенс улыбалась, представляя грубоватых и замкнутых горцев – суровых, со сжатыми губами, привыкших к снегам, зеленым лугам, и серым валунам; теперь им надо было привыкать к ярким краскам тропиков, смуглым полуобнаженным телам, хлипким хижинам и нежности морского бриза. Ей непривычно было представлять Хакобо и Килиана в качестве главных героев книг или фильмов о колонистах, какими их видели европейцы. Но она знала только это. Она с ясностью рисовала ежедневный быт на плантациях, отношения с местными жителями, еду, летяг, змей, мартышек, разноцветных ящериц, мошку и москитов, воскресные вечеринки и перестук тумба и дрома. Именно так ей это и рассказывали. О том же она прочитала в первых письмах Килиана. Какая же тяжкая у них была и жизнь, и работа! Невыносимая…

Ее дети тоже здоровы… Значит, год должен быть 77-й, или 87-й, или 97-й. Кто бы объяснил, что значат эти строки… Она хотела сперва расспросить отца и Килиана, но быстро сообразила, что ей будет стыдно признаться в том, что читала их письма. Однажды любопытство заставило ее задать прямые вопросы во время семейного обеда, но когда дело касалось колониального прошлого, оба проявляли удивительную способность переводить разговор на другие, невинные темы. Надежды получить исчерпывающий ответ на прямой вопрос относительно писем не было.

Кларенс встала, зажгла сигарету и подошла к окну. Приоткрыла его, чтобы выпустить дым, и вдохнула свежий воздух. Дождь слегка увлажнил темные сланцевые крыши каменных домишек, жмущихся друг к другу. Длинный старый квартал Пасолобино выглядел ровно так же, как на старых черно-белых фотографиях начала двадцатого века, хотя большинство домов были перестроены, а улицы покрывал асфальт, а не брусчатка. Ниже деревеньки, история которой восходила к одиннадцатому веку, располагались туристические кварталы и отели горнолыжного курорта.

Она перевела взгляд на заснеженные пики, где заканчивался хвойный лес и начинались голые скалы, еще укрытые белым одеялом. В струящемся тумане вид на вершины был потрясающий. Как ее родные могли переносить такую долгую разлуку с этими горами, утренним ароматом влажной земли и безмятежной тишиной ночи? Было что-то манкое в этом пейзаже, если все ее родственники, уезжавшие на остров, рано или поздно возвращались назад.

Внезапно ей в голову пришло имя того, кого стоит спросить. Как она раньше о ней не подумала? Хулия! Никто не знал ответов лучше Хулии. Она прожила на острове всю жизнь и всегда разделяла ее любовь к историям Хакобо и Килиана. Она всегда была рада подольше поболтать с Кларенс и с самого детства относилась к ней с теплотой, потому что у нее самой были только сыновья.

Кларенс быстро потушила сигарету, бросила ее в пепельницу и, покинув гостиную, направилась в кабинет, чтобы позвонить Хулии.

Пересекая просторный вестибюль, она задержалась перед большим полотном, висящим над изумительной резной аркой работы мастеров семнадцатого века – одно из немногих уцелевших сокровищ, носивших на себе отблеск былого величия. На полотне было изображено их семейное древо. Первое имя, которое она прочла в левом нижнем углу, отмеченное 1395-м годом, было «Килиан Рабалтуэ». Трудно было представить, как ирландский святой, странствовавший по Франции, оказался в Германии и объединил свою фамилию с основателем ее рода. Скорее всего, этот самый Килиан пересек Пиренеи и так попал из Франции в Пасолобино. Ген странствий и медные жилы побудили его построить здесь дом. Из его имени вырастал толстый ствол, от которого разбегались ветви, а на листьях были начертаны имена сотен потомков.

Кларенс остановилась на поколении дедушки – первооткрывателях дальних земель, и пробежала взглядом по датам. В 1898 родился ее дедушка, Антон Рабалтуэ. В 1926-м он женился на Марианне с Мальты, родившейся в 1899-м. В 1927 году родился отец, в 1929-м – ее дядя Килиан, а в 1933-м – тетя Каталина.

Родословным в этих краях можно было доверять. Тут каждый знал, откуда произрастают корни. Ствол соединял по прямой самого первого Килиана с последними его потомками. В определенном месте девушка обнаружила свою дату рождения, фамилию, имя и дом, где появилась на свет. Многие из вошедших в их семью были родом из соседних деревень, названия которых также вписывались. В семье было принято давать одни и те же имена из поколения в поколение, воскрешая времена благородных сеньоров и сеньор. Древние имена только распаляли воображение. Мариано и Марианна, Хакобо и Джакоба, пара Килианов, Хуан и Хуана, Хосе, Хосефа, несколько Каталин, Антонио и Антония…

Изучение родословных было одной из ее страстей. Кларенс представляла, как жизнь протекала практически без изменений: люди рождались, росли, заводили детей и умирали на той же земле под тем же небом. Однако последние имена на семейном древе – Даниэла и Кларенс – прерывали связь с прошлым, нарушали его монотонность. Как будто с самого момента их рождения что-то изменилось, как будто родители отметили их особое предназначение. Уже взрослыми они с кузиной выяснили, что Килиан избрал имя Даниэла, не посоветовавшись со своей женой Пилар, чтобы та не смогла помешать ему. Это имя всегда ему нравилось. А вот для Кларенс имя выбрала мать, большая любительница любовных новелл. Она рыскала в прошлых странствиях отца, пока не натолкнулась на имя, достаточно звучное, чтобы ей понравиться, – Кларенс Рабалтуэ. Хакобо не возражал, возможно, потому что имя из африканского городка напомнило ему об идиллическом прошлом, которое они с Килианом часто вспоминали.

Стоя напротив семейного древа, Кларенс мысленно заполнила еще несколько ячеек над именем кузины и своим собственным. Какие имена будет носить следующее поколение, если оно появится? Девушка улыбнулась. При ее темпе жизни годы пройдут раньше, чем заполнится следующий ряд. Жаль, поскольку она представляла жизнь как цепочку имен и фамилий, которые формируют прочное и обширное целое. Она не понимала, как кто-то может не знать своих предков старше третьего поколения. Конечно, не всем повезло вырасти в давно обжитых семьей краях. В ее случае понятная и даже немного преувеличенная привязанность к дому, долине и горам была не просто следствием генетики. Это было нечто более глубокое и мистическое, умаляющее ее экзистенциальный страх собственной ничтожности. Возможно, именно желание стать связующим звеном между прошлым и будущим помогло Кларенс в ее лингвистических исследованиях диалекта Пасолобино. Ее недавняя защита докторской, после которой она утомилась и пресытилась научными кругами, сделала ее единственным серьезным экспертом в почти исчезнувшем наречии, а также хранителем культурного наследия. И девушка очень этим гордилась.

Тем не менее она не могла не признать, что порой жалела о том, что образование отняло значительную часть ее жизни, особенно личной. В любви ей не везло. Так или иначе, ни один из парней, с которыми она заводила отношения, не задерживался дольше, чем на год. Та же проблема была и у Даниэлы, но кузину это так не беспокоило; может быть, потому что она была на шесть лет младше или гораздо терпеливее. Кларенс снова улыбнулась. Как им повезло, что они – единственные дети, взрослевшие вместе. Что бы она делала, не будь рядом малышки, которая заменила ей всех ее кукол? Они с Даниэлой совсем не похожи, но были близки и делили тысячи приключений и авантюр. Она помнила кодекс чести, который они вдвоем создали, когда кузина стала достаточно взрослой, чтобы ходить с ней на вечеринки: если им нравился один и тот же парень, право на него имела та, что встретилась с ним раньше. К счастью, у них были разные характеры: Даниэла обладала более робкой, практичной и менее страстной натурой, – и разные вкусы: Кларенс нравились таинственные мускулистые одиночки, а ее кузине – самые обычные. Поэтому их верность друг другу никогда не подвергалась сомнению.

Кларенс отправила воображение в полет на несколько секунд, придумывая имена невидимых потомков.

Внезапно по телу пробежала дрожь, будто кто-то подул ей в затылок или пощекотал перышком. Она быстро обернулась, испугавшись, и тут же поняла, что выглядит глупо. Знала же, что нескольких дней тут никого не будет и все двери хорошо заперты, – не такая уж она легкомысленная, хотя, может, и больше, чем ей хотелось бы.

Девушка покачала головой и сосредоточилась на том, что собиралась сделать: позвонить Хулии. Она прошла через одну из дверей с панелями алмазной грани в комнату под широкой деревянной лестницей, там был ее кабинет. Самое видное место в кабинете занимал большой стол из американского дуба, на котором лежал сотовый. Хулия – женщина весьма организованная, и как раз сейчас должна вернуться домой из церкви. Она с подругой ходила к пятичасовой мессе, гуляла по городку и, прежде чем ехать домой, выпивала чашечку горячего шоколада.

Странно, но домашний Хулии не отвечал. Кларенс позвонила на сотовый и узнала, что сейчас Хулия играет в карты с другой подругой. Она была так сосредоточена на игре, что они и парой фраз не обменялись. Но договорились встретиться завтра. Кларенс была разочарована. Ей оставалось только ждать.

Один день.

Она решила сложить разбросанные бумаги. Вернула на место письма, а записку сунула в сумочку. После оживления последних часов ей вдруг стало нечем заняться. Устроилась на софе перед камином, зажгла еще одну сигарету и подумала – как много изменилось с тех пор, как Антон, Килиан и Хакобо отправились на остров, особенно со времени, когда у Кларенс появился компьютер, e-mail и телефон, чтобы моментально связываться с теми, кого любишь. Эти изобретения сделали ее поколение нетерпеливым; молодежь не выносила неопределенности, и малейшая задержка казалась медленной пыткой.

Сейчас единственное, что занимало Кларенс, сможет ли Хулия объяснить смысл нескольких строк. В ее понимании, это значило только одно: отец постоянно посылал деньги неизвестной женщине.

Все остальное в ее жизни вдруг стало вторичным.

На следующий день, ровно в полшестого, Кларенс стояла у входа в церковь, поджидая Хулию. Она всего пару минут любовалась величавой романской колокольней, когда двери распахнулись, и оттуда, вежливо здороваясь с девушкой, вышла группка прихожан, постоянно бывающих на мессе. Она тут же заметила Хулию – невысокую, со вкусом одетую, с короткой, недавно уложенной каштановой стрижкой и красивым шарфом на шее.

Женщина одарила ее сияющей улыбкой.

– Кларенс! Давно не виделись! – Она дважды звонко поцеловала девушку и, подхватив ее под руку, повела прочь от церкви, мимо каменной, увенчанной металлической оградой стены. – Прости, что вчера не уделила тебе внимания, но ты позвонила, как раз когда мне пошла карта. Что тебя сюда привело? Работа?

– У меня немного занятий в этом семестре, – ответила Кларенс, – так что есть время кое-что выяснить. А ты? В этот раз задержишься тут надолго?

Семья матери Хулии была родом из долины Пасолобино. Они все еще владели одним из многочисленных домов, разбросанных по полям вокруг поселка. Ее мать вышла замуж за человека из соседней долины. Они отправились в Африку, когда Хулия была очень маленькой. Девочка оставалась под присмотром бабушки и деда, пока родительский магазин скобяных товаров не начал приносить доход, после чего они забрали ее к себе. Там Хулия вышла замуж и родила двоих детей. Когда в конце концов они обустроились в Мадриде, Хулия с детьми полюбила ненадолго наезжать в Пасолобино; иногда с ними приезжал и ее муж. После того как два года назад он умер, пребывание Хулии в родных местах длились все дольше и дольше.

– По крайней мере, до октября. Что хорошо, когда дети взрослые, – они во мне не нуждаются. – Хулия криво усмехнулась и добавила: – И при таком раскладе они не могут постоянно оставлять на меня внуков.

Кларенс рассмеялась. Она любила Хулию. Хотя этого и не заметишь с первого взгляда, та была женщиной умной и решительной. К тому же – и это выделяло ее – она была образованна, наблюдательна и рассудительна, с открытым и легким характером, что придавало ей утонченности и изящества. Кларенс была уверена, что эти свои качества Хулия обрела благодаря дальним странствиям и жизни в столице. Однако, когда женщина бывала в Пасолобино, казалось, что она никогда никуда не уезжала. Ее простота и скромность помогли ей приобрести множество друзей. Хоть она и шутила насчет детей и внуков, Хулия никогда не отказывалась помочь, когда помощь была нужна.

– Хочешь горячего шоколада? – предложила Кларенс.

– В день, когда я не захочу, можешь начинать волноваться!

Они медленно шли по узким, мощенным брусчаткой улочкам. Затем, оставив старые кварталы позади, по широкой, с высокими фонарными столбами и четырех-пятиэтажными домами улице, отделявшей старый город от нового, направились к единственному в Пасолобино магазину, где, по мнению эксперта – Хулии, – подавали правильный шоколад. Чашку можно было перевернуть, не пролив ни капли. «Когда растешь на истинном какао, – говаривала она, – не станешь мириться с подделкой». По дороге они беседовали о повседневных делах, рассказывали друг другу о своих семьях. Кларенс всегда казалось, что голос Хулии меняется, когда девушка спрашивала ее про Килиана или Хакобо. Изменение было почти незаметно, но Хулия всегда нервно покашливала.

– Давненько я не видела твоего дядю. Как он?

– С ним все в порядке, спасибо. Сдал немного, но ничего серьезного.

– А твой отец? Не приехал?

– Он приезжает, просто не так часто. Ему больше не нравится много водить.

– И это человек, обожавший машины!

– По-моему, чем больше он стареет, тем меньше любит холод. Все время ждет, пока погода исправится.

– Ну, это со всеми так. Нужно очень любить эти места, чтобы мириться со здешним бешеным климатом.

Кларенс поняла, что у нее появилась возможность сменить тему.

– Конечно, – согласилась она. – Особенно если жил в тропиках, правда?

– Слушай, Кларенс… – Хулия остановилась перед шоколадным баром. – Если бы не особые обстоятельства… ну, то, почему мы уехали, хочу я сказать…

Они вошли в бар, Кларенс пропустила Хулию вперед, радуясь, что та попалась на крючок.

– …я должна была остаться там.

Облюбовав свободный столик у окна, сняли пиджаки и шарфы, поставили сумки и уселись.

– Это были лучшие годы моей жизни…

Хулия вздохнула, жестом велела официанту принести две чашки. Потом взглянула на девушку, и Кларенс кивнула, прежде чем заговорить.

– Знаешь, где я недавно была?

Хулия вопросительно изогнула брови.

– На конференции по испано-африканской литературе в Мурсии, – Кларенс заметила изумленное выражение лица Хулии. – Да, меня это тоже сперва удивило. Я знаю кое-что об африканской литературе на английском, французском, даже португальском, но никогда не слышала, чтобы она была на испанском.

– Я и не знала, – Хулия пожала плечами. – Честно говоря, никогда об этом не думала.

– Кажется, существует великое множество неизвестных книг, как там, так и здесь. Этих писателей забыли на многие годы.

– А почему ты туда ездила? – Хулия позволила официанту поставить перед ними чашки с шоколадом. – Это как-то связано с твоими исследованиями в университете?

Кларенс поколебалась.

– И да, и нет. Правда в том, что, когда я закончила диссертацию, то понятия не имела, чем заняться. Коллега рассказала мне о конференции, и я задумалась. Как вышло, что ничего подобного мне и в голову не приходило, хотя я всю жизнь слушала рассказы папы и дяди Килиана?

Она взяла чашку в ладони. Шоколад был таким горячим, что ей пришлось несколько раз подуть на него, прежде чем сделать глоток. Хулия спокойно смотрела, как Кларенс прикрыла глаза, чтобы лучше ощутить смесь горечи и сладости, как она ее и учила.

– И ты что-нибудь узнала? – спросила наконец. – Ты довольна?

Кларенс открыла глаза и поставила чашку на блюдце.

– Очень довольна. Были писатели-африканцы, которые жили в Испании, и другие, жившие в разных странах, и те из нас, отсюда, которые исследовали огромный новый мир. Они говорили о многом, особенно о необходимости продвигать свои книги и свою культуру. – Она умолкла на миг – проверить, не заскучала ли Хулия. – Кстати, настоящим открытием было узнать, что есть африканцы, пользующиеся нашими грамматикой и языком. Удивительно, правда? Нужно только сказать, что их сюжеты сильно отличаются от того, что я слышала дома.

Хулия нахмурилась.

– И чем же?

– Ясно, что много обсуждали колониальное и постколониальное время. Унаследованную идеологию, с которой жили писатели; восхищение, неприятие, даже ненависть к тем, кто заставил их изменить историю; проблемы с самоидентификацией; попытки загладить потерянное время; утрату корней; а также наличие множества этнических групп и языков. Ничего общего с тем, что, как мне казалось, я знаю… И я сомневаюсь, что на конференции было много детей колонистов! Лично я не открывала рта. Мне было немного стыдно… понимаешь? Даже когда лектор-американец читал нам стихи на своем родном языке, буби… – Девушка сунула руку в сумочку, вытащила ручку и взяла салфетку. – На самом деле это пишется вот так: бьоубе.

– Буби, да, – повторила Хулия. – Писатель буби… Я удивлена, признаюсь. Не думала…

– Конечно, конечно… – прервала ее Кларенс. – Мне-то не говори! В детстве у меня была собака, ее звали Буби. – Она понизила голос. – Отец ее так назвал…

– Да, и впрямь не очень удачно… хотя для Хакобо. – Она вздохнула. – Тогда были другие времена…

– Не нужно ничего объяснять, Хулия. Я рассказываю, чтобы ты поняла: для меня это было – словно вдруг взглянуть на все с другой стороны. Я поняла, что порой необходимо задавать вопросы, что недостаточно принимать как истину все, что говорят.

Девушка сунула руку в бежевую замшевую сумку, вынула бумажник, а оттуда – записку, которую нашла в шкафу.

– Я разбирала бумаги в доме и наткнулась на это среди папиных писем. – Она протянула листок, объясняя, что он был написан где-то в 1970-х или 1980-х годах. Внезапно она остановилась, увидев лицо Хулии, и встревоженно спросила:

– С тобой все в порядке?

Хулия выглядела бледной. Очень бледной. Записка дрожала в ее руке, а по щеке катилась слеза. Кларенс взяла подругу за руку.

– Что стряслось? Я сказала что-то, что тебя задело? Если да, мне очень жаль.

Почему Хулия отреагировала так?

Несколько секунд было тихо. Наконец Хулия покачала головой и подняла глаза.

– Все в порядке. Успокойся. Я просто глупая старуха. Это писал мой муж. Я расчувствовалась, когда увидела.

– Твой муж? – озадаченно повторила Кларенс. – А ты знаешь, о чем это? – Любопытство одолело ее. – Тут говорится о детях и их матери, еще о умершем отце…

– Я умею читать, Кларенс, – прервала ее Хулия, поднося к глазам платок.

– Да, прости, но это очень странно. Твой муж написал это письмо папе?

– Ну, они были знакомы, – осторожно проговорила Хулия.

– Да, но, насколько я знаю, они не переписывались, – ответила Кларенс, поднимая листок. – Они виделись, когда вы приезжали сюда на праздники. Должны были бы найтись другие письма. Но нет, только вот это.

Хулия повернула голову, избегая пронзительного взгляда Кларенс. Она смотрела на улицу, на прохожих – а мысленно перенеслась в другое время и место. На краткий миг серые дома побелели, а ближние ясени превратились в пальмы и сейбы. Ни дня не проходило, чтобы она не думала о своем любимом кусочке Африки, где прошли самые яркие дни ее жизни. Да, она была благодарна своим чудесным детям и внукам, и у нее была замечательная жизнь в Мадриде. Но в глубине души жили воспоминания о тех днях, именно с ними она просыпалась каждый день. Понять это мог только тот, кто сам оказывался в подобном положении, как Хакобо и Килиан.

Несмотря на их долгие жизни, Хулия была уверена, что спокойно они не прожили ни дня.

Что же сказать Кларенс? Рассказывали ли ей что-нибудь братья? Возможно, сейчас, в их лета, им уже не сбежать от своих далеко упрятанных угрызений совести. Что она могла сделать? Как смогла прожить всю жизнь с такой ношей?

Хулия глубоко вздохнула и повернулась к Кларенс. Насыщенного зеленого цвета глаза молодой женщины, такие же, как у Хакобо и Килиана, украшали округлое лицо, обрамленное красивыми каштановыми кудрями. Хулия знала Кларенс с малолетства и понимала, насколько настойчивой та может быть.

– А почему бы тебе не спросить отца?

Такой прямой ответ удивил Кларенс. Реакция Хулии еще больше убедила ее, что происходит нечто подозрительное. Девушка несколько раз моргнула, не зная, что ответить; потом опустила глаза и принялась рвать бумажную салфетку.

– Правду сказать, Хулия, я в затруднении. Если я покажу ему эту записку, он поймет, что я рылась в его вещах. А если у него есть тайна, не думаю, что он откроет ее мне просто вот так – после стольких лет. – Она выпрямилась и вздохнула. – Но, как бы там ни было, я не хочу на тебя давить. – Еще один вздох. – Однако будет позором, если нечто столь важное канет в небытие…

Кларенс надеялась, что Хулия сейчас решительно скажет: она напрасно тратит свое и чужое время, никакой тайны тут нет, а историю она просто выдумала. Вместо этого Хулия продолжала молчать, и лишь один вопрос бился в ее голове: «Почему сейчас?»

За окном лучи слабого апрельского полуденного солнца старались одолеть мелкий моросящий дождик.

«Почему сейчас?»

Хулия вспомнила, как ее муж сетовал, что колдуны и знахари дурно влияют на местных. «Никогда не видел ничего настолько дурацкого, – обычно повторял он. – Неужто трудно связать причину и следствие? И в жизни, и в науке набор обстоятельств приводит к тому, что что-то складывается именно так, а не иначе. Но нет, для них не существует ни причины, ни следствия. Только воля богов».

Возможно, время и прошло, да, но она не станет предавать Килиана и Хакобо. Если Господь или боги буби желают того, Кларенс узнает правду – раньше или позже. И лучше позже, чем раньше, потому что им осталось не так много времени.

– Послушай, Кларенс, – сказала Хулия наконец. – Мой муж написал это письмо в восемьдесят седьмом.

Я точно это помню, потому что это было в поездке, когда он узнал, что умер старый знакомый. – Она помолчала. – Если тебе в самом деле интересно знать, что это значит, отправляйся туда и найди человека по имени Фернандо. Он немного старше тебя. Интересен только один из сыновей. Вполне вероятно, что он по-прежнему хранит документацию Сампаки, потому что плантация еще работает – не так процветает, как раньше, но все еще существует. Вряд ли уничтожено все, но я не вполне уверена. Поищи Фернандо. Остров не больше этой долины…

– Кто такой Фернандо? – спросила Кларенс. Глаза ее загорелись, она указала на одну из строчек на листке. – И почему я должна искать его в Сампаке?

– Он родился там. Это все, что я тебе скажу, милая Кларенс, – твердо ответила Хулия. Она опустила глаза, взяла руку девушки и погладила ее. – Если хочешь знать больше – тебе надо расспросить отца. Если Хакобо узнает, что я рассказала тебе, я стану это отрицать. Тебе ясно?

Кларенс неохотно согласилась, но ее сомнения быстро сменились воодушевлением. В голове крутились, повторяясь беспрестанно, слова: «Отправляйся в Сампаку, Кларенс! В Сампаку!»

– Я хочу сказать вам кое-что очень важное.

Кларенс подождала, пока на нее поднимут взгляды. Ее веселая, разговорчивая семья сидела, как всегда, вокруг прямоугольного деревянного стола. Во главе – дядя Килиан, он председательствовал на всех обедах и ужинах, сколько она себя помнила. Хотя Хакобо был старше, Килиан принял на себя роль главы семьи, и, кажется, Хакобо с радостью принял порядок, позволивший ему оставаться связанным с домом, где он родился, без всяких дополнительных обязательств. Все относились к дому как к своему, но за его содержание, сдачу внаем пастбищ, так как у них больше не было ни коров, ни овец, за определение условий продажи земли растущему лыжному курорту, а также и за соблюдение традиций и обычаев дома отвечал Килиан.

Справа от Килиана, неутомимого трудяги, сидел Хакобо. Несмотря на то что обоим было под семьдесят, братья оставались сильными и здоровыми, Килиан посуше, Хакобо обзавелся немаленьким животом, и оба гордились тем, что сохранили прекрасные темные волосы, чуть побитые сединой.

Справа от Хакобо всегда сидела его жена Кармен, симпатичная веселая женщина с короткими светлыми крашеными волосами и почти без морщин. Мать Кларенс.

Слева от Килиана, напротив Хакобо, неизменно занимала место ответственная и здравомыслящая Даниэла, унаследовавшая от отца, Килиана, темную, с медными прядями гриву, а от матери, если верить поселковым старожилам, нежность черт, запомнившуюся многим.

И наконец, на дальнем конце стола, напротив Килиана, сидела сама Кларенс. За долгие годы она научилась понимать «дежурные» жесты дяди. По тому, как он складывал салфетку или как смотрел на что-то на столе, она безошибочно определяла его настроение.

Спустя пару минут Кларенс поняла, что ее фраза осталась незамеченной. Все давно не виделись, и обед проходил в шумном общении. Ее родители и кузина судачили про соседей и обсуждали последние происшествия в Пасолобино, а дядя целиком ушел в размышления. Она отпила глоток вина из бокала. С дядей она всегда лучше ладила, чем с отцом. Для нее Килиан был открытым и уязвимым, хотя выглядел человеком твердым и сдержанным. Да, у Хакобо было куда лучшее чувство юмора, но он был переменчив и мог совершенно неожиданно разозлиться, особенно когда ему не удавалось настоять на своем. К счастью для остальной семьи, Кармен обладала удивительной способностью усмирять его бури, она не только с легкостью управляла мужем, но и умела создать впечатление, будто его мнение никогда полностью не отвергается – как никогда полностью и не принимается.

Как отреагирует Хакобо, когда поймет, что собирается сделать его дочь? Отпив для храбрости еще вина, Кларенс повысила голос:

– У меня есть новости! И они могут вас потрясти.

Все подняли головы. Ей вдруг стало не по себе. Последние несколько недель она строила планы – собирала фото, карты и статьи из Интернета, выяснила, где находится Урека, – все это обещало стать приключением ее жизни, и теперь сердце забилось неровно.

Даниэла испытующе поглядела на нее, и так как пауза затянулась, решила помочь кузине.

– Ты кого-то встретила? Ты об этом, Кларенс? Ну и когда ты нас познакомишь?

Кармен сжала руки перед собой и заулыбалась.

– Нет, это не то, Даниэла. Это… ну… то…

– Не верю! – громыхнул Хакобо. – Моей дочке не хватает слов! Я заинтригован!

Килиан смотрел на Кларенс в упор, пытаясь ободрить ее едва заметным движением бровей: скажи всем, что так важно для тебя. Кларенс закрыла глаза, глубоко вздохнула и произнесла:

– Я отправляюсь в Биоко. В четверг. Билеты у меня уже на руках, и все бумаги тоже.

Килиан даже не моргнул. Кармен и Даниэла почти одновременно удивленно вскрикнули. Раздался звон металла: Хакобо уронил на пол вилку.

– Что ты сказала?

– Что отправляюсь в Биоко. Так сказать, на Фернандо-По…

– Я отлично знаю, где находится Биоко! – перебил он. – Чего я не понимаю – это кто тебе подал мысль ехать туда!

У Кларенс был готов ответ – чтобы подчеркнуть обоснованность и безопасность поездки, а заодно успокоить родных и саму себя.

– Вы все знаете, что я вхожу в команду лингвистов-исследователей. Сейчас я занимаюсь африкано-испанским, и мне нужно проделать кое-какую полевую работу, собрать примеры на месте. А какое место может подойти для этого лучше, чем Биоко?

– Я понятия не имела, что ты интересуешься африканоиспанским, – заметила мать.

– Ну, я же не рассказываю тебе обо всем, чем занимаюсь на работе…

– Да, но вот именно это близко касается нашей семьи, – сказала Даниэла.

– На самом деле, я занялась этим совсем недавно. Об этом очень мало публикаций. – Кларенс хотелось расспросить о Фернандо, но она удержалась. – И мне всегда было очень любопытно узнать про ваш обожаемый остров. Я всю жизнь слушала ваши рассказы, а теперь мне выпал шанс побывать там!

– Но разве там не опасно? Ты едешь одна? Не думаю, что это хорошая мысль, Кларенс, – Кармен обеспокоенно покачала головой.

– Да, я знаю, это не простая туристическая поездка, но я все спланировала. Коллега из университета знаком с тамошним преподавателем, и они помогли мне с визой. Обычно оформление занимает недели! Есть прямой рейс из Мадрида, лететь пять часов, проще некуда… И сейчас мне подумалось… может, кто-нибудь из вас захочет поехать? Папа, дядя Килиан… вы не хотите увидеть остров снова? Вы смогли бы возродить старые знакомства!

Килиан прищурился и поджал губы; Хакобо ответил за них обоих:

– С кем бы мы могли встретиться? Белых никого не осталось, а все черные, кого мы знали, должно быть, давно мертвы. И по-любому, все там разрушено. Я не поеду. Зачем? – Голос его дрогнул. – Чтобы страдать?

Он повернулся к брату, но не смотрел на него.

– Килиан, ты ведь не хотел бы туда вернуться, правда? – спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Килиан прочистил горло и, катая шарики из хлеба, категорично ответил:

– Когда я уезжал, то знал, что никогда не вернусь.

На нескольку секунд воцарилась тишина.

– А ты, Даниэла, что насчет тебя? Хочешь поехать со мной?

Даниэла колебалась, все еще удивленная, что кузина не поделилась с ней своим решением. Кларенс смотрела в большие карие глаза, так оживлявшие лицо девушки. Она – единственная – не унаследовала зеленых глаз по мужской линии. Самой Даниэле цвет не нравился, но люди часто восхищались, встречая ее взгляд.

– Надолго ты едешь? – спросила она.

– Примерно на три недели.

– Три недели! – воскликнула Кармен. – Но это так долго! А если с тобой что-то случится?

– Ничего со мной не случится, мам! По тому, что мне рассказали, это место достаточно безопасно для иностранцев, если не делать ничего подозрительного, конечно…

Пояснение еще больше встревожило ее мать.

– Хакобо, Килиан… вы-то знаете это место, пожалуйста, отговорите ее от этой идеи!

Дальше разговор шел, словно Кларенс в гостиной не было.

– Как будто ты не знаешь свою дочь! – вскричал Хакобо. – В конце концов она сделает то, что хочет.

– Она достаточно взрослая, чтобы понимать, что делает, тебе не кажется, Кармен? – сказал Килиан. – Мы были младше, когда уехали…

– Да, – прервала его Кармен. – Но тогда там было безопасно. А сейчас молодой белой девушке путешествовать одной…

– Из того, что я читал, – люди по-прежнему ведут там бизнес, и они приезжают и уезжают без всяких проблем, – сказал Килиан. – Да и помощь волонтеров…

– А откуда ты это знаешь? – заинтересовался Хакобо.

– Интернет, – пожал плечами Килиан. – Я старик, но люблю быть осведомленным. Даниэла меня научила. Эта штука, компьютер, куда проще, чем мне казалось. – Он улыбнулся дочери. – У меня был хороший наставник.

Даниэла улыбнулась в ответ.

– А нет коллеги, который бы поехал с тобой? – настойчиво поинтересовалась у дочери Кармен.

– По правде говоря, никто из них думать не думает о поездке в такую нецивилизованную страну. Ноу меня личный интерес, – она подчеркнула слово «личный», – который они не разделяют. Я намерена увидеть места из ваших историй!

– Ты ничего не узнаешь! – вставил Хакобо. – Только поймешь, в каком жалком состоянии страна. Нищета и еще большая нищета.

– Прямо противоречит тому, что вы нам рассказывали, так? – В тон ему произнесла Кларенс. – Этого можно было ожидать. Факты всегда отличаются от вымысла. В худшую сторону.

Килиан нахмурился. В голосе племянницы он услышал неприкрытую дерзость.

– Кларенс, – сказал он добродушно, но твердо, – не говори о том, чего не знаешь. Если ты так заинтересована в поездке – езжай и делай собственные выводы, но не суди нас.

Кларенс не знала, что сказать. Дядя словно прочел ее мысли! Желая развеять напряжение, она повернулась к кузине.

– Ну так как, не хочешь поехать со мной?

Даниэла покачала головой.

– Жаль, что ты не сказала мне раньше! Я не могу потерять просто так три недели. Но, – добавила она, – если ты влюбишься в Фернандо-По, в следующий раз я поеду с тобой. Обещаю.

Кларенс кивнула. Все ясно, Даниэле кажется, что нескольких недель хватит, чтобы очароваться так же, как их отцы. Но ее путешествие будет проходить в иных обстоятельствах и в иное время.

– Вот не уверена, хватит ли мне пары недель… Но кто знает?

Повисло молчание. И только в головах братьев гремели голоса:

«Ты знал, что этот день придет. Ты знал. Это всего лишь вопрос времени. Так решили духи. Ты ничего не можешь сделать. Ты знал».

Апрель в горах – самый жестокий месяц.

В низинах Святая Неделя приносит возрождение жизни после зимнего запустения. Мать-Земля пробуждается, являясь на поверхность из глубин ада. В горах этого не происходит. В горах она продолжает спать, по меньшей мере, еще месяц, пока не позволит пастбищам расцвести.

В апреле не растет ничего: земля гола, пейзаж безжизненный. Все окружает мягкий, бесформенный покой – совершенно отличный от затишья перед торнадо или метелью. Чтобы увидеть признаки жизни, надо смотреть вверх, на горы и небо, а не на голую землю внизу.

Облака обнимают горные склоны, и целыми днями льет дождь. Туман ползет вниз, скрывая долину неясными сумерками, и эти сумерки длятся, пока однажды без предупреждения в просвет не скользнет солнце, чтобы согреть землю и выиграть наконец битву с зимой. Победа бесспорна, но ожидание разрушительно.

Этот апрель был особенно сырым, неделя за неделей постоянно шел мелкий моросящий дождь, не улучшавший и без того мрачного настроения. Однако в ночь, когда Кларенс объявила о своей поездке, подул северный ветер, обещавший унести дождь. Сначала был шорох, едва уловимый, неслышный, но он заявлял о себе все сильнее, рос и рос, пока не обратился мощными порывами; ветер бился в ставни, прокрадывался под двери и скользил у самых ног тех, кто находился в доме.

В эту ночь Килиан и Хакобо вспоминали события, которые, хотя и не забытые, оставались долгое время приглушенными. Хватило всего лишь нескольких слов, чтобы картины юности ожили и запылали с той же яркостью, как и десятилетия назад.

Ни один из них не мог представить, что невинное любопытство Кларенс всколыхнет все самым неожиданным образом. Девушка, сама того не подозревая, стала орудием случая – извечного противника причин и следствий, – и каждое ее действие теперь могло многое расставить по местам.

В ту ночь, после того как Кларенс объявила о своей поездке, северный ветер внезапно превратился в харматтан, горячий ветер Африки.

Глава 2

Соленая вода за бортом

В море, 1953 год

– Давай, Килиан, опоздаем на автобус! – Хакобо стремился перекричать январский ветер, убирая снег, заваливший дверь, при помощи старой доски.

Закончив работу, он нахлобучил пониже шляпу, взял чемодан и, вскинув на плечо старые деревянные лыжи, потопал ногами, чтобы проделать тропинку, а заодно отогреться. Уже было открыл рот, чтобы позвать снова, но тут услышал голоса, доносившиеся из внутреннего дворика. В следующую минуту появился и сам Килиан в сопровождении матери Марианны и сестры Каталины, закутанных в черные шерстяные пальто, с толстыми вязаными платками на головах. Женщины опирались на палки, чтобы не поскользнуться: на ногах были старые кожаные башмаки на шнурках. Хакобо улыбнулся, заметив две свертка, обернутых газетой, – хлеб с хамоном, собранные в дорогу.

– Я пройдусь с тобой, Хакобо? – спросила Каталина, взяв брата под руку.

– Ладно, – согласился тот и проворчал: – Лучше бы ты осталась дома, сеньора Упрямица. Мороз – не лучшее лекарство от кашля. Ты совсем бледная, и губы посинели.

– Откуда мне знать, увижу ли я тебя вновь, – возразила девушка, старательно пряча непослушную прядку под платок. – Так что хочу как можно больше времени провести рядом с тобой.

– Ну, как скажешь.

Снега в последние дни нападало столько, что сугробы доходили до колен, и идти по улице было трудно. Хакобо обернулся, чтобы бросить прощальный взгляд на родной дом. Килиан остановился, чтобы подождать мать, пока та поправляла воротник, прикрывая горло. Он тоже пристально взглянул на дом, стараясь запомнить мельчайшие детали: камни фундамента, толстые деревянные рамы, утопленные в стены, ставни, висевшие на проржавевших петлях, тяжелую дверь с толстенными гвоздями обшивки и крест, выбитый над входом.

Марианна посмотрела на сына, и ее на мгновение обуял страх. Как он приживется в совершенно другом мире? Килиан совсем не похож на Хакобо! Да, он силен и полон энергии, но у него нет бесшабашной храбрости старшего брата. С самого детства Килиана отмечала удивительная чувствительность, но азарт заставлял его следовать по стопам Хакобо. Каково ему будет жить в тропиках? Она не хотела подрезать сыну крылья, но не могла не беспокоиться за него.

– Ты все еще можешь передумать.

Килиан покачал головой.

– Не волнуйся. Все будет хорошо.

Марианна кивнула, взяв сына под руку, и они побрели по едва заметной тропинке, протоптанной Каталиной и Хакобо. Из-за яростного ветра приходилось наклонять голову и сильно повышать голос.

– В доме совсем не осталось мужчин, – посетовала мать с горечью. – Но надеюсь, что однажды ваши усилия окупятся…

Килиан едва мог подобрать слова. Для матери и сестры наступают тяжелые времена. Двум женщинам придется самим следить за хозяйством, да и людей вокруг оставалось все меньше и меньше. За последние два-три года уехало много молодежи. Статьи в газетах – «Эль Нотисьеро», «Эль Эральдо», «Ла Нуэва Эспанья», «Эй-Би-Си», – еще больше подогревали желание сорваться с места. Читая их, можно было подумать, что достойное будущее можно найти везде, кроме как в их богом забытом уголке, который обошел прогресс. И все же… Килиан уже скучал по этому месту и боялся с ним попрощаться. Впервые в жизни он покидал дом и мать, и все радостное возбуждение предыдущих дней теперь лежало камнем на сердце.

Ему было не по себе, с какой резвостью Хакобо паковал чемоданы.

– Вообще-то наши вещи там не пригодятся, – говорил Хакобо брату. – Так что бери только самое лучшее – в чем поедешь туда и потом будешь возвращаться. Но там все дешевле, сможешь купить все, что захочешь, прямо на месте.

Стараясь ничего не забыть, Килиан несколько раз переупаковывал свое барахло: несколько рубашек, пара пиджаков и брюк, несколько смен белья и носков. Он даже составил список вещей (который положил в чемодан, чтобы ничего не забыть), включив в нее двустороннюю бритву «Пальмера» и лосьон «Варон Дэнди». Его отец и старший брат уже много раз бывали в Африке и успели привыкнуть к переездам, а он нет, хотя всегда мечтал об этом.

– Если бы это было где-то поближе!.. – сетовала Марианна, крепче сжимая руку сына.

Шесть тысяч километров и три недели – теперь они представлялись вечностью – отделяли родные горы от многообещающего будущего. Все, кто отправлялся в Африку, возвращались в дорогих костюмах, с карманами, полными денег, их семьи процветали. Но это была не единственная причина отъезда: заработков отца и брата вполне хватало. В глубине души Килиан всегда мечтал своими глазами увидеть тот мир, который уже видели его соседи по долине, даже если путешествие предстояло долгое и опасное.

– Деньги нам никогда не помешают, – сказал он матери. – Все время что-нибудь случается, и цены завышают. Да и потом… Пасолобино слишком тесен.

Марианна понимала его. Ничего не изменилось с тех пор, как они с мужем Антоном поехали в Африку в 1926-м. Жизнь в деревне сулила лишь горы навоза, снег и холод. Нищеты, конечно, не было, но ожидать большего, чем самая простецкая жизнь, не стоило. Климат в долине был суровый, все зависело от погоды: и скот, и урожай. Если урожай был скудный, это отражалось на всех. Сыновья могли бы остаться и наняться на пиритовую шахту, а может, пойти в ученики к кузнецу, плотнику или кровельщику, или зарабатывать разведением скота. Килиана работа в поле или в хлеву вполне бы устроила, но он был молод, и Марианна понимала, что ему хочется научиться большему. Она сама прошла через это: мало кто из женщин долины путешествовал так далеко, и она понимала, что впечатления юности оставляют след на всю жизнь.

Они брели по узкой улочке к нижней части деревни, в тишине, нарушаемой лишь ревом ветра. Килиан радовался, что успел попрощаться с соседями еще накануне, по крайней мере им не придется выходить на улицу в пургу. Запертые окна и двери довершали картину призрачности. Впереди, едва различимые, брели Каталина и Хакобо, на краю деревни они остановились.

Марианна смотрела на детей и шутила, чтобы скрасить горечь расставания. Статным красавцам, Хакобо и Килиану, приходилось нагибаться, чтобы поговорить с сестрой, девушкой хрупкой и болезненной. Внезапно Марианна ощутила сильную тоску по мужу. Она не виделась с Антоном уже два года, а как будто пять столетий прошло. И вот теперь они с Каталиной остаются одни. Защипало в глазах, но она сдержалась: ее с детства учили быть сильной. Истинные горцы никогда не проявляют эмоций, пусть даже в кругу семьи.

Хакобо взглянул на часы – пора прощаться. Он потрепал по щеке сестру, потом подошел к матери, расцеловал дважды, быть может, немного театрально, и громко сказал, что они вернутся сюрпризом, когда она их и ждать не будет.

– Позаботься о брате, – прошептала Марианна.

Килиан обнял сестру, потом взял за плечи, пристально разглядывая. Ее подбородок задрожал, и она расплакалась. Он снова обнял ее, а Хакобо, откашлявшись, напомнил, что они опоздают. Килиан подошел к матери, Марианна прижала его к груди и почувствовала, что ее мальчик вздрагивает от едва сдерживаемых рыданий.

– Будь внимателен, сынок, – прошептала она. – И поскорее возвращайся.

Килиан кивнул, прилаживая крепления лыж к ботинкам. Подобрал чемодан, закинул за плечо сумку с едой и поспешил за братом, который уже скрылся из виду на девятикилометровом спуске, ведущем в Сербеан, ближайший городок, откуда ходили автобусы. Своей дороги в Пасолобино, лежавшей у подножия хребта, не было, и зимой не было средства быстрее и удобнее лыж.

Проехав несколько метров, он остановился, чтобы еще раз взглянуть на темнеющие фигурки матери и сестры. Несмотря на холод, женщины не двигались с места. Только когда сыновья скрылись из виду, Марианна уронила голову и дала волю слезам. Каталина молча взяла ее за руку и повела обратно к дому.

Когда братья, раскрасневшиеся и вспотевшие, но с замерзшими руками, достигли Сербеана, ветер немного стих. Здесь они сменили лыжные ботинки на туфли и оставили снаряжение в таверенке у остановки, откуда их смогут потом забрать родственники.

Подошел автобус. Хакобо взобрался по лесенке, чтобы закрепить чемоданы на крыше, затем братья заняли места на заднем сиденье. Водитель запустил мотор и сообщил, что через пять минут они отправляются.

В это время года жители долины почти никуда не ездили, и пассажиров было немного. Отогревшийся Хакобо закрыл глаза, решив вздремнуть. Внутри было не так уж жарко, но терпимо – не то что в первую поездку с отцом, когда пришлось преодолевать весь путь верхом.

Килиан рассматривал через окно унылый пейзаж, по большей части в белом монохроме, изредка прерываемом серыми скалами, когда они проезжали через туннели. Дорогу он знал: она вела к Бармону, центру провинции, что в семидесяти километрах от Пасолобино. Дальше Бармона двадцатичетырехлетний Килиан еще ни разу не выбирался. Кое-кому из друзей детства повезло так сильно заболеть, что их возили к специалистам в региональные больницы, но сам он рос здоровым как бык. Новости из внешнего мира приносили торговцы из разных мест. У них можно было купить мебель, ткани, свечи, масло, соль, вино, инструменты и подарки для деревенских родственников. Все эти вещи говорили о том, что существует целый мир по ту сторону гор. Об этом мире говорили также картинки в учебниках по истории и географии, а красок добавляли дикторы «Парис интернасиональ» или революционного «Радио Пиренеев». Но так, чтобы увидеть его своими глазами, – об этом он мог только мечтать.

Хакобо проснулся, когда они проехали Бармон. Автобус к тому времени набился, но он, казалось, не слышал ни истошного плача младенца на руках у матери, ни кудахтанья кур в картонных коробках. Килиана всегда поражало умение брата спать в любых условиях и в любое время суток. Хакобо мог проснуться, немного поболтать, выкурить сигарету и снова заснуть. Брат считал сон хорошим способом сберегать силы, но Килиан был не против того, что им не пришлось разговаривать, – после прощания с Пасолобино он был рад погрузиться в себя.

В одно из пробуждений Хакобо обнял его за плечи и притянул к себе.

– Выше нос, братишка! Пара стаканчиков в «Амбос Мундос» живенько поднимет тебе настроение. Подходящее название для питейного заведения, да[1]?

«Да уж, два мира», – подумал Килиан.

Несколько часов спустя они наконец прибыли в большой город. В Сарагосе снега не было, но завывал ледяной ветер, как и в горах. Несмотря на холод, на улицах было полно людей: мужчины в шерстяных пальто, придерживавшие шляпы руками, женщины, прижимавшие сумки к груди. Хакобо привел Килиана в хостел, узкое многоэтажное здание на Пласа-де-Эспанья: здесь они с Антоном обычно останавливались, когда проезжали через город. Братья оставили чемоданы в снятой комнатушке и спустились выпить.

Сперва они прогулялись по улочкам старого города – Эль-Тубо, где посетили базилику Нуэстра-сеньора-де-Пилар, чтобы попросить Богоматерь об удачном путешествии. Затем съели жареного кальмара в переполненном баре и там же прибегли к услугам чистильщика. Чувствуя себя франтами в начищенных до блеска ботинках, прогулялись по мощеным улицам в уже поредевшей толпе. Они постоянно останавливались, чтобы Килиан мог насмотреться на трамваи, автомобили и здания высотой в восемь этажей и выше.

– Мы ведем себя как два деревенских дурня! – смеялся Хакобо. – Что будет, когда до Мадрида доберемся?

Килиан задавал множество вопросов, и Хакобо был рад побыть для него гидом. Он прекрасно помнил свое состояние в первое путешествие.

– Видишь вон ту машину? – Он указал на элегантное черное авто с блестящей решеткой радиатора и круглыми фарами. – Это новый «Пежо-203 седан», их используют таксисты. А вон та – «Астер-Эф-Икс 3», отличная машина. А вот эта – «Ситроен 11 СВ седан», еще ее называют «уточка». Нравится?

Килиан рассеянно кивнул, увлеченный рассматриванием величественных зданий Испано-американского банка, «Ла Уньон» и «Феникс Эспаньол», с квадратными и круглыми окнами, колоннами у входа, вычурными фронтонами и коваными балкончиками.

Под конец прогулки они решили заглянули в кафе, подсвеченная вывеска которого гласила, что заведение – одно из самых грандиозных в Европе. Килиан прошел черед двойные двери вслед за братом и застыл. Перед ним была широченная лестница, ведущая в зал, заполненный музыкой, голосами и табачным дымом. Вдоль галереи второго этажа пробегали тонкие перила. В памяти всплыла сцена из фильма, который он видел однажды в Бармоне. Там молодой человек поднимался по такой же лестнице, перекинув через руку плащ и держа в другой сигарету. Сердце Килиана забилось чаще: обстановка казалась слишком изысканной. Как и публика. Элегантные платья с вырезом и бантами, короткие и светлые, отлично подогнанные по фигуре, не шли ни в какое сравнение с длинными юбками и мешковатыми жакетами деревенских женщин. На мужчинах белые рубашки и тонкие черные галстуки. Впрочем, и Килиан был в такой же рубашке, что не могло не подбодрить. Кто здесь скажет, что он с малолетства разгребал навоз в хлеву?

Хакобо приветственно махнул кому-то в дальнем углу, и Килиан увидел мужчину, жестом приглашающего их за столик.

– Невероятно! Вот так встреча! – воскликнул брат. – Сейчас я вас познакомлю!

Они лавировали между столиками. Народу было не продохнуть. Мужчины курили «Кемэл» и «Бизонте», пили бренди или анисовую водку, а женщины – шампанское или мартини-бьянко. На площадке перед оркестром танцевали пары. Ничего подобного ни в Пасолобино, ни в окрестностях не было. Летом они танцевали на площади, а зимой собирались у кого-нибудь в гостиной, куда приносили стулья и ставили вдоль стен, чтобы хватало места. Девушки сидели, пока парни не приглашали их, или танцевали друг с другом. Старомодные пасадобли, вальсы и танго под аккомпанемент аккордеона, гитары и скрипки конечно же не шли ни в какое сравнение со здешними зажигательными плясками.

В нескольких шагах до столика Хакобо остановился и прошептал:

– Вот что, Килиан: на людях мы не говорим на нашем диалекте. Только когда одни. Я не хочу казаться деревенщиной. Понял?

Килиан согласился, хотя понимал, что будет непросто. А Хакобо уже сердечно пожимал руку незнакомцу.

– Что ты тут делаешь? Ты же должен быть в Мадриде!

– Садитесь, расскажу. – Мужчина указал на Килиана. – А это, стало быть, твой брат?

– Килиан, это Мануэль Руис, светило медицины, которого за каким-то чертом отправили в Гвинею, – засмеялся Хакобо, и мужчина улыбнулся. – А это мой брат Килиан, который пока не знает, чем ему заняться.

Они пожали друг другу руки и опустились на полукруглый кожаный диванчик, Хакобо сел на стул с резной спинкой. Певец в коротком сером пиджачке затянул известную песню Антонио Мачина «Черный ангел», и зал разразился аплодисментами.

– В Мадриде такого нет? – пошутил Хакобо.

– Да полно, на каждом углу и вдвое больше. Но я приехал подписать бумаги. Мне предложили удачный контракт в Сампаке.

– Да это же здорово! Дамасо слишком стар для такой работы.

– Но я не такой опытный, как он.

– Но и он не со всем справлялся. Ты когда отбываешь?

– Еду в Мадрид завтра. Мне взяли билет на четверг на…

– …«Сиудад де Севилья»! – произнесли они хором и рассмеялись.

– Отлично. Мы тоже плывем на нем! – Хакобо понял, что брат выпал из их беседы и обратился к нему: – Мануэль работает в больнице Санта-Исабель. Он будет в полном нашем распоряжении все время. За это стоит выпить! – Он повертел головой в поисках официанта. – Ты уже ужинал? – обратился он к приятелю.

– Нет еще. Здесь, кстати, есть трупиалы[2].

– А, трупиалы! – хмыкнул Хакобо.

Килиан догадался, что это слово как-то связано с меню.

Певец допел последние строчки – о художнике, который не может вспомнить черного ангела, которого недавно нарисовал на стене церкви. Его проводили овациями; пианист заиграл джазовую композицию – такую быструю, что всего несколько пар отважились выйти на танцпол.

– Обожаю буги-вуги! – Хакобо прищелкнул пальцами и повел плечами. – Жаль, потанцевать тут не с кем. – Он обвел взглядом зал и помахал стайке девушек, ответивших хихиканьем, но не подошел к ним. – Ну, ничего, скоро я смогу удовлетворить свои желания сполна.

Килиан танцевать не любил, однако заметил, что неосознанно отбивает ритм ногой.

Официант принес заказ. Лишь посмотрев в тарелку, Килиан осознал, насколько проголодался: жареный кальмар давно уже переварился. Засомневался было, смогут ли копченый лосось, канапе с икрой, охлажденные цыплята-корнишоны (те самые трупиалы) и говядина, фаршированная трюфелями, наполнить его желудок: он привык к более грубой пище. Но еда оказалась вкусная, и особенно под хорошее вино. После ужина Хакобо заказал джин, поскольку даже в «самом большом в Европе заведении» не подают его любимый виски, а Мануэль и Килиан ограничились бренди «соль и сомбра».

– Килиан, – обратился к нему Мануэль, – как ощущения в начале путешествия? Волнуешься?

Килиану врач пришелся по душе. Ему было около тридцати, среднего роста, худощавый, светловолосый и светлокожий, умные голубые глаза прятались за стеклами очков в роговой оправе. Его манера разговора подсказывала, что он человек серьезный и образованный, но после пары бокалов он стал более открытым и приветливым.

– Немного, – признался Килиан. Ему не хотелось говорить, насколько ему страшно. И как-то все быстро произошло: еще вчера ухаживал за скотом, а сегодня пьет бренди в компании дипломированного врача в роскошном заведении. – Но я рад оказаться в такой приятной компании.

– Расслабься, Килиан! – Хакобо хлопнул брата по спине. – Это твой ум тебя запугивает. Мы все через это прошли. Верно, Мануэль?

– В мою первую поездку уже в Бате я готов был повернуть назад, – подтвердил Мануэль, потягивая напиток. – Но в следующий раз я чувствовал себя так, будто всю жизнь езжу в Фернандо-По. – Он сделал паузу и добавил: – Ты привыкнешь к этому. Как и к чертовым москитам. Сам увидишь.

Спустя три часа, изрядно выпив и накурившись сигарет из красной жестянки «Кравен А», которые после крепкого домашнего табака показались Килиану слишком легкими, братья попрощались с Мануэлем и нетвердой походкой побрели в хостел. На Пласа-де-Эспанья они перешли трамвайные пути, и Хакобо побежал вниз по ступенькам в общественный туалет. Килиан дожидался его, опираясь на стальные перила. Неоновая подсветка террас на крышах помогала мощным четырехламповым фонарям разгонять мрак вокруг фонтана с бронзовой статуей на каменном пьедестале в центре. Под крестом ангел поддерживал раненого мужчину, который не в силах был дотянуться до выпавшего из его рук оружия. Памятник был посвящен погибшим за веру и родину. Килиан поднял глаза к небесам, собираясь вознести молитву, но вместо этого стал читать неоновые надписи: «Аве-крем», «Галина Бланка», «Радио Иберия», «Лонгинес – лучше наручные часы», «Диспак», «Филлипс»… Он попытался мыслить ясно, но почувствовал дурноту, и причина была не только в алкоголе. Он покинул свой дом этим утром, а как будто прошла уже вечность, и путешествие предстояло долгое. Едва справившись с собой, обратил взгляд к каменному ангелу и попросил удачи и сил.

– Ну, Килиан, – голос Хакобо прозвучал неожиданно, – как тебе первая ночь вдали от мамы? – Он оперся на плечо брата, и они продолжили путь. – Много нового узнал, да? То, что ты видел в «Амбос Мундос», и в сравнение не идет с тем, что будет дальше… Ты, кстати, не об этом думал?

– Вроде того…

Хакобо поднес руку ко лбу.

– Жду не дождусь, когда смогу выпить виски в Санта-Исабель! От виски не бывает похмелья. Сам увидишь… У тебя обезболивающего не найдется?

Килиан помотал головой, и брат похлопал его по спине.

– Скажи, что ты больше всего хочешь увидеть?

– Наверное, море, – ответил Килиан после паузы. – Никогда его раньше не видел.

Хотя это было первое морское путешествие Килиана, морской болезни у него не случилось, и это при том, что многие пассажиры бродили по палубе с зелеными лицами. Хакобо уже в третий раз был на борту «Сиудад де Севилья», но тоже чувствовал себя не лучшим образом.

Килиан не понимал, как такая махина может плыть, потому что его общение с большой водой ограничивалось ловлей форели в горных речках возле Пасолобино. Он думал о матери и сестре, об их жизни в деревне. В Сарагосе и дальше – по дороге в Мадрид его преследовал холод, но чем ближе они подъезжали к Кадису, где был порт, тем больше разогревался воздух. Когда судно отчалило под взмахи белых платочков, Килиан почувствовал приступ грусти, однако Хакобо и Мануэль вернули ему присутствие духа. Путешествие Килиану, в целом, нравилось, разве что он еще ни разу в жизни столько не бездельничал. Всегда энергичный, он уже скучал по физическому труду. Этим он отличался от брата, всегда искавшего возможность полентяйничать.

Он обернулся и посмотрел на Хакобо, развалившегося в удобном шезлонге со шляпой на лице. С того времени, как они покинули Кадис, и далее – после Тенерифе, Хакобо только и делал, что отсыпался днем и веселился ночью на вечеринках в баре «Веранда». Во время приступов морской болезни он чувствовал себя подавленным. Сам Килиан пытался извлечь из путешествия максимум пользы. Ежедневно, помимо практики корявого английского со словарем, он читал колонки в журнале «Ла Гвинея Эспаньола», чтобы узнать побольше о мире, в котором ему предстоит жить. Контракт был заключен на два года, но последние полгода, пусть и оплачиваемые, считались отпуском. Срок контракта исчислялся с момента отбытия из Кадиса, так что у него была еще пара оплачиваемых недель, которые он с удовольствием решил потратить на чтение в расслабленной обстановке.

Во всех номерах журнала – а они были прошлогодние, за 1952-й, – размещались одни и те же объявления. Первым делом – от магазина «Дамбо» на улице Сакраменто в Санта-Исабель, за ним – от «Транспортес Унидос» на Авенида Хенераль Мола, «Транспортес» предлагал ремонт и техобслуживание в одной «фактории» (так называли в колониях магазины). Усатый мужчина рекламировал «великолепный табак “Румбо”», надпись крупным шрифтом гласила: «Сигареты помогают думать». Хакобо рассказывал Килиану, что в колонии почти все курили, чтобы разогнать москитов, и табак там стоил дешево. Затем шли статьи на религиозные темы, новости из Европы и авторские колонки.

Килиан раскурил сигарету и сосредоточился: его увлекла статья о детях, крещенных в 1864–1868 годах. Занятными показались имена: Педро Мария Нгади, Хосе Мария Гонголо, Филомена Мапула, Мариано Игнасио Балонга, Антонио Мария Эбомо, Лоренцо Эбама, – первые были обычными, а вторые, похоже, африканские.

Потом он переключился на статью о пяти миллионах немецких детей, оставшихся сиротами в 1945-м. Какой же далекой представлялась война! Он вспомнил письма отца, которые мать всегда читала вслух, а потом бережно прятала в карман юбки. Отец, живший на острове, описывал тревожные настроения в обществе – все боялись захвата со стороны Британии или Франции. Он писал, что в окружении губернатора встречаются сторонники нацистов, а в обществе – сторонники союзников. Было время, когда открыто продавались немецкие газеты с подстрочником на испанском. Гражданская война и война в Европе уже давно закончились, но, судя по тому, что теперь читал Килиан, политический конфликт в Африке не утих окончательно.

Одна из статей рассказывала о запрещении деятельности кенийского религиозного движения мау-мау и их лидера Йомо Кеньята, потому что они выступали за уменьшение влияния европейцев и возвращение к языческим корням. Килиан задумался. Изгнать европейцев из Африки? Но не они ли принесли цивилизацию в дикие земли? Не стала ли жизнь африканцев лучше? Подобные вопросы были выше его понимания. Все, что он знал о Черном континенте, ограничивалось рассказами старшего поколения, которое гордилось тем, что служило Богу и стране; ему сотни раз внушали, что работа в колониях подразумевает служение Господу и испанской нации. Испанцы в Африке свершают благое дело, не забывая набивать и свои карманы.

И все же Килиану было непонятно, как относиться к людям, совершенно не похожим на него самого. Единственный чернокожий, которого он пока что видел, работал в баре на корабле. При первой встрече Килиан беззастенчиво пялился на него, пытаясь найти существенные различия, помимо темной кожи и ослепительно-белых зубов, но так и не преуспел. А по прошествии дней стал воспринимать парня как просто «официанта Эладио».

Постепенно стало ясно, что услышанные им ранее истории были далеки от реальности. Отец с братом отзывались о местных жителях как о безликой массе «цветных», и только Хосе был исключением. Килиан вспомнил открытку с четырьмя полуобнаженными чернокожими женщинами, которую Антон прислал Хакобо. Приписка чернилами гласила: «Смотри, какие здесь женщины. Вот так они ходят по улицам». Килиану женщины показались привлекательными. Они носили «клоте», отрезы ткани, обернутые вокруг тела наподобие юбок, доходящих до щиколоток. Сверху же они были обнажены, и лишь носили ожерелья и тонкие браслеты. И у всех была разная грудь: высокая и упругая, маленькая, пышная… Изящные фигуры и красивые лица, полные губы и огромные глаза, а волосы заплетены в мелкие косички. Снимок был замечательный, хотя казался странным выбором для открытки. На открытках обычно изображаются памятники, городские достопримечательности и пейзажи, элегантно одетые люди. Но не обнаженные женщины… Для чего была сделала эта фотография? У Килиан тогда возникло странное ощущение, что женщин на карточке изучают, как необычных насекомых. Что он сам их так рассматривает. В журнале, который он сейчас держал в руках, тоже было много фотографий. На одной были изображены чернокожие мужчины, одетые по европейской моде, в костюмы и шляпы. Ничего особенного, в отличие от подписи: «На Рождество жители деревень и фермеры одеваются на заморский лад». Это звучало странно, потому что отец рассказывал, что местные жители на праздники надевают «наньге», нечто похожее на клоунский наряд, чтобы веселить людей. Килиан представлял аборигенов в масках и соломенных костюмах, но никак не в европейской одежде.

– Надеюсь, скоро мы сможем летать туда на самолете, – ворвался в его мысли голос Хакобо. – Я больше этого не вынесу.

– Если б ты столько не пил накануне, – улыбнулся Килиан, – возможно, морская болезнь так бы тебя не мучила.

– Тогда дни были бы длиннее и скучнее… А что Мануэль?

– Пошел в кино.

Хакобо решил составить брату компанию, убрал шляпу и взглянул на журнал.

– Есть там что-то интересное для меня?

Каждый день повторялось одно и то же. Килиан и Мануэль читали, пока Хакобо спал, потом Килиан рассказывал о прочитанном.

– Как раз собирался почитать про буби, ведь именно они изначально населяли остров, может, ты…

– Пустая трата времени! – перебил Хакобо. – Тебе не нужно знать язык буби для работы. Большинство местных говорит по-испански, а еще ты будешь постоянно вращаться среди нигерийских работников. Так что лучше поучи пиджин – вот он будет требоваться на каждом шагу[3].

На столе лежала потрепанная книжка в кожаном переплете, написанная священником из ордена сыновей Пренепорочного сердца Девы Марии, изданная в 1919 году. Надпись на обложке гласила: «Англо-африканский диалект, или “Ломаный английский”». Килиан пытался запомнить несколько фраз, но это было трудно, потому что он ни разу их не слышал. В самой книге каждое испанское слово имело перевод на африканский английский – пиджин или «пичи», как его называли испанцы, – и его транскрипция.

– Не понимаю, почему слово пишется так, а произносится – эдак. Это же лишняя работа.

– Забудь о написании. Ты же не будешь писать нигерийцам письма! Запоминай произношение, – Хакобо взял книгу и ручку брата с золоченым колпачком. – Гляди. Первое, что нужно запомнить, – основные вопросы, смотри, вот здесь. – Он выделил страницу. – Дальше будешь учить фразы, которые услышишь. – Он захлопнул книгу и вернул ее на стол. – Тебе будут постоянно говорить, что они больны, не могут работать, не знают, что и как делать, что им жарко, что дождь льет… – Брат откинулся на спинку стула, закинув руки за голову, и вздохнул: – Черные всегда ищут повод не работать. Прямо как дети. Сам увидишь!

Килиан усмехнулся: Хакобо как будто про себя говорил. Взял книгу и принялся просматривать фразы, которые отметил брат. Те привели его в замешательство: «я тебе покажу», «работай», «иди», «заткнись», «мне плохо», «не понимаю», «если сломаешь, я тебя побью». И это ему придется говорить? Он отказывался верить, что за все это время Хакобо ни разу нормально не поговорил с рабочими. Впрочем, ничего удивительного: все истории, рассказанные братом, крутились вокруг клубов и баров в Санта-Исабель.

Хакобо вновь надвинул шляпу на глаза, собираясь продолжить свою бесконечную сиесту.

– Хакобо?

– Мм?

– Ты много лет провел на острове. Что ты знаешь о его истории?

– То же, что и все: это процветающая колония, где можно хорошо заработать.

– Да, но… кто там был до нас?

– Англичане, португальцы… Откуда я знаю?

– Да… но раньше-то он принадлежал аборигенам…

– А, этим дикарям! – хмыкнул Хакобо. – Им повезло, что мы пришли. А то так бы и жили в джунглях. Спроси у отца: он проводил им электричество.

– Ну, и в Пасолобино его не так давно провели, – продолжал Килиан задумчиво. – И во многих испанских деревнях дети рады сухому молоку и американскому консервированному сыру. Это не лучший пример прогресса. Посмотри на фотографии отца в детстве. Невозможно поверить, что они так жили!

– Если тебя так интересует история, поищи книги в офисе на плантации. Но, помяни мое слово, ты будешь так уставать, что не сможешь их читать, – Хакобо откинулся в кресле и вновь накрыл лицо шляпой. – И, если тебя не затруднит, дай мне поспать.

Килиан смотрел на море, плоское, как доска, – как раз таким он его описал в письмах Каталине и Марианне. Солнце посылало последние лучи от края горизонта, скоро его поглотит морская пучина. В горах солнце само пряталось в сумерках, здесь же море затягивало его в себя. Килиану никогда не надоедало наблюдать роскошные закаты в открытом море, но уже хотелось ступить на твердую землю. Ночь они провели в порту Монровии, столице Либерии, чтобы разгрузить и загрузить товары, но пассажирам сойти на берег не удалось. Местное побережье выглядело однообразно: заросли акаций и мангров, длинная полоса песчаных пляжей с несколькими деревеньками. Здесь жили кру – «лучшие работники», по словам попутчиков-галисийцев: «Они похожи на астурийцев или на нас, галисийцев, в работе им равных нет». Килиан вспомнил рассказы отца о том, как местные жители подплывали на своих каноэ к судам из Европы и предлагали самые разные услуги. Якобы у каждого аборигена было по два-три десятка «жен». Скорее всего это была выдумка, но она вызывала улыбки на лицах белых мужчин, представлявших, как можно удовлетворить столько женщин сразу[4].

Каждый вечер после ужина пассажиры собирались на палубе, прогуливались и разговаривали. Вдалеке Килиан заметил племянника губернатора с семьей, возвращающегося из Мадрида в Гвинею после долгого пребывания в Испании. В паре метров от него компания мужчин играла в карты. Они тут все давно перезнакомились. Килиан улыбнулся, вспоминая, как неловко себя чувствовал, когда увидел столь большое разнообразие приборов в столовой. Но постепенно он привык, а с ленивым течением дней ушла и нервозность. Не о чем беспокоиться.

Он закрыл глаза и подставил лицо бризу. Еще одна ночь! Килиан мысленно устремился к родному дому, попытался представить, чем занимаются мать и сестра. Мысли его текли на родном наречии. На корабле он говорил по-испански и слышал много английского, немецкого и французского. Иногда он думал, не является ли язык буби для местного населения тем же, что диалект Пасолобино – для него самого. Ему было интересно, будет ли кто-то спустя время изучать не только историю «большой» Испании, но и прекрасный уголок в Пиренеях, где он вырос. И он хотел узнать как можно больше о мире, в который направлялся. Об истории острова, мужчин и женщин с фотографий. Настоящую историю… Если что-то от нее еще осталось.

Судно подошло к Бате, главному порту в Рио-Муни, как называлась континентальная часть Испанской Гвинеи. Когда Килиан заметил отца, стоявшего на причале в пробковом шлеме, шортах и непривычно яркой рубашке, он сам изнемогал от жары. На берегу все утопало в зелени тропического леса. Остальное казалось декорацией – огромные корабли в порту, низкие здания, муравьи-люди, носившие туда-сюда грузы… Это было невероятно… Наконец они прибыли!

– Ну, что думаешь, Килиан? – спросил брат.

Вместе с Мануэлем они стояли, поджидая, пока спустят трап. Вокруг суетились люди, стоял гомон на всевозможных языках. Килиан наблюдал за происходящим, едва ли не открыв рот.

– Его замкнуло! – засмеялся Мануэль, ткнув Хакобо.

– Видишь черных? – обратился к брату Хакобо. – Они все одинаковые! Первые два-три месяца ты не сможешь отличить их друг от друга, как овец.

Мануэль нахмурился, но Килиан пропустил фразу мимо ушей: его полностью поглотила картина, расстилавшаяся перед глазами.

– А вон папа! – воскликнул он и первым поспешил на берег.

Первые несколько минут заполнили приветствия, объятия и неизбежные вопросы. Килиан уже два года не видел отца и решил, что тот выглядит неважно. Загорелое лицо прорезали глубокие морщины, искажая крупные, но правильные черты. Он казался усталым и постоянно потирал живот, будто тот болел.

Антону не терпелось узнать, как идут дела в деревне, он расспрашивал о своем брате – тоже Хакобо, о родственниках и соседях, но вопросы о жене и дочери приберег напоследок. Когда он спросил про Марианну, от Килиана не ускользнула скорбь в его глазах. Объяснений тут не требовалось. Контракты были долгими, но вдвойне долгими для семейного мужчины, который обожал свою жену. Помолчав с минуту, Антон посмотрел на Килиана и протянул руку.

– Ну что ж, сынок, добро пожаловать на родину. Надеюсь, ты будешь здесь счастлив.

Килиан улыбнулся и повернулся к Мануэлю.

– Ты, наверное, не знаешь, что мы с Хакобо родились здесь. Но потом мама заболела, и нам пришлось вернуться.

Мануэль кивнул. Немногие могли переносить тропическую жару и влажность.

– Да, я тут родился, но совершенно ничего не помню об этом месте, – вздохнул Килиан.

– Мама сюда больше не возвращалась, – продолжил Хакобо. – А отец – он оставлял дома семя и возвращался в тропики. Других своих детей он мог увидеть только через два года – столько длится контракт. Но из шести детей выжили только трое, мы и наша сестра.

Килиан нервным жестом предупредил брата, что отцу не стоит это слышать, но тот был поглощен своими мыслями. Антон не мог не заметить, как изменился Килиан. Стал выше, более худощавый, чем Хакобо. Уже не мальчик, а мужчина. Как же быстро пролетело время со дня его рождения! Двадцать четыре года спустя сын вернулся туда, где появился на свет.

Сперва Антон был не в восторге от решения Килиана вместе с братом приехать в Африку: мысль о том, что Марианна и Каталина теперь в одиночку будут вести хозяйство, причиняла ему боль. Но Килиан умел быть настойчивым, он убедил его, что лишнее денежное вливание семье не помешает. Потому Антон и решился спросить владельцев плантации, найдется ли работа для младшего сына. Нашлась. Они даже помогли ускорить оформление бумаг, чтобы парень смог прибыть уже в январе, до сбора урожая. У Килиана будет несколько месяцев в запасе, чтобы обжиться на новом месте и подготовиться к горячей поре – обжарке какао, – которая начиналась в августе.

Антон повел их в другую часть пристани. Им еще предстояло путешествие из Баты на остров.

– Похоже, судно в Санта-Исабель готовится поднять якорь, – сказал Хакобо и обратился к отцу: – Я, конечно, рад, что ты решил нас встретить и лично проводить на остров. Но ты, наверное, думал, что я не довезу Килиана целым и невредимым?

Антон улыбнулся, что было для него редкостью, и только Хакобо знал, как этого добиться.

– Я надеялся, что за время путешествия ты хоть немного введешь брата в курс дела. Но, насколько я вижу по тебе, ты больше времени проводил эм-м… в музыкальной гостиной.

– О нет, отец, ты не прав. У меня еще не было учителей лучше, чем Хакобо и Мануэль, – вступился за брата Килиан. – Ты бы слышал, как Хакобо учил меня пичи. Я теперь свободно на нем говорю!

Все четверо рассмеялись. Антон был рад сыновьям; их молодость заставит его забыть о том, что он сам начинает сдавать. Он с гордостью окинул их взглядом. Внешне парни очень походили на него – такие же зеленоглазые, как все в семействе Рабалтуэ. Оба сына унаследовали высокий лоб, высокие скулы, широкий длинный нос, уверенно очерченный подбородок, хотя у Хакобо черты были более грубыми. У обоих густые темные волосы, хотя у Килиана они отливали медью. Его мальчики были высокими, с широкими плечами и сильными руками (у Хакобо из-за тяжелой работы руки были сильнее и больше). Антон знал, какое впечатление старший сын производит на женщин, но всего лишь потому, что красотки еще не видели младшего: его черты были идеальными, и внешне он очень походил на Марианну в молодости… А вот характер у братьев был совершенно разный. В то время как Хакобо предпочитал развлекаться в компании, когда был свободен от работы, Килиан рос ответственным, порой даже слишком. Когда-то Антон мечтал, чтобы его сыновья выросли работящими и правильными, и выходки Хакобо иногда раздражали его. Но получалось, что братья дополняли друг друга, а в местных краях это было очень ценно.

В короткой поездке на остров из Ваты Антон почти не умолкал. Когда иссякли истории о путешествии братьев и шутки о непрекращающейся морской болезни Хакобо, Антон рассказал, как по пути из Тенерифе в Монровию их застиг ужасный шторм. Он так впервые отправился в колонию без Марианны.

– Вода повсюду, чемоданы в каютах плавали! А сам – то взлетаешь в воздух, то тонешь. Три дня мы все жили без еды, ни одной целой вещи не осталось. В порту Санта-Исабель нас уже и не ждали – думали, что мы погибли. – Он повернулся к ошарашенному Хакобо. – Вот тогда я впервые перепугался, сынок, да. Это был не страх – ужас! Взрослые мужчины рыдали, как дети!

– Не помню, чтобы ты нам об этом писал, – покачал головой Килиан. – Почему?

– Не хотел вас расстраивать, – пожал плечами Антон. – Думаешь, мать отпустила бы вас, знай она о таком? Мой друг Хосе говорит, что страх вообще невозможно описать, и если он овладел тобой, так просто от него не избавиться.

– Клянусь, – Хакобо положил руку на грудь, – никогда больше не буду жаловаться на морскую болезнь, у нас с Килианом было просто чудесное путешествие.

Килиан покосился на отца: что-то с ним было не так. Эта разговорчивость… Он отметил в тоне отца горечь. Или это был страх? И он так странно повел рукой… Никогда такого не замечал раньше.

– Папа, с тобой все хорошо?

– Все хорошо, сынок, – кивнул Антон. – Прошедший год выдался немного сложнее, чем я ожидал. – Он явно стремился сменить тему. – Из-за туманов урожай выдался не очень. Пришлось работать больше.

Килиан хотел еще спросить – о здоровье, но отец обратился к Хакобо:

– Привез свидетельство о рождении?

– Да.

– Полицейское свидетельство и свидетельство о безупречном поведении?

– Да.

– Военный билет?

– Конечно. И справку о прививке от туберкулеза с официальной печатью, и диплом о том, что умею читать и писать… Пап, ради всего святого! Ты мне пять раз уже об этом напомнил!

– Ну, ладно, ладно. Но помни, что тебя могут отправить домой из-за несоответствия требованиям. Ты сделал прививку от желтой лихорадки?

– Да, папа. Прямо на борту. И у меня есть справка. Еще что-нибудь?

– Ну… надеюсь, ты не забыл. – Отец старался казаться строгим, однако его глаза блеснули. – Ты привез то, о чем я просил маму?

– Конечно, – вступил Килиан. – Чемодан Хакобо забит хамоном, чоризо, орехами, консервированными персиками и, конечно, маминой выпечкой. А еще мы везем длиннющее письмо от нее, которое она запечатала при мне семью печатями, чтобы никто больше не смог его вскрыть.

– Отлично.

Оставшуюся часть пути все молчали. Мечтали поскорее добраться до места, и даже Килиан уже не испытывал детского воодушевления, что овладело им поначалу. Что до Хакобо, он знал: чувство новизны скоро улетучится, все сведется к работе на плантации, ожиданию выплат, вечеринкам в городе и стремлению поскорее вернуться домой, чтобы отдохнуть, – и так по кругу, от контракта до контракта. И все же, когда судно повернуло к порту, он не сдержал улыбки:

– Эй, Килиан, мы подходим к бухте Санта-Исабель. Не проспи самого интересного. – Его глаза сверкнули. – Не важно, понравится тебе здесь или нет, останешься ты на два года или на двадцать, влюбишься в остров или возненавидишь его, – смотри во все глаза – этот образ никогда не сотрется у тебя из памяти. Никогда!

Глава 3

Зеленый остров

И правда, прибытие на Фернандо-По навсегда врезалось в память Килиана. Когда судно подходило к острову, он разглядел пляжи, омываемые бирюзовыми волнами, и бухточки, где буйная растительность подступала к песку. Столько оттенков зеленого он еще никогда не видел – начиная от бледной, нежной зелени первых побегов и молодых плодов до глубокого, насыщенного цвета джунглей. Странное чувство посетило его – чувство покоя и свежести, и в то же время – силы, исходящей от плодовитой земли.

Гавань Санта-Исабель напоминала зеленую подкову с белыми пятнышками домов среди пальм. Килиан уже знал, что район к востоку от гавани называется Пунта-Фернанда, а к западу – Пунта-Кристина. Живописный пик вдали, укутанный туманом, живо напомнил ему вершину, господствующую над Пасолобино.

– Нас высадят вон туда! – показал на небольшой бетонный причал Хакобо. – Я слышал, что в Пунта-Кристина собираются строить порт. Здорово, потому что здесь не очень удобно.

К судну подошло несколько лодчонок, чтобы забрать пассажиров и груз. Аромат какао и кофе, гардении и жасмина смешивался с запахом селитры и еще чего-то незнакомого.

– Какая жара! – пожаловался Килиан, стирая капельки пота со лба. – И сколько здесь зелени!

– Ага, – подтвердил Хакобо. – Если воткнешь в землю палку – она прорастет.

На причале темнокожие мужчины переносили на плечах мешки с углем, ящики и корзины. Легко было представить, какой хаос здесь творится во время сбора урожая, когда для погрузки привозили сотни и сотни мешков с кофе и какао.

– Хосе будет ждать нас вон там, – сообщил Антон, кивком показав на тропинку вдоль стены, за которой виднелись крыши домов. Он забрал у Килиана чемодан и крикнул в никуда: – Эй, вы! Сюда!

Кто-то из темнокожих повернулся в их сторону.

– Не слышали, что я сказал? – Антон повысил голос, направился к ним и передал вещи Килиана, затем указал на багаж Хакобо и Мануэля: – Ну, берите!

Мужчины подчинились, подобрали чемоданы и сумки и вслед за белым проводником стали подниматься по узкому крутому склону, соединяющему пристань с Пласа-де-Эспанья.

– Килиан, а ты знаешь, что этот склон называется «дорогой лихорадки»? – сказал Антон.

– Нет. Почему?

– Говорят, что все, кто на него взбирается, заболевают. Вот сам увидишь.

– Благодаря медицине это уже не так, – вставил Хакобо. – Но еще век назад все, кто приезжал сюда, умирали. Правда, Мануэль? – Мануэль кивнул. – Потому-то сюда отправляли так много экспедиций. Людей не хватало, никто не мог противостоять болезни.

Килиан вздрогнул. Как хорошо, что он родился не в те времена.

– Я сам не видел, но, говорят, лет десять назад тут ходила вагонетка. Правда, Антон? – поинтересовался Мануэль.

– Было такое дело. – ответил Антон, остановившись, чтобы перевести дух. – На вагонетке возили грузы в порт.

Дорогу начали строить в тринадцатом году, чтобы соединить Санта-Исабель с Сан-Карлосом на юго-востоке. Но четверть века назад от идеи отказались – слишком высокие затраты на обслуживание путей в девственных лесах, а вагонетка часто ломалась.

Килиан улыбнулся, живо представив, как игрушечный поезд пересекает крошечный остров: Фернандо-По был длиной в семьдесят километров, а шириной в тридцать.

Склон был довольно крутым, но для привычного к хождению по горам человека – ничего особенного, да и багаж нести не пришлось. Тем не менее отец, которого Килиан помнил выносливым и сильным, запыхался. Вдоль стены, заросшей плющом и эбомбегомбе, белыми цветами, прятавшимися среди больших красных, желтых и зеленых листьев, они добрались до вершины. Перед ними, подобно балкону, выходящему к море, расстилалась обширная эспланада с балюстрадой по краю и стильными фонарями. В самом центре эспланады, окруженные ухоженными клумбами, возвышались особняки в колониальном стиле с балконами и остроконечными крышами.

Килиан с восхищением осмотрелся.

– Это католическая миссия, Ла Каталана, – объяснял Хакобо, показывая на самое красивое здание. – На верхнем этаже там есть бар, потом ты сможешь его исследовать. Слева – собор, вижу, он привел тебя в восторг. Нет, – оборвал он сам себя, – экскурсию мы оставим на потом. Не волнуйся, ты часто будешь наведываться в Санта-Исабель.

Килиан не ответил. Светлые особняки были так не похожи на мрачные каменные дома Пасолобино. Его восторженный взгляд блуждал от здания к зданию, от человека к человеку, от белых полотняных костюмов к пестрым нарядам темнокожих.

– А вон и Хосе! – сообщил Антон, беря сына за локоть. – Ох ты боже мой! Да он взял новую машину! Ну что же, пойдемте. Надо успеть на плантацию до ужина, чтобы познакомиться с управляющим.

Рядом с сияющем черным «мерседесом» стоял улыбающийся чернокожий мужчина, это и был Хосе. О нем Килиан наслушался историй еще дома, в поместье Рабалтуэ.

– Хосе, знакомься, это мой сын, Килиан. Не знаю, знаком ли ты с Мануэлем. Он врач.

Мужчина широко улыбнулся, обнажив белоснежные зубы в кольце седоватой бородки. Он превосходно говорил по-испански, но с необычным акцентом, иногда грассируя и ставя ударение на последний слог на французский манер, что делало его речь немного обрывистой.

– Добро пожаловать в Фернандо-По, масса, – повторил он трижды, кивнув по очереди Килиану, Мануэлю и, наконец, Хакобо. – Надеюсь, путешествие прошло удачно. Багаж погрузили, масса Антон. Мы можем ехать.

– А почему ты не взял «лендровер»? – поинтересовался отец.

– В последний момент у него одна деталь отвалилась, и масса Гарус распорядился взять эту.

– Что ж, неплохое начало.

Хакобо распахнул перед Килианом и Мануэлем заднюю дверцу, изображая услужливого шофера.

– Эта красотка создана для особенных пассажиров, – подмигнув, заявил он. – Папа, ты тоже садись с парнями, а ты Хосе, садись спереди. Сегодня я поведу.

Хосе и Антон переглянулись.

– Не думаю, что Гарус это одобрит, – заметил Антон.

– Да ладно! – беззаботно ответил Хакобо. – Он и не узнает. Когда мне еще выпадет шанс поводить такую машину.

Хосе пожал плечами и сел впереди.

Расположившись на сиденье между отцом и Мануэлем, Килиан смог как следует рассмотреть Хосе. Он заметил тесную, даже дружескую связь между ним и Антоном – ничего удивительного, они давно знали друг друга. Когда отец с матерью впервые прибыли на остров, Хосе приставили к ним боем, «мальчиком на побегушках» – так называли молодых слуг, которые помогали белым работникам по дому. У каждого белого был такой помощник, а у семейных – и того больше, потому что кому-то нужно было присматривать за детьми. Годы шли, и Антон сумел убедить управляющего, что трудолюбивый буби, умеющий ладить с людьми, сможет руководить работами в сушильне какао-бобов – самой сложной частью процесса. Так Хосе занял должность бригадира, что являлось редкостью, поскольку обычно бригадирами назначали белых (а самая тяжелая работа доставалась нигерийцам из городка Калабар). Со временем Гарус вынужден был признать, что у сложившегося мнения по поводу буби – что они ленивы и неспособны, – есть исключения.

Проехав по прямым улицам Санта-Исабель с расположенными как по линейке белыми особнячками и броско одетыми пешеходами, они продолжили путь по пыльной грунтовке, среди первых густых рядов какао.

– Вы все увидите, масса, – сказал Хосе, наблюдая за Килианом через зеркало заднего вида. – На равнине у нас растут только шоколадные деревья да пальмы. На холмах – кофейные посадки. А повыше – бананы и абака, манильская пенька.

Килиан благодарно кивнул. Хосе был рад в очередной раз описать дорогу, как в свое время описывал ее сперва Антону, а потом и Хакобо. Отец и Мануэль молча смотрели в окна, открытые, чтобы впустить свежий воздух. Километров через пять Мануэль указал Килиану на указатель, и тот задохнулся от изумления. Сарагоса! Правда, это было всего лишь название деревеньки рядом с плантацией.

– Ее основал первый владелец Сампаки, – сообщил Антон, когда они проехали дерево высотой метров двадцать. – Мариано Мора.

Килиан уже слышал о нем, и его переполнил восторг, что он своими глазами видит то, о чем слагали истории.

– Ты ведь помнишь, Килиан, что он родился по соседству с Пасолобино? – вставил отец. – А тут он выстроил церковь.

Мануэль подсчитал в уме: получалось около пятидесяти лет назад.

– Ты его встречал? – спросил он.

– Нет. Когда мы с матерью только прибыли, он уже умер от тропической лихорадки. Но его помнят здесь как работящего и бережливого человека.

– Все горцы такие! – прихвастнул Хакобо.

– А кому перешли плантации? – спросил Мануэль. – Его детям?

– Нет. Детей у него не было. Плантации отошли его племяннику, и семья племянника до сих владеет ими. Но они живут в настоящей Сарагосе. Единственный, кто приехал работать сюда, – Лоренцо Гарус. Он одновременно и управляющий, и главный акционер.

Деревушка состояла всего из нескольких хижин, и через несколько секунд они поравнялись с межевым столбом. Хакобо притормозил возле двух охранников с винтовками, которые как раз прощались с третьим. Звали его Максими-ано, как услышал Килиан. Этот Максимиано ему не понравился. Высокий и мускулистый, с изрытом оспинками лицом. Взяв коробку, протянутую ему через окно Хосе, он молча удалился.

– А кто это был? – спросил Хакобо, вновь разгоняясь.

– Не знаю, – ответил отец. – Кто-то с другого поста, видно. Иногда они меняются.

– Первый урок тебе, Килиан, пока мы не въехали на плантацию, – объяснял Хакобо. – Охранникам нужно регулярно привозить подарки: табак, напитки, даже яйца подойдут. Чем чаще ты это делаешь, ты быстрее они приезжают на вызов.

– Обычно проблем не бывает, – добавил Антон, согласно кивая, – но кто знает… Как-то на соседней плантации работники подняли бунт, протестуя против условий работы. Повезло, что прибыла местная охрана. – При этих словах Килиан занервничал, и Антон заметил это. – Да ты не волнуйся, сынок, это давно уже было. Сейчас ничего такого нет. Кстати, в обязанности белых работников входит улаживание конфликтов с местным населением. Ты все узнаешь.

Они приближались к Сампаке, и Хакобо сбросил скорость. Санта-Исабель произвел впечатление на Килиана, но когда они въехали в Сампаку, у него дыхание перехватило. Пейзаж полностью сменился. Теперь машина двигалась по красноватой дороге в окружении высоченных пальм, закрывавших кронами солнце. Невероятная игра света и тени завораживала, и любопытство Килиана достигло высшей точки. Что его ждет в конце этого бесконечного тоннеля? Казалось, его влечет какая-то неведомая сила, и голос в голове нашептывал, что, пройдя путь до конца, он уже не будет прежним. Тогда он еще не знал, что через несколько лет ему придется заказывать новые пальмы для аллеи, ставшей символом одной из самых лучших плантаций на острове, чья площадь насчитывала девять сотен гектар.

В конце аллеи Хакобо притормозил, чтобы поздороваться с низеньким, кудрявым мужчиной, подметавшим ступеньки особняка.

– Как дела, Иеремия? Хватает тебе кур?

– Достаточно, масса, кур много! – улыбнулся буби. – Яиц на всех хватит. С возвращением вас!

– Иеремия – мастер на все руки, – объяснил Хакобо Килиану и Мануэлю. – Он и привратник, и сторож, он будит нас по утрам и приносит хлеб. А еще в его ведении курятники, и он объясняет садовнику, что и как нужно делать. – Он снова высунулся в окно и крикнул: – Эй, сторож! Запомни этих парней, потому что они часто будут уезжать по ночам!

Иеремия кивнул и помахал вслед машине, медленно пробиравшейся среди кур и коз.

Перед ними открылась довольно широкая площадь, – как и плантация, она называлась Сампака, – на которой располагались два бассейна: один для чернокожих, другой для белых, и Килиан понял, что придется учиться плавать. Слева и справа от площади были так называемые дворы: Йаката и Упсида, или сокращенно Обсе. На каждом дворе стояли сушильни для какао-бобов, склады и гаражи. Вообще, Йаката и Обсе – это были делянки на плантации, и они соревновались между собой, а здесь, в поселке, была их база. На протекавшей через Сампаку речушке стояла маленькая гидроэлектростанция, питавшая электричеством цеха и жилые дома. Здесь также имелась церковь, больше похожая на часовню, и была больница с хирургическим кабинетом и двумя палатами на четырнадцать коек каждая. В самом большом из дворов стояли дома работников-европейцев, преимущественно испанцев.

Килиан был ошеломлен. Несмотря на все рассказы, он и представить не мог, что здесь находится маленький город с сотнями обитателей, да еще в окружении невероятного пейзажа. Куда ни глянь – везде что-то происходило: чернокожие мужчины, одетые в рубашки цвета хаки и короткие штаны, босые или в запыленных кожаных сандалиях, переносили мешки и ящики, грузовики везли куда-то рабочих…

К горлу подкатил комок, радостное возбуждение сменилось головокружением. Ему стало страшно! Рядом с ним были отец, брат и новый друг Мануэль, а у него перехватило дыхание. Как он сможет влиться во все это? Привыкнет ли к этой чертовой жаре, из-за которой он вот-вот задохнется. Килиан не мог ни дышать, ни думать. И он чувствовал себя трусом. Закрыл глаза, и перед внутренним взором возникли знакомые образы: снег, падающий на покатые крыши, огонь в камине, мать у плиты, коровы, переступающие по камням мостовой. Образы успокаивали, но… он уже скучал по дому. Он бы сейчас все отдал за то, чтобы закрыть глаза и оказаться в поместье Рабалтуэ. Но эту слабость нужно перетерпеть. Что бы подумали отец с братом, если б смогли прочитать его мысли?

Машина остановилась перед одним из домов. Антон был уверен, что после столь длительного путешествия сыновья захотят умыться и передохнуть, прежде чем идти знакомиться с управляющим. Завтра у них будет время, чтобы осмотреть главные постройки и саму плантацию. Они вышли из машины, и Антон обратился к Мануэлю:

– Ты поживешь здесь, пока Дамасо не уедет, а потом займешь его дом. Сейчас Хакобо проводит вас в комнаты и покажет столовую, а я сообщу сеньору Гарусу, что вы прибыли. Увидимся через полчаса… Да, Хакобо! Сделай-ка брату какой-нибудь безобидный «сальто».

Хакобо смешал не один, а целых два коктейля из виски с водой. Потом отправился в двадцатиметровую комнату Килиана, обставленную всем необходимым: кровать, прикроватный столик, большой шкаф, обеденный стол и умывальник с зеркалом. На Килиана напиток произвел благоприятный эффект. Дыхание постепенно выровнялось, ослабло стеснение в груди, колени больше не тряслись, и он почувствовал себя вполне готовым к знакомству с владельцем плантации.

Лоренцо Гарус принял их в своем офисе. Крепкий мужчина лет сорока с густой черной шевелюрой, острым носом и короткими усиками. Голос звучал дружелюбно, но резковато, как у человека, привыкшего отдавать команды. На полу сидел кудрявый мальчуган с темными волосами и слегка раскосыми глазами, как у Гаруса; он развлекался тем, что вытаскивал бумажки из мусорного ведра и запихивал их обратно. Управляющий поприветствовал Килиана и Мануэля, поздравил Хакобо с возвращением и сразу же спросил, все ли необходимые документы они привезли. Килиан заметил, что отец при этом нахмурился.

Просмотрев бумаги, Гарус убрал их в ящик и жестом предложил присесть. Вентилятор на потолке лениво гонял воздух.

– У вас, Мануэль, – начал Гарус, – уже есть опыт работы на острове, так что я не буду вдаваться в подробные объяснения. Дамасо останется здесь еще на пару недель, и он поможет вам втянуться. Плантация у нас самая большая, и люди здесь в основном молодые и сильные. Так что работа ждет несложная: порезы от мачете, ссадины, синяки, малярийка… ничего серьезного… Могу я спросить кое-что? – перебил он сам себя. Мануэль кивнул. – Почему молодые и перспективные специалисты вроде вас предпочитают колонии Мадриду? Почему вы выбрали нашу плантацию, а не Санта-Исабель? Там предлагают жалованье получше…

– Видите ли, я не только врач, но еще и ученый-биолог, – не растерялся Мануэль. – Ботаника – моя страсть. Я уже издал несколько научных работ по флоре Гвинеи. Хочу извлечь максимум из своего пребывания здесь, расширить знания о некоторых видах растений и их медицинском применении.

Управляющий приподнял бровь.

– Звучит неплохо. Все, что помогает нам лучше узнать колонию, приветствуется. Надеюсь, у вас будет на это достаточно времени.

– А вы, юноша, – повернулся он к Килиану. – Надеюсь, вы готовы к работе? Нам здесь нужны энергичные и целеустремленные люди.

– Да, сеньор.

– Весь следующий день вы будете учиться. Смотреть, что делают другие, и делать так же. Я уже сообщил вашему отцу, что вы начнете работу в Обсе, вместе с Грегорио. Он здесь уже много лет работает, но ему нужен сильный помощник, который способен навести тут порядок.

При этих словах Килиан заметил, как отец поджал губы.

– Я думал, что Килиан будет работать со мной в Йакате, – встрял Хакобо. – Я бы сам его учил.

Но Гарус жестом остановил его. Он был уверен, что если Килиан окажется таким же безупречным работником, как и его отец, для блага плантации будет полезнее разделить братьев.

Ребенок вдруг радостно воскликнул. Подошел к отцу и протянул ему сокровище – ластик, найденный под столом.

– Отлично, сынок. Положи его в шкафчик, – Гарус взглянул на Хакобо и Килиана. – Все уже решено. Обсе пока что отстает от других делянок. Будет прекрасно, если новенький сможет навести там порядок. Я так сказал.

– Да, сеньор, – повторил Килиан.

– И хочу напомнить, что с работниками надо обходиться строго, но справедливо. Если вы поступаете неправильно, вас будут критиковать. Если вы не сможете решить проблему, вас не станут уважать. Не проявляйте слабости или излишней фамильярности. Вы меня поняли?

– Да, сеньор, – Килиан почувствовал необходимость в еще одном коктейле.

– И еще. Вы ведь не умеете водить?

– Нет, сеньор.

– Значит, это первое, чему придется научиться. Завтра вам выдадут все необходимое, пробковый шлем и мачете. Антон, кто у него бой?

– Симон, из новеньких.

– Отлично. Вроде он хороший парень, хотя в черных никогда нельзя быть уверенным. Если они почуют слабину, то будут приходить и уходить, когда им вздумается, без предупреждения. Да, жизнь в Фернандо-По не сахар… – обращаясь к Килиану, он продолжил: – Впрочем, если они привыкли, то почему вы не сможете? – Управляющий взглянул на часы и поднялся. – Уверен, что вы проголодались. Остальные уже поели, но я предупредил, чтобы вам накрыли. Прошу прощения, – он посмотрел на сына, – уже поздно, и мне пора возвращаться в город, у его матери пунктик насчет режима.

Мужчины поднялись и направились вслед за Гарусом к дверям. Попрощавшись с ним, пошли в столовую, которая находилась в том же доме, где были их комнаты, только на первом этаже.

– Что не так с этим Грегорио? – спросил Килиан по дороге.

– Дурной тип, – вздохнул Хакобо. – Сам увидишь. Так что будь осторожней.

Килиан вопросительно взглянул на отца.

– Не слушай его, – отозвался тот. – Просто работай – и все будет хорошо.

Мануэль отметил неуверенность в тоне Антона, и посмотрел на Килиана, который, войдя в столовую сел, где указал отец. Ничего, подумал он, набьет шишек, зато сможет оценить радости, которые предоставляет остров.

Килиан широко раскрыл глаза, увидев, что им принесли.

– Хамон! – воскликнул он. – И рагу из курицы с картофелем!

– А ты что думал? – расхохотался Хакобо. – Что тебе змею подадут? Здесь еда как дома, лучше даже.

– Конечно, мы, европейцы, предпочитаем европейскую еду, – сказал Антон. – Но нам повезло найти отличного повара-камерунца, который умеет сочетать все лучшее от Африки и Испании.

– А там что? – Килиан указал на миску на другом конце стола.

Мануэль прикусил губу от удовольствия.

– Мм…. Объеденье – плантин! Нам приготовили приветственный десерт из бананов, жареных с рисом на пальмовом масле. – Он развернул салфетку и принялся наполнять тарелку. – Для тебя это первое экзотическое блюдо, друг мой. Скоро ты жить без него не сможешь!

Вскоре Килиан вынужден был согласиться: повар достоин наивысших похвал. Он наслаждался отличной едой и вином, но не мог отделаться от всплывающих в памяти образов родного Пасолобино, морского путешествия и видов острова. Но больше всего его терзали мысли о первом рабочем дне в обществе этого Грегорио. Постепенно, однако, веки его стали тяжелеть – усталость брала свое.

– Уже поздно, я иду спать, – сказал отец, поднимаясь.

Килиан тоже засобирался:

– И я пойду, а то завтра утром не встану.

– Встанешь, не волнуйся! – пообещал Хакобо. – После половины шестого спать уже не сможешь.

Они попрощались, Антон с Килианом поднялись по лестнице и остановились наверху.

– Доброй ночи, пап.

Антон кивнул, направился было к своей комнате, но, сделав несколько шагов, повернулся к сыну и пристально посмотрел тому в глаза. Ему хотелось столько всего рассказать, а еще больше – поделиться силой, которая потребуется в ближайшие месяцы, чтобы обжиться на плантации, однако вместо этого он вздохнул, похлопал сына по плечу и напомнил:

– Не забудь как следует натянуть москитную сетку.

Только Килиан заснул (по крайней мере, так ему показалось), раздался громкий звук, как будто палкой стучат по забору. Еще через четверть часа барабанный рокот позвал людей на работу, и тут же кто-то постучал в дверь:

– Масса, Масса! Тумба прозвучала! Вставайте или опоздаете!

Килиан выкарабкался из постели и пошел открывать. В комнату прошмыгнул паренек со свертками в руках.

– Я принес вам рубашку и прочные штаны, масса. Положу на кровать вместе со шлемом и мачете. Если поспешите – успеете выпить кофе. И не забудьте высокие ботинки!

– Ты говоришь по-испански?

Юноша кивнул:

– Я же буби, буби все говорят.

– Как тебя зовут?

– Симон, масса.

Килиан вспомнил, что так зовут его боя, и постарался запомнить лицо. Мальчишка был довольно приятным. Круглые глаза и слегка вздернутый нос, как у Хосе; короткие кудрявые волосы были такими темными, что трудно было различить, где они начинаются, а где кончается лоб. По лбу пролегли три морщинки, нетипичные для столь юного возраста. Он присмотрелся – кажется, это были не морщинки, а маленькие шрамики.

– Сколько тебе лет?

– Не знаю точно. Около шестнадцати.

– Не знаешь точно? – переспросил Килиан и пожал плечами. – Что ж, Симон, расскажи, что мне нужно делать.

– Через десять минут все должны построиться во дворе, белые – в первом ряду.

Килиан выглянул в окно.

– Но еще темно…

– Да, масса, но к началу работы солнце будет высоко. Здесь все дни похожи один на другой. Двенадцать часов – день, двенадцать – ночь. Смены – с шести до трех. – Он взял рубашку с кровати. – Помочь вам одеться?

– Нет, спасибо, я сам.

– Но…

– Сказал же – нет, – повторил Килиан твердо. – Подожди снаружи.

Умыться и одеться хватило пяти минут.

– Время на кофе еще осталось?

Паренек заспешил за ним по коридору. Спускаясь с лестницы, Килиан заметил множество людей, строящихся во дворе. Он заскочил в столовую, выпил несколько глотков вкуснейшего кофе, налитого Симоном, и вышел на улицу. Набрал в грудь воздуха и направился к шеренге, чувствуя на себе любопытные взгляды, – всем был интересен новый работник. Он сжал шлем в руках, чтобы успокоить нервы.

– Ты вовремя, Килиан, – сказал Хакобо, когда брат подошел. В руках у него были какие-то бумаги и хлыст. – Еще минута – и ты бы не получил денег.

– Что?

– Те, кто опаздывают к построению, лишаются платы за день. – Он ткнул брата локтем под ребра. – Расслабься, это только цветных касается. Выспался? – Килиан кивнул. – Видишь? Справа от отца – это Грегорио, или масса Грегор. С ним ты будешь работать в Обсе. Удачи! Увидимся после обеда.

Килиан рассматривал Грегорио, который, стоя к нему спиной, разговаривая с Антоном. Высокий, костлявый темноволосый мужчина, ничего особенного. Килиан поздоровался, и Грегорио обернулся. Парень протянул руку.

– Я Килиан, ваш новый напарник.

Грегорио, ответив на рукопожатие, внимательно осмотрел его.

– Значит, ты второй сын Антона? Скоро вся ваша семья сюда переберется.

Килиан счел рукопожатие холодным, улыбку – натянутой, а слова – грубыми. Он взглянул на отца и спросил:

– А ты где сегодня работаешь?

– Здесь, на складах. К счастью, мне уже не надо работать на самой плантации.

Их разговор прервал шум моторов: подъехали грузовики с натяжными тентами. Грегорио подошел к шеренгам и указал на тех, кто поедет. Антон, стоя за его спиной, процедил сквозь зубы:

– Не советую обижать моего мальчика.

– Я научу его всему, чтобы он тут выжил, – ответил Грегорио с улыбкой.

Антон бросил на него еще один предупреждающий взгляд и повернулся сыну.

– Иди, Килиан.

Парень кивнул и поспешил к грузовикам.

– В каждой бригаде по сорок человек, – стал объяснять Грегорио. – Один грузовик – одна бригада. Можешь начинать считать, – заметив недоумение на лице Килиана, он усмехнулся: – Их можно по одежде различить. Привыкай давай.

Работники ловко запрыгивали в кузов, переговариваясь на непонятном языке. Килиан догадывался, что это пиджин. Единственный испанец, с которым ему предстояло общаться в ближайшие часы, надрывал глотку:

– Эй, лентяи! Живей! Живей!

Перед Грегорио остановился худенький юноша, скрестив руки на бедрах.

– Чего тебе надо? – гаркнул мужчина.

– Я болеть, масса.

– Ты вечно болен. Всегда! Каждый день одно и то же! – взревел Грегорио.

– Я правда болеть, масса Грегор. – Юноша поднял руки будто в мольбе. – Мне нужен хинин.

– Как тебя зовут?

– Умару, масса.

– Хинин тебе, значит, нужен, Умару? А как насчет такого хинина? – О землю щелкнул хлыст.

Килиан открыл было рот, чтобы вмешаться, но Умару тут же запрыгнул в грузовик; за ним последовали еще двое. Грузовик посигналил.

– А ты что встал? – прикрикнул Грегорио на Килиана. – Садись в кабину.

Килиан повиновался и сел на пассажирское место, Грегорио – за руль, колонна тронулась. Несколько минут оба молчали. За окном в слабом свете тянулись ряды шоколадных деревьев – какао, – прикрытые от солнца банановыми веерами и листьями эретрины. Иногда ветви смыкались, образуя над пыльной грунтовкой тоннель.

– Я думал, хлысты больше не используют, – произнес Килиан.

Грегорио удивленно вскинул брови.

– Слушай, парень, я здесь работаю много лет. Иногда приходится применить силу, чтобы они начали слушаться. Черные постоянно врут, потому что если пропустят рабочую смену по болезни, им все равно заплатят. Скоро сам увидишь. Они только и делают, что ищут отговорки и страшно суеверны – представь, какая комбинация! – Килиан промолчал, а мужчина продолжил: – Что до хлыста… как думаешь, зачем он нужен твоему брату, а? Владельцу нужен доход, а хлыст, у нас его тут называют мелонго, – лучший способ его получить. – Он вытащил сигарету из нагрудного кармана, зажег ее и глубоко затянулся. – Если хочешь, парень, чтобы мы поладили, с этого момента ты глух и нем. Понятно?

Килиан стиснул зубы. Из всех возможных напарников ему достался этот кретин. Он злился на отца и брата, что не предупредили его о существовании таких вот типов. Он слышал о «силовых методах», но не понимал до конца, что на самом деле скрывается за этим. Его изводил зуд, но он вовсе не хотел наживать проблем в первый же день.

Грузовик затормозил так резко, что Килиан едва не влетел лбом в ветровое в стекло.

– Черт! – выругался Грегорио.

Из грузовика перед ними посыпались люди, все кричали. Испанец выскочил посмотреть, что произошло. Килиан последовал за ним.

Навстречу, размахивая руками, бежал рабочий, крича что-то непонятное.

– Поверить не могу! – воскликнул Грегорио в ярости.

– Но… что случилось?

– В кузов с веток свалился чертов удав, и они все рехнулись!

Рабочие старались держаться подальше от машины.

– Бери мачете! – Вдруг рявкнул мужчина, поворачиваясь к Килиану. – Живо!

Килиан бросился в кабину, схватил мачете и застыл, увидев, как через борт грузовика свесилась змея: огромный трехметровый удав.

– Иди и прикончи ее!

Килиан не шевельнулся. Он видел змей, когда они заготавливали сено в долине, но те казались безобидными червячками в сравнении с этим чудовищем.

– Ты что, оглох?! – Грегорио посмотрел на него и ухмыльнулся. – Так ты еще и трус! Дай мне!

Он выхватил мачете из рук Килиана, оперся ногой на отбойник и с размаху нанес удар. Брызнула кровь, но Грегорио, казалось, не обратил внимания. Бил и бил с яростным рыком. Остановившись, подцепил кусок мяса кончиком ножа и поднял над головой, чтобы все могли увидеть.

– Это всего лишь змея, к тому же не ядовитая! И вы этого боитесь? И ты тоже? – переключился он на Килиана.

Спрыгнув, он велел водителю грузовика разворачиваться, а сам подошел к молчавшему парню.

– Ты! Тут есть раненые. Соберешь всех в грузовик и доставишь в больницу, пусть новый доктор поработает. Остальных распредели по другим машинам.

Килиан огляделся. Раненые действительно были – свалившийся удав был тяжелый, прорвавшийся тент удара не смягчил, да и люди выпрыгивали на ходу. Он заметил, что один из мужчин лежит на земле, обхватив голову руками. Килиан опустился на колени рядом. Он не понимал, что говорит этот человек, но видел, как из раны хлещет кровь, а из глаз – слезы. Вытащил платок и приложил к ране, чтобы остановить кровь, по-испански бормоча слова утешения.

– Ты не говорить верно, – сказал рабочий. – Я ты совсем не понимать.

К ним подошел еще один мужчина, присел на корточки и тихо заговорил с раненым. Его слова успокоили беднягу.

– Как тебя зовут? – обратился Килиан к неожиданному помощнику.

– Вальдо, масса. Я…

– Знаю, ты буби. Ты говоришь на моем языке, – Килиан поднял глаза к небесам и вздохнул. Он сразу заметил, что, как и Симон, буби был по-другому одет. На нем была белая рубашка, короткие штаны, гольфы до колен и высокие ботинки. По возрасту он был чуть старше Симона, и внешне они были очень похожи.

– Ты, наверное, шофер? – догадался Килиан.

– Точно, масса.

– Будешь моим переводчиком, Вальдо? Спроси его, сможет ли он дойти до грузовика.

Мужчины обменялись короткими фразами, рабочий покачал головой.

– Что он сказал?

– Что до машины дойдет, но не полезет в кузов, залитый змеиной кровью.

Килиан в изумлении открыл рот. За спиной снова послышались крики; обернувшись, он увидел, как Грегорио пытается загнать рабочих в кузов, испачканный кровью.

– Это плохой человек. Пусть он ехать на Панья! – строго сказал раненый и показал пальцем в сторону Грегорио. – Проклинать тебя.

– Вальдо?

– Он сказал… – Мужчина запнулся, но под настойчивым взглядом Килиана продолжил: – Что это плохой человек, и его нужно отправить назад в Испанию. А потом проклял его. – Прежде чем Килиан попытался вникнуть в смысл, шофер пустился в разъяснения: – Нигерийцы очень боятся змей, масса. Они верят, что если, пусть и случайно, дотронуться до змеи, злые духи, живущие в ее теле, напустят беды и болезни на всех членов семьи.

Килиан смерил его недоверчивым взглядом, глубоко вздохнул и направился к Грегорио.

– Если не смыть кровь, ничего не получится, – произнес он как можно спокойнее.

– Не глупи! Если один полезет – все последуют за ним.

– Нет, они не полезут, – нахмурился Килиан. – Так что одно из двух: либо мы отправляем Вальдо на этом грузовике, чтобы он пригнал другой, либо придется самим вымыть этот.

Грегорио смотрел на него, сжав кулаки. Нужно было принять решение. За ними следили десятки глаз, ожидая, что будет дальше. Против двух белых слишком много черных. Надавишь – быть бунту. А если послать за другим грузовиком, они решат, что белые и впредь будут прогибаться под их глупыми предрассудками.

– Ладно, – сдался Грегорио. – Вариантов не так уж много… Только как отмывать?

Килиан огляделся и сорвал несколько больших листьев, защищавших от солнца посадки какао.

– Воды нет, так что набросаем вот это на дно грузовика.

Не без труда он уговорил нескольких человек набрать листьев и принести ему. Когда он запрыгнул в кузов, за его спиной прокатились неодобрительные шепотки: белый перемажется кровью. Никто не спешил ему помогать, даже Грегорио: тот стоял в стороне и курил с надменным видом.

Кожистые листья оказались хорошей подстилкой – по крайней мере, на его собственный взгляд.

– Вальдо, скажи им, пусть забираются. – Он старался говорить как можно увереннее, хотя сердце бешено колотилось. – Скажи, что никто не запачкается.

Водитель перевел, но рабочие не двинулись с места. Грегорио выплюнул окурок, покачал головой и направился к своей машине.

– Я за хлыстом. Но на этот раз дам его тебе, пора уже начинать.

Вальдо сказал несколько слов на пиджине. Килиан предположил, что тот перевел слова Грегорио, потому что мужчина с разбитой головой ухватился за борт грузовика, поставил ногу на рейку, служившую подножкой, и забрался в кузов. Он протянул окровавленный платок Килиану, но тот не стал его брать.

– Пасиба, – пробормотал рабочий.

В кузов забрались еще два десятка пострадавших, Вальдо сел в кабину и завел мотор. Грегорио прижал свой грузовик к обочине, чтобы машины смогли разъехаться.

Оставшийся путь прошел в молчании.

На делянке Килиан следовал по пятам за своим напарником между рядами какао, вычищая лишние побеги с помощью мачете. Никто ему ничего не объяснял – он просто копировал действия других. Рабочие затянули монотонную мелодию, и Килиан обнаружил, что пение помогает справляться – было такое чувство, что кто-то другой орудует мачете, как будто в транс впал.

Часа через три или четыре Грегорио объявил перерыв на обед. Все направились к тенту, под которым стояли грубо сколоченные столы. Несколько поваров готовили еду в огромных котлах. Килиан обливался потом под палящим солнцем, и есть ему не хотелось. Грегорио куда-то исчез, и Килиан был рад этому.

– Масса! – К нему спешил Симон с корзиной на голове.

– Что ты тут делаешь? – удивился парень.

– Принес вам обед.

– Мы разве не едим все вместе?

– Нет. Белым приносят обед их помощники, а в Сампаке белые едят в столовой.

– Да, но как ты меня нашел?

– Это моя работа – всегда знать, где вы. А грузовиков у нас хватает.

Килиан сел прямо на землю, где было немного тени. Симон начал извлекать из корзины провизию: хлеб, хамон, сваренные вкрутую яйца и большую бутыль с водой. Килиан с жадностью припал к ней, выпил почти половину. Вытер пот с бровей и щек рукавом рубашки и закрыл глаза. Дремоту нарушили громкие голоса: рядом с ним о чем-то спорили двое мужчин. Потом они направились к нему и попытались что-то объяснить. Симон вскочил и потребовал, чтобы те говорили по очереди; выслушав их, он сказал Килиану:

– Они считают, что повар несправедливо распределил малангу.

Килиан нахмурился.

– Малангу? А что это?

– Ну… это что-то вроде вашего картофеля, так? Один из них решил, что его порция меньше, и пошел разбираться.

– Так при чем здесь я? – не понял Килиан.

– Вы должны рассудить, масса. Он поступят так, как вы скажете.

Килиан сглотнул, поскреб затылок и поднялся. Грегорио все еще не было. Разговоры прекратились, все смотрели на него. Он направился к раздаче, сопровождаемый Симоном. Темнокожий повар стоял, скрестив руки, над двумя мисками с треской, рисом и еще чем-то, действительно похожим на картофель. Килиан осмотрел миски. В одной из них клубни были крупнее. Рабочие за его спиной снова заспорили. Килиан живо припомнил собственные разборки с братом. Они сидели у огня и ждали, пока мать раздаст печеную картошку. Получив меньшую Килиан начинал возмущаться. И как поступала мать?

Он жестом попросил у повара нож, разрезал клубни на равные доли и положил в миски. Потом, не говоря ни слова, вернулся на свое место и снова сел на землю. Симон, поспешивший за ним, стал настаивать, чтобы Килиан поел, потому что до ужина еще далеко. Без всякого аппетита он пожевал хлеб. Абсурдность ситуации с малангой не шла из головы. Они как дети.

– Это было честное решение? – спросил он наконец. – Симон?

– Конечно, масса, честное. Да. Но, думаю, каждый из них хотел получить побольше.

Ровно так же прошло еще несколько дней, и еще, еще. Килиан в компании с угрюмым Грегорио ехал на делянку в грузовике, рубил мачете побеги под песни и выкрики нигерийцев, разрешал какие-то глупые споры. А возвратившись в Сампаку, проходил «курсы вождения» у Хакобо и Вальдо. Если хватало сил, писал несколько строк – наигранно веселых – Марианне и Каталине и падал в постель, изнывая от пота и зуда. За ужином он почти не разговаривал, и старался не отвечать на укусы Грегорио, на которые тот был щедр в присутствии других.

Однажды вечером, когда Килиан встал из-за стола, не съев и половины порции, Антон решил проводить его до комнаты.

– Потерпи, сын, – сказал он, когда они вышли из столовой. – Поначалу трудно, но мало-помалу ты освоишься. Я понимаю, что ты чувствуешь. Сам через это прошел.

Килиан удивленно вскинул брови.

– И тебе приходилось работать с таким типом, как Грегорио?

– Я не об этом… – Антон поскреб голову и опустил взгляд. – Я не знаю, когда именно, но наступит час, когда этот остров завладеет твоими мыслями и ты не захочешь уезжать. Может быть, дело в удивительной способности людей к адаптации, а может – в странной магии этого места. – Он посмотрел в глаза сыну. – Я не встречал еще никого, кто бы не сдерживал слезы, уезжая.

Должно было пройти много лет, прежде чем Килиан осознал смысл и глубину этих слов.

Глава 4

Красивый город

– Ладно, – сдался Хакобо, – на обратном пути поведешь ты.

Килиан резво запрыгнул в открытый пикап, который местные называли «пику». Спустя две недели активного обучения, он наконец получил права на вождение грузовиков и легковых машин. Но поездка в город – совсем другое дело.

– Прокачусь разок с тобой, – сказал он брату, – и дальше смогу ездить сам. Ловлю на слове – на обратном пути.

Управляющий поручил им закупить в лавках Санта-Исабель инструменты и материалы. День был невыносимо знойный, как обычно бывает в сухой сезон, продолжавшийся с ноября до конца марта. В это время валили деревья, заготавливали топливо для сушилен, прививали деревья на плантации и выпалывали сорняки бикоро, ну и, конечно, занимались ремонтированием дороги. Килиан уже усвоил, что самое важное – держать мачете под рукой, чтобы избавляться от сорных растений, которые нахально вылезали неизвестно откуда.

Было еще ранее утро, но он уже обливался потом, а вскоре все тело немилосердно чесалось, как было с первого дня на острове. К сожалению, лекарства Мануэля эффекта не возымели. Оставалось надеяться, что рано или поздно тело привыкнет к местным условиям и жгучая боль отступит.

– Ты не представляешь, как я скучаю по свежему горному воздуху! – вздохнул Килиан, вспоминая Пасолобино. – Эта жара меня доконает!

– Не преувеличивай, – Хакобо оперся локтем на открытое окно кабины. – Подумаешь, одежда к телу прилипла. Это что. Вот придет сезон дождей – а он у нас длится с апреля по октябрь, – и будешь липкий круглые сутки! – Он вытянул руку в окно, играя с ветерком. – Благодари Бога, глупыш, что к нам прилетел младший брат ветра из Сахары – харматтан – и принес избавление.

Небо над дорогой впереди заволокло облако мелкой пыли красновато-серого оттенка.

– Не понимаю, как ветер, который поднимает такую пылищу и режет глаза, может приносить избавление. Мне от него еще хуже.

– Ха! Вот увидишь, что будет, когда харматтан подует в полную силу! Солнца не увидишь несколько дней и наешься песку вдоволь.

Хакобо искоса посмотрел на брата. Лицо обгорело, и прежде чем появится ровный глубокий загар, пройдут еще недели. Тогда же и настроение изменится. Он сам через это прошел. К тяготам Африки нужно привыкнуть. Хакобо мог себе представить, что за мысли роятся в голове Килиана. После душной жары, после изнурительной работы под палящим солнцем, да еще под присмотром Грегорио, у брата не осталось ни единой иллюзии, которые он питал до приезда сюда. Возможно, судьба сведет его с одной из местных девушек, и это поднимет ему дух.

– Как дела в Обсе? – спросил Хакобо равнодушно.

Килиан ответил не сразу. Брат был единственным, кому он доверял, но он не хотел показаться нытиком. Каждая клеточка тела Хакобо излучала энергию, и Килиан ни разу не видел его грустным или огорченным чем-то. Старший брат прекрасно знал, чего хочет от жизни: наслаждаться каждым ее моментом по полной, не задаваясь сложными вопросами. Он работал, потому что не было другого выбора, но если урожай выдавался плохой – это были не его проблемы: он все равно получал жалованье. Разве есть повод для страданий?

– Язык проглотил?

– А? Нет. Грегорио достал. Унижает меня перед работниками. За моей спиной говорит им, что меня не обязательно слушать, поскольку я новичок. А потом сам же посылает их ко мне со всякими проблемами. Мне так Вальдо сказал.

– Да ему просто завидно, твоему Грегорио. Гарус не дурак, он знает, что новичок все будет делать правильно, а значит, есть шанс навести порядок в Упсиде. Если продолжишь в том же духе, скоро станешь там главным.

– Ну, не знаю. Наверное, я просто по натуре не лидер. Мне трудно заставить работников делать так, как я скажу. Приходится по двадцать раз повторять. А они ждут, пока я разозлюсь и начну на них орать, – только тогда и берутся за дело.

– Пригрози, что позовешь охрану. Или скажи, что отправишь их на Биржу труда в Санта-Исабель и их там оштрафуют.

– Уже говорил, – Килиан покусал губу. – Проблема в том, что я сто раз обещал это сделать, но никого еще не отправил. Так что они уже не обращают внимания.

– Ну тогда тресни их пару раз палкой – увидишь, как они забегают!

Килиан взглянул на брата удивленно.

– Но я ни разу в жизни никого не бил! – запротестовал он.

– Так уж и никого. А как же наши драки в детстве?

– Это совсем другое.

– Если ты этого не сделаешь – это сделает Грегорио, и проблема решена, – голос Хакобо посуровел. – Слушай, чем быстрее они тебя зауважают – тем лучше. Многие испанцы желали бы занять твое место и получить то, что имеешь ты…

Килиан молча кивнул. Он наблюдал через окно за мартышками, сидящими на ветках деревьев, они не боялись машин. Зелень по сторонам тянулась почти до Санта-Исабель, где грунтовка переходила в асфальтированную дорогу.

– Слушай, давай сперва прокатимся по городу, чтобы ты огляделся, – сказал Хакобо. – Времени у нас достаточно. И перестань чесаться – это меня нервирует!

– Ничего не могу с собой поделать! – скривился Килиан.

Хакобо повел машину по узким улочкам. Начали они с верхней части города, где жили в основном нигерийцы. Тут было бедно. Стайки детей бегали за резиновыми мячиками, сделанными из сока каучукового дерева, мальчишки стреляли друг в друга из трубок косточками и жеваной бумагой. Женщины с узлами на головах, часто с выводком малышей прогуливались вдоль прилавков, предлагавших самые разные товары. Продавцы ветками пальм старательно отгоняли назойливых мух, вьющихся над рыбой и мясом (Хакобо сказал, что здесь продают мясо обезьяны и гронбифа, земляной крысы размером с зайца). В машину влетали терпкие ароматы жаркого и свежих фруктов, разложенных на газете или банановых листьях. Это была феерия звуков, цвета и запаха – пир для всех органов чувств.

Килиан отметил, что большинство женщин одеты в длинные хлопковые рубашки, которые горячий ветер прижимал к ногам, но некоторые были с обнаженной грудью. Он рассматривал темные соски девушек со смущенной улыбкой и блеском возбуждения в глазах, представляя знакомых девушек из Пасолобино, одетых – а точнее, раздетых, – как эти красотки.

Дома здесь скорее напоминали халупы – стены из глины, но чаще из дерева калабо, крыши из цинка или из пальмовых листьев; стояли они вплотную друг к другу. Но по мере того как братья приближались в району, где жили европейцы, картинка менялась. Появились особняки, окруженные садами и цветниками. Если в доме была лавка, жилые комнаты располагались наверху.

Хакобо остановил пикап, вышел и жестом поманил брата за собой.

– Видишь вывеску «Фактория Рибароса»? – спросил он. – Иди туда, а я хочу заглянуть в аптеку на углу. Посмотрю, есть ли у них что-нибудь от зуда, ну, и еще кое-что. – Рибаросы – это семья из Пасолобино. Все что нам нужно, у них есть, и они все запишут на счет плантации.

Килиана, когда он вошел, поразило огромное количество предметов, размещенных на полках и стоявших на полу. Тут можно было черта купить.

Его окликнул приятный женский голос:

– Если здесь нет того, что вы ищете, мы можем заказать.

Он обернулся и увидел девушку, свою ровесницу, невысокую привлекательную шатенку. На ней были зеленые брючки со стрелками и белый джемпер с коротким рукавом, вокруг шеи обернут красный шарфик. Девушка прищурилась и воскликнула:

– Так ты Килиан, брат Хакобо, да? Вы так похожи! Ты меня не помнишь?

И он вспомнил. Однажды вместе с отцом он был в гостях у ее бабки с дедом. Те жили в трех километрах от Пасолобино. Отец, возвращаясь с острова, всегда навещал их, привозил посылки от родителей этой девчонки. Помнится, она говорила, что подрастет и поедет в Африку. Так и вышло.

– Хулия? Прости! Ты так изменилась!

– Ты тоже, – засмеялась девушка. – Маленько вырос с тех пор, как мы виделись. – Она прикинула в уме: – Тебе ведь тогда было десять?

– Ну да, где-то так. А ты давно не была дома? В смысле – в Испании? Твои родители здоровы?

Хулия кивнула.

– Да, и дела у нас идут отлично. Я отучилась в Колониальном институте и решила помочь им вести семейное дело. – Она пожала плечами. – Каждый год говорю себе, что вернусь в Пасолобино, – но нет! Знаешь, я всегда прошу Хакобо рассказать мне о любимых горах… Кстати, он уже вернулся из отпуска?

Килиан рассказал ей последние новости и ответил на все вопросы о крестинах, свадьбах и похоронах. Беседа о родном Пасолобино заставила его забыть о приступах чесотки.

– Извини, что спрашиваю, – внезапно воскликнула девушка. – А ты сам-то как? Привык уже к новой жизни здесь?

Килиан вытянул руку, чтобы она увидела, в каком состоянии его кожа.

– Понятно… Но ты не волнуйся, – успокоила его Хулия. – Это скоро пройдет.

– Все так говорят… Должен тебе признаться: я думал, что жизнь в колониях другая.

– Через пару месяцев ты будешь думать по-другому! – рассмеялась Хулия.

В этот миг дверь открылась и вошел Хакобо. Он расцеловал девушку в щеки, а Килиан заметил, что она слегка покраснела.

– Рада снова тебя видеть. Как прошел отпуск?

– Обожаю отпуск, особенно когда он оплачиваемый!

– И ты нисколько по нам не скучал? – поддела Хулия.

– Знала бы ты, как хочется оторваться, когда намахнешься мачете на плантации… Но я люблю к вам приходить! – подмигнул он ей и поспешил сменить тему: – Килиан, где наш список? И да, еще надо купить лаймы, они отлично идут к виски.

Килиан вытащил из кармана список и передал девушке. Та начала собирать заказ, а братья прошлись вдоль полок, присматриваясь.

– Это рождественская нуга, – пояснила Хулия, заметив, что Килиан вертит в руках жестяную банку. – Как видишь, у нас тут все есть!

– Консервированная нуга? Ничего себе…

– А ты думал!

Вскоре все было собрано. Хакобо подписал чек и расплатился из своего кармана за бутылку ирландского виски «Тулламор-Дью».

– Для вечеринки в честь отъезда старого доктора, – подмигнул он брату. – Сегодня вечером.

Хулия проводила их до машины.

– Не хотите прийти к нам на обед или на ужин на неделе? Родители будут рады. Да и Килиану полезно выбраться из глуши, – добавила она, прежде чем Хакобо успел придумать отговорку.

Но у Хакобо было иное представление о том, что «полезно». Обеды – это для женатых пар, а холостяки предпочитают совсем другое. Он уже открыл было рот, чтобы отказаться, но тут вмешался Килиан:

– Спасибо, Хулия, мы с радостью. Правда, Хакобо?

– Конечно, конечно!

Девушка просияла.

– Тогда увидимся на неделе. Я пришлю вам приглашение с посыльным. Пока-пока! – Довольная, она вприпрыжку убежала.

Хакобо запустил руку в карман, вытащил аптечную склянку и сердито швырнул брату.

– Вот, держи, чтоб не чесался.

В машине Килиан сразу принялся натирать мазью руки; брат сердито молчал.

– Слушай, что тебя так бесит? – поинтересовался Килиан через некоторое время.

Хакобо поджал губы и покачал головой.

– Она своего добилась.

– Ты о Хулии? Но она милая и умная девушка. С ней приятно болтать, у нее есть чувство юмора.

– Наслаждайся.

Килиан нахмурился, а потом расхохотался, ударив себя ладонями по коленям.

– Да она в тебя влюблена! А ты ее сторонишься…

– А что мне еще делать? Не она первая, не она последняя. Девушек много.

– Но не все такие, как она.

– Ты прав, черт подери! – кивнул Хакобо с саркастической улыбкой. – При других обстоятельствах я бы предложил ей прогуляться по Переулку влюбленных в Пунта-Фернанда, есть тут такой… Но, думаю, пока рановато.

– Рановато для чего?

– Для того! Рановато мне жениться! – На его щеках проступили красные пятна. – Ты иногда меня удивляешь, Килиан. В нашем возрасте бывает множество подружек. И ни одна надолго не задерживается. Да, у некоторых есть постоянные девушки, но они не из наших. Зачем мне быть на крючке? С такими, как Хулия, одни проблемы, потому что они хотят денег, потом привязывают тебя детьми… Я не хочу таких отношений. Надеюсь, ты тоже… если понимаешь, о чем я. Мужчина есть мужчина, и он должен быть свободен. Причем, извини, независимо от статуса.

Килиан смотрел вниз, на свои руки.

– А как же наш отец? Он женат, но проводит много времени здесь… – представив отца в объятиях другой женщины, не Марианны, Килиан ощутил дурноту.

– Отцу сколько лет? Откуда мне знать, что он творил в юности, я и не спрашивал никогда. Но с тех пор как я живу на острове, ничего такого я не замечал. – Килиан на этих словах вздохнул с облечением. – Но меня это не удивляет, – продолжил Хакобо. – Я знаю, какие у папы высокие принципы, и он религиозный человек…

– А тебе не кажется, что тут другое? Он просто очень любит маму. И никогда бы с ней так не поступил – я имею в виду, он не станет ее обманывать.

– Да, но другие белые мужчины тоже любят своих жен, которые остались в Испании. Однако они не затворничают, находят тех, кто скрасит их дни. Это не имеет ничего общего с любовью. Для здоровья полезно.

Килиан так не считал, но воздержался от комментариев. Пора было кончать с этой темой. Уступая любопытству, он все же спросил:

– И где же ты встречаешься со своими подружками? Я вроде ночью никого не видел.

Хакобо ухмыльнулся.

– Увидишь, братишка, увидишь! Более того, я скоро и тебя с кем-нибудь познакомлю. Ты из тех, кто легко влюбляется в таких, как Хулия, а я не хочу, чтобы ты лишал себя удовольствий.

– Спасибо за доверие, – сыронизировал Килиан. – Постараюсь соответствовать.

Они уж подъезжали к Сарагосе. Первая поездка в город его слегка приободрила. Зуд не прошел, но болтовня с Хулией помогла избавиться от чувства одиночества.

– Кстати, Хакобо, – сказал он. – Теперь моя очередь вести машину.

Разгрузившись в Сампаке, Хакобо взял другую машину и уехал в Йакату, так как до конца дня было еще далеко, а Килиан отправиться на работу в Обсе, тоже за рулем. Он притормозил, чтобы не попадаться на глаза отцу, который шел куда-то в сопровождении Хосе. После разговора с братом не хотелось никаких расспросов.

На делянку он прибыл, обливаясь потом, но невероятно гордый, что мотор ни разу не заглох. Припарковал пикап, взял мачете и двинулся в заросли. По пути он столкнулся с женщиной, несущей на голове пустую корзину. То есть как столкнулся – он увидел ее в нескольких метрах от себя, а она его не заметила. Внезапно женщина замерла, как будто услышала что-то в зарослях, и, не раздумывая, поспешила в известную только ей сторону. Килиан не обратил на это внимания, решил, что она приносила мужу обед, такое тут часто бывало.

Явственно слышалось пение, удары мачете и шипение пульверизаторов: чтобы предотвратить появление мучнистой росы, какао обрабатывали смесью бордосской жидкости, сульфата меди и сока лайма. Вскоре он увидел первую линию рабочих, старшиной у которых был Нельсон, темнокожий мужчина с плоским лицом, маленькими глазами и двойным подбородком.

– Где масса Грегор? – спросил его Килиан.

– Я не знать, – пожал плечами Нельсон, потом поднял руку и указал сразу в нескольких направлениях. – Мы все приходить здесь. Но он не приходить.

Килиан ничего не понял, но кивнул. Не зная толком, чем заняться, он стал бродить среди рабочих, наблюдая за ними. Собственно, тем же занимался и Нельсон, который не очень-то любил наравне со всеми делать что-то полезное. И все же от него было больше пользы, чем от Килиана. Килиан, хотя и делал вид, что у него все под контролем, чувствовал себя неуверенно. До приезда сюда о какао, о том, как его выращивают, он имел самое смутное представление. Бывали дни, когда вместо делянки он оставался в поселке и помогал чинить дома, это получалось у него намного лучше.

– Я вернусь через пару минут, – сказал он Нельсону, подбирая с земли свежие листья. «Сходить в кусты» – хороший повод отлучиться.

Килиану пришлось воспользоваться мачете, чтобы расчистить удобное место. Он приспустил штаны и расслабился, наблюдая за черно-желтым пауком, который плел сеть между ветками растения. Ни пауков, ни тарантулов он не боялся. На острове пауки были в десять раз крупнее, чем их в Пасолобино, но какие-то неповоротливые – любого можно было легко прихлопнуть. Вот змеи – совсем другое дело, после того инцидента с удавом он постоянно был настороже.

Закончив свои дела, он подтерся листьями и поднялся, опираясь на ветку. Ветка внезапно ожила, начала изгибаться, и Килиан почувствовал, как сердце уходит в пятки. Присмотревшись, он заметил голову с раздвоенным языком. На автомате, не понимая, что делает, Килиан застегнул ширинку и отступил. Потом повернулся и побежал.

Вскоре он понял, что идет не туда. Выругался и пошел назад по своим следам. Внезапно до ушей донесся чей-то голос. Он прислушался и узнал голос Грегорио. Килиан вздохнул с облегчением: напарник знал местность, как свои пять пальцев. Он ринулся сквозь просвет:

– Грегорио! Ты не поверишь, но я… – И застыл как вкопанный. Грегорио, стиснутый черными ногами, постанывая, трахал кого-то.

Женская рука указала на Килиана, Грегорио обернулся и выругался.

– Нравится смотреть, что ли? – рявкнул он, вскакивая на ноги.

Увидев сперму, стекавшую между худых ног, Килиан покраснел. Женщина осталась на земле, на оранжевом клоте, совершенно голая, рядом валялась пустая корзина. Присутствие Килиана ее не смутило – она улыбалась. Килиан узнал негритянку – он видел ее на плантации.

– Простите, – начал извиняться он. – Я не думал вам мешать…

– Но ты помешал! А я еще не кончил!

Грегорио жестом велел женщине подняться. Та встала и обернула ткань вокруг бедер, потом подобрала корзину и, уже собираясь уходить, протянула мужчине руку.

– Дай мне то, что должен.

– Не в этот раз, – огрызнулся Грегорио. – Я не кончил, поэтому не считается.

Он жестом велел ей уходить.

– Ты не давать мне деньги? – Женщина смерила его раздраженным взглядом.

– Уходи. Сегодня ничего не получишь. Завтра придешь.

Женщина скрипнула зубами и в гневе удалилась. Грегорио подобрал с земли пробковый шлем, отряхнув и водрузил на голову.

– Ну ты и козел, – прошипел он.

Килиан сжал кулаки и молча последовал за ним. На него накатила новая волна зуда, и он начал яростно чесаться. Брат прав: пора очнуться.

Как и было запланировано, вечером они собрались проводить Дамасо, спокойного пожилого мужчину с мягкими чертами лица. Он возвращался в Испанию, после того как тридцать лет прослужил в колонии врачом. Народу собралось много. С одной стороны расположились «старожилы»: Дамасо, Лоренцо Гарус, Антон, отец Рафаэль, служивший в деревеньке Сарагоса, Грегорио и Сантьяго, еще один бригадир. По другую сторону сидела молодежь: Мануэль, который уже собрался переехать в дом доктора, Хакобо, Килиан, Матео и Марсиал. Пока накрывали на стол, старшие предавались воспоминаниям о первых годах жизни на острове – чинная беседа по всем правилам.

Управляющий предложил Дамасо сказать несколько слов в напутствие остающимся. Килиан почти не слушал: частично из-за щедрых порций «Аспиликуэта Рьоха», шикарного вина, выставленного Гарусом, частично из-за зуда. Но он присоединился к аплодисментам. По мере того как подливали вино, голоса делались громче.

– Ты со всеми попрощался? – прищурившись, спросил Матео, маленький и жилистый мадридец; его тонкие губы под острым носом и щеточкой усов всегда были готовы расплыться в улыбке.

– Думаю, да, – ответил Дамасо.

– Точно? – усмехнулся Марсиал, вечно лохматый увалень под два метра ростом с руками-лопатами; он работал в Йакате вместе с Хакобо.

Доктор с улыбкой покачал головой.

– Все, кто для меня важен, собрались за этим столом.

– Если так, значит, так, – примирительно произнес Сантьяго, примерно ровесник Антона, парень с жидкими волосами и бледным, не тронутым загаром лицом.

– А мне кажется, я знаю кое-кого, кто сегодня ночью очень огорчится, – встрял Хакобо, и молодежь расхохоталась – все, за исключением Килиана.

– Хватит, Хакобо! – прикрикнул на сына Антон, с опаской покосившись на отца Рафаэля. Хакобо поднял руки и с невинным видом пожал плечами.

– Не будьте таким дерзким, юноша! – погрозил пальцем доктор. – Пусть тот, на ком нет греха, первый бросит камень. Так ведь, отец Рафаэль?

Вся компания снова рассмеялась. Отец Рафаэль, дружелюбный круглолицый мужчина, заметно покраснел.

– Разумеется, речь не о вас, падре, – поспешил уточнить Дамасо. – Я просто цитирую Библию. Эти молодчики, – он покачал головой, – полагают, что все мы слеплены из одного теста.

– И посмотрите, куда это их завело, – вскинулся отец Рафаэль. – Я не устану повторять, что чем дольше мужчина обходится без женщин, тем лучше для него самого, его здоровья и кошелька. Но мои слова – что глас вопиющего в пустыне на этой грешной земле. – Он вздохнул и поглядел на Килиана. – Будьте осторожны в выборе компании, юноша. Я про этих молодых негодяев говорю, – добавил он, подмигнув, что вызвало новый приступ хохота.

– Ну что ж, не пора ли на боковую? – Дамасо уперся ладонями в стол и поднялся. – У меня впереди долгий путь.

– Да, я тоже пойду, – поддержал его Антон, позевывая.

Братья переглянулись, подумав об одном и том же. Последнее время отец постоянно был усталый, под глазами пролегли тени. А ведь раньше он никогда не болел, возвращался домой из Африки и работал в поле, как будто и не уезжал.

«Ему нужно выбраться в отпуск, – подумал Килиан. – Или уйти на пенсию и покинуть колонию, как Дамасо».

Старый доктор с каждым обменялся крепким рукопожатием, а затем направился к двери вместе с Гарусом, Антоном, Сантьяго и отцом Рафаэлем. Хакобо тоже ушел, предупредив, что скоро придет. Но не успела за ними закрыться дверь, как Дамасо вдруг вернулся и обратился к Мануэлю:

– Да. Можно дать тебе еще один совет? – Мануэль кивнул. – Это связано с зудом у Килиана. – Доктор сделал паузу, словно хотел убедиться, что его слушают. – Силицилово-йодистая настойка! – произнес он с театральным пафосом.

Глаза Килиана расширились, Мануэль поправил очки и благодарно улыбнулся, подыгрывая Дамасо.

– Пусть натрет все тело на ночь, – добавил доктор, – и все как рукой снимет. Ну, всем приятных сновидений!

– Доброй ночи и легкой дороги, – подхватил Хакобо, вернувшийся с бутылкой виски, которую привез из города. – Мы тут выпьем еще за ваше здоровье, если вы не против.

Дамасо по-дружески хлопнул его по спине и вышел, вспоминая, очевидно, как много ночей провел вот так же.

Хакобо попросил Симона принести стаканы, и Килиан наконец узнал, кто именно будет так сильно переживать из-за отъезда врача. Регина, его подруга последних десять лет.

– Подруга? – промямлил он. – У него что, нет семьи в Испании?

– Именно потому, что есть, – Марсиал подлил ему виски. – Но Испания так далеко…

Килиан припомнил о том, что видел сегодня на плантации, и разговор с братом в пикапе.

– Да, без сомнения, девушки скрашивают нашу жизнь на острове, – поднял стакан Хакобо. – Выпьем за них!

Все выпили, и Килиан спросил:

– А что теперь будет с Региной?

– Что будет? – отозвался Марсиал, воюя с пуговицами на рубашке: вентилятор на потолке совершенно не приносил свежести. – Погрустит пару деньков, а потом найдет себе кого-нибудь еще. Они всегда так делают. Хотя, конечно, ей есть о чем грустить, – добавил он, почесывая ухо. – Ведь она десять лет жила как госпожа. Дамасо был рыцарем, такого и не найдешь.

Килиан созерцал янтарную жидкость в своем стакане. Рыцарь… Десять лет провел с другой женщиной, и теперь вернется в объятья жены, как ни в чем не бывало.

Мануэль исподтишка наблюдал за Килианом. Он мог представить, какие мысли роятся в голове молодого парня, воспитанного в традиции, где адюльтер приравнивается к преступлению. Здесь же секс считался самым обычным делом, как почистить зубы. К таким правилам мужчины привыкали быстро, взять хотя бы брата Килиана. Сам Мануэль, в отличие от приятелей, вел скромную жизнь. В конце концов, у всех свои привычки и потребности.

– А что бывает с детьми, родившимися от этих отношений? – поинтересовался Килиан.

– Таких мало, – тряхнул головой Хакобо.

– Это верно. Цветные знают, как этого избежать, – добавил Грегорио.

– Ну нет, это не так, – резко оборвал его Мануэль. – Просто вы этого не замечаете. Откуда, по-вашему, взялись все эти мулаты Санта-Исабель?

Матео и Марсиал переглянулись и опустили головы, а Хакобо воспользовался паузой, чтобы наполнить стаканы.

– Килиан, обычно дети живут с матерями, а те получают финансовую помощь. Я могу припомнить всего лишь пару случаев, когда детей-мулатов признавали отцы и даже отправляли учиться в Испанию.

– А белый мужчина когда-нибудь женился на чернокожей женщине?

– Не припомню. Но если бы кто-то попытался, то этого чудика вынудили бы вернуться в Испанию.

– Что за чушь! Кому вообще нужно жениться на чернокожих? – хмыкнул Грегорио.

– Смысла никакого, – подтвердил Марсиал, откидываясь на спинку стула. – Они и так дают до похода к алтарю.

Хакобо, Матео и Грегорио понимающе улыбнулись, Мануэль поморщился, а Килиан промолчал.

Грегорио пристально посмотрел на него.

– А что это тебя так заинтересовал этот вопрос? Хочешь попробовать?

Килиан продолжал молчать.

– Отстань от парня, Грегорио! – вмешался Матео, коснувшись руки мужчины.

Тот покосился на него и наклонился вперед.

– Или ты считаешь, Килиан, что твой отец святой? За те годы, что он провел в Фернандо-По, у него должно быть с десяток «минингас», если не больше.

– Грегорио! – более настойчиво произнес Матео, заметив, как побледнел Хакобо.

Одно дело – пошутить, другое – злонамеренно солгать. Антона все знали слишком хорошо, да и мужские разговоры должны иметь рамки дозволенности. Эти правила на острове никто не отменял.

– Возможно, твои братишки-сестрички сейчас бегают по острову, – продолжал Грегорио, мерзко ухмыляясь. – Что бы твоя мать сказала на это?

– Хватит! – рявкнул Хакобо. – Следи за языком! Слышал меня? Это ложь, и все это знают!

– Ладно, расслабься! – бросил Грегорио. – Насколько я знаю, Антон такой же мужчина, как и все остальные.

– Гораздо более, чем ты! – взорвался Мануэль.

– Не зли нас, – пригрозил Матео, поглаживая усы.

– Да это просто шутка, парни, – пошел на попятную Грегорио.

Килиан болтал виски в стакане, потом поднял глаза и ледяным тоном произнес:

– Еще раз оскорбишь мою семью или меня – пожалеешь!

Грегорио фыркнул, поднимаясь.

– У тебя тоже плохо с чувством юмора?

– Хватит, Грегорио! – отрезал Мануэль.

– Да, хватит, – повторил Марсиал, тоже поднимаясь.

– У вас, братья Рабалтуэ, неплохая охрана, – сказал Грегорио. – Но помните: наступит день, когда вас некому будет защитить.

Хакобо шагнул к нему и схватил за руку.

– Угрожаешь нам?

Грегорио вывернулся и вышел, хлопнув дверью.

– Не обращай на него внимания, – сказал Марсиал Килиану. – Раньше он таким не был. Кто знает, отчего у него испортился характер. А так – собака лает, ветер носит.

– Ясно, – тихо ответил Килиан, – но безнаказанным он ушел в последний раз.

Вечером в пятницу Иеремия передал через Симона записку, в которой содержалось приглашение на ужин в дом Хулии. Но Килиан ждал до самого утра субботы, прежде чем рассказать об этом Хакобо. В шесть он спустился во двор, где черные работники выстроились за еженедельным жалованьем. Подходили по одному, получали деньги и оставляли отпечаток пальца в списке. Эта заняло два часа. Килиан заметил, что в очереди рабочие полировали зубы маленькими щеточками из корней растений, что делало их улыбки ослепительными.

Покончив с выплатой жалованья, он разыскал брата и передал ему записку Хулии.

– Умно! – хмыкнул он. – Прислала приглашение тебе, чтобы мы точно пришли. Можно было выбрать любой день – но нет! Она выбрала субботу!

– А что, есть разница?

– Субботний вечер священен для всех, Килиан. Взгляни на людей. Как они рады! Получили деньги, и часть сегодня спустят в Санта-Исабель.

– Так мы поедем или нет?

– Конечно, поедем, а что делать. Ладно, иди заканчивай работу. Надо на неделю списки бригад составить. Тебя уже Грегорио заждался, сегодня он просто душка.

Увидев Килиана, Грегорио поднялся и, стараясь не встречаться с ним взглядом, бросил:

– Ты тут сам справишься, Нельсон тебе поможет.

Списки бригад составлялись в присутствии работников – на бумагах тоже надо было поставить подпись в виде отпечатка пальца. В помощь Нельсону Килиан позвал Симона. Паренек, как всегда, был одет в бежевую рубашку с коротким рукавом и шорты, на ногах – кожаные сандалии. Глаза его сияли вечным азартом и подмечали каждую мелочь вокруг.

Прозвучало очередное имя, и вместе с вызванным встал еще один мужчина, который начал что-то злобно выговаривать.

– Что случилось, Нельсон?

– Он говорит, что Умару ему должен, – вместо Нельсона ответил Симон.

Умару? Имя показалось Килиану знакомым. Он присмотрелся и узнал парня, просившего хинин.

– Почему ты ему должен?

Симон перевел, а сам Килиан понял по жестам парня, что он не собирается ничего отдавать, чем еще больше разозлил мужчину. Остальные рабочие молча слушали перепалку.

– Икон предложил ему услуги своей жены. Тот согласился, а теперь не хочет платить, – сказал Нельсон.

Килиан моргнул и плотно сжал губы, чтобы не улыбнуться.

– То есть Икон одолжил ему свою жену? – Он с интересом взглянул на мужчину. Тот был довольно красив – хорошо сложен, среднего роста, с короткой стрижкой, высокими скулами и ямочками на щеках.

– Так и есть, – подтвердил Нельсон, не моргнув глазом. – Умару холостяк. Холостякам тоже нужны женщины, а женатые мужчины пользуются этим, если их жены не против. И теперь Икон ждет своих денег.

– Деньга, деньга, масса, – закивал Икон.

– Никакой деньга, масса, никакой деньга, – затараторил Умару.

Килиан вздохнул. Он ненавидел быть третейским судьей, но без вмешательства этот спор никогда не закончится.

– Свидетели есть? – спросил он.

Нельсон громко перевел вопрос, и вперед выступил гигант с огромными ручищами.

– Моей говорит, что видел их в лесу. Дважды.

Килиан улыбнулся. Он был рад, что не единственный оказался в щекотливом положении, застав Грегорио с дамой. Попросил дать ему конверты с жалованьем, узнал сумму, вынул ее из конверта Умару и прибавил к жалованью Икона.

– Разговор окончен. – Он передал оба конверта работникам к негодованию одного и радости другого, а потом повернулся к Симону: – Согласен?

Юноша кивнул, и он вздохнул с облегчением.

– Дело закрыто.

В семь часов, когда спускались сумерки, Килиан и Хакобо забрались в пикап и поехали в город.

– Напомни Вальдо сделать, как я сказал! – крикнул Хакобо Иеремии на воротах.

– А что он должен сделать? – поинтересовался Килиан.

– Так, мелочь.

По дороге в Сарагосу Килиан заметил множество рабочих, бредущих с ботинками в руках, явно в хорошем настроении. Они сменили грязную одежду на длинные брюки и белые рубашки.

– Куда это они? – спросил он брата.

– На автобусную остановку. Поедут в Санта-Исабель, чтобы отпраздновать.

– А ботинки зачем сняли? Чтобы не испачкать?

– Чтобы не износить. Они стараются на всем экономить, – он усмехнулся, – но сегодня вечером просадят большую часть выручки на алкоголь и женщин. Кстати, ты уже не так чешешься!

– Похоже, притирка Дамасо работает. Мне ее Мануэль приготовил.

– О! – воскликнул Хакобо. – Опыт решает все!

Килиан кивнул.

– Хакобо, как думаешь, не следует ли папе вернуться домой? – спросил он после паузы. – Отец с каждым днем все сильнее устает. Даже на ужин с нами не поехал, хотя его тоже пригласили.

– Да, согласен. Но он такой упрямый! Я столько раз поднимал эту тему, но папа все время говорит, что знает, что делает, и что в его возрасте уставать – это нормально. Он даже не дал Мануэлю себя осмотреть. Так что не знаю…

Братья припарковали пикап у входа в магазин Рибароса, поднялись по ступенькам и постучали. Спустя всего пару секунд Хулия распахнула дверь настежь и, щебеча, повела их в большую уютную комнату, служившей одновременно и гостиной, и столовой. Килиан блуждал взглядом по стенам, украшенным африканскими пейзажами, красным деревянным копьем длиной два метра и большими раковинами. На открытой полке лежал слоновий бивень, и повсюду были расставлены фигурки из эбенового дерева. Главным напоминанием о Европе был приемник «Грюдинг», а на журнальном столике возле дивана лежали несколько выпусков «Ола!» и «Ридерс Дайджест». Здесь же стояла фотография Пасолобино в рамке, заставившая Килиана улыбнуться.

Хулия предложила братьям популярный островной напиток контрити, пока повар с двумя помощниками заканчивали сервировать стол. Им подали фритамбо, жаркое из антилопы, которое очень понравилось Килиану.

– В следующий раз, когда вы зайдете, я приготовлю вам что-нибудь из наших блюд, – сказала Дженероса, мать Хулии, крупная женщина с нежной кожей и волнистыми волосами до плеч. – У меня есть запасы из Пасолобино, ведь мы не теряем связь.

Родители Хулии (отца звали Эмилио) оказались простыми и радушными людьми. Они долго разговаривали. Хозяева хотели знать, как идут дела в Испании, и Килиан снова пересказал все новости Пасолобино. Дженероса напомнила ему собственную мать, хотя Марианна была молчаливой.

Эмилио, тихий, приятный в общении, хорошо воспитанный человек, от которого Хулия унаследовала ясный взгляд, постоянно улыбался. Он спросил про их отца, которого давно не видел, и, вздохнув, сказал, что Антон стал сдавать.

– Да и мы уже не те. А знаете, как мы были рады, когда впервые здесь оказались. Все было таким ярким, таким необычным! Но теперь дороги замостили, прорыли дренажные канавы… Теперь у нас всё, как в Пасолобино, – вода, электричество, телефон…

Килиан оценил шутку: было не сыскать двух настолько непохожих мест, как его родная деревня и Санта-Исабель. Европейцы, прибывшие из больших городов, может, и не заметили бы разницы, но Килиан, привыкший к деревенской грязи, заметил. Он понимал, почему Дженероса и Эмилио не захотели уехать отсюда. Они смогли дать Хулии отличное образование, подарили обеспеченную жизнь… Возможно, когда-нибудь и он сможет полюбить это место так же, как и ее семья, но сейчас он вздыхал, подмечая давящие на сердце детали: маленький алтарь Девы Марии де Гайянете, покровительницы их деревни, в углу комнаты, образ Мадонны де Пилар, почитаемой в Испании. А под воздействием выдержанного вина, которое Дженероса получила в качестве гостинца из Пасолобино, всколыхнулись воспоминания о праздниках дома.

Хулия все время ужина пыталась привлечь внимание Хакобо шутками и разговорами. Она принарядилась в желто-коричневое платье с коротким рукавом и собрала волосы в элегантный пучок, прическа ей шла. Килиану было обидно, что брат настолько черств, а ведь они могли быть прекрасной парой. Брат был в льняных брюках и белой рубашке, отеняющей загар. Оба молодые и улыбчивые. Но увы. Килиан сочувствовал Хулии, когда замечал надежду в ее взгляде, если Хакобо отвечал ей улыбкой или смехом.

Кофе пили на веранде, выходящей в сад позади дома. Было уже темно, и зажгли керосиновые лампы, вокруг которых тут же начали виться москиты. Ночь выдалась ясная, лунный свет разливался над кронами манго и авокадо. Приятно пахло цветами. Хулия предложила поиграть в карты, но ее родителям хотелось еще поговорить. Эмилио опасался, что свободолюбивые веяния, распространенные в Бельгийском Конго и Кении, достигнут Гвинеи, чем поставят под угрозу его бизнес. Однако Дженероса уверенно и решительно свернула тему: ей это было неинтересно. Килиан был слегка разочарован, поскольку был бы рад рассказать о том, что узнал о движении мау-мау. Но если на то пошло, он не мог представить, что хорошо организованный колониальный мир в ближайшее время даст трещину.

Хакобо стал поглядывать на часы. Наверняка Матео и Марсиал проводят время с большим толком, читал Килиан в его взгляде. Все разрешилось ожидаемо: пришел мальчик и сообщил, что человек из Сампаки, Вальдо, приехал, чтобы забрать масса Килиана и масса Хакобо обратно на плантацию.

– Калабарас устроили вечеринку в бараках, – зачастил Вальдо так воодушевленно, что Килиану показалось, он переигрывает. – А потом началась поножовщина.

– Да они просто звери! – Дженероса перекрестилась. – Они точно из секты каннибалов. Вы слышали? На рынке говорят, что в Рио-Муни съели священника!

– О чем ты, мама?! – возмутилась Хулия, но Хакобо попросил Вальдо рассказывать дальше.

– Несколько человек ранено, – продолжил тот, – а рядом никого из белых, чтобы их урезонить. Даже нового врача!

Хакобо поднялся, попрощался за руку с Эмилио, поцеловал Дженеросу и Хулию и потянул за собой брата, который не переставал благодарить хозяев и заверять, что они придут еще. Хулия вышла проводить их до пикапа, стояла и смотрела, как они грузят велосипед Вальдо в кузов, затем с грустью во взгляде попрощалась. Хакобо рванул с места, но в несколько кварталах остановился, вылез, отдал Вальдо велосипед и передал несколько банкнот.

– Отлично сработано, парень!

Вальдо уехал, довольный легким заработком, а Хакобо, широко улыбаясь, вернулся в пикап.

– Ты негодяй! – с усмешкой выговорил ему Килиан.

– Добро пожаловать в субботнюю Санта-Исабель! – отвечал брат. – Анита Гуау, мы едем!

Он втопил газ и понесся как сумасшедший, а Килиана захлестнуло веселье брата.

– И что за «ола-ола» у нас здесь?

Стоило братьям переступить порог танцзала, как женщина с пышными формами душевно поприветствовала их, протянув руку.

– Как давно вы здесь не были, масса Хакобо! А это, наверное, ваш брат? Заходите и развлекайтесь!

– Вижу, ничего не изменилось. Да, Анита? – Хакобо осмотрелся, взяв ее руку в свою, потом заметил друзей и махнул им. – Гляди, Килиан, даже Мануэль тут! Только вот Дика и Пао не вижу.

– Кого?

– Пару ребят с лесозаготовок из Ваты. Обычно они приезжают по субботам… что ж, выпью-ка я «Белую лошадь», мой любимый виски. Не поверишь, он здесь дешевле пива – вот оно, преимущество открытого порта!

Они подошли к бару, и Килиан отметил, что пьют в основном крепкие напитки. «Осборн», «Фундадор», «501», «Ветеране», «Трее Сепас»… «В любом из домов в Пасолобино такая бутылка стояла бы больше года, а здесь опустошается за несколько секунд», – подумал он.

Пока Хакобо заказывал виски, Килиан разглядывал танцпол. Он был под открытым небом во внутреннем дворе. За танцующими наблюдала ребятня, высыпавшая на балконы соседних домов. Белые и чернокожие мужчины, подхватив черных женщин, одетых по европейской моде, двигались под музыку оркестра из шести человек, извлекавшего бойкие мелодии из барабанов, труб, ксилофона и похожих на тыквы маракасов.

Хакобо передал брату бокал и направился к столику, за которым расположились Мануэль и Марсиал в компании двух симпатичных негритянок. Они смеялись и показывали на Матео, который на танцполе пытался поспеть за партнершей вдвое крупнее его. Марсиал встал, чтобы принести братьям стулья. В наполовину открытом помещении витал запах табака, духов и пота.

– Позвольте представить вам Обу и Сад, – произнес Марсиал. – Они только что прибыли с континента. А это Хакобо и Килиан.

Девушки протянули руки. На миниатюрной Обе было желтое платье с пышной юбкой, завышенной талией с бантом впереди; кучерявые волосы собраны в пучок на европейский манер. Но Килиана больше привлекла Сад; она была высокого роста, и вид у нее был царственный. На руках блестели цветные браслеты, на шее – стеклянные бесы. Одета она была в бледно-розовое платье на пуговицах, с белой отделкой по вырезу и манжетами. Волосы заплетены в многочисленные косички, создававшие затейливую мозаику на голове. Глаза у нее были большие, а губы – полные.

– Хотите потанцевать? – спросила Оба на превосходном испанском.

Марсиал и Хакобо согласились, все четверо отправились на танцпол. Мануэль отправился к бару за напитками, на полпути столкнувшись с Матео, который возвращался за столик в одиночестве. Килиан улыбнулся, отмечая реакцию Хакобо на многообещающие телодвижения Сад; Оба и Марсиал вообще смотрелись комично из-за разницы в возрасте.

– Ох, умираю! – Матео упал на стул, обливаясь потом. – У этих женщин внутри живет дьявол! А ты… ты почему не танцуешь? Просто пригласи одну из них!

– Я не очень люблю танцевать, – признался Килиан.

– Я тоже раньше не любил, но когда отдаешься ритмам дандана, джембе и бонго, чувствуешь себя другим! – Он рассмеялся, заметив удивление Килиана. – Видишь, я даже запомнил, как эти штуки называются. Поначалу они все тамтамы… – Матео потянулся за стаканом, осматриваясь в поисках новой партнерши. – Как же здесь сегодня здорово! Столько новых девушек!

Вернулся Мануэль с напитками.

– Ни за что не поверите! В баре Грегорио с Региной! Недолго же она тосковала! А вы о чем болтаете?

– О барабанах и девушках, – ответил Килиан. – Откуда они?

– Корисканки, нигерийки, фанг, ндове из Рио-Муни… – перечислял Матео. – Отовсюду понемногу…

– И буби?

– Буби – нет, – возразил Мануэль. – Если девушки буби теряют девственность, их наказывают.

– Какое смешение культур в одном месте! – Килиан отчего-то вспомнил историю с Умару. Интересно, он ходит сюда? Наверное, нет. – Значит, это то самое знаменитое место, которое разбавляет унылую неделю?

– Не единственное, но лучшее, – объяснил Матео, поигрывая стаканом в такт мелодии. – Иногда мы ходим в «Рбьякамбу», за собором. Есть еще клуб «Фернандино», но мне он не нравится, потому что там девушки не такие раскованные. Фу ты, ну ты, прям дамы из общества – сама изысканность и скромность!

– Это эквивалент казино для белых, – рассмеялся Мануэль. – Туда ходит чернокожая элита, и там не поощряются танцы белых мужчин с чернокожими женщинами. Здесь же все иначе: на несколько часов мы все равны.

К столу вернулись Марсиал и Сад.

– А куда ваши партнеры делись? – поинтересовался Мануэль.

– Оба решила найти кого-нибудь под свои габариты, – пошутил Марсиал, опускаясь на стул, который аж заскрипел под его весом. – А Хакобо пошел встретиться со старой знакомой. Он сказал, что ты поедешь обратно с нами, Килиан. Да уж, твой брат времени даром не теряет! – добавил он, покачав головой.

Сад придвинулась к Килиану и беззастенчиво коснулась ладонью его бедра. Мужчины обменялись изумленными взглядами, а Килиан занервничал, почувствовав шевеление в штанах. Чтобы отвлечься, он выпалил:

– Я сегодня слышал, что местные съели священника. Какая-то запрещенная секта…

Матео и Марсиал покачали головой, а Мануэль и Сад расхохотались.

– Вы, белые, боитесь, что мы вас съедим? – воскликнула девушка. – И так обретем вашу силу?

Килиан нахмурился, а Мануэль пояснил:

– На континенте есть племена, которые едят горилл. Священник с бородкой-эспаньолкой, как у первых миссионеров, – разновидность гориллы. А еще они едят дипломатов…

Сад кивнула, краем глаза следя за Килианом, который покраснел и залпом осушил стакан.

– Парни, парни! Гляньте, кто пришел! – вдруг встрял Марсиал, привлекая внимание остальных к поистине исполинских размеров женщине в сиреневом платье и на огромных каблуках. – Вот это точно мой размерчик!

Он направился было к красавице, но остановился на полпути. Другой, не менее крупный мужчина предложил ей руку и вывел на танцпол. Марсиал, вздохнув, развернулся и вернулся к столику.

– Это же гигант Моей Египтянин? – посочувствовал Матео.

– Да понял я, понял. Ничего уж не поделаешь. Пойду выпью еще.

Сад настойчиво потянула Килиана за руку.

– Пойдем танцевать.

Килиан позволил вытащить себя на танцпол. Он был рад, что оркестр заиграл «бегин» – медленную румбу. Девушка прижалась к нему, гипнотизируя взглядом, а Килиан был сильно смущен этим. Он ощущал смешанное чувство страха, любопытства и желания. Его прошлый опыт такого рода был связан с публичным домом в Бармоне, куда брат отвел его после ярмарки, чтобы «сделать мужчиной». Затем были мимолетные романчики с девушками, работавшими в домах Пасолобино и Корбеане. Он вспомнил слова Хакобо после первого – увы, неудачного, – раза: «Женщины – как выпивка. Сперва трудно, но когда распробуешь – начнешь ценить».

Со временем Килиан понял, что частично Хакобо был прав, но в отличие от брата он не стремился искать наслаждений слишком часто. Ему нужно было взаимопонимание, пожалуй, даже некое родство душ, пусть и краткосрочное. И эта Сад точно знала, как его увлечь. Было полное ощущение, что ей и правда хочется проводить время именно с ним.

Килиан почувствовал зуд между ног.

– Если хочешь, мы можем отойти, – нежно шепнула девушка.

Они покинули клуб. Рука об руку шли по тихой улочке, пока не достигли ее конца, где дома заканчивались и расстилался ковер зелени. Сад уверенно вела его в густые заросли, где в неверных тенях – Килиан слышал это, – прятались парочки, пока не нашла укромного местечка. Негритянка поглаживала его тело опытной рукой, направляя его собственные руки, куда полагалось, шептала возбуждающие слова на родном языке. Ощутив, что партнер «готов», она легла на землю и раздвинула ноги. Килиан вошел в нее со смешанным чувством стыда и желания. Ни говоря ни слова, он совершал движения, пока не кончил. Ток пронесся по венам, и, скатившись, он несколько минут лежал на земле, пока Сад не дотронулась до его плеча, предлагая подняться. Оба оделись. Килиан пребывал в замешательстве: он все еще не мог прийти в себя от того, что произошло. Сад понимающе улыбнулась, взяла за руку и отвела обратно в клуб. Возле бара они попрощались.

– Буду рада новой встрече! – игриво подмигнула девушка.

Килиан кивнул и заказал себе выпить. Постепенно он отдышался, но не сразу присоединился к друзьям: нужно было еще время. Если они могли говорить о таких вещах, как о чем-то обыденном, то он – нет, но еще больше не хотелось стать объектом для шуточек. Он знал, что все в его окружении: от Хакобо до Мануэля (хотя последний и в меньшей степени) ценили «прелести острова». А теперь и он перестал от них отличаться. Как все быстро и просто! У Килиана кружилась голова. Увидит ли он еще Сад? Станет ли она его подругой? Но они даже парой слов не обменялись! Он не знал ничего о ней, о ее целях в жизни, о ее семье – братьях и сестрах, родителях… Все случилось слишком быстро. Чего она ждала от него? Сказала, что рада с ним снова увидеться… Он будет платить ей еженедельно за «оказание услуг»? Так это работает? Его мучили угрызения совести. Лучше всего будет не возвращаться в клуб какое-то время, а там как пойдет.

Решено.

Килиан пригладил волосы, допил виски и вернулся к столику, делая вид, что ничего не произошло.

– А где же Сад? – В глазах Матео плескалось любопытство.

Килиан пожал плечами.

– Она меня бросила.

– Ах, бедняга! – Марсиал поцокал языком, а потом махнул рукой. – Ну, в другой раз.

Мануэль внимательно всматривался в лицо Килиана, понимая, что парень лжет. Но почему? Наверное, хочет найти девушку своей мечты, что довольно трудно сделать в этом греховном раю.

– Пожалуй, я вернусь в Сампаку, – произнес доктор, вставая. – Ты со мной, Килиан?

Тот сразу согласился.

По дороге назад они в основном молчали. Уже лежа в постели Килиан не мог сомкнуть глаз. А когда все-таки заснул, услышал стоны, доносившиеся из комнаты брата. Как ни странно, ему стало легче. Они с Сад хорошо провели время… Именно – провели время. И это все. За этим ничего не стояло.

На следующее утро Килиан в одиночестве пил кофе в столовой. Вскоре зашел зевающий Хакобо. Заметив брата, он произнес:

– Привет, малыш! Ну как? Ничего общего с девушками из Пасолобино и Бармона?

– Да, – тихо подтвердил Килиан. – Ничего общего.

– Прошлая ночь была моим подарком тебе, – шепнул Хакобо, наклонившись к его уху. – И не благодари. Захочешь еще – можешь съездить сам. – Он нацедил себе кофе, громко зевнул и добавил: – Идешь на утреннюю службу? К счастью, она не на латыни.

Глава 5

Дело закрыто

Через пару дней управляющий отправил Килиана и Грегорио в магазин Рибароса забрать заказанные товары. От Антона Лоренцо Гарус слышал, что у Килиана с напарником не складываются отношения, и он решил, что контакт вне плантации им не помешает. Гарус много лет знал Грегорио и не считал его опасным человеком (разве что немного грубым), но был уверен, что Грегорио умеет заставить людей подчиняться. Также, по его мнению, Грегорио был прекрасным «фильтром» для проверки молодых работников. Поработав с ним, новички или уезжали из колонии, или привязывались к острову если не навсегда, то надолго. От Килиана Гарус ожидал привязанности.

Всю дорогу до города Килиан молчал, и не только потому, что сказать было нечего, – просто Грегорио заставил его сесть за руль. Все внимание было сосредоточено на том, чтобы справиться с тяжелым грузовиком и не дать повода придираться. Он старался вести «студебеккер» так ровно, как только умел (особенно трудно это было сделать на проселке).

В магазине их встретила сияющая Хулия. Ее вообще было трудно представить без улыбки. Но на самом деле она была огорчена. Ужин превзошел все ее ожидания, но после этого она не видела Хакобо. Она специально посетила самые популярные (в ее представлении) уголки Санта-Исабель, отсидела полуденную воскресную службу в соборе, заглянула в «Чирингито» на Пласа-де-Эспанья, надеясь, что столкнется с ним, но тщетно. Зато два часа, проведенные в обществе Хакобо, пока его младший брат развлекал разговорами родителей, она пребывала на седьмом небе. Завидев Килиана на пороге с Грегорио, она слегка растерялась, но это не уменьшило ее улыбки. Сам Килиан был рад снова увидеть девушку, хотя и чувствовал вину за обман, придуманный Хакобо.

– Для вас все готово, – сообщила Хулия. – Отец проверяет последние ящики. Но лучше бы подогнать машину поближе.

– Что ж, Килиан, – распорядился Грегорио. – Сегодня ты за рулем.

Килиан заметил, что девушка поморщилась, услышав насмешливый тон, но все-таки вышел.

– Так вы разрешили субботний конфликт? – как бы между делом спросила она.

– Субботний конфликт? – нахмурился Грегорио.

– Да. Поножовщина у вас в Сампаке с множеством раненых…

– Кто это тебе сказал?

– Паренек, который приезжал за Хакобо и Килианом.

– Ничего такого у нас на плантации не случалось! – рассмеялся Грегорио, покачав головой.

Хулия непонимающе моргнула.

– Но…

– Я видел Килиана и Хакобо в «Анита Гуау» в одиннадцать вечера, – заявил мужчина. – Все парни из Сампаки там были, причем в таком цветнике…

Хулия покраснела и сжала зубы, подбородок задрожал от гнева. Вот как… Хакобо обманул ее и родителей!

Она была уверена, что подходит ему. Детство оба провели в Пасолобино, а отрочество – здесь, в Африке. Неужели он не понимает, что они будут хорошей парой? Да, это верно, он все время искал повода, чтобы поговорить не с ней, а с кем-то другим. Тем не менее ему нравилось быть с ней, она в этом не сомневалась. Хакобо всегда смеялся ее шуткам, не сводил с нее своих чудесных зеленых глаз! И руки их касались друг друга по меньшей мере трижды.

Хулия была совершенно раздавлена, а Грегорио продолжал наседать. Сделав вид, что с интересом разглядывает какие-то вещицы на полке, он тихо произнес:

– Про Килиана не знаю, а вот Хакобо, тот стал настоящим «минингеро». Не сомневаюсь, скоро он и брата этому научит. – Последовал шумный вздох. – Молодежь никогда не слушает старших, а переизбыток алкоголя и женского общества – гремучая смесь. Что ж, так бывает. – Он поднял взгляд и улыбнулся; Хулия была готова разрыдаться. – Не они первые, не они последние.

Вошел Эмилио, а вслед за ним и Килиан. Девушка, кусая губы, отвернулась.

– Грегорио! – Эмилио протянул руку. – Сколько же мы не виделись! Как дела? Ты что, совсем из джунглей не вылезаешь?

– Нечасто, Эмилио, нечасто, – Грегорио тепло пожал протянутую руку. – Все какие-то дела находятся. Я только по субботам в город наведываюсь, ты же знаешь…

Хулия резко обернулась. Ей не хотелось, чтобы отец услышал то же самое, что пришлось услышать ей.

– Папа, я не могу найти болты нужного размера, – сказала она, передавая отцу образец. – Можешь посмотреть на складе?

– Да, конечно.

На Килиана она даже не взглянула, а Грегорио продолжил экзекуцию.

– Надеюсь, я тебя не сильно расстроил? – шепнул тот девушке.

– Ты – меня? – фыркнула она. – Думаете, белые женщины не знают, как вы проводите время? Мы не дуры.

– Прошу прощения, что влез не в свое дело, – Грегорио скривил губы в наигранном смятении. – Не надо мне было говорить, тем более что это никакой не секрет.

Кулаки Килиана сжались, он догадался, что произошло, и хотел врезать мерзавцу, но тут снова появился Эмилио. Мужчины коротко переговорили и попрощались; на лице Грегорио играла победная улыбочка.

Проводив посетителей, Эмилио поинтересовался:

– Что с тобой, дочка? Ты неважно выглядишь.

– Все нормально, папа, – попыталась улыбнуться Хулия, внутренне сгорая от ярости. Ну ничего, она еще заставит Хакобо заплатить за ложь!

Снаружи Килиан дал волю своему гневу.

– Доволен собой, Грегорио? – прошипел он. – И чего ты добился?

– А ты мне не выговаривай, – презрительно бросил тот. – Что, на воре шапка горит?

– Да за такое морду бьют!

Грегорио упер руки в бока. Килиан был на полголовы выше, но сам он – физически сильнее.

– Давай, рискни! Или кишка тонка? – Он толкнул парня. – Докажи, какие вы, горцы, смельчаки!

Килиан схватил Грегорио за запястья и, напрягая мышцы, сдавил со всей силы. Увидев удивление в глазах мужчины, с отвращением выпустил. Забрался в кабину грузовика и завел мотор. Когда все ящики были загружены, он рванул с места так, будто управлял машиной с рождения.

Еще через пару недель начался март, самый жаркий из месяцев и последний перед сезоном дождей. Шоколадные деревья на плантациях начали покрываться мелкими желтыми, розовыми и красноватыми цветками. Напитанные влажностью последующих месяцев, эти нежные цветки должны были превратиться в стручки, наполненные бобами. Но было и много пустоцветов, а когда пустоцветов было слишком много, год считался убыточным.

Дни протекали спокойно. Работа была монотонной и однообразной. Все знали свое дело: кто чинил дома, кто заботился об урожае, кто готовил склады и сушильни к сбору какао в августе. Килиан привык к этой рутине. После разборки у магазина, про которую он не рассказал никому, даже брату, Грегорио стал осторожнее. Он не особенно учил его чему-то, но уже и не придирался. Однако Килиан держал с ним ухо востро.

Пару раз Килиан приезжал в «Анита Гуау» и видел там Сад, но не проявлял к ней интереса. Как и она к нему – кавалеров у нее было хоть отбавляй. Гораздо чаще Килиан ходил в кино с Мануэлем в «Марфиль», или же они просто болтали на выходящей к морю террасе, где в сумерках носились огромные летучие мыши.

Однажды утром, когда Антон и Хосе рассказывали Килиану о тонкостях работы в сушильне, пришел Мануэль и показал открытку.

– Гляди, Килиан. Мои старые приятели из больницы в Санта-Исабель приглашают на званую вечеринку в казино в субботу. Надеюсь, ты тоже придешь. И остальных я тоже позову.

– Вечеринка в казино? – переспросил Антон. – Такое нельзя пропустить! Там будет вся островная элита! Обычно работникам плантации такой шанс редко выпадает.

– С радостью! – Глаза Килиана вспыхнули. – Но что туда нужно надеть? У меня и костюма-то подходящего нет.

– Хватит пиджака с галстуком, – улыбнулся Мануэль. – В приглашении сказано: смокинг необязателен.

– Я одолжу тебе галстук, если своего нет, – хлопнул сына по плечу Антон.

Мануэль пообещал заехать в обед, и экскурсия по сушильне продолжилась. Антон приподнимал крышки над гигантскими поддонами, где вскоре будет обжариваться какао, и Килиан видел, что ему нелегко. Когда Хосе отошел, он обратился к отцу:

– Пап, я хочу с тобой поговорить…

– Да? – поднял на него глаза Антон.

– В общем, мы с Хакобо думаем, что тебе стоит вернуть в Испанию. Ты можешь не соглашаться, но мы же видим, как ты устал. Это на тебя не похоже. Почему ты не сходишь к врачу? – Отец молчал, и он продолжил: – Если дело в деньгах, то ты знаешь, что мы с братом зарабатываем достаточно, чтобы покрыть все расходы, больше даже… Да и когда ты последний раз видел маму?

Антон слабо улыбнулся, потом окликнул Хосе:

– Слышал, что сказал Килиан? То же, что и вы с Хакобо. Вы что, сговорились?

Хосе расширил глаза, изображая неведение.

– Откуда мне знать, о чем вы говорили, Антон? – Обращение «масса» он опустил – отец не позволял своему верному многолетнему другу называть себя так.

– Да все ты знаешь, старый негодяй! Вы все хотите от меня избавиться!

– Для твоего же блага, папа, – настаивал Килиан.

– Твои сыновья правы, – вздохнул Хосе. – Сам подумай, сможешь ли ты пережить следующий сбор урожая? Поедешь домой, врачи в Испании пропишут тебе что-нибудь, что улучшит твое здоровье.

– Врачи лечат от одного, а умираем мы от другого!

Килиан открыл было рот, чтобы возразить, но Антон вскинул руку.

– Погоди, сынок. Я вчера разговаривал с Гарусом… После урожая, на Рождество, я поеду домой. Не хотел говорить вам, пока это было не точно. Отдохну, а когда вернусь, буду работать в офисе… Все будет зависеть от моего состояния, конечно.

Килиан был бы рад, если б отец навсегда распрощался с колонией, но не стал настаивать. Может, приехав в Испанию, он передумает. К тому же он привык к физическому труду и едва ли сможет найти себя в качестве «массы-клерка», как звали здесь тех, кто сидел в конторе. Впрочем, отец все равно поступит так, как сочтет нужным, к мнению других он никогда не прислушивался.

– Ну, теперь я спокоен, – признался Килиан, – хотя до Рождества еще далеко.

– Как только сушильни заработают, сынок, время полетит незаметно. Не успеешь оглянуться, как услышишь рождественские гимны! Так, Хосе?

– Все верно.

– Мы с тобой тонны прожарили и отгрузили за эти годы.

Килиан обожал слушать рассказы о давних временах, восходящих к началу века. Он с трудом мог представить Санта-Исабель, застроенный хижинами из бамбука, улицы, покрытые рыжей пылью вместо асфальта… Хосе со смехом вспоминал свое детство, когда белые господа, приехавшие сюда, потели во фраках.

– Масса Килиан, знаете, когда я родился, в Санта-Исабель не было ни одной белой женщины!

– Как так?

– Несколько жили в Бесиле, с мужьями-колонистами. И жизнь у них была очень тяжелая… Но в городе не было ни одной.

– Когда раз в три месяца к Фернандо-По подходило средиземноморское судно, все магазины закрывались, – добавил Антон. – А как же! Все бежали в порт узнать новости из Испании.

– И белые должны были обязательно возвращаться в Испанию каждые два года. Иначе им было не выжить в тропиках: они все быстро умирали. Мало кто пережил те времена. Но сейчас все по-другому…

– Верно, Хосе, – кивнул Антон, – мы многое повидали. Времена изменились, с тех пор как я жил здесь с Марианной.

– И многое еще изменится, Антон, – добавил Хосе, покачав головой. – Многое изменится!

В субботу Килиан нарядился в светлый костюм, который Симон предварительно отгладил, повязал узкий галстук и зачесал волосы назад с помощью геля. В зеркале он едва себя узнал. Настоящий франт! В Пасолобино ему не приходилось так наряжаться. Там в его распоряжении был лишь темный костюм для «выхода в свет», когда случалась свадьба у кого-нибудь из кузенов или знакомых. В этом же костюме он ходил на похороны.

Ровно в семь Мануэль, Хакобо, Килиан, Матео и Марсиал отправились на вечеринку.

– Как же вы проживете без «Анита Гуау»? – пошутил Килиан по дороге.

– Нужно открывать новые горизонты, – засмеялся Хакобо. – Не каждый раз выпадает шанс поехать в казино. К тому же, если будет скучно, мы уйдем. В образе «ньянга-ньянга» мы везде будем иметь успех!

Все рассмеялись. Килиан не понял, но ему объяснили, что «ньянга-ньянга» у «дикарей» означает «элегантный».

Казино находилось в Пунта-Кристина, в тридцати метрах над уровнем моря. Первое, что бросилось в глаза, – огороженный сеткой теннисный корт и большой бассейн, выложенный по кругу черно-белым кафелем, с двумя досками для прыжков в воду. С террасы открывался великолепный вид на подковообразную гавань с множеством стоящих на якоре лодок.

Из всей компании Мануэль единственный бывал тут раньше, и он уверенно повел друзей на звуки музыки. Они зашли в вестибюль, пересекли гостиную, где весело болтали гости, и вышли на просторную террасу, откуда можно было спуститься в танцзал, по периметру которого стояли столики. На сцене оркестр, довольно большой по составу, играл приятную фоновую музыку; танцующих пока что не было.

– Танцы начнутся после ужина, – объяснил Мануэль и вскинул руку, приветствуя кого-то. – Сегодня тут будет шумно. Пришли даже те, с кем я сто лет не виделся. Вы извините, я к ним подойду ненадолго.

– Ну и прекрасно, что шумно, – сказал Хакобо и взял с подноса официанта бокал. – Давайте найдем местечко и сядем пока.

На самом деле никто из них, кроме Мануэля, не чувствовал себя уверенно. Они не привыкли посещать такие места, где собираются сливки общества.

Хакобо поманил приятелей к столику у дверей – отличное место, откуда можно было наблюдать за всем, не привлекая к себе особого внимания.

Вскоре братья увидели семейство Рибарос в полном составе, с ними были еще две семейные пары с дочерями – ровесницами Хулии.

Заметив Хакобо и Килиана, Эмилио воскликнул:

– Рад вас видеть! Хулия, – повернулся он к дочери, – а не сесть ли вам вместе? Молодежь должна быть с молодежью.

Краем глаза Килиан заметил, что Хулия напряглась, хотя и не отказалась сесть к ним. Она представила подружек – Асенсьон и Мерседес. Девушки оказались общительными – болтали с Марсиалом и Матео о жизни на плантации, потом – о детстве в Испании. Рассказали, чем занимаются в Санта-Исабель, похвастались, что посещают казино, когда захотят.

К их столику снова подошел Эмилио, подогретый спиртным.

– Вы не возражаете, если я немного пообщаюсь с вами? Впервые в высшем обществе? А где вы обычно развлекаетесь? – сыпал он вопросами. – О, могу себе представить, сам был молодым! Ну, здесь-то немного по-другому. Здесь собираются и белые, и черные – все, у кого есть деньги.

Братья обменялись многозначительными взглядами. Если деньги – критерий отбора, им тут точно не место. А Эмилио, указывая на знакомых ему людей, перечислял: землевладелец, банкир, торговый представитель, госслужащий, таможенник, импортер автомашин, еще один торговый представитель, адвокат, врач, бизнесмен, начальник колониальной гвардии…

– Вон там сидит, видите? Ключевой акционер «Катепилар», «Воксхолл» и «Студебеккер». Родители подружек Хулии работают на него. А вон – помощник губернатора Фернандо-По и Рио-Муни. Жаль, сам губернатор сегодня не смог прийти, а то бы я вас познакомил.

Килиан еще ни разу не видел столько важных шишек в одном месте. Если б один из них сейчас подошел (чего не бывает), он бы не знал, как вести умную беседу. Он покосился на брата, делавшего вид, что внимательно слушает Рибароса, хотя на самом деле наверняка думал о танцах после ужина.

– Простите, ребята, – наконец произнес Эмилио. – Жена хочет меня видеть. Развлекайтесь!

Мерседес и Асенсьон соревновались в остроумии. Девушки были совершенно не похожи. Худенькая Асенсьон – блондинка со вздернутым носиком и голубыми глазами, унаследованными от бабушки-немки. На ней было темно-синее платье с круглым вырезом, заниженной талией и широким поясом. Брюнетка Мерседес была в облегающем зеленом креп-сатиновом платье с пышной юбкой, собранные в высокий пучок волосы подчеркивали крупный нос.

Официанты разносили еду, компания ела, пила, курила и болтала. Килиан поглядывал на Хулию. Для вечера она выбрала бледно-голубое платье в черный горошек из жатого шелка, шею обхватывала тонкая ниточка жемчуга. Девушка была непривычно тихой, странно, что Хакобо не замечал этого.

Около десяти Хулия начала поглядывать на часы.

– Что, ждешь кого-то? – спросил Хакобо.

– В общем, да, – без улыбки ответила она. – Полагаю, очень скоро придет ваш помощник, чтобы вызволить со скучной вечеринки.

Килиан опустил голову, а Хакобо застыл. Девушка с победным видом прищурила глаза.

– Как ты узнала? – спросил Хакобо, больше раздраженно, чем покаянно.

– Какая разница? – Она еще сильнее выпрямилась. – Или мне рассказать, где вы были в тот вечер в одиннадцать?

– А вот это уже не твое дело. Ты ведь не моя девушка!

Хакобо резко поднялся и ушел. Воцарилось молчание, Килиану хотелось провалиться. Он взглянул на Хулию, у девушки дрожал подбородок. В этот момент оркестр заиграл пасадобль, вызвав волну аплодисментов. Килиан встал и протянул девушке руку.

– Пойдем, потанцуем.

Хулия приняла приглашение, благодарная, что брат Хакобо выручил ее из неловкой ситуации. На танцполе Килиан приобнял ее за талию, и они медленно закружились.

– Хочу тебя сразу предупредить: я отвратительный танцор. Так что прости, если наступлю тебе на ногу… и за тот день тоже прости. Мне правда очень жаль.

Хулия подняла на него глаза, в которых все еще блестели слезы.

– Кажется, я выбрала не того брата, – кивнула она, попытавшись выдавить улыбку.

– Хакобо – неплохой человек. Просто так вышло…

– Он просто не хочет связывать себя… во всяком случае, со мной.

– Может, еще не время?

Килиану было жалко ее.

– Да ладно, Килиан, я уже не ребенок! – воскликнула девушка. – Мы в Африке. Думаешь, я не знаю, как развлекается твой брат? Что меня бесит в таких, как он, так это то, что они считают нас, белых женщин, полными дурами. Что его мининги, – она скривилась, – могут дать ему то, чего не могу дать я. Как думаешь, что он скажет, если я предложу ему себя, как это делают они?

– Хулия, не говори так! Не сравнивай себя с ними! Ты злишься, и неспроста, но…

– Это так обидно, Килиан! – перебила девушка. – Все смотрят сквозь пальцы на ваши шашни с черными женщинами, а белые обязаны ждать, пока вы не нагуляетесь и не обратите взор в нашу сторону в поисках хорошей жены! А что, если бы все было наоборот? Если бы я загуляла с черным мужчиной?

– Хулия, я… – Килиан нервно сглотнул. – Для меня это тоже в новинку. Все сложно…

– Ты не ответил.

Килиан медлил. Он не привык говорить с девушками на подобные темы.

– У мужчин все по-другому… и… не думаю, что это подходящая тема для разговора.

– Верно, – раздраженно заключила она. – Для женщины неподходящая.

К радости Килиана, пасадобль закончился, оркестр заиграл свинг.

Они ушли с площадки, к которой уже направлялись Марсиал и Матео с девушками. За их столиком сидел Мануэль.

– Наконец-то добрался до вас, – сказал он. – Кучу тем обсудил со старыми знакомыми.

– Мануэль, познакомься, это Хулия Рибарос, дочь друзей нашей семьи.

Мануэль поднялся и галантно приветствовал девушку. Хулия улыбнулась и протянула руку.

– Он врач у нас на плантации, – продолжил Килиан, – а раньше работал в Санта-Исабель.

– Мы с вами не встречались? – поинтересовалась девушка, внимательно разглядывая Мануэля. – Вы ведь бывали в казино?

– Да. Я иногда приходил сюда поплавать, а по воскресеньям играл в карты или выпивал со знакомыми.

– Я тоже прихожу сюда каждое воскресенье, по утрам или после обеда. Странно, что мы не пересекались раньше.

– С тех пор как я переехал в Сампаку, я редко выбираюсь в город.

– Извините меня, я пойду что-нибудь выпью, – Килиану хотелось побыть одному, чтобы переварить все сказанное девушкой.

В бильярдной он наткнулся на Хакобо. Брат взглянул на него сквозь облако табачного дыма, но сам не окликнул.

– А, вот ты где! – произнес он, когда Килиан подошел. – Знакомься, это мои друзья, Дик и Пао. Они из Баты, мы познакомились во время моей первой поездки сюда.

Килиан ответил на рукопожатие. Дик оказался англичанином, сперва он работал в Дауале, в Камеруне, а потом занялся лесозаготовками в Бате вместе с Пао. Время от времени они наведывались в Санта-Исабель. Дик был высоким и крепким, с бледной кожей, обгоревшей на солнце, и ясными голубыми глазами. Его друг, португалец Пао, был полной его противоположностью – тощий остроносый мулат. Они изрядно выпили, много смеялись и настояли, чтобы Хакобо рассказал Килиану историю их последней встречи.

– Это было в Камеруне, мы охотились на слонов, – неохотно начал брат. – Взяли дробовики и отправились в джунгли. Гид вел нас по следу из поломанных деревьев – животные редко ходят по дорогам. Вдруг земля затряслась, и мы поняли, что добыча близко…

– Ты перепугался до чертиков! – перебил его Дик, хихикая. – Побелел, как скатерть!

– Ну да, слон выскочил прямо на меня! Проводник, опытный охотник, выстрелил и попал куда-то в ухо, слон разъярился… Мы все бросились бежать…

– Мы думали, что такой огромной туше трудно будет развернуться, – продолжил Пао, подавившись смешком. – А он несся за нами по пятам, и кровь хлестала у него из уха!

Килиану все меньше и меньше нравились эти люди. Было в них нечто подозрительное. Дик никогда не смотрел прямо в глаза, а смех Пао звучал зло.

– Наконец зверюга сбавил шаг. Мы несколько раз выстрелили, и он… – Хакобо поднял руки, – исчез! Пропал из виду! Я так и не увидел его падения.

– Эти черти такие живучие! – Дик затянулся и медленно выдохнув дым.

– Да, но этот все-таки испустил дух, – уточнил Пао. – Мы с проводником нашли его, когда тело еще не остыло.

– Разделывать его собралась куча народу, в конце остались одни кости, – Хакобо глотнул из стакана. – А бивни были высотой вот с эту дверь.

Килиану история показалась жестокой. Он, конечно, охотился на горных коз в Пиренеях, но и представить не мог подобной сцены. Со времен Адама меткий выстрел был призван прервать страдания животного, и он не знал ни одного человека у себя на родине, кто бы наслаждался долгой агонией.

– Это опасно, – покачав головой, произнес он.

– Да уж! – Дик смерил его холодным взглядом. – Однажды на охоте я видел, как слон схватил хоботом одного из черных и со всей дури шмякнул о землю.

– Этого черного потом бы и мать родная не узнала, – загоготал Пао, обнажив кривые зубы.

С Килиана было достаточно. Что за ночь сегодня! После этой ярмарки тщеславия, после взрыва эмоций Хулии, да еще после этих рассказов о жестокости на охоте его первый визит сюда точно станет последним. Спиртное ударило в голову, и он распустил узел галстука.

– Что с тобой? – тихо спросил Хакобо.

– Похоже, на плантации мне уютнее, – пробормотал Килиан, поджигая новую сигарету от окурка.

– Что ты сказал?

– Ничего. Сказал, что пора возвращаться. Ты еще остаешься?

– Хочу переместиться в местечко поживее, – честно ответил Хакобо. – А ты можешь вернуться на плантацию с остальными.

– Да, конечно, – кивнул Килиан, добавив про себя: «Если не буду их раздражать».

Оставшись один, он какое-то время наблюдал за молодыми людьми, играющими в бильярд, пока его внимание не привлекли громкие голоса. Обернувшись, он заметил Эмилио, который о чем-то спорил с грузным чернокожим мужчиной в элегантном костюме. Дженероса пыталась оттащить мужа, но тот не реагировал. Голоса становились громче, и Килиан решил подойти посмотреть, что происходит.

– Какое право имеешь ты говорить такое мне, Густаво?! – орал Эмилио. – Мы много лет дружили с твоим отцом. Я тебя хоть раз обидел?! Я даже живу здесь дольше тебя!

– Ты не понимаешь, Эмилио, – прошипел Густаво; две капли пота скатились с его кустистых бровей по вискам вдоль оправы квадратных очков. – Вы, белые, слишком долго нас использовали! Рано или поздно вам придется уйти!

– Понимаю, это как раз то, о чем мечтает половина здесь присутствующих! Что мы уйдем и оставим вам все, в том числе мой бизнес! Но ты его не получишь, Густаво! Я жизнь положил на то, чтобы моя семья ни в чем не нуждалась. И я никому не позволю себе угрожать!

Дженероса не знала, что делать. Она умоляла мужа уйти и очень обрадовалась, когда подошли Хулия с Мануэлем.

– Никто тебе не угрожает, Эмилио. Но я думал, что ты умнее. Ты никогда не брал в расчет наше положение! – не отступал Густаво.

– Ваше положение?! – проревел Эмилио. – Мне никто никогда не оказывал никаких услуг! Я все сам!

– Папа, хватит! – Хулия схватила отца за руку и наградила обоих спорщиков хлесткими взглядами. – Других и за меньшее наказывали. Что вообще происходит? Ты хочешь, чтобы чертова политика разрушила вашу дружбу? Если так, это пустая трата времени. Ничего здесь не изменится еще многие годы.

Мужчины замолчали, но не извинились; Эмилио наконец позволил жене себя увести.

Мануэль и Килиан проводили Рибаросов до дверей.

– Все хорошо, Хулия? – мягко спросил Мануэль.

– Да, не волнуйся, спасибо. – Она с улыбкой протянула ему руку. – Я отлично провела время в твоем обществе, это была единственная приятная часть вечера. – Заметив гримасу Килиана, она поспешно добавила: – Танцевать с тобой тоже было весьма неплохо. Но лучше мы все-таки пойдем. Боже, как неловко! Мне лучше в казино не появляться несколько ближайших недель.

– Прости, дочка, – повинился Эмилио, – я не смог сдержаться. Дженероса, – повернулся он к жене, – Густаво меня просто взбесил.

– Успокойся, Эмилио, – Дженероса нервно натягивала перчатки. – Я сама постоянно боюсь, что когда-нибудь придется сносить нападки этих неблагодарных!

– Мама, хватит! – оборвала Хулия и повернулась к молодым людям. – Увидимся.

– Надеюсь, что скоро, – ответил Мануэль с грустью. – Доброй ночи, Хулия.

– Какая прелестная девушка, – пробормотал он, протирая стекла очков платком, когда семейство скрылось из виду.

Несколько дней спустя Хулия получила записку из Сампаки. Она гласила: «Хулия, мне очень жаль, что я себя так повел. Надеюсь, ты меня простишь. Больше этого не повторится. Хакобо».

Строчки крутились в голове девушки несколько дней. Она не могла забыть искристые зеленые глаза Хакобо, черные волосы, мускулистую фигуру… она до сих пор испытывала влечение к нему. В конце концов она убедила себя в том, что эти слова что-то да значат, и ее поведение в казино заставило парня понять, что у них еще может быть будущее.

Так продолжалось недели две, на третью ее терпение лопнуло: Хулия мечтала увидеть Хакобо, услышать его голос. Она придумала несколько способов, как с ним встретиться, но ни один не подходил. Пригласить еще раз на ужин? Это могло вызвать подозрения матери. Не было также гарантии, что Хакобо согласится сходить в кино или куда-нибудь выпить, а огорчаться из-за очередного отказа не хотелось. Поход в казино отметался после истории с отцом, о которой до сих пор судачили. В этом был весь Санта-Исабель: в таком маленьком городке пересуды долго не утихают.

И тут в голову Хулии взбрела отчаянная идея: приехать на плантацию как-нибудь после ужина. Она уже бывала там дважды с отцом и прекрасно все запомнила. Почему бы не попробовать тайком проникнуть в комнату Хакобо? Они поговорят, а может, и… Девушка прикусила губу, все больше склоняясь к такому варианту. Если кто-то заметит ее в коридоре, ведущим к спальням, она всегда может сказать, что пришла с весточкой от отца Антону – и никто не догадается!

Для осуществления своего плана девушка выбрала четверг. По четвергам родители обычно играли в карты с соседями, а она брала машину и ездила в кино. К тому же наверняка Хакобо будет в Сампаке, ведь это не выходной.

После ужина Хулия оделась как обычно, чтобы не вызвать подозрений, но все же потратила время на идеальный макияж. Затем села за руль отцовского красно-белого «Воксхолл-Велокса» расстегнула две верхних пуговицы на розовом цветастом платье с рукавами до локтя и сменила бледную помаду на более яркую. Сердце билось так сильно, что она слышала его даже через гудение мотора.

Огни города быстро остались позади, потянулась темная дорога, фары едва разгоняли мрак впереди. Мурашки страха побежали по спине, ведь рядом были джунгли. Хулия пожалела, что не выбрала полнолуние. Краем глаза она замечала, как пальмы на границе Сампаки появлялись из ниоткуда и исчезали в никуда, как мохнатые призраки. Когда седой мужчина поднял маленький переносной фонарь, вынуждая ее остановиться, сердце девушки замерло.

Мужчина очень удивился, заметив одинокую белую женщину за рулем.

– Добрый вечер, сеньорита, – приветствовал он. – Чем вам помочь?

– У меня весточка для массы Антона. – Она долго тренировалась, чтобы слова прозвучали естественно. – А что, здесь всегда так темно?

– У нас проблемы с электричеством. Не знаю, когда починят. – Иеремия показал дорогу. – Паркуйтесь прямо перед домом. На главном дворе собрались нигерийцы, будьте осторожны.

– Хорошо, – торопливо ответила Хулия. – Спасибо.

Она поехала на малой скорости и через пару сотен метров оказалась в окружении толпы, танцующей с мачете в руках. У некоторых в руках были фонари, выхватывающие из темноты белки глаз. Хулия нажала на клаксон, чтобы ее пропустили, но толпа была слишком плотной. Она глубоко вздохнула и вышла из машины. Нигерийцы агрессии не проявляли, хотя глазели на нее с любопытством. На подкашивающихся ногах, в полуобморочном состоянии она пошла к дому, слыша со всех сторон комментарии, которые не надо было переводить, пусть она и не знала языка нигерийцев.

– Хулия, боже мой, что ты тут делаешь так поздно?

Голос прозвучал подобно райскому пению среди ада.

– Мануэль? – Она подняла взгляд. – Я приехала кое-что передать Антону от папы.

– Но разве Антон не мог прислать кого-то из слуг?

– Так получилось, – сказала она, чувствуя, что краснеет. – Я сама вызвалась. У меня было время, и я решила заехать, перед тем как идти в кино.

– Ничего себе!

Чувствуя себя в безопасности рядом с Мануэлем, Хулия спросила, бросив взгляд на толпу:

– Что здесь творится?

– Нигерийцы собираются охотиться на лесных крыс.

– На гронбифов? В темноте?

– Так они больше наловят. Если не регулировать численность, крысы расплодятся и уничтожат урожай. А после охоты рабочие устроят праздник, и крысы будут главным блюдом. Кстати, мы тоже решили поучаствовать в охоте. Адреналин, видишь ли…

Хулия не знала, плакать ей или смеяться. Из всех возможных причин, которые могли бы расстроить ее планы, грызуны стояли последними в списке, если были вообще.

– Ночные джунгли полны тайн. Хочешь присоединиться? – предложил Мануэль.

Прежде чем девушка успела ответить, раздался голос Хакобо, который подошел к ним вместе с Килианом, Матео, Марсиалом и Грегорио.

– Хулия? Что ты тут делаешь?

Она прикусила губу, изобретая новую ложь. Взяла Мануэля под руку и, чувствуя, как кровь приливает к щекам, ответила:

– Мануэль пригласил меня посмотреть охоту на крыс, и я решила согласиться.

Мануэль растерялся, но что-то в глубине глаз девушки заставило его молча кивнуть.

Грегорио сиплым голосом стал делить нигерийцев на группы. Матео сбегал на склад за лампой для Хулии и сказал, что они будут держаться позади одной из групп, на границе посадок. Сама охота оказалась довольно скучной – слышались периодические удары мачете и редкие возгласы. Но Мануэль верно сказал про адреналин – темнота и ощущение, что под ногами ползают насекомые, а возможно, и змеи, заставляло сердце биться быстрее.

– За нами кто-то наблюдает, – прошептала Хулия, потирая плечи.

– В джунглях всегда так. Но если хочешь, можем вернуться, выпить кофе в столовой и подождать, пока остальные вернутся с трофеями, – предложил доктор.

Девушка с радостью согласилась. На обратном пути они болтали, как старинные друзья.

Спустя пару часов прямо перед бараками для рабочих женщины разожгли костры и приняли поджаривать нанизанные на прутики обезглавленные тушки крыс. Килиан был рад погреться у огня, потому что ночи в преддверии сезона дождей стали холоднее. Огромный нигериец, сверкая зубами, принес белым бутылку маламбы. Симон, убежавший за стаканами, вернулся в компании Антона, Хосе и Сантьяго, которые также решили присоединиться к празднику. Не было только управляющего: Гарус после работы обычно возвращался домой в Санта-Исабель.

– Ух и крепкий, зараза! – выдохнул Матео и помахал рукой перед ртом: самогон из сахарного тростника обжег ему горло. – Не понимаю, как это вообще пить можно!

– Да мог бы уже и привыкнуть! – засмеялся Марсиал, залпом опустошил свой стакан и потянулся к Симону за добавкой.

Килиан сделал глоток и разразился кашлем, из глаз брызнули слезы.

– Осторожней, приятель! – Марсиал похлопал его по спине. – Сначала пей потихоньку. Этот инсектицид не попадает в желудок – сразу в кровь!

– Похоже, нас всех утром ждет похмелье, – предостерег Антон, вытирая губы и улыбаясь.

У Килиана пылали щеки, но он был рад, что отец с ними. Он сделал еще глоточек и ощутил приятное тепло, растекающееся по мышцам.

К ним приближались Хулия с Мануэлем. Увидев Антона, девушка замялась, но спутник взял ее за руку и шепнул:

– Не надо. Я не раскрою твой секрет.

Хулия, бросив на него благодарный взгляд, кивнула.

– Ты все еще здесь? – изумился Хакобо.

– Хулия! – Антон удивился не меньше. – Сколько лет, сколько зим! Как там Эмилио и Дженероса?

– Хорошо. Спасибо. Папа по вам соскучился.

– Передай, что я скоро загляну. А что тебя привело сюда так поздно?

– Я побежал показать ей охоту на гронбифов, – пришел на выручку Мануэль.

– Я думал, ты давно уехала домой, – нахмурился Хакобо.

– Чтобы пропустить все самое интересное? – кокетливо возразила девушка.

– Не уверен, что здесь подходящее место для… – начал было Хакобо.

–… для белой женщины? – закончила она насмешливо. – Да ладно, Хакобо! Не будь таким старомодным!

Антон покосился на старшего сына и пожал плечами. Внезапно вспомнилось, как тридцать лет назад любопытная Марианна уговаривала его позволить взглянуть на танцы африканцев. Он улыбнулся. Все это было в прошлой жизни.

Бой барабанов нарастал. Килиан опустился на землю рядом с Мануэлем и Хулией, в стороне от прочих. Это был его первый африканский праздник, и он не хотел ничего пропустить. Однако его смущала реакция Хакобо: брат не сводил с гостьи хмурого взгляда. Может, ревнует? Ну что же, Хакобо не помешает отведать горьких пилюль.

Симон налил Килиану новый стакан, и все неприятные мысли отступили. Как и Хулия, он позволил магии ночи увлечь себя.

На шеях, руках и ногах чернокожих мужчин и женщин блестели украшения. На многих мужчинах были соломенные юбки, взметавшиеся в танце. Ритм барабанов ускорился, но и танцоры не отставали. Груди женщин призывно колыхались. Танец становился все более эротичным, и Хулия вдруг почувствовала стремление сорвать с себя платье, чтобы отдаться буйству этого сумасшествия. Килиан узнал среди танцующих Икона, Моей и Нельсона, не хватало только худосочного Умару. Барабаны уже звучали не просто в ушах, а в крови. Тела, смазанные маслом, блестели, крупные капли пота скатывались по лицам. Когда грудь Килиана, как и всех прочих, готова была взорваться от недостатка воздуха, темп начал замедляться, и вот уже раздавались только редкие постукивания, как бывает после оргазма. По кругу пошли куски мяса и кружки с малам-бой. Нигерийцы пели, выкрикивали что-то, а испанцы все еще пребывали под впечатлением танца. Но для Хулии волшебство рассеялось, как только она взглянула на часы.

– Боже! Как поздно! Родители! – воскликнула она.

– Если хочешь, я возьму машину и провожу тебя, – предложил Мануэль, наклонившись к ней. – Скажем, что встретились в кино и пошли вместе выпить.

– Правда?

– Я с радостью! И мы не будем говорить, что за фильм смотрели, – подмигнул он.

Молодые люди встали, попрощались и ушли, Хакобо проводил их угрюмым взглядом.

– Пока, Хулия! – крикнул Грегорио. – Мои приветы Эмилио!

Девушка обернулась и рассеянно помахала.

– Не знал, что вы с ней знакомы, – произнес Хакобо.

– Да. Мы встретились в магазине, когда ездили с твоим братом за товаром. Она спросила про инцидент на плантации, и я сказал, что ничего такого не было. Тебе разве братишка не рассказал?

Хакобо посмотрел на Килиана, и тот кивнул, подтверждая слова напарника.

– Ты чертов кретин, Грегорио! – Хакобо вскочил на ноги. – А ну, вставай! Я тебе сейчас морду начищу!

Грегорио поднялся, готовый к схватке. Нигерийцы поблизости притихли: не так уж часто белые дрались.

– Ты этого не сделаешь, Хакобо, – Антон схватил сына за руку. – Мы все устали и слишком много выпили. Утро вечера мудренее.

Хакобо неохотно послушался отца. Грегорио тоже не стал лезть на рожон, он уже оглядывался в поисках женщины, с кем можно было провести ночь. Матео и его приятель налили себе самогону. Праздник продолжался.

Ноги у Килиана были ватные, и он прилагал все усилия, чтобы держаться прямо. Ему было жарко. В темноте он доковылял до окна, чтобы поднять ставни. Вдруг сзади послышался тихий шорох, похожий на шипение. Килиан обернулся и застыл, парализованный ужасом. Глаза, уже привыкшие к полумраку, выхватили большую, величиной с кокосовый орех, треугольную голову змеи. Кобра… Она раскачивалась из стороны в сторону, будто гипнотизируя его.

Килиан хотел было вскрикнуть, но не мог выдавить ни звука, а змея шипела все громче, обнажив кривые ядовитые клыки. Взгляд Килиана упал на мачете, лежавшем на стуле. Нужно лишь протянуть руку, чтобы дотянуться до него, но рука будто одеревенела. Кровь все сильнее стучала в висках. Собрав всю силу голосовых связок, Килиан издал невнятное мычание, на вздохе дотянулся до мачете и ударил наотмашь, даже не надеясь попасть. Каким-то чудом у него получилось. В приступе ярости он продолжал кромсать змею, теперь уже крича во все горло; вокруг летели кровавые ошметки мяса.

Наконец он подцепил мачете голову змеи и вышел из комнаты. В коридоре столкнулся с Симоном, который, услышав вопли, бежал к нему в комнату. Килиан схватил его за плечо и встряхнул.

– Она не могла попасть в мою комнату сама! – взревел он. – Кто заплатил тебе, чтобы ты принес эту тварь?! Кто?!

– Это не я, не я, масса! – пролепетал подросток. – Я же все время был с вами на празднике!

Распахнулись еще две двери, выскочившие в коридор Сантьяго и Антон с трудом оттащили Симона. Килиан в гневе сверлил их взглядом. Перед мысленным взором проносились образы: обнаженные фигуры, прыгающие под ритм барабанов, взрывы хохота и кривые ухмылки, кровь, повсюду кровь, бьющийся в агонии слон, обезглавленные крысы, змеи, змеи, змеи, удары мачете, Моей, Экон, Нельсон…

Он снова вперил взгляд в Симона.

– Ты видел кого-нибудь, кто болтался поблизости?

– Нет, масса… ну да, масса, – пробормотал паренек.

– Кого?! – взревел Килиан, отмахиваясь от Антона и Сантьяго.

– Когда я ходил за стаканами, я видел Умару, спускающегося по ступенькам.

– Умару… Приберись в комнате, – велел Килиан Симону. – Сейчас же!

Он буквально слетел по лестнице, в несколько прыжков преодолел двор и помчался в сторону площади, где все еще горели костры. Увидев окровавленного Килиана, Хакобо, Матео и Марсиал тут же вскочили.

– Нельсон! – крикнул Килиан. – Где Умару?

– Не знаю, масса, – пожал плечами подошедший мужчина. – Я уже давно его не видел.

– Найди его и приведи сюда, ясно? Живо, черт подери! И принеси хлыст!

Наступила гробовая тишина. Женщины забрали детей и тихо удалились. Белые обменивались непонимающими взглядами. В этот момент появились Антон, Сантьяго и Хосе, а вскоре Нельсон притащил за руку упирающегося Умару.

– Кто тебе приказал принести змею в мою комнату? Кто тебе заплатил?! – подступил к нему Килиан.

Умару забормотал что-то.

– Он говорит, что танцевал на празднике все время, – перевел Нельсон.

– Ложь! Тебя видели в коридоре. – Килиан протянул руку. – Дай мне хлыст, Нельсон! – Нельсон не пошевелился. – Я сказал: дай мне хлыст! Умару! Если ты не скажешь правду, пеняй на себя.

Антон сделал было шаг вперед, чтобы вмешаться, но Хакобо остановил его:

– Не надо, папа. Пусть сам все решит.

Килиан ощутил в ладони оплетку тонкого хлыста. Виски и грудь захлестывали волны боли. Будь проклято это место. Он устал от жары, насекомых, от этого чертова какао и Грегорио! Как бы он хотел вернуться в Пасолобино!

Умару продолжал хранить молчание. Десятки глаз наблюдали за ними и ждали развязки. Он поднял руку, и Умару вскрикнул.

– Держи его, Нельсон! – распорядился Килиан и повторил: – Кто тебе заплатил?

– Я не знать, масса! Я не знать! – запричитал Умару, тряся головой.

Килиан рывком повернул его и ударил хлыстом по спине. Один раз, другой, третий, четвертый… На коже появились тонкие борозды, брызнула кровь. Килиан уже не контролировал себя и не замечал криков Умару, который, упав на колени, умолял его прекратить.

Внезапно чья-то твердая рука перехватила запястье и спокойный голос произнес:

– Довольно, масса Килиан. Парень все расскажет.

Килиан обернулся: это был Хосе. Умару, завывая и всхлипывая, поведал, как они наткнулись на гнездо «бити» – кобр – на границе плантации и позвали «массу Грегора», чтобы тот их убил. Но Грегор велел ему найти ящик и держать там одну из змей до позднего вечера, а потом подложить в комнату Килиана.

Килиан обернулся к напарнику и встретил его ироничный взгляд.

– Поздравляю! – с усмешкой бросил Грегорио. – Теперь ты такой же, как я. Ты точно выживешь на этом острове.

Килиан ударил его в живот с такой силой, что Грегорио кулем рухнул на землю.

– Дело закрыто. – Он в гневе отшвырнул хлыст и ушел прочь в полной тишине.

Когда Килиан вернулся к себе, Симон уже прибрался, ничто не напоминало о расправе. Он сел на кровать и закрыл лицо руками. Теперь он видел все со стороны: белый мужчина жестоко избивает черного; брызжет кровь; десятки людей молча следят за тем, как сыплются удары… И этим белым был он сам! Как вообще такое могло случилось? Что за дьявол в него вселился?

Голова шла кругом, Килиан заставил себя встать и подошел к раковине. Его вывернуло и рвало до тех пор, пока внутри ничего не осталось. Он поднял голову и взглянул на себя в зеркало. И не узнал себя. Зеленые глаза в темных провалах, заляпанная кровью серая кожа, на лбу пролегли глубокие морщины.

– Я не такой, как он! – заявил он. – Я не такой!

Плечи содрогнулись в рыданиях. Килиан плакал долго и горько, пока не выплакал все слезы.

На следующее утро управляющий вызвал Килиана к себе в офис. Там уже были Грегорио, Антон и Хосе.

– Перейду сразу к делу, – сообщил Гарус резко. – Совершенно ясно, что вы двое не можете работать вместе. – Он повернулся к Грегорио: – Я отправлю к тебе Марсиала. Он единственный способен держать тебя в рамках, к тому же он сам не против.

Потом Гарус обернулся к Килиану, который с трудом сохранял самообладание. Он проснулся с ужасной головной болью, перед глазами все плыло.

– С этого момента ты будешь работать с Антоном и Хосе на главном дворе. Но не принимай это за поощрение. Еще один инцидент – и ты уволен. Ясно? – Гарус постучал пальцами по столешнице. – Я даю тебе шанс, чтобы сделать приятное твоему отцу. Так что его благодари. Это все, можете идти.

Мужчины молча направились к двери. Килиан вышел последним, опустив голову, чтобы не встречаться взглядом с отцом. На улице они разошлись. Килиан решил сходить в столовую выпить кофе, чтобы прочистить мозги; вскоре там объявился Хакобо.

– Я тебя искал, – прохрипел он. – Мне отец все рассказал. С тобой все хорошо?

Килиан кивнул.

– Я рад, что не вернусь в Обсе, – сказал он, – но мне жаль, что я занял твое место. Кажется, ты должен был работать на главном дворе.

– Перестань! – потряс головой Хакобо. – Мне хорошо там, где я сейчас, – в Йакате, меня там никто не контролирует. – Он подмигнул и дружелюбно ткнул брата локтем. – Мы с Матео отлично устроились. Понимаешь, на главном дворе все как на ладони, а мы, негодяи, любим темноту! – Но Килиан над шуткой не засмеялся, а только помрачнел. – Ты все верно сделал, Килиан: показал им, кто главный, – серьезно сказал Хакобо. – С этих пор все станут тебя уважать. Даже Грегорио.

Килиан скривился. Приобретенный таким путем авторитет – вовсе не повод гордиться. Он отхлебнул принесенный Симоном кофе.

– Ну ладно, – Хакобо поднялся. – Увидимся за ужином.

Когда он скрылся за дверью, Симон подошел к Килиану, будто хотел что-то сказать, но сдержался.

– Все в порядке, Симон, – произнес Килиан, – мне ничего не нужно. Можешь идти.

Но юноша не двинулся с места.

– Что-то не так?

– Масса… вам кое-что следует знать.

– Что именно? – уточнил Килиан с легким раздражением. Кофе согрел желудок, но не унял головной боли.

– Прошлой ночью кое-что случилось. Друзья Умару хотели вас избить…

Килиан застыл, подняв голову.

– Да, масса, – кивнул Симон. – После праздника Хосе не пошел спать сразу и заметил кое-что странное. Хосе… он всю ночь не спал из-за вас. Так же как и я. Эти люди пришли к вашей комнате, а мы вчетвером прятались поблизости – я, Хосе и два охранника. – Темные глаза юноши расширились. – Друзья Умару принесли мачете, чтобы вас убить. Вам повезло, что Хосе был там! Очень повезло!

Килиан хотел ответить, но не проронил ни звука. Он посмотрел в пустую чашку, и Симон пошел за новой порцией кофе.

– Что с ними будет? – спросил Килиан, когда помощник возвратился с кухни.

– Их отправят назад в Нигерию, как и Умару. Но вы не волнуйтесь: Большой Масса ничего не узнает, ему никто не скажет. И не думаю, что кто-то попытается повторить такое. Серьезной опасности нет, масса, но я бы посоветовал вам покрепче запирать окно и дверь в ближайшее время.

– Спасибо, Симон, – пробормотал Килиан. – За помощь. И за то, что рассказал.

– Масса, только не говорите Хосе, что я проболтался, – попросил юноша. – Мы с ним из одной деревни, наши семьи знакомы. А он взял с меня слово молчать!

– Тогда зачем ты проболтался?

– Потому что вы ко мне добры. А подбрасывать змею было неправильно. Совсем неправильно.

– Будь спокоен, Симон, – Килиан встал и положил руку ему на плечо. – Я буду молчать.

Он вышел наружу и посмотрел на небо, затянутое низкими тучами. Из-за влажности было трудно дышать. Но он вдруг почувствовал радость: какое счастье наслаждаться новым днем, которого могло не быть.

Он увидел Хосе – тот раздавал указания рабочим. Среднего роста, на вид тщедушный, но на самом деле хватка у него была железной. Иногда он задумчиво поглаживал бороду. Рабочие уважали его, он знал каждого по имени, со всеми говорил строго, но не повышая голоса. Он будто знал, что каждый из них чувствует. Килиана захлестнула волна благодарности. Он обязан этому человеку жизнью! Но почему Хосе помог ему? Наверное, из-за Антона. По спине пробежал холодок. Он еще не знал как, но собирался доказать Хосе, что его благородный поступок не пропадет зря.

Тем же вечером Килиан взял пикап и, не говоря приятелям ни слова, поехал в Санта-Исабель. Отправился в «Анита Гуау», заказал виски и попросил найти Сад. Той ночью он наслаждаясь ею, празднуя торжество жизни, не в силах остановиться.

Глава 6

В зарослях

1955 год

Грузовик катил по аллее королевских пальм в сторону порта Санта-Исабель. Килиан чувствовал гордость, облегчение и удовлетворение: он завершил свою первую рабочую вахту на острове. За два года он стал экспертом в процессе выращивания, сбора и обжарки какао. Какао-бобы из Сампаки славились по всему миру, собирали их тоннами и продавали по цене на пять песет за килограмм дороже обычного. Это означало кучу денег. Чтобы внести свою лепту, Килиан провел бессчетные часы в сушильне. Все было непросто. После извлечения из оболочки семена проветривали в специальных ящиках, затем выдерживали на солнце, затем обжаривали и ссыпали в мешки. Это была трудоемкая работа, и она требовала постоянного контроля. Денно и нощно он проверял текстуру зерен, чтобы они не расслаивались под пальцами и прожаривались как надо, ни секундой больше и ни секундой меньше. На выходе зерна получались красивого шоколадного оттенка, горьковатые на вкус, с тонким приятным ароматом.

Он вспомнил один из дней.

Усталые Хакобо и Матео присели у низкой стены и закурили, Марсиал остался стоять.

– Помираю! – выдохнул Матео. – У меня пыль от какао даже в усах!

Хакобо вытащил носовой платок и вытер лоб.

– Зато Гарус доволен урожаем. И правда, этот урожай был лучший за последние годы, так что нас ждет премия.

Килиан присел рядом с братом и взял у него сигарету. Дышать было тяжело, мелкая пыль от зерен забилась в каждую пору на теле. Солнце уже садилось, но жара не отступала. А ведь сегодня канун Рождества. Странно было слышать эхо рождественских гимнов в таком липком зное. На мессу в часовню они пришли в рубашках с коротким рукавом и прослушали ее, обливаясь потом, мечтая о заплыве в бассейне.

– Ав горах Пасолобино сейчас трескучий мороз, верно, парни? – спросил Марсиал, расстегивая пуговицы на рубашке.

Килиан представил родителей и Каталину у огня, коров, жующих жвачку в хлеву, и бескрайнее снежное одеяло, накрывшее поля. Он по-прежнему очень скучал по дому, но тоска, преследовавшая его в первые месяцы пребывания на острове, теперь не была такой острой.

– Хочу снега, – коротко ответил он.

– Ну, потерпи. Вот вернется отец – а он вернется, руку даю на отсечение, – и ты поедешь в отпуск в Испанию. Я тебе завидую! – сказал Хакобо.

Уезжая, Антон попрощался с сыновьями так, будто покидает остров навсегда, но никто не сомневался, что снова его увидят. Приедет, как и год назад, отдохнувший и потолстевший.

– Ты тоже скоро поедешь, – толкнул брата Килиан.

– Не люблю такое признавать, но ты заслужил отпуск, – засмеялся Хакобо. – Так, Матео? – Матео кивнул. – И кто бы мог подумать! Ты, братишка, даже внешне изменился. Когда прибыл сюда, был кожа да кости, а сейчас – погляди только! – мускулы не хуже, чем у Моей!

Килиан улыбнулся лестному сравнению. Но дело не в мускулах. Ему хотелось, чтобы отец, парни, с которыми он подружился, управляющий гордились им. В целом, это было нетрудно, так как он привык к тяжелому труду. Постепенно втянулся в ежедневную рутину, наполненную звуками тумбы и дромы, песнями нигерийцев. После сбора урожая снова будет свистеть мачете, вырубая сорняки, снова молодые побеги будут опрыскивать полезной для них смесью… Все повторяется из сезона в сезон, из года в год.

– В конце концов, должен согласиться, что вы были правы: ты, отец, Хулия… Я привязался к острову. Но отдых дома… да, он не повредит.

Краем глаза он заметил, что Хакобо нахмурился, услышав имя девушки. В прошлом ноябре произошло еще одно знаменательное событие: Хулия и Мануэль официально объявили о помолвке. С тех пор они не расставались; ездили по всему острову, искали вместе растения для научных исследований Мануэля, перекусывали в «Мока Парадор», смотрели кино или купались в бассейне при казино. Эмилио и Дженероса были счастливы. Мануэль был воспитанным и образованным молодым человеком. Их дочь выйдет замуж за врача! Хакобо принял новость спокойно, но явно огорчился: его гордость была уязвлена. Он теперь понял, что потерпел поражение в попытке завоевать сердце этой невероятной девушки. Но его жизнь текла как прежде: он продолжал мотаться между Сампакой и Санта-Исабель, куда приезжал в поисках развлечений. Правда, все чаще в одиночестве. Бата была далеко, Дик и Пао не могли приезжать постоянно, а Матео и Марсиал предпочитали теперь проводить время с подружками Хулии.

– Кое-кто будет по тебе скучать, Килиан… – Матео театрально закатил глаза. – Как ее зовут?.. Все время забываю…

– Какую из них? Они все на нем помешались! – Марсиал вытянул губы, изображая поцелуй. – Осторожней, Хакобо. Брат дышит тебе в спину!

– Ну, ему до меня далеко! – рассмеялся тот. – Он у нас как монах-кларетинец. Знаете, что говорят девчонки в городе? – Он покосился на Килиана. – Что он будет жить затворником, как старые плантаторы.

– Да хоть бы и так, – парировал Килиан и ткнул пальцем в Матео и Марсиала: – А вы двое что-то быстро забыли про красоток Аниты.

– Забыли, забыли, – согласился Матео, улыбаясь. – У нас теперь другие интересы, хотя иногда…

Все четверо расхохотались.

– Смейтесь, смейтесь, – саркастически заметил Хакобо. – Погляжу я на вас, когда вы сами объявите о помолвке, как Мануэль.

– Всему свое время, Хакобо, – кивнул Марсиал. – Рано или поздно оно придет. Я о семье говорю.

– Ладно, я иду в душ, – вскочил Хакобо. – Скоро ужин.

– Просто удивительно, как этот парень обожает черненьких, – шепнул Матео Марсиалу, покачав головой. – Не уверен, что он переменится.

Килиан нахмурился. Вот всегда так: после шуток, какими бы они ни были, остается горькое послевкусие. Он зажег новую сигарету и прислонился спиной к стене, думая о Сад. Воображение нарисовало точеную фигурку, гладкую кожу, длинные ноги, большую упругую грудь, лицо с миндалевидными глазами и полные губы. Они довольно часто встречались в последнее время. Но встречался он, если это можно так назвать, не только с ней. По мере того как его тело наливались силой, а кожа приобретала ровный загар, он и правда стал замечать, что не уступает Хакобо в популярности. Однако если Хакобо был неутомим, то Килиан немного подустал от такого времяпрепровождения и, появляясь в городе, все чаще предпочитал общество Сад. Она никогда ничего не спрашивала, ни на чем не настаивала. Он мог неделями не приходить в клуб, и Сад не делала из этого никаких проблем. Но он видел – она была рада ему.

Килиану нравилось ее живое чувство юмора, нравилась ее чувственность. Иногда он приглашал ее просто погулять. Он пытался игнорировать комментарии и даже остроумно на них отвечал, но в глубине сердца ему было стыдно. Он ничем не отличался от остальных парней, которые просто использовали черных девушек, хотя и по взаимному согласию. Порой он задавался вопросом, сможет ли он когда-нибудь думать о Сад как о женщине, с которой захочет провести остаток жизни, создать семью. Но ответа не было.

Спустя несколько дней Хакобо показал Килиану телеграмму, пришедшую из Баты.

– Это от Дика. Он приглашает нас на Камерун поохотиться на слонов, а потом – провести несколько дней в Дуале. Не сомневаюсь, Гарус нас отпустит. Но, к сожалению, это совпадает с праздником урожая в Рыбацком клубе в субботу. Там будут все! А еще у меня билеты на бокс в Санта-Исабель. Медленный Яд против Черного Быка! – Он ругнулся. – То ничего, то все сразу! Вот что делать?

Килиан не собирался никуда ехать, особенно на охоту в компании Дика и Пао. Шумная вечеринка его тоже не привлекала. А что касается бокса, он не любил смотреть, как двое парней колошматят друг друга, пока один из них не упадет.

– В Камерун я не поеду точно, – ответил он, – это слишком дорого, а я коплю деньги на поездку в Испанию. Поезжайте без меня.

– Да, но… – Хакобо щелкнул языком. – Ладно, поедем в следующий раз. Пойдем на вечеринку, а потом можем сходить на матч.

Килиан не стал отвечать.

В сушильне появился Хосе с охапкой пустых мешков. Он остановился и велел рабочему тщательно вымести всю шелуху – она пойдет на производство низкосортного какао.

Килиан улыбнулся. Он еще не встречал большего педанта! За последние несколько месяцев Килиан узнал Хосе лучше, чем любого другого старожила плантации. С ним приятно было находиться рядом. Хосе был спокойным (редкие вспышки гнева длились недолго) и невероятно мудрым.

– Только не говори, что у вас с Хосе другие планы, – буркнул Хакобо, проследив за его взглядом.

– С чего ты взял?

– Да ладно, Килиан, я не вчера родился! Думаешь, я не знаю, что ты сбегаешь с ним в Бисаппо при любом удобном случае? Только я этого не понимаю…

– Я там бывал всего три или четыре раза.

– Но что там делать-то?

– Пойдем со мной как-нибудь и увидишь.

– В Бисаппо? Зачем?

– Провести время. Поговорить с родней Хосе. Мне там все напоминает Пасолобино. Деревенские работают, каждый занят своим делом, потом они собираются вместе и рассказывают истории, как и мы дома у камина. Детишки играют, шалят и смеются, их матери сердятся. У них очень интересная культура… И они расспрашивали меня о нашей долине…

– Ради бога, Килиан! – раздраженно замахал рукой Хакобо. – Как можно сравнивать? Так ты предпочитаешь деревню – Санта-Исабель? – с легким раздражением спросил он.

– Я этого не говорил. И там и там хорошо, по настроению.

– Могу себе представить ваши умные разговоры!

– Послушай, Хакобо, – вздохнул Килиан. – Ты знаешь Хосе не хуже меня. Неужели он так сильно отличается от нас?

– Помимо того, что он – черный?

– Именно.

– Для меня цвета кожи вполне достаточно. Этим мы отличаемся.

– То есть, если с черными спать – так мы одинаковые, а если поговорить – так разные?

– Знаешь что, – скривился Хакобо, – выходные явно пойдут тебе на пользу!

Он ушел рассерженный, но Килиану было все равно. Настроение Хакобо постоянно менялось, к вечеру он уже успокоится. Он огляделся в поисках Хосе: тот направляйся к складам, и Килиан позвал его на буби:

– Йозе! Эй, Йозе!

Хосе оглянулся и подошел к нему.

– Есть планы на выходные?

– Ничего важного, – пожал плечами мужчина. – Но одна из моих дочек выходит замуж.

– Черт! Это ты называешь «неважным»? – округлил глаза Килиан. – Поздравляю! Которая?

Он уже знал историю Хосе. Его мать была буби, а отец – фернандино, так называли потомков первых рабов, отпущенных на свободу британцами в прошлом веке. Большинство из них были родом из Сьерра-Леоне, но кто-то – с Ямайки и даже с Кубы. Хосе рассказывал, что его родственники были вполне преуспевающими, вели свою торговлю, но когда на остров пришли испанцы, утратили свое положение. Хосе был одним из немногих местных, кто умел читать и писать, потому что вместе с братьями и сестрами учился в католической школе. Он знал английский и банту, хорошо говорил по-испански. Женился Хосе на буби, у них родились дети. Согласно семейной традиции, его дети тоже посещали школу, что далеко не все буби поддерживали. Самые упертые считали, что культура белых злит духов и нарушает традиции.

– Младшая, – ответил Хосе.

– Младшая? – воскликнул Килиан. – Боже мой, Йозе! Да ей же… пять лет!

Килиан знал, что буби выходят замуж в двенадцать-тринадцать лет, и про пять лет он сказал просто так, наобум. Он полагал, что среди юных созданий, виснувших на нем, когда он приходил в деревню, были в том числе и внебрачные дети Хосе. Сам Хосе никогда не распространялся о других «женах», если они у него были, во всяком случае, перед отцом Рафаэлем и другими миссионерами, пытавшимися избавить местное население от «дурных» традиций.

Хосе пропустил комментарий мимо ушей.

– Не хотите ли посмотреть на свадьбу буби, масса Килиан?

– Сколько раз я тебе повторял: не зови меня так! – сверкнул глазами Килиан. – Обязательно приму приглашение, если пообещаешь больше не называть меня «масса»!

– Хорошо, ма… – начал было Хосе, но широко улыбнулся и исправился: —Килиан. Как пожелаете.

– Да брось ты эти официальные обращения! Я тебя младше. Ясно?

– Я не буду знать вас «масса», но не могу перейти на «ты». Мне трудно…

– Перестань! Ты и не такое переживал!

Хосе промолчал и лишь покачал головой.

Вальдо подвез их до юго-восточной границы плантации: дальше на машине проехать было нельзя. Килиан и Хосе двинулись пешком по узкому проселку, перегороженному ветками и лианами. Шаги тонули в мягком ковре из листьев, среди которых лежали подгнившие плоды пальм, сброшенные прожорливыми обезьянами. Килиан наслаждался пением птиц и болтовней попугаев. Звуки, как и пейзажи, были неповторимы. Неудивительно, что много веков назад португалец Фернан ду По, открывший этот остров, назвал его «Формоза», что значит «красавица».

Килиан представил, как другие мужчины ходили по этим тропам столетия назад. Сколько же пришлось поработать мачете, чтобы расчистить земли! Во время предыдущих визитов в Бисаппо Хосе, отвечая на вопросы Килиана, рассказывал историю острова. Килиан знал, что долгожители-сейбы хранят внутри своих морщинистых стволов множество тайн. Остров принадлежал португальцам, потом те обменяли его на другие территории, а испанцы согласились на обмен, потому что им нужен был источник рабов для оправки в Америку. Килиан всегда вздрагивал, когда представлял, что Хосе, Иеремию, Симона или Вальдо могли поймать и продать, посадив в клетку. Однако на какое-то время испанцы забыли о своем приобретении, и тогда подсуетились англичане. С согласия Испании они основали на острове поначалу совсем маленький городок Порт-Кларенс, откуда вели торговлю и миссионерскую деятельность. В Порт-Кларенс останавливались торговые и военные корабли, чтобы заправиться водой, купить еды, а также чтобы высадить исследовательские экспедиции. Заодно англичане пытались контролировать рынок рабов, поскольку в Британии рабство уже отменили. Много лет на острове говорили по-английски, и англичане даже хотели купить его, но ничего не вышло. В 1845 году они тихо-мирно удалились, что Килиану казалось странным, а спустя еще десять лет Порт-Кларенс был переименован в Санта-Исабель, в честь испанской королевы Исабелы Второй. Испанцы стали насаждать католичество, и местные жители принимали его, но в душе оставались привязанными к тотемным верованиям. Килиан чувствовал себя звеном в длинной цепи людей, для которых остров стал вторым домом, но он был рад жить в более спокойные и цивилизованные времена. Правда, когда он ходил в деревню Хосе, ему казалось, что он переносится на столетия назад.

Расчистив себе путь мачете (без этого не обходился ни один поход), мужчины решили передохнуть. Глаза Килиана саднило от пота, а руки были покрыты кровоточащими царапинами от веток. Он устроился рядом с Хосе, привалившись к стволу дерева. Сидел и вдыхал аромат прелой листвы, наслаждался легким бризом, который просачивался сквозь кроны.

– И кто твой будущий зять? – спросил он Хосе.

– Моей, – ответил тот.

– Моей? Египтянин? – изумился Килиан.

Это был великан из бригады по расчистке леса. Когда он напрягал мускулы, ткань на рукавах натягивалась так, что едва не лопалась. Он всегда гладко выбривал голову. И лучше было не вставать ему на дороге.

– Да, Моей Египтянин.

– Ты этому рад?

– А почему нет? – пожал плечами Хосе. – Это тебя удивляет?

– Ну, да… в смысле… Он прекрасный работник. Но не знаю, мне почему-то показалось, что ты хотел бы выдать дочь за кого-то из своих?

– Но моя мать-буби была замужем на фернандино…

– Знаю, но твой отец родился на Фернандо-По. А здесь речь идет о нигерийце, который приехал заработать, а потом он вернется назад в Нигерию.

– Не обижайся, Килиан, но чем нигерийцы отличаются от вас, белых?

– Но белые не женятся на ваших дочерях и не увозят их бог знает куда!

– Моей не увезет ее, – возразил Хосе. – Согласно контрактам нигерийцы могут вернуться на родину, отработав определенное время. Но если они женятся в Гвинее, они могут осесть здесь, работать в магазине или баре, или обрабатывать землю. Более того, они могут получать медицинскую помощь и дать детям образование, чего нет у них в стране. Не повод ли это остаться? Многие мужчины откладывают деньги, чтобы уплатить выкуп за невесту и жениться. Моей так и сделал.

Слово «выкуп» напомнило Килиану рассказы о прошлом родной долины. Но там женщина должна была скопить деньги, а не наоборот.

– И сколько же Моей за нее дал? – спросил он с любопытством.

Хосе пробормотал:

– Белые ничего не понимают в наших традициях. – Неожиданно он вскочил и навис над Килианом. – Слушай, масса, вот что я тебе скажу. Я сто раз тебе объяснял, но ты не понимаешь! Ты думаешь, что я не люблю своих дочерей и продаю их, как мешки с какао!

– Я ничего такого не говорил! – запротестовал Килиан.

– Но ты подумал! – заметив недоумение на лице парня, Хосе сменил тон на покровительственный: – Для моей дочери Моей – хорошая партия, потому что Моей хороший работник. Они спокойно будут жить на плантации. Девушки буби веселые, но когда они замужем, они всю жизнь посвящают своей семье. Они занимаются всем: собирают хворост, приносят воду, работают в поле… – перечислял он, загибая пальцы. – Женщины сажают, окучивают, собирают и хранят малангу, они готовят еду и пальмовое масло впрок, воспитывают детей… – Хосе сделал паузу и поднял палец вверх. – А мужчины в это время то тут, то там, – он покрутил пальцем в воздухе, – пьют пальмовое вино и болтают с соседями по деревне.

Килиан молчал, поигрывая травинкой.

– Для нее лучше выйти замуж за Моей, – продолжил Хосе уже спокойнее. – Они будут жить в семейном доме в Обсе. Моя дочь будет учиться. Она сможет выучиться на медсестру и работать в больнице. Я уже говорил с масса Мануэлем.

– Отличная идея, Йозе! – поддержал Килиан. – Извини, что обидел!

Хосе кивнул.

– Ну, пора двигаться дальше.

Деревня Бисаппо располагалась на возвышенности, и надо было преодолеть немалое расстояние по тропе, взбирающейся по склону. Стволы деревьев покрывали растения-паразиты; пугая Килиана – а вдруг там змеи? – покачивались папоротники; над орхидеями порхали бабочки. Шли молча, и Килиан чувствовал себя неловко. Обычно они многие часы работали бок о бок, не произнося ни слова, но на этот раз ситуация была иной. Парню было жаль, что Хосе неверно понял его комментарии, рожденные простым любопытством. Будто угадав его мысли, Хосе остановился и, уперев руки в бока, сказал:

– Эта земля принадлежала моему прадеду. – Он поковырял землю. – Но он обменял ее на бутылку и ружье.

Килиан изумленно моргнул, предположив, что это шутка.

– Хватит! Ты меня разыгрываешь?

– Вовсе нет, я серьезно. Здесь было не очень удобно выращивать кофе или какао, потому что здесь высоко. Но когда-нибудь и здесь будет плантация, если угодно богам. – Он взглянул на спутника, все еще недоверчиво хмурившегося, и спросил: – Ты когда-нибудь встречал богатого буби? Как, по-твоему, колонисты заполучили землю?

– Нет, но… я все равно не верю, что все было так. Случай с твоим прадедом – исключение! – Килиан бросился на защиту людей, которые приложили героические усилия, чтобы превратить остров в то, каким он стал сейчас. – Кстати, я слышал, что каждому местному жителю полагается по четыре гектара собственной земли. Разве нет?

– Верно, но только когда-то эти земли им же и принадлежали, – усмехнулся Хосе. – Очень щедро со стороны белых! Если бы несколько лет назад законы не изменились, ты, белый, мог бы претендовать на тридцать гектаров через десять лет.

Килиан чувствовал себя глупо. Он никогда не воспринимал аборигенов как настоящих владельцев острова. В душе он все еще оставался белым колонистом, считавшим, что история началась с португальцев, англичан и, конечно, испанцев. Но теперь ему было стыдно, что он проявил так мало тактичности к человеку, которому обязан.

– Ну, я… в смысле… Я хотел сказать… – Он шмыгнул носом и начал снова прорубать себе дорогу. – Я сегодня то и дело попадаю впросак!

Хосе шел за ним, сияя улыбкой: невозможно было долго сердиться на Килиана. Этот пышущий энергией юноша каждый день стремился учиться. Пускай вначале ему пришлось туго, мало кто из европейцев сумел так быстро адаптировался к тяжелому труду на плантации. А ведь Килиан не просто раздавал указания, нет! Он первым спешил копать, таскать мешки, водить грузовики и прочее. Такое поведение удивляло рабочих, привыкших к кнуту. Хосе думал, что отчасти Килиан поступал так, чтобы порадовать отца, но только отчасти – просто у парня была такая натура. Он постоянно стремился доказать свою силу и храбрость, но делал это движимый лучшими чувствами. Он был справедливый, Килиан. Из этого юноши получился бы отличный воин буби!

– Смотри, как ты рубишь подлесок! С таким, как ты, Килиан, колонизация заняла бы всего пару лет, а не пару столетий. Ты ведь знаешь, что первопроходцы быстро умирали? Мерли как мухи! Даже на кораблях было по два капитана, на всякий случай.

– Ну, не так уж сложно привыкнуть, – фыркнул Килиан

– Потому что сейчас все иначе. Когда белых здесь не было, буби знали, как жить в гармонии с островом. А когда началась колонизация, тяжелым трудом, который сейчас выполняют черные, занимались сами белые. Они рыли землю под палящим солнцем, в тех местах, где было легче всего подхватить малярию. И никакого хинина тогда не было! Менее чем за сто лет остров, населенный так называемыми каннибалами, изменился.

– Не могу представить, как вы едите людей.

– Откуда тебе знать, на что я способен! – улыбнулся Хосе.

– И чем же вы жили раньше? Ведь для посадок вы используете наши семена.

– Местная земля настолько богата, что можно довольствоваться малым. Боги благословили ее урожайностью. Здесь растут дикие апельсины, лимоны, гуава, манго, тамаринды, бананы и ананасы, хлопок. А как насчет хлебного дерева, чьи плоды крупнее кокосов? У нас есть скот. То есть более чем достаточно всего.

– Неудивительно, Йозе, – Килиан вытер пот рукавом, – что белые вам совсем не нужны.

– Вот, еще про пальмы не сказал! – словно не услышав его, продолжил Хосе. – Из них делают топе — наше вино, масло для приготовления пищи и освещения, листьями мы кроем дома, стволы идут на постройки, а молодые побеги мы просто едим. Скажи, у вас в Пасолобино есть деревья, похожие на пальму? – Он умолк, чтобы перевести дух, и заговорил снова: – Смотри, как их кроны взмывают в небеса! – Тон Хосе снова обрел торжественность. – Они подобны колоннам, поддерживающим мир. Пальмы, Килиан, были до нас и останутся после нас. Они – символ восстановления.

Тронутый словами Хосе, Килиан задрал голову. Верхушки пальм действительно будто подпирали небесный свод, а плоды на ветвях напоминали созвездия. Он закрыл глаза. Все далекое казалось близким; время и место, страны и история, земля и небо соединились в первозданном покое.

– Теперь мы в Бёабба! – вернул его на землю Хосе.

Через несколько шагов тропинка выбежала на открытое место. Справа располагался навес, под которым готовили пальмовое масло. В прошлый раз Хосе показал ему, как его производят. Женщины извлекают сердцевину из ярко-оранжевых плодов и складывают мякоть в кучи, кучи накрывают листьями, чтобы добиться ферментации. Затем слегка подсохшие плоды размалывают тяжелыми камнями в похожей на ступку яме с каменным дном, и наконец мацерированную массу вываривают в больших котлах, чтобы извлечь масло.

– У нас сегодня свадьба, – довольно сказал Хосе. – Увидишь, какое это грандиозное празднество! По особым случаям наши женщины готовят много разных блюд и напитков!

Килиан кивнул. Он волновался так, будто шел на свадьбу кого-то из близких родственников. За эти два года он провел больше времени в обществе Хосе, чем с кем бы то ни было в родной долине. И ему здорово повезло, потому что Хосе выделялся среди других. Он отлично ладил как с белыми, так и с чернокожими, адаптировался к цивилизации, но не забывал о традициях. Более того, он гордился традициями своего народа и готов был рассказать о них.

Килиан поскреб затылок. Ему было неловко высказывать свои чувства, но Хосе этого заслуживал.

– Послушай, Йозе, – произнес он, глядя на мужчину в упор, – я тебе раньше этого не говорил, но я знаю, как сильно ты мне тогда помог в истории с Умару. Спасибо большое, друг. – Хосе кивнул. – Но скажи мне кое-что, Йозе… Я был не прав, когда избил Умару, но ты мне все равно помог. Ради моего отца, да?

– Ради тебя, – покачал головой Хосе. – В ту ночь я услышал, как ты, взрослый человек, плачешь, будто ребенок… У тебя доброе сердце. – Он слегка потрепал Килиана по руке и прошептал доверительно: – Духи знают, мы все иногда совершаем ошибки.

Килиан смутился.

– Хоть я белый, а ты черный, я не вижу черного, когда смотрю на тебя. Я вижу Хосе… или Йозе. – Он опустил глаза. – Ты понимаешь, о чем я…

Хосе потряс головой, будто не поверил услышанному.

– Если бы я не проделал весь этот путь вместе с тобой, решил бы, что ты перебрал топе. Посмотрим, что ты скажешь назавтра, когда тебя настигнут последствия праздника буби! – Он поднял палец в дружеском предостережении. – Я не угрожаю, но если ты тронешь мою дочку или племянницу, я превращусь в зверя!

– Ты не хочешь видеть меня зятем? – рассмеялся Килиан.

Хосе не ответил. Он взглянул на женщин, готовящих масло, и, посвистывая, пошел дальше.

Проходя мимо чанов с водой из источников, с помощью которой буби из Бисаппо молились об урожае и благополучии деревни, миновав деревянную арку, по сторонам которой росли ико — священные деревья, отгоняющие злых духов, Килиан вспомнил, как первый раз пришел к Хосе в гости. Предупрежденные свистом о появлении белого человека, мужчины, женщины и дети высыпали на улицу. Они рассматривали его, а Килиан рассматривал их, и в некоторых случаях (в частности, при виде стариков) испытывал отвращение. У одних была грыжа, у других тела покрывали язвы, следы от оспы или рубцы. Его пригласили в один из домов, и он зашел под присмотром Хосе. Он помнил, как удивило его множество амулетов, висящих на стенах, – овечьи хвосты, кости и черепа зверей, куриные и фазаньи перья, рога антилоп и раковины. В Пасолобино была традиция вешать над дверью высушенные козьи ножки и выкладывать на крышах и верхушках печных труб фигуры из камушков, чтобы отгонять ведьм. Боязнь всего неведомого была одинакова во всех частях света: в Африке это были злые духи, в Пиренеях – колдуны. Но различия между Бисаппо и Пасолобино бросались в глаза. В испанской деревне люди жили в каменных домах с толстыми стенами, защищающими от холода, в африканской – хлипкие тростниковые хижины аборигенов укрывались в тени пальм, а по улице ходили полуголые люди. В свой первый визит Килиан не мог поверить, что два столь разных мира сольются в его сердце.

Дети беззастенчиво шарили по карманам гостя в поисках гостинцев. Килиан со смехом раздал им конфеты, которые он на прошлой неделе купил у Рибаросов. Ему приветливо помахали две женщины с корзинами постиранного белья. Несколько мужчин остановились и искренне поприветствовали его, поднеся ладонь к сердцу.

– Йозе, а где твои женщины? – спросил Килиан. – Боюсь, я не смогу проверить, насколько обоснованно ты меня предостерегал.

Хосе рассмеялся.

– Они готовят кушанья и наряжаются к свадьбе. Все начнется через несколько часов. Женщинам всегда требуется много времени на нтолу.

– Что же мы тогда будем делать?

– Посидим с мужчинами и подождем.

Они прошли на главную площадь, где обычно проходили собрания. Здесь были два небольших алтаря для молитв духам. На срубленных стволах деревьев, которые использовали вместо лавок, расположились несколько мужчин.

– Ты не будешь переодеваться? – спросил Килиан, опуская рюкзак на землю.

– А что не так? Я одет так же, как и ты. – На Хосе была белая рубашка и длинные светлые брюки.

– Нет, все отлично. Просто ты – отец невесты. Я думал, что ты наденешь что-то… более… самобытное.

– Ракушки и перья? Килиан, я уже в том возрасте, когда мне не нужно ничего никому доказывать. Все меня хорошо знают. Я здесь не отличаюсь от себя на плантации. Неважно, штаны на мне или юбка.

Килиан кивнул и, развязав рюкзак, вытащил табак и алкоголь на подарки. Мужчины ответили благодарными жестами. Молодые говорили по-испански, а те, что постарше, возраста самого Хосе, общались с йопотто — иностранцем – жестами. Когда жестов не хватало, кто-нибудь помогал. Килиан говорил очень уважительно, а если в чем-то сомневался, Хосе всегда был рад помочь.

Сев на землю, Килиан обратил внимание, что змеиная шкура – баукароко (это слово он с трудом мог произнести), – висела головой вверх на нижних ветвях, а не на верхних, как обычно. Буби верили, что баукароко — их ангел-хранитель, посредник между Добром и Злом, оберегающий от болезней и всяких неприятностей. Жители приносили к тотему новорожденных детей, чтобы те коснулись хвоста.

Возле хижин, окружавших площадь, никого не было видно. Все хижины, окруженные изгородью, были одинаковые, – квадратные, с фасадом около двух метров; три стены были чуть выше четвертой, чтобы сделать крышу из пальмовых листьев покатой. Комнаты внутри соединяла дверь из куска ствола, в одной располагался очаг, а в другой – спальня.

– О чем ты так задумался? – поинтересовался Хосе.

– Подумал, что мой дом в Пасолобино вместил бы штук сорок таких домишек.

Один из сыновей Хосе, откликавшийся на имя Собеупо в деревне и на Донато – в школе, десяти лет от роду, перевел слова Килиана на буби, и старики с восхищением вздохнули.

– А зачем тебе такой огромный дом? – удивленно расширил глаза ребенок.

– Для всего сразу. В одной комнате мы готовим, в другой – разговариваем; есть комнаты, в которых мы спим, в других – храним запасы на зиму. Дрова, вино, яблоки, картофель, бобы, соленую свинину, говядину, для всего свое место. А внизу, – он попросил Собеупо принести палочку, чтобы нарисовать чертеж, – и в пристройках мы храним сено, чтобы кормить скот, когда вокруг лежит снег.

Когда он произнес слово «снег», послышался смех, и Килиан предположил, что остаток дня теперь придется провести, отвечая на вопросы о снеге и морозе. Рассказывая о лыжах, он поднялся, соединил стопы, присогнул колени, плотно прижал локти к телу и покачал бедрами из стороны в сторону, чем заслужил шквал аплодисментов.

– Прости, Килиан, – Хосе протирал глаза от слез, едва сдерживая смех. – Они же никогда не видели снега! В языке буби даже слова такого нет!

Молодежь вокруг, размахивая руками, подбирала подходящий перевод: белая вода, замерзшие капли, белые хлопья, хрустальные пузырьки, ледяная пыль… Они сконфуженно хмурились, пытаясь соотнести непонятное явление с подходящим духом природы.

Так прошла пара часов. Килиан не мог не согласиться, что лучше всего мужчины умеют делать одно – болтать.

Наконец наступил вечер, площадка начала заполняться людьми.

– Сейчас начнется церемония, – сообщил Хосе, вставая. – Мне нужно идти к жене. Увидимся позже.

Несколько молодых женщин отправились к дому невесты с песнями и танцами, а когда та появилась на пороге, у Килиана захватило дух. Он не мог разглядеть лица девушки под павлиньими перьями, закрепленными на волосах деревянной заколкой. Но ее шоколадное тело было удивительно изящно. Бюст был маленький, упругую грудь украшал нанесенный красной краской ритуальный рисунок тийбё, а стройные ноги и изящные руки обхватывали бусы из стекла и ракушек. Она казалась очень хрупкой, и ее отточенные движения, как у танцовщицы, завораживали.

Под приветственные крики девушка обошла площадку несколько раз, напевая и танцуя. Потом она села на почетное место в ожидании жениха и родителей. Как и Килиан, Моей выделялся в толпе своим ростом, но соломенная шляпа, украшенная петушиными перьями, делала его еще выше. Его мускулистые руки и ноги украшали браслеты из ракушек и змеиных костей, а шею обхватывал толстый воротник из высушенных внутренностей животных. Он и так постоянно улыбался, но когда приблизился к невесте, улыбка стала еще шире.

Распорядитель действа заговорил с невестой покровительственно-угрожающим тоном.

– Он убеждает ее быть верной женой, – услышал Килиан знакомый голос и обернулся.

– Симон!

– Пришлось сбежать, – прошептал юноша. – Масса Гарус устроил праздник урожая, но не мог же я пропустить свадьбу. О нет, только не эту! Мы с невестой с детства дружим, мы как одна семья.

– Все нормально, Симон, – успокоил его Килиан. – Ты как раз вовремя.

– Вы же не скажете Большому Массе?

Килиан покачал головой, и юноша просиял.

– Я шел по вашему с Хосе следу, но переодеться не успел. – На нем была повседневная одежда: белая рубашка, короткие штаны, гольфы до колен и ботинки на толстой подошве. Он поспешно скинул рубашку и обувь. – Так-то лучше! – И указал на кого-то в толпе. – Смотрите, там моя бабушка!

Пожилая женщина приблизилась к паре и, тихо бормоча, соединила руки жениха и невесты. Как перевел Симон, она советовала мужчине не оставлять жену, даже если у него будет много других, а юной женщине – помнить о своих обязанностях: ухаживать за землей, готовить пальмовое масло и хранить верность мужу. Когда она замолчала, раздался крик:

– Йеи йебаа!

Вся толпа, а Симон – громче всех, подхватила:

– Иёё!

Килиану не нужен был перевод, чтобы понять, что кричат «Гип-гип, ура!» В третий раз, поддавшись всеобщему воодушевлению, он и сам прокричал приветствие.

Гости начали подходить к молодоженам с поздравлениями, желали невесте всего наилучшего, подбадривали, а та отвечала поклонами и улыбкой. Килиана вытолкнули вперед, и он оказался в очереди поздравлявших. Стоял и лихорадочно рылся в памяти, силясь подобрать подходящие слова. Ему было не по себе. Он, белый мужчина, на празднестве африканского племени! Рассказать внукам – не поверят!

Стоя в нескольких шагах от невесты, Килиан попытался рассмотреть ее лицо. Она выглядела совсем юной, не больше пятнадцати. «Слишком юная, чтобы выходить замуж, – подумал он, – особенно за Моей».

Впереди было еще несколько человек, и Симон, не оставлявший его ни на секунду, переводил:

– Буё пале бъюте веля на йота бъям — «Не нарушать чужих границ». Ебуари буё пулё тъёбо, буё елдепотто – «Женщина, не покидай дома, не болтайся по улицам, не гуляй с иностранцами». Буё пати тъёбо о ммери о — «Не разбей ракушек матери»…

Килиан и сам не заметил, как оказался перед невестой.

– Я… Поздравляю и желаю счастья.

Девушка подняла голову и посмотрела ему прямо в глаза. Перья не мешали. И в этот момент упало безмолвие. Килиан ощутил себя беспомощным насекомым, угодившим в паучьи сети, и теперь ему осталось смиренно ждать неминуемой смерти.

Ее лицо было удивительно гармонично: высокий лоб, маленький широкий носик, точеный подбородок, ярко-красные губки. А глаза, огромные и ясные, как расплавленный янтарь, были созданы, чтобы поражать мир! На какое-то мгновение она принадлежала только ему, и он не заметил в ее глазах любви – той искорки, которая должна быть у невесты. Робкая улыбка была полна грусти и страха. Было видно, что в глубине сердца она так и не приняла своего замужества.

Но почему Килиан прежде не замечал ее? Она же невероятно красива!

– Почему твои глаза так блестят? – спросил он тихо.

Девушка вздрогнула.

– Масса поймет, если я попробую объяснить? – Голос был тоненький и мягкий. – Нет, не думаю. Он ведь мужчина, да еще и белый.

– Извини, – произнес Килиан, будто пробудившись от чар. – Я не знал, что ты говоришь на моем языке.

Он хотел что-то еще сказать, но Симон коснулся его руки и сообщил, что Моей начинает нервничать.

Килиан поднял взгляд на жениха.

– Я желать счастья, – произнес он на пиджине, обращаясь к нему. – Удачи.

– Я благодарить, масса-клерк, – ответил великан.

Когда отгремели поздравления, пара прошлась по деревне в сопровождении людей, распевающих гимны. Свадебная церемония завершилась, начался пир, а начался он с пальмового вина, которое разливали вокруг, задабривая духов. Свадебные блюда: грудки горлиц, жаркое из антилопы и белки, сушеное на солнце змеиное мясо, рис, ямс и фрукты – обильно сдабривали молочными напитками. С девяти вечера и до рассвета продолжались танцы, между которыми не возбранялось спиртное.

Хосе следил за тем, чтобы миска и кружка Килиана всегда были полны.

– Йозе… а твоя дочка… невеста… сколько ей все-таки лет? – спросил Килиан, осмелев.

– Думаю, скоро будет шестнадцать.

– Слушай, Йозе, мы столько времени провели вместе, а я толком не видел твоих детей!

– Две дочки замужем в других деревнях, – с неохотой пустился в объяснения Хосе. – Еще две – в городе, они замужем за мужчинами, работающими в домах богатых белых. А в Бисаппо у меня два сына, они работают в поле.

– Но сколько всего? – У Килиана цифры не складывались, если считать еще и Собеупо.

– Для отца Рафаэля у меня только два сына и две дочки. Но тебе я могу сказать правду, – признался он. – Невеста родилась перед Собеупо, потом родились еще трое, от другой женщины. – Он потеребил губу, покачал головой и после паузы продолжил: – Боги буби меня благословили. У меня много хороших детей. И работников, – он указал на новобрачных, затем поднял палец вверх и добавил с любовью: – Она очень умная. Самая умная из всех моих деток. Она берется за книги, если есть время. Она многому научится у массы Мануэля, и я рад, что она живет на плантации.

– Но я раньше ее не встречал, – заметил Килиан осторожно. Его мучила одна мысль: как получилось, что у черного как ночь Хосе была дочка с кожей цвета темной карамели?

– Вы, белые, все время твердите, что мы для вас на одно лицо, – весело рассмеялся Хосе. – А я могу сказать, что и мы вас плохо различаем.

«Хоть я ни разу не встречал ее раньше, – подумал Килиан, – теперь я ее точно ни с кем не перепутаю».

Он посмотрел на невесту. Ему показалось, или она тоже смотрела в его сторону? Моей пил, крепко обнимая жену, великан словно хотел показать всему миру, что она принадлежит ему, и Килиан отгонял от себя мысль, что будет после пира.

– О чем думаешь, друг? – поинтересовался Хосе.

– Так, ни о чем… Знаешь, Йозе, праздники везде одинаковые. В моей деревне на свадьбах мы тоже едим, пьем и танцуем. А на следующий день эйфория пройдет, и все будет по-прежнему.

– Ничего не будет как прежде, – авторитетно заметил Хосе. – Два дня не похожи друг на друга так же, как и два человека. Видишь его? – Он указал куда-то направо. – Я черный, а он еще чернее.

– Это правда, Йозе. И ты – живое тому подтверждение, – Килиан намеренно сделал паузу, чтобы осушить свой стакан топе, пока Хосе озадаченно чесал голову. – Смотри, ты уже не говоришь со мной в официальном тоне. Это ведь просто?

Килиан закрыл глаза, погружаясь в тишину. Алкоголь придал телу легкость. На какое-то мгновение, перед тем как заснуть, показалось, что тело свешивается с края обрыва. Головокружение! Такое обычно продолжается всего секунду, но в этот миг неясно, заснешь ты или умрешь и никогда не проснешься. Сознание замирает.

Той ночью Килиану снились обнаженные тела, пляшущие вокруг костра под треск барабанов, и женщина с огромными, светлыми, почти прозрачными глазами приглашала его на танец. Его руки легли ей на талию и скользнули вверх к груди, вибрирующей в такт музыке. Женщина шептала слова, которых он не понимал, а затем прижалась к нему. Он ощущал, как ее соски мягко касаются его обнаженного торса. Внезапно ее лицо стало лицом Сад. Он узнал ее темные миндалевидные глаза, высокие скулы, прямой нос и губы, подобные поздней малине. Рядом мужчины оседлали женщин, а песни стали громче и выше. Когда он снова взглянул на партнершу, та превратилась в расплывчатую фигуру, не желающую его отпускать. Ее ласки становились все интенсивнее. Он противился, но она заставила его смотреть.

«Слушай! Смотри! Прикоснись! Освободись!»

Килиан проснулся в поту, голова кружилась от выпитого, и вся кожа была покрыта мелкими красными точками – укусами хехен. Он забыл натянуть москитную сетку! Ему показалось, что он слышит музыку, но когда выглянул из хижины, приготовленной специально для него, увидел, что площадь опустела.

Он вспомнил долгую и бурную ночь. Хосе рассказывал, что по традиции буби бывает два вида заключения брака: рибала риётё — женитьба на девственнице за выкуп и рибала ре риоле — женитьба по любви. И только первый брак имеет законную силу, даже если девушку выдают замуж насильно. Будущий супруг «выкупает девственность» невесты, и считалось, что женщина, утратившая ее, теряет красоту и ценность. Второй тип, когда женились влюбленные, законным не признавался. При заключении такого брака не было ни празднества, ни торжеств, ни вечеринки. Но могла ли та девушка утратить красоту и ценность? Едва ли.

Утро было чудесным, температура – идеальной, легкий бриз разогнал ночную духоту. Но всё тело Килиана пылало…

Глава 7

Торнадо

Килиан спускался по склону так быстро, как только мог. Судно из Испании, на котором прибыл отец, уже пришвартовалось, он опоздал. Килиан остановился и осмотрелся, щурясь от солнечных лучей. Трое мужчин на причале разгружали баржу. Отец, опустив плечи, сидел на чемодане на самом краю пристани. Килиан уже открыл было рот, чтобы позвать его, но остановился. Что-то было не так. Он ожидал увидеть раздражение, но Антон в глубокой задумчивости смотрел на море. Это заставило вздрогнуть; однако он подошел и сказал бодрым голосом:

– Извини, пап! Не смог приехать раньше.

Антон поднял голову и поприветствовал сына печальной улыбкой.

Увидев его лицо, Килиан был потрясен – за несколько месяцев отец постарел на годы.

– После вчерашнего шторма на дороге осталось упавшее дерево. – Он старался говорить бодро и уверенно. – Ты ведь знаешь, как это бывает… Пришлось подождать, пока уберут.

– Не волнуйся, сынок. Было приятно посидеть просто так.

Антон поднялся, они обнялись, и Килиан почувствовал, как ослабели прежде сильные руки.

– Пойдем скорее. – Он поднял чемодан. – Можешь представить, как мы ждем новостей из дома. Как там мама и Каталина? Было много снега, когда ты уезжал? А дядя Хакобо и его семья, как они?

Антон улыбнулся и поднял руку.

– Давай подождем, пока не встретимся с твоим братом. Мне не придется отвечать дважды!

Машина стояла наверху, и Антон, взглянув на крутой подъем, вздохнул.

– Давай пойдем потихоньку, я не такой резвый, как ты.

Килиан предложил ему руку.

– Папа, это нормально – быть уставшим после такого долгого путешествия.

Всю дорогу до Сампаки Килиан не переставал говорить, рассказывая отцу о плантации и о друзьях в Санта-Исабель. Антон слушал и кивал, улыбаясь. Он прожил достаточно долго, чтобы понять: монолог его младшего сына наполнен страхом – у мальчика есть глаза, и очевидного уже не скрыть.

– Масса Килиан! – крикнул запыхавшийся Симон из окна грузовика. – Масса Килиан! Скорее, сюда!

Машина подняла облако пыли, которое теперь медленно оседало на дороге. Килиан проверял, правильно ли установлены ловушки для белок. Белки на Фернандо-По были совсем не такими, как у них в долине, – крупные, не меньше кроликов, и питались они не шишками, а стручками какао. У некоторых даже были крылья, и они напоминали летучих мышей.

Симон не переставая давил на клаксон.

– Масса! – снова крикнул он. – Скорее, пожалуйста, залезайте в грузовик!

– В чем дело? – подбежал Килиан.

– Масса Антон! Он был найден без сознания в офисе. Он в больнице у массы Мануэля, с ним масса Хакобо. Хосе послал меня искать вас. Пожалуйста, быстрее!

Хотя Симон ехал на полной скорости, Килиану казалось, что они тащатся медленней черепахи.

С марта здоровье Антона ухудшалось с каждым днем. Отец держался, и даже шутил, говоря, что оформлять документы намного сложнее, чем работать на плантации. Но Килиан и Хакобо отказались от отпусков, отложив их до момента, когда отцу станет лучше.

При каждой возможности Антон теперь подробно рассказывал сыновьям, как вести дела дома, в Испании. Наставлял, сколько им следует оставить скота, называл примерную цену, по которой разумно продать кобылу и ягнят, попросил немного повысить зарплату пастуху, оговорил количество жнецов, которых нужно будет нанять, чтобы накосить достаточно сена на зиму. Он также инструктировал их по содержанию дома. Требовался ремонт кровли, в сарае попросил заменить балку, стене курятника нужна опора, и все хорошо бы побелить. Он подсчитал, что части денег, полученных на острове, да еще того, что будет выручено от продажи скота, должно хватить на все. Но можно, в конце концов, каждый год что-то делать понемногу.

Он не только говорил об этом: записал все свои расчеты в двух экземплярах, под копирку: один оставил для братьев, а другой отправил почтой в Испанию.

Наедине с Килианом Антон рассказывал об отношениях между семьями в Пасолобино и Сербиане, причем он помнил историю с незапамятных времен. Килиан слушал и молчал, не зная, как реагировать. С одной стороны, ему было интересно, с другой – грустно осознавать, что отец, по сути, прощался с ним, даже если он использовал как предлог для разговора письма из дома, которые приходили все чаще.

Грузовик резко затормозил у дверей больницы. Килиан, перепрыгивая через три ступеньки, ворвался в помещение. Медсестра испуганно показала ему на комнатку рядом с кабинетом врача. Отец лежал в кровати с закрытыми глазами. Хакобо, сидел на стуле в углу, опустив голову и сцепив руки. Хосе понуро стоял у кровати. Еще одна медсестра собирала инструменты на металлический поднос. Выходя из комнаты, она чуть не врезалась в Килиана.

– Ох, прошу прощения!

Килиан вздрогнул – голос, он уже слышал его…

Их взгляды встретились.

Это была она… Жена Моей… Но он даже не знал ее имени.

В этот момент вошел Мануэль.

– Антон сейчас находится под действием снотворного, – сказал он. – Мы дали ему увеличенную дозу морфия.

– Увеличенную дозу? – переспросил Килиан.

Врач посмотрел на Хосе, тот покачал головой.

– Мы можем поговорить в моем кабинете?

Все вчетвером перешли в другую комнату. Мануэль сразу перешел к делу.

– Антон уже несколько месяцев получает морфин, чтобы справиться с болью. Он не хотел, чтобы кто-то знал. У него неизлечимая болезнь, неизлечимая и неоперабельная. Боюсь, это всего лишь вопрос дней. Мне жаль.

Килиан повернулся к Хакобо.

– Ты знал?

– Так же, как и ты, – грустно ответил брат. – Но я понятия не имел, что это настолько серьезно.

– А ты, Йозе?

Хосе заколебался, прежде чем ответить.

– Антон взял с меня обещание, что я никому не скажу.

Килиан опустил голову. Хакобо положил руку на плечо брата. Оба знали, что их отец болен, но не знали насколько. Он скрывал от них всю серьезность ситуации. Но почему же они не уделяли больше внимания его постоянной усталости, отсутствию аппетита? Все из-за жары, говорил им отец тысячи раз… проклятой жары! Знала ли мать? Братья растерянно посмотрели друг на друга. Как они скажут ей? Как сказать женщине, что ее муж умирает за тысячи километров от дома и что она никогда его не увидит?

– Сможем ли мы с ним поговорить? – еле слышно спросил Килиан.

– Да. Антон будет приходить в себя ненадолго. И я надеюсь, что морфин поможет облегчить агонию. – Мануэль снял очки и начал протирать стекла уголком халата. – Килиан, Хакобо… Мне очень жаль. Время каждого когда-нибудь приходит… Медицина тут бессильна. Теперь все в руках Божьих.

– Бог не посылает болезни, – сказал Хосе, когда они вернулись к Антону, глаза которого все еще были закрыты. – Создатель чудесных вещей, солнца, земли, дождя, ветра и облаков не может быть причиной ничего плохого. Болезнь вызывается духами.

– Не говори ерунды, – ответил Хакобо. – Вещи в мире таковы, каковы есть.

Тихо вошедшая медсестра наблюдала за ними от двери.

– Для нас, – сказала она мягким голосом, – болезнь – это проклятие духов предков, которых оскорбил или обидел больной или его семья. Вот почему мы проявляем такое рвение, когда просим заступничества, когда доставляем духам удовольствие обрядами и подношениями.

Хосе выглядел удовлетворенным ее объяснением. Килиан, держа отца за руку, молчал.

– Хорошо, тогда скажи мне, – усмехнулся Хакобо, – что ты делаешь в этой больнице? Почему бы тебе не пойти и не призвать своих духов?

Килиан вздрогнул от резкого тона брата, но девушка ответила таким же тихим и нежным голосом:

– Есть неизбежное. Но мы можем облегчить больному страдания.

Она подошла к Антону и положила влажную ткань ему на лоб.

– Большинство болей можно снять самыми простыми средствами. Горячими или холодными компрессами, ваннами, растиранием, припарками из трав и листьев… Кому-то помогает пальмовое вино, смешанное со специями или морской водой.

Девушка нежно прижала ткань ко лбу Антона, затем сняла, намочила в тазике, отжала лишнюю влагу и снова вернула на лоб. Килиан не мог отвести взгляда от ее рук.

– Иногда, – Хосе указал на дочь, – масса Мануэль позволяет ей использовать некоторые знания наших предков…

Хакобо в ярости вскрикнул:

– Ну, раз уж ты так много знаешь, какое лекарство есть для моего отца? Или ты…

– Успокойся, Хакобо! – прервал Килиан брата. – Хосе не меньше нас любит отца.

Хакобо фыркнул и сел на стул.

– Скажи мне, Хосе, – сказал Килиан, глядя при этом на девушку, – что бы ты сделал, если бы это был твой отец?

– Килиан, я нисколько не сомневаюсь в иностранной медицине и никого не хочу обидеть, но при его состоянии я… – Он заколебался, но с уверенностью произнес: – Я бы обратился к колдуну.

Раздался саркастический смех.

– Заткнись, – сказал Килиан и попросил Хосе продолжить.

– Если бы это был мой отец, – кивнул Хосе, – я бы повел его в часовню духов-хранителей моей деревни, чтобы освободить от недуга, который его мучает.

– Но мы не можем перевезти его, – возразил Килиан.

– Давайте попросим колдуна прийти сюда… – осторожно предложил Хосе.

Хакобо взбесился.

– Конечно! В обмен на табак и алкоголь он поставит на ноги нашего отца!

Килиан задумался; случайно он поймал взгляд девушки, «стоит попробовать», – казалось, говорили ее янтарные глаза.

– Хорошо, – согласился он.

Она улыбнулась и повернулась к отцу.

– Надо отправить Симона в Бисаппо… Он быстро доберется.

Хакобо встал и направился к двери, качая головой.

– Это смешно! Все эти контакты с черными свели тебя с ума, Килиан! – Дверь за ним захлопнулась.

Килиан выскочил следом и остановил его.

– Что это было, Хакобо?

Брат не мог смотреть ему в глаза.

– Ты уже давно предпочитаешь советы Хосе моим, братишка.

– Неправда, – возразил Килиан. – Отец и Хосе друзья, и Хосе просто хочет помочь.

– Ты слышал Мануэля? Отец умрет. Это неизбежно. И нечего цепляться за ложные надежды. Об отце здесь хорошо заботятся, вот что имеет значение. – Его голос дрогнул. – Я хочу, чтобы это случилось как можно скорее. Звучит жестоко, но для отца так будет лучше.

Глядя на сжатые губы Килиана, Хакобо попробовал вспомнить момент, когда они начали отдаляться друг от друга. Раньше младший брат постоянно задавал ему вопросы и с трепетом слушал ответ. Раньше… Килиан больше не нуждался в нем, отец умирал, и Хакобо чувствовал себя одиноким. Во всем виноват проклятый остров. Он поймал их в невидимую сеть и прикончит всех, как проделывал раньше с другими.

– Ты стал упрямым, Килиан. Оставь отца в покое, ты слышишь меня?

– Я дал согласие, Хакобо, и не собираюсь возвращаться к этому, – твердо ответил Килиан.

– Ну, мы еще посмотрим.

У Антона были короткие минуты просветления, когда он мог поговорить с Хосе и сыновьями, особенно Килианом, который почти не покидал его. Возможно, впервые в жизни они говорили без стыда об очень личных вопросах. Бесконечное расстояние до дома, ненастная июньская погода и уверенность в близком прощании давали раскованность, несвойственную горцам.

– Килиан, тебе не нужно торчать здесь все время, – сказал Антон, когда братья пришли вдвоем. – Ты не можешь бросить свою работу. Иди с Хакобо, сынок.

Хакобо казалось, что стены больницы рушатся вокруг него. Ему тяжело было находиться с отцом, и он предпочитал прикрывать Килиана на работе, чтобы избежать мучительных сцен.

– Нет, папа, я не уйду. Там вполне могут обойтись без меня, до урожая далеко. Кстати, представляешь, мне кажется, что с каждым годом стручки становятся больше…

– Мне здесь хорошо, мальчики, – заявил Антон со всей возможной уверенностью. – Медсестры заботятся обо мне, особенно дочь Хосе. Ты видел ее глаза, сынок? Они почти прозрачные…

Килиан кивнул. Еще бы ему не знать. Когда бы она ни появлялась в дверях, его настроение пусть чуть-чуть, но улучшалось. В остальное время он был подавлен и напуган. Не то чтобы он боялся смерти, но мысль о том, что отец на его глазах испустит последний вздох, заставляла вздрагивать. Мать справилась бы лучше. По крайней мере, с большей любовью.

Он постоянно думал о Марианне и Каталине. Домой он отправил телеграмму, чтобы сообщить о состоянии отца. Пока он писал ее – плакал, но перед отцом не мог допустить слез.

– Килиан?

– Да, папа.

– Тебе придется взять на себя заботы о семье и доме. Ты более ответственный, чем Хакобо. Обещай мне.

Килиан согласился, не осознавая серьезности обещания. В сущности, ничего особенного: он будет управлять поместьем Рабалтуэ, как его родители и как их родители прежде.

– Почему ты вернулся, папа, если чувствовал себя плохо? В Испании хорошие врачи. Тебе было бы комфортно дома.

Антон помолчал, прежде чем ответить.

– Ну, как слоны, я выбрал свое место, чтобы умереть. Я провел здесь столько лет, что это кажется мне правильным. Эта земля дала нам много, сынок. Больше, чем мы дали ей.

Килиана это не убедило.

– Но папа… подумай о маме…

– Не знаю, поймешь ли ты, если я попытаюсь объяснить.

Килиан слышал эти слова много раз в жизни.

– Попробую.

Антон закрыл глаза и вздохнул.

– Килиан, я не хотел, чтобы твоя мама видела мое безжизненное тело. Вот так просто.

Килиан похолодел.

– Мы с твоей мамой, – продолжил Антон, – любили друг друга. Очень, даже несмотря на расстояние. Когда мы прощались, мы оба знали, что больше не увидимся. В словах не было нужды. Бог пожелал, чтобы я ушел первым. И я благодарен Ему за это…

Голос сорвался. Отец моргнул, взгляд затуманился.

– Я немного отдохну, сынок.

Килиан зажмурился. Больше всего в эту минуту ему хотелось оказаться в долине, чтобы мать приготовила рагу из кролика или из горного козла, но тогда непременно с шоколадным соусом, а на десерт выпекла булки в форме колечек, как в праздничные дни… чтобы отец привез им подарки из далекой жаркой страны, чтобы сестра жаловалась на его шалости, уперев руки в бока, и чтобы брат позволил ему пройтись по краю тропинки в горах, где дух замирает от высоты; он хотел съесть кусок хлеба с сахаром и сливками, и чтобы снег скрыл осенний мрак.

Когда его отец уйдет, он будет нести ответственность за семью. Может, он и хотел бы быть похожим на Хакобо, который прогонял горе с помощью пары стаканов маламбы, виски или бренди. Но он был не таким.

Килиан подпер голову руками, и по его спине пробежала дрожь. Душа тосковала по снегу.

Он становился старше, но был напуган. Этого страха он не знал в горах.

Дверь открылась, и Килиан с надеждой поднял глаза, но это был Хосе; он подошел и нежно сжал руку Антона.

– А, Хосе, мой верный Хосе! – Антон открыл глаза. – Ты тоже здесь. А что с твоим лицом? – Он попытался улыбнуться. – Ну же, Хосе, мне повезло больше, чем туземцам. – Затем он повернулся к Антону. – Знаешь, Килиан, что делают буби, когда кому-то очень плохо? Они отводят заболевшего в хижину рядом с деревней и оставляют там. Каждый день приносят ему жареный банан или батат, немного пальмового масла, воду… Так продолжается, пока смерть не кладет конец страданиям человека. – Отец замолчал, ему было сложно так долго говорить, а потом продолжил: – Я услышал это от одного миссионера, который провел много лет среди буби. Скажи мне, Хосе, это правда?

– Правда, Антон. Но духи всегда с нами, в хижине или в больнице. Мы никогда не бываем одинокими.

Антон снова слегка улыбнулся и закрыл глаза.

Килиан прислушался – за стенкой шел разговор на повышенных тонах.

– Отец Рафаэль спорит с доктором, – шепнул Хосе. – Твой брат сказал ему, что мы подумываем о том, чтобы позволить нашему колдуну лечить Антона.

Килиан нахмурился и пошел в кабинет Мануэля. При его появлении мужчины сразу замолчали. Мануэль сидел за столом, Хакобо напротив него, отец Рафаэль стоял у окна.

– Есть проблемы? – спросил Килиан.

– Да, есть, Килиан, – ответил отец Рафаэль, и его щеки покраснели от гнева. – Вы должны знать, что я крайне недоволен тем, что кто-то из колдунов или как их там… знахарей собирается приблизится к твоему отцу. Он в руках одного и истинного Бога.

Килиан бросил на брата испепеляющий взгляд и возразил:

– Мой отец… наш отец… провел всю свою жизнь между Пасолобино и Фернандо-По. Я не понимаю, почему он не может попрощаться с этим миром в обеих традициях.

– Потому что это неправильно! Ваш отец всегда был хорошим католиком. То, что вы хотите сделать, абсурдно!

– Если бы мама была здесь, – вмешался Хакобо, – она бы объяснила тебе.

– Но ее здесь нет, Хакобо! – крикнул Килиан.

Внезапно утомленный, он сел на стул, понизил голос и спросил:

– Есть ли закон, запрещающий черным молиться за спасение белой души?

– Нет, такого нет, – недовольно ответил отец Рафаэль, сложив руки на большом животе. – Но вы держите в уме другое, Килиан. Вы думаете не о молитве – вы хотите, чтобы черный колдун вылечил вашего отца. Вы усомнились не только в работе врачей, но и в воле Божьей. Это грех, сын мой. Вы бросаете вызов Богу. – Он повернулся к врачу. – Мануэль, скажи ему, что это все… совершенно неразумно!

Мануэль посмотрел на Килиана и вздохнул.

– Лекарства, нет, Килиан, ни у нас, ни у буби. То, что вы сделаете, будет пустой тратой времени. И… пусть это и не запрещено, но если Гарус узнает об этом, он будет в ярости. Он не считает, что нам следует обращаться к черным традициям. – Его пальцы барабанили по столу. – Не время для экспериментов, ты знаешь…

– Я доверяю Хосе, – упрямо ответил Килиан. – Что-нибудь еще?

Отец Рафаэль поджал губы и покачал головой. Затем подошел к двери и сказал:

– Делай что хочешь, сын мой, но после всего этого я проведу соборование… долг есть долг.

Повисла неловкая тишина. Хакобо начал шагать по комнате, ероша волосы и вздыхая. Наконец он сел рядом с братом.

– Он также и мой отец… Ты не можешь сделать это без моего согласия.

– Разве не достаточно того, что я хочу это сделать? Какое для тебя это имеет значение?

Килиан потер виски, сдерживая слезы.

– Ему всего пятьдесят шесть, черт возьми! Хакобо, ты знаешь, как много внуков у Хосе? А папа никогда не увидит своих! Он всю жизнь горбатился, чтобы сделать жизнь лучше для нас, для семьи, для дома… Это нечестно, не испробовать все. Нет, нечестно…

– Хорошо, делай как знаешь, – выдохнул Хакобо. – Но я не хочу ничего об этом знать. – Он покосился на доктора. – Мануэль?

– Послушайте, это не имеет отношения ко мне, – сказал доктор. – Я люблю тебя, Килиан… Я люблю вас обоих… Колдун, обряды… это не принесет ни хорошего, ни плохого. – Он пожал плечами. – После стольких лет на Фернандо-По мало что может меня удивить.

На следующее утро, когда должен был прийти тьянто — колдун, Антон едва мог произнести несколько слов. Лицо его наполнилось болью, он тяжело дышал. В комнате с ним были Килиан, Хосе и его дочь.

Колдун с порога поблагодарил белого человека за щедрые подарки, которые тот прислал через Симона. Затем надел головной убор из перьев и закурил трубку. Вытащил из большой торбы амулеты и стал завязывать на руках, ногах, талии и шее Антона. Амулеты были сделаны из раковин улиток, перьев птиц, пучков овечьей шерсти и листьев священного дерева ико. Хосе с дочерью стояли в почтительной позе.

Килиан молча наблюдал за происходящим. Он предположил, что амулеты служат для того, чтобы отогнать злых духов. Когда он увидел отца во всем этом, он начал было сожалеть, что не послушал брата. Но в глубине сердца теплилась надежда. Рассказы о чудесах он помнил с юности. Он подумал об образе Веры Сарагосы, которая помогала тем, кто в этом нуждался. Разве имеет значение, кто совершает чудеса? Важно другое – чтобы они произошли. Взглянув на отца, он увидел слабую улыбку на его губах.

Покончив с амулетами, колдун снял с пояса тыкву, наполненную маленькими ракушками, высыпал ракушки на ладонь и, призвав духов, попросил их найти причину болезни и средство, с помощью которого можно вылечить ее.

Затем достал из торбы два круглых гладких камня и поставил один на другой. Хосе шепнул, что камни подскажут, выживет больной или умрет. Сердце Килиана замерло. Держа над камнями руку, колдун бормотал что-то и наконец замолчал. Хосе нахмурился и посмотрел на Килиана. Без всякого перевода Килиан уже знал, что услышит, – надежды нет.

Когда колдун ушел, Хосе сказал:

– Ты поступил правильно, Килиан… Ты испробовал все.

Килиан кивнул, подвинул стул и сел рядом с отцом. Он не заметил, как Хосе с дочерью вышли. Крепко держал руку Антона в своей, впитывая ее тепло. Лопасти потолочного вентилятора монотонно жужжали.

Много позже пришли Хакобо и отец Рафаэль. Братья почтительно наблюдали, как священник проводит свой обряд. Внезапно, словно почувствовав присутствие сыновей, Антон начал проявлять беспокойство. Он схватил братьев за руки с необычной силой и мотал головой из стороны в сторону, как будто сражался с чем-то.

На мгновение он открыл глаза и громко и ясно сказал:

– Торнадо. Жизнь похожа на торнадо. Покой, ярость и снова покой.

Последовал хриплый вздох, и грудь перестала вздыматься.

Килиан, полностью опустошенный, увидел, как пришла Смерть.

Килиан вспомнит слова отца, когда на остров обрушится торнадо невероятной силы.

Все началось с маленького облачка в зените, которое на глазах становилось все больше и темнее. Звуки стихли, жизнь, казалось, замерла. Вскоре послышались отдаленные раскаты грома, а первая же молния, которую увидел Килиан, вспыхнула с такой силой, что он подумал, будто загорелся сам воздух. Ветер раскачивал пальмы, клонил их к земле. Затем хлынул ливень – вселенский потоп, грозящий погубить мир. Но когда все закончилось, воздух было пропитан восхитительной чистотой. Наступил покой, жизнь продолжалась.

Они решили, что Антона следует похоронить на кладбище в Санта-Исабель. Медсестры подготовили его к погребению. Дочь Хосе нарисовала маленькие отметины на груди у самого сердца.

– Эти знаки очищают тело, – пробормотала она, обращаясь к братьям. – Теперь оба ваших белых предка встретят вас со всеми почестями, как придет час. Вы сможете переходить из одного мира в другой без трудностей.

Гроб погрузили на грузовик; проводить Антона в последний путь собрались многие, и для этого Гарус выделил два фургона. Братьев повез на «мерседесе» управляющего печальный Иеремия.

Когда похоронный кортеж проезжал по поселку, черные рабочие, закрыв двери и окна, звонили в деревянные колокольчики. Хосе объяснил: африканцы считают, что душа следует за телом, пока оно не будет предано земле. Но иногда душа задерживается в местах, где жил покойник.

Так что колокольчики должны отпугнуть душу, чтобы она не осталась в поселке. А двери и окна закрывали, чтобы душа не спряталась, проскользнув в дом.

Слушая Хосе, Килиан думал о том, как бы отца похоронили в Пасолобино. Когда кто-то умирал, тело до похорон оставалось в доме, над ним читались молитвы на латыни. Никто не плакал – ведь душа переходила в иной, возможно, лучший мир. В день погребения гроб с усопшим крепкие мужчины на своих плечах переносили в церковь, где священник служил мессу, а уже оттуда, под звук церковного колокола, несли на кладбище. Потом все шли на поминки. Женщины готовили фасоль в больших горшках – обязательное поминальное блюдо у них в горах. Килиан помнил, что в совсем уж детском возрасте похороны и поминки для него с братом были чем-то сродни празднику, ведь они виделись с дальними родственниками, – правда, смущало, что некоторые люди все же плакали.

Килиан никогда не задавался вопросом, почему колокол звонит на похоронах. Возможно, как и колокольчики буби, церковные колокола отпугивали душу. А может, и не отпугивали – направляли. Их дом в Пасолобино был очень далеко. Сможет ли душа отца найти путь домой?

На кладбище для Антона выбрали место под тенью двух огромных сейб – хорошее место. Несколько человек, нанятых Гарусом, установили каменный крест, на котором были высечены имя отца, даты его рождения и смерти, но также и название деревни, в которой остался его дом, – Пасолобино. Килиан решил, что это будет ниточкой между Пасолобино и Фернандо-По.

Эмилио, Дженероса, Хулия, другие знакомые из Санта-Исабель – все присутствовали на похоронах. Сантьяго, прибывший на остров одновременно с Антоном, не скрывал слез.

Хакобо стоял рядом с Хулией. Она взяла его за руку, чтобы поддержать, и он чувствовал нежное поглаживание тонких пальчиков. Ему не хотелось отпускать ее руку, даже когда подошел Мануэль. Хулия, прощаясь, встала на цыпочки и поцеловала его в щеку, дотронулась до лица; сердце от этого защемило еще больше.

Все разошлись, но Килиан и Хакобо продолжали стоять у могилы. Хосе выкопал в изголовье ямку и посадил небольшое священное дерево. Затем разложил по периметру камни, воткнул колья.

– Это изгонит души других умерших людей, – пояснил он.

Хакобо отступил на несколько шагов, но ничего не сказал. Килиан не отрывал взгляд от каменного креста. Кто будет смотреть за твоей могилой, когда мы уедем?

Он знал, что Хосе будет трудно делать это – Иеремия сказал, что буби боятся посещать кладбища. Они считают, что это может вызывать много смертей в деревне. Если бы отца похоронили дома, в Пасолобино, мать приходила бы каждый день, ну, или каждую неделю. Всегда был бы кто-то, кто разговаривал с ним.

«Почему ты не остался в Испании, папа?»

Ему придется написать письмо матери. Конечно, она захочет знать все подробности: последние слова отца, момент соборования, заупокойная месса, сколько людей пришло проводить в последний путь. Он напишет, что у нее нет причин волноваться: жизнь продолжается, и семья не будет нуждаться в деньгах.

– О чем ты думаешь? – спросил подошедший Хосе.

– Интересно, – ответил Килиан, указывая на могилу Антона, – где он сейчас.

– Он с вашими предками. Я уверен, он счастлив с ними.

Килиан кивнул и произнес простую молитву, пожелав отцу доброго путешествия, где бы он ни был.

Хакобо отошел к воротам кладбища, чтобы они не видели его слез.

Антон умер в конце июня 1955 года, в тот же день, когда в долине за тысячи километров от Фернандо-По началось празднование святых покровителей лета. Сельскохозяйственные работы были в разгаре. А в августе страда началась на острове и продолжалась до января. Это были тяжелые месяцы работы в сушилках.

Килиан работал днем и ночью. Вся его жизнь вращалась вокруг работы. Курил и пил в свободное время он больше, чем следовало, к тому же стал замкнутым и вспыльчивым. Хакобо и Хосе забеспокоились. Сначала они думали, что причиной тому – смерть Антона, но проходили недели, и становилось еще хуже. Килиан кричал на рабочих, чего никогда раньше не делал, и вечно выдумывал какие-то проблемы.

– Килиан! – умолял его брат. – Ты должен отдохнуть!

– Я отдохну, когда умру! – отвечал Килиан, латая крышу одного из бараков. – Кто-то должен это сделать!

Хосе хмурился – рано или поздно масса Килиан сорвется. Так и вышло. Вскоре после Рождества Килиан заболел. Началось все с небольшой температуры, которая за два дня поднялась до верхней отметки термометра. И только тогда он согласился лечь в больницу к Мануэлю.

Несколько дней он провел в бреду. И в бреду повторялась одна и та же картина: он и отец находились в своем доме в долине, снаружи лил ливень. Было слышно, как ущелье переполняется, как вода сметает все на своем пути. Поток стал сметать дома. Они должны были уйти, чтобы избежать смерти. Килиан настаивал, но отец отказывался: говорил, что устал и никуда не пойдет. Килиан в отчаянии кричал на него, но Антон продолжал сидеть в своем кресле-качалке. Плача и крича, Килиан в конце концов убежал.

Чья-то рука дотронулась до него, чтобы успокоить. Он открыл глаза, отгоняя прочь кошмары, увидел вентилятор над головой, а потом пару больших светлых глаз.

Дочь Хосе нежно смахнула медные пряди с его вспотевшего лба.

– Если ты не почтил своих мертвецов должным образом, духи будут мучить тебя. Тебе не нужно приносить в жертву козла и курицу. Почти их по-своему, и дух Антона оставит тебя в покое. Отпусти его. В конце концов, Бог создал все, даже духов. Просто отпусти, этого будет достаточно.

Килиан крепко сжал губы, подбородок задрожал. Он чувствовал себя усталым и слабым, ему не хотелось, чтобы она уходила. Пальчики девушки были тонкими и легкими, а свежее дыхание – всего в нескольких сантиметрах от его пересохших губ. Он хотел спросить ее имя, но тут распахнулась дверь и влетел Хакобо. Девушка выпрямилась, но Килиан удержал ее руку.

– Боже мой, Килиан! Как ты себя чувствуешь?

Хакобо нахмурился, глядя на медсестру. Пока болел отец, он не обращал на нее внимания, разве только что злился за фокусы с колдуном, который все равно ни черта не помог, а теперь подумал: «Ого, откуда взялась эта красотка?»

– Когда он пришел в сознание? – обратился он к девушке. – Ты не думала мне сообщить? – Не дожидаясь ответа, он повернулся к Килиану. – Черт побери, братишка! Еще немного, и ты бы отправился к отцу…

Килиан закатил глаза, девушка отошла, и Хакобо сел на кровать.

– Серьезно, Килиан. Я очень волновался. Ты здесь уже пять дней с лихорадкой. Мануэль заверил, что это пройдет, но сколько же можно! – Он покачал головой. – Потребуется время, чтобы вернулись силы. Я говорил с Гарусом, и мы думаем, что тебе следует поехать домой отдохнуть…

– Я тоже рад тебя видеть, Хакобо, – заговорил Килиан. – Но я не поеду домой.

– Почему?

– Не хочу. Не сейчас.

– Килиан, я никогда не встречал никого упрямей тебя. Смотри, это письмо от мамы, пришло пару дней назад. – Он сунул руку в карман рубашки и достал конверт.

– Свежие новости! «Я очень хотела рассказать вам поскорее. Каталина выходит замуж! Что вы думаете об этом? За Карлоса из поместья Гуари. Вы его помните?»

Килиан кивнул, а Хакобо продолжил:

– Это неплохо. Не сказать, чтоб у них было много денег, но Карлос крепкий работник и достойный человек. Мама пишет о приданом, спрашивает, что мы думаем… Свадьба конечно же будет только после траура, и они официально не объявили о помолвке, но… – Хакобо остановился, когда понял, что брат слушает его равнодушно. – Дружище, ты перешел из одной крайности в другую. Раньше всем интересовался, а теперь как в нору залез. Жизнь продолжается, перестань хандрить…

Килиан повернул голову, и его глаза встретились с глазами девушки. Она перекладывала лекарства на столике. Соглашаясь с последними словами Хакобо, сестричка кивнула.

– Жизнь продолжается… – повторил Килиан, чувствуя, что тонет в этих невозможных глазах.

Раздался тихий стук в дверь.

– Как раз вовремя! – воскликнул Хакобо.

Килиан увидел Сад; на ней было простое белое хлопковое платье до колен с принтом из голубых лобелий по подолу, талию перехватывал узкий пояс. Он никогда не видел ее без украшений и макияжа, как сейчас, но так она выглядела даже красивее.

– Я вчера отправил ей записку, – торжествующе объяснил Хакобо. – Мне нужно вернуться к сушилкам, а Сад будет присматривать за тобой, пока ты не станешь самим собой, Килиан. – Он посмотрел на часы, встал и похлопал брата по плечу. – Все, ухожу, ты в надежных руках!

Сад присела на край кровати. Поцеловала кончики указательного и среднего пальцев и погладила ими губы Килиана.

– Это не может быть правдой, мой масса, – сказала она мелодичным голосом. – Мы не виделись несколько недель. Я не позволю тебе забыть меня, – посмотрев на медсестру, она добавила, обращаясь к ней: – Ты можешь идти, я буду следить за ним.

Килиан заметил, что девушка напряглась. Она встретила его взгляд и одарила его улыбкой. Затем, словно прочитав его мысли, подошла и положила ладонь на его щеку. Сад приподняла брови и сказала что-то на буби. Килиан закрыл веки и провалился в сон.

Наступал сезон дождей, ливни чередовались с липкой дневной жарой. Работа на плантации не прекращалась ни на секунду. С августа по январь неделя за неделей тысячи стручков какао проходили через руки сезонных рабочих. Под наблюдением Хакобо, Грегорио, Матео и бригадиров рабочие собирали урожай маленьким крючком в виде косы, закрепленным на длинной палке. Извлеченные какао-бобы ссыпали в мешки и относили к дороге. На главном дворе работа кипела даже ночью. Бобы помещали в большие деревянные резервуары, где они ферментировались в течение трех суток, а после ферментации попадали в сушилки, под которыми протекал поток горячего воздуха. За процессом сушки следили Килиан, Хосе, Марсиал и Сантьяго – нужно было все время переворачивать бобы, чтобы они прогревались равномерно. Затем бобы перемещали в большие емкости с отверстиями для остывания и пропускали через чистящую машину. И после сортировки упаковывали.

Килиан крутился целыми днями, и это помогало ему справляться с хандрой. Он ездил в Санта-Исабель только когда приходила его очередь закупаться в магазине Рибароса, или когда Сад присылала записки с угрозами, что сама нагрянет к нему, если он не объявится. Он не хотел, чтобы она приезжала в Сампаку, и для разрядки ездил сам, хотя у него уже не было прежнего влечения, и он знал, что для Сад он всего лишь «третий в очереди». Он перестал ходить в кино, ни разу после своего выздоровления не посетил вечеринки и отказывался от приглашений на обеды с Хулией, Мануэлем, Дженеросой и Эмилио. Он чувствовал себя спокойным только в компании Хосе, но и в деревню к нему ни разу не наведывался.

Через два года после смерти отца Хакобо поехал в отпуск в Испанию, чтобы присутствовать на свадьбе Каталины. Вернувшись, он под виски рассказал Килиану все подробности.

– Жаль, что тебя не было, Килиан, – Каталина была бы рада, если б мы оба повели ее к алтарю вместо папы… А мама, ну, она как всегда сильная. Уж как она следила за тем, чтобы все прошло хорошо, такой стол подготовила. И постаралась, чтобы дом выглядел наилучшим образом!

– Ты ей сказал, что мы не можем приезжать одновременно?

– Сказал, конечно. Но она знает, что ты вполне можешь сесть в самолет и быть дома через три-четыре дня. Раньше такого не было, а теперь – пожалуйста.

– Самолет – это слишком дорого. Мы не можем тратить лишнего, особенно теперь, когда нет отца.

– Ну, может, ты и прав, отцу хорошо платили, и большую часть денег он отсылал маме, – Хакобо осушил стакан. – Знаешь, когда ты приехал сюда четыре года назад, я поспорил с Марсиалом, что ты не продержишься до конца контракта.

– Ты проиграл, – кивнул Килиан. – Надеюсь, Марсиал тебя не разорил.

Оба засмеялись.

В столовую вошел Мануэль.

– О, здорово, что вы здесь! – Доктор взял стакан и сел рядом. – Увидел свет и захотел поговорить.

– А, ну да, ты же один живешь, это у нас тут компании, – Хакобо налил ему виски.

– Ну, скоро все изменится…

Килиан приподнял бровь.

– Что, думаешь уехать?

– Нет, совсем нет. – Мануэль поднял стакан. – Выпьем за мою свадьбу.

– Ого! – Ничего неожиданного в этом не было, но Хакобо почувствовал укол ревности.

– Мы с Хулией и ее родители поедем в Мадрид через пятнадцать дней. Поженимся там, потом Дженероса и Эмилио вернутся, а нас не будет около трех месяцев.

Хакобо допил виски и с глухим стуком поставил стакан на стол.

– Я счастлив за тебя, Мануэль, – сказал он веселым тоном. – Правда. Тебе очень повезло. Хулия – замечательная девушка.

– Я знаю.

– Отличные новости, Мануэль, – Килиан говорил искренне. – А потом что? Ну, какие у вас планы?

– Хулия согласилась жить здесь, в Сампаке. Докторский дом достаточно большой для семьи. Она умеет водить, поэтому может продолжить работу в магазине своих родителей. Примерно так, дальше мы на загадывали.

– Ох, Мануэль, ты же будешь под наблюдением все время! – пошутил Хакобо.

Мануэль улыбнулся.

– Я ничего не имею против, пусть наблюдает, да и скрывать мне нечего.

– А ты разве не подумывал о переезде в Мадрид? – спросил Килиан. – И вот еще что – Хулии жизнь на плантации может показаться скучной. Она привыкла к городу, и Мадрид ей бы подошел.

Мануэль пожал плечами.

– Нет, тут ты не угадал. Хулия и слышать не хочет об отъезде, она любит этот остров. В любом случае, если она найдет условия в Сампаке сложными, всегда можно снять дом в Санта-Исабель. Посмотрим… – Он посмотрел на часы. – Ну ладно, парни, мне пора. Надо перед сном посмотреть пару больных.

Когда они остались одни, Килиан не удержался от комментария:

– Ты воспринял это лучше, чем я ожидал.

– А что такое?

– Дружище, ты ее упустил.

– Не говори ерунды, Килиан. Считай, что я сделал ей одолжение.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, это очевидно. Кто-то вроде Хулии заслуживает кого-то вроде Мануэля. Я их свел, аминь. – Хакобо плеснул виски в стакан и стукнул о стакан брата. – Жизнь продолжается, мальчик.

Хулия и Мануэль вернулись из долгого медового месяца в самом начале осени. Хулия каждый день ездила в город, чтобы работать в магазине своих родителей. Мануэль ничего не имел против.

Дождливым ноябрьским утром Хакобо отправился в Санта-Исабель, за покупками. Паркуясь, он увидел Дженеросу и Эмилио, садящихся в красно-кремовую машину. «Воксхолл» 53-го года – совсем не дешевая игрушка, значит, дела у них шли хорошо. Он подошел и дружески поздоровался.

– Извини, мы не можем остаться, Хакобо, – Дженероса поправила воротник шелкового пиджака цвета корицы. – Опаздываем на мессу в честь покровителя города, а потом поедем на обед к губернатору. – Она гордо указала на своего мужа. – Ты слышал? Эмилио назначен в местный совет. Ох, ему предстоит столько работы! Ничего не происходит месяцами, а потом все сразу накатывается. Уже сейчас нужно приступить к подготовке фестиваля следующего года, грядет столетие со дня прибытия иезуитов на остров… Что там еще, дорогой?

Хакобо еле сдержал улыбку, увидев хмурый взгляд Эмилио.

– Кстати, – продолжила она, – вы там слышали о трагедии в Валенсии? Почти сто человек погибли – кто-то устроил взрыв!

Про взрыв Хакобо ничего не слышал.

– Ну, тогда скажи Лоренцо Гарусу, что правительство острова откликнулось на призыв. Мы уже собрали двести пятьдесят тысяч песет и хотим отправить груз какао. Любая помощь приветствуется.

Эмилио повернул ключ зажигания, машина заурчала.

– Ну, до свидания, до свидания, – заторопилась женщина.

– Хулия позаботится о тебе, – сказал Эмилио через окно. – Она в магазине.

Хакобо кивнул и подумал, что с такой матерью, как Дженероса, неудивительно, что у Хулии такой решительный характер. Он зашел в магазин и увидел девушку на шаткой лестнице – Хулия пыталась добраться до коробки, которая была слишком высоко. Увидев ее загорелые ноги под огненно-красной юбкой, Хакобо вдруг почувствовал прилив желания. Тихий голос в голове снова упрекнул его за то, что он отступил. Но теперь поздно, такая женщина, как Хулия, всегда будет рядом со своим мужем. Достаточно было взглянуть на лицо Мануэля, чтобы понять, насколько он счастлив. В утешение он подумал, что жениться на ней означало бы не только потерю свободы, но и возможности когда-нибудь уехать отсюда. Рано или поздно он вернется в Испанию, как и Килиан. А Хулия останется здесь. Об этом говорил Мануэль, но он и сам ни капли не сомневался – Хулия приросла к острову.

Он подошел ближе и сказал:

– Будь осторожна, птичка!

Девушка испугалась. Схватилась за полку, чтобы не упасть, но все равно покачнулась. Сильные руки обхватили ее за талию и медленно опустили на пол. Несколько секунд она стояла, не смела поднять голову. Она никогда не была так близка с Хакобо, и ее бросило в жар. Самое разумное было бы вывернуться из его объятий, но она не хотела. Хакобо чуть отодвинулся, чтобы посмотреть ей в глаза, и она почувствовала, как в животе что-то забилось. Приоткрыла губы и прижалась к нему, лаская его черные волосы кончиками пальцев.

Они целовались медленно и жадно, отрываясь ненадолго, чтобы глотнуть воздуха. Затем она выскользнула из его объятий.

– Никогда не делай так больше, – сказала Хулия прерывистым голосом.

– Мне жаль, – Хакобо покачал головой. – То есть на самом деле нет, мне не жаль.

– Я имела в виду, что ты напугал меня на лестнице. Я чуть не убила себя. Ну, и остальное тоже.

– Мне показалось, что тебе понравилось…

– Слишком поздно, Хакобо.

– Но…

– Нет, Хакобо. Я клялась перед Богом и моей семьей быть верной мужу.

– Тогда почему ты позволила мне?..

Хулии хотелось сказать, что это был ее приз за многие дни, которые она провела в мечтах о том, чтобы он поцеловал ее. И о том, что, если бы он захотел, у них могло быть совместное будущее. Но теперь все.

Она пожала плечами:

– Это просто произошло. И мы больше никогда не будем об этом вспоминать. Хорошо?

Хакобо неохотно согласился, хотя не в его правилах было ставить точку там, где могла стоять запятая. Хулия удивила его. Из своего опыта общения с белыми женщинами он ждал виноватых слез или, наоборот, предложения тайных встреч… Но сознательное отрицание удовольствия – ведь она получила его, – поставило его в тупик.

– Ты вообще зачем приехал? – спросила Хулия, поправляя платье.

– Мне лучше вернуться в другой день, ничего срочного, – Хакобо не мог говорить о гвоздях и интексидах.

– Ну, как хочешь.

В этот момент в магазин зашла тоненькая темнокожая девушка с розовой лентой в волосах.

– Как дела, Оба? – спросила Хулия, и Хакобо узнал подругу Сад.

– Мы наняли Обу, чтобы она помогала нам в магазине. Дел у моих родителей все больше и больше, а я не могу торчать здесь все время. У меня сейчас другие обязанности.

– Хорошая мысль – произнес Хакобо. – Помощники никогда не помешают. Ну ладно, я пошел. Увидимся, Хулия.

– Всего хорошего.

Хакобо вышел и несколько минут постоял под дождем, прежде чем сесть в пикап.

Оба ходила за Хулией по магазину, пока та объясняла ей, где что лежит. У лестницы Хулия остановилась на несколько секунд и коснулась губ, они все еще горели.

– Этот красивый масса… я знаю его. Иногда мы встречаемся… – сказала Оба. – Вы друзья?

– Оба! – воскликнула Хулия. – Не отвлекайся, пожалуйста, мне еще много нужно тебе показать.

Последнее, чего хотела Хулия в этот момент, – чтобы кто-то возвращал ее к реальности.

К концу декабря все белые работники плантации получили от Мануэля письменное приглашение на встречу Нового года.

– Мы давно хотели отпраздновать нашу свадьбу еще и здесь, в Сампаке, но все время откладывали. А потом решили, что Новый год как нельзя лучше подходит… новая семья, новая жизнь, – пояснила лучезарная Хулия. На ней было бледно-желтое шелковое платье, волосы уложены в высокую прическу. Девушка не была красавицей, но она была очаровательной, особенно когда улыбалась.

В столовой поставили большой стол, чтобы все с удобством разместились. Народу собралось много: приехали родители Хулии и ее подруги (Матео и Марсиал уже считались их женихами), пришел священник. Не было только Грегорио – ко всеобщему облегчению, он взял отпуск.

Килиан рассматривал две необычные картины на стене, раньше он их не видел. На одной из них по реке плыли каноэ, на другой – воины в перьях и с копьями охотились на зверя. Картины были монохромными: белые мазки на черном фоне, и художник был явно талантлив, потому что сумел передать и объем, и глубину, и движение.

– Чудесные, правда? – сказала подошедшая Хулия. – Представляешь, я купила их в уличном ларьке. Не знаю, кто написал, но влюбилась, как только увидела. Они… Как бы это сказать? Простые и сложные, безмятежные и жестокие, загадочные и прозрачные…

– Как этот остров, – пробормотал Килиан.

– Да. И как любой из нас…

Многие гости страдали похмельем, так как накануне расслабились в Санта-Исабель, но атмосфера была домашней, и беседа за столом велась легко. Блюда также были простые, но вкусные. Хулия с помощью матери приготовила курицу, потушенную в вине с грецкими орехами, чесноком, луком и перцем. На десерт подали ромовое суфле.

Килиан заметил, что Хакобо был необычно тихим и почти не смотрел на Хулию, да и она ни разу не уделила ему внимания, как другим гостям Он не придал этому большого значения. Пожалуй, даже обрадовался – брат не выкинет ничего такого, что может испортить отношения с Мануэлем.

К десерту принесли «Джонни Уокера» и «Вдову Клико». Эмилио, чьи щеки были такими красными, что, казалось, сейчас лопнут, встал и предложил тост за скорое пополнение семьи. Гости зааплодировали, Хулия смутилась, отец Рафаэль покачал головой.

Килиан вышел на веранду позади дома выкурить сигарету. Вскоре к нему присоединилась Хулия.

– Поздравляю, у тебя действительно новость, – сказал Килиан; он предложил ей сигарету, но она отказалась.

– Спасибо. Мы очень счастливы. – Она погладила свой живот. – Знаешь, это такое странное чувство…

Девушка изучающе посмотрела на Килиана.

– Когда же ты собираешься поехать домой, Килиан? Сколько времени прошло с тех пор, как ты в последний раз видел мать?

– Почти пять лет.

– Это долго…

– Да, я знаю.

Насколько же они с братом разные, подумала Хулия. Внешне похожи, но внутренне полная противоположность друг другу. Килиан был чувствительный. Он долго приспосабливался к острову, но ни разу не показал виду, что ему трудно. Сорвался только один раз, когда избил плетью нигерийца, – Хулия слышала об этом и считала, что он поступил совершенно правильно. Он был совестлив и надежен. А его брат самцом, наверное, это так можно назвать. Но влечение, которое она испытывала к Хакобо, было пропорционально братской любви, которую она испытывала к Килиану.

– Твоя мама… Я бы не смогла выдержать, так долго не видя своего ребенка, – сказала она. – Пусть ты и взрослый, но…

Килиан пожал плечами, погасил сигарету и положил руки на перила.

– Я пока не могу поехать, Хулия. Пока нет. – Он сменил тему. – Я вижу, твоя новая жизнь подходит тебе.

– О да, но не думай, что все так просто… Поначалу совместная жизнь требует большой отдачи. Не знаю, как будет потом.

– Мануэль хороший человек.

– Да, он очень хороший. – Хулия повернулась к нему. – Давай заключим сделку. Я открою тебе один секрет, если ты скажешь мне, почему не хочешь ехать домой.

Килиан улыбнулся – девушка умела быть настойчивой.

– Слишком рано, – сказал он.

– Слишком рано? Для чего?

– Для всего. Не хочу увидеть страдание на лице мамы, не хочу наталкиваться на воспоминания об отце на каждом шагу… Для всего, Хулия. Ничего не будет таким же, как прежде. А расстояние сдерживает чувства. – Он вздохнул. – Теперь твоя очередь. Какой секрет ты мне хочешь рассказать?

Хулия помолчала несколько секунд. Крутилась мысль, что расстояние охлаждает искушение. Но об этом она не собиралась говорить.

– Твоя сестра недавно вышла замуж, и что-то мне подсказывает, что она тоже беременна. Это хорошо, дети всегда повод для счастья. Представляешь, мой отец уже придумывает имя нашему ребенку! Если будет девочка, говорит он, ее можно назвать как угодно, но если мальчик, то только Фернандо. Он поспорил на тысячу песет со своими друзьями в казино, что Фернандо есть в каждом доме испанцев, побывавших в Гвинее. И ты знаешь, кажется, он прав!

Килиан не мог сдержать улыбки.

– Красивое имя. Фернандо – Фернандо-По… Да уж. Я мог бы подсказать Каталине, но вдруг она предпочтет назвать сына Антоном, в честь дедушки… если, конечно, родится мальчик. Сложно все это… Когда дают имя в честь кого-то, это приводит к сравнениям. И в конце концов уже не знаешь, кто оригинал, а кто – копия.

– Да ладно тебе, Килиан! Твой Хосе чему тебя учит?

Килиан покачал головой.

– Что жизнь – это круг. Что все повторяется, как в природе. В природе легче всего увидеть круг жизни и смерти.

– Знаешь, что говорила моя бабушка, когда я была девочкой? Чтобы знать, как жить, нужно видеть, как умирают. Она видела многие смерти и очень любила жизнь.

Было тепло, но Хулия обхватила себя руками, почувствовав дрожь.

– Нам лучше вернуться, – сказал Килиан, выпрямляясь.

– Бьюсь об заклад, я знаю, о чем они там говорят в данный момент.

– О политике, – засмеялся он. – О чем еще можно говорить в присутствии женщин.

Килиан посмотрел Хулии в глаза и нежно поцеловал в щеку.

– Ты заслуживаешь всего хорошего, что с тобой происходит, Хулия, – сказал он, – хотя и не выполняешь условий своих сделок.

Она покраснела.

– Как и ты, Килиан. Но… вот увидишь, лучшее в жизни еще не произошло.

Они вошли в столовую, где разговор действительно был о политике.

– Похоже, уже было предупреждение от ООН по деколонизации. Карреро Бланко[5] предложил образовать провинции. Я слышал об этом на днях в казино, – говорил Эмилио.

– И что это значит? – спросил Сантьяго.

– Это значит, что наш остров станет испанской провинцией, – вмешался Лоренцо Гарус.

– Я не такой уж идиот, это я понимаю, – ответил Сантьяго, приглаживая редкие волосы. – Я имею в виду, как все изменится, если мы получим статус провинции?

– Все изменится к лучшему. Лично я только приветствую расширение Испании, – Эмилио поднял бокал, подавая знак бою наполнить его. – Но, конечно, для цветных это не так. Я почти не разговариваю с Густаво, потому что мы всегда заканчиваем ссорой. Представляете, у него хватило наглости сказать мне, что «фантазии вокруг статуса провинции» – это всего лишь стратегия для продолжения нашей эксплуатации!

– Могу понять его логику, – вмешался отец Рафаэль. – Объявив Фернандо-По провинцией, нельзя будет провести деколонизацию.

– Да, он именно так и сказал!

– Без Испании нет Гвинеи, без нас они вернутся в джунгли, где мы их и нашли, – отрезала Дженероса, и Хулия поморщилась. – Содержание колонии дорого обходится Испании, но, похоже, они этого не ценят, – продолжила ее мать.

– А по-моему, Испания неплохо с нас имеет, – сказал Хакобо, думая о последнем богатом урожае. – Не так ли, мистер Гарус?

– Да, но… – Гарус покачал головой. – Кто платит за больницы, школы, за городское обслуживание, если не Испания? Я не знаю, насколько все это окупается.

– Вы видели наш детский дом? Кто платит за шестьдесят детей, живущих там? – подхватила его мысль Дженероса. – Дети ни в чем не нуждаются, а ведь такие дома есть и на материке. Несколько недель назад мы с Эмилио были на церемонии открытия водопроводной системы для домов коренного населения. Это вам не хижины под пальмовыми крышами!

– Куда, вы думаете, не так давно ездил Густаво? – гнул свою линию Эмилио. – В Камерун, чтобы встретиться с этой бандой борцов за независимость. Они даже говорили о возможной федерации с Габоном!

– Конечно, – разделил его чувства отец Рафаэль, – если Франция собирается предоставить независимость Камеруну и Габону, это станет распространяться. И это после всех наших усилий поставить их на правильный путь! Вы заметили, что случилось на это Рождество? Улицы Санта-Исабель были переполнены черными в их ужасных масках. И что будет дальше? Нетрудно догадаться, откуда ветер дует, – об этом предупреждал папа в недавнем пастырском послании. Величайшим врагом для всех нас скоро станет коммунистическая идеология.

– Надеюсь, что такого, как в Ифни, у нас не будет, – сказал встревоженный Гарус.

Все закивали. Провинция Ифни входила в состав Испанского Марокко. Год назад, в 56-м, Марокко получило независимость и теперь старалось отвоевать небольшую территорию на атлантическом побережье. Гарнизоны Ифни постоянно подвергались нападению марокканских националистов, поддерживаемых королем[6].

– Если Франция не будет твердо стоять на своем, я не знаю, что произойдет, – огорченно произнес Эмилио.

– Папа! – воскликнула Хулия.

– Ваш друг серьезно рискует, – прокомментировал отец Рафаэль. – В ближайшее время его могут арестовать, наш губернатор не хочет никаких беспорядков.

– Прекрасно, что наш губернатор охраняет границы с Камеруном и Габоном, – воскликнула Дженероса. – Испания нас не бросит. Мы и есть Испания.

Все замолчали. Мануэль помахал боям, чтобы они наполнили бокалы.

– Мы, старики, иногда бываем занудливыми, не так ли, дети? – Эмилио улыбнулся молодежи. – Предлагаю еще один тост, за будущее… – Он поднял бокал, и остальные последовали его примеру. – И – с Новым годом. Желаю всем долгих счастливых лет!

Килиан чокнулся со всеми, но сказать по правде, его не слишком беспокоили эти вопросы. У него не было бизнеса на острове, а значит, не было никаких интересов. Если бы ему пришлось покинуть остров, он бы поискал работу в Испании, вот и все. Он бы ничего не лишился. Выпив, он подумал о том, как отмечают Новый год в Бисаппо и отмечают ли вообще.

Спустя несколько месяцев у Хулии и Мануэля родился сын. В конце концов они решили назвать его Исмаэлем, потому что, как сказала Хулия, Фернандо кругом и так слишком много. Примерно в это же время Каталина родила мальчика по имени Антон, но он умер в возрасте двух месяцев от бронхита.

Килиан переживал за сестру. Каталина никогда не отличалась хорошим здоровьем. Беременность далась ей нелегко – она лежала в постели все последние месяцы, роды тоже были тяжелыми, и вот такая потеря… Он подумал, что его возвращение домой, пусть и недолгое, немного отвлечет и Каталину и мать, и пообещал в письме, что в начале следующего года обязательно приедет в Пасолобино.

На плантацию обрушилось несчастье: деревья подверглись нападению крошечных розовых гусениц, пожирающих стручки. Фунгициды помогали плохо, но все-таки давали надежду спасти хоть что-то. Пораженные стручки сжигали, и запах дыма витал повсюду.

– Гарус будет в убытке, и мы тоже, – переворачивая бобы в сушилке, сказал Хосе. – Давно такого у нас не бывало.

Килиан кивнул и притопнул ногой.

– Что случилось, Килиан? Ты весь день топаешь.

– Уже неделю стопа чешется, а сегодня еще и больно.

– Дай-ка гляну.

Килиан сел и снял ботинок с правой ноги. Хосе опустился на колени и внимательно осмотрел ногу.

– Ты подхватил чиггера, друг мой. – Увидев, что парень скривился, Хосе усмехнулся. – Не пугайся, обычное дело. Тебе еще повезло, что ты раньше не сталкивался. Личинки можно подцепить где угодно. Чиггеры хитрые – прячутся между пальцами, проедают кожу и откладывают яйца. Видишь? – Он показал на уплотнение. – Вот здесь они и прячутся.

Килиан протянул руку, чтобы сковырнуть узелок, но Хосе остановил его.

– Э, нет. Тут нужно быть осторожным. Прорвешь оболочку – и выпустишь потомство. Тогда тебе грозит потерять пальцы, а то и ногу.

Килиан стал нервно натягивать ботинок.

– Я к доктору пойду!

– Ты к моей дочери иди, она знает что делать, – посоветовал Хосе.

Ковыляя в больницу (наступал только на пятку), Килиан чувствовал возбуждение. В перспективу потерять ногу он особо не верил, зато теперь у него есть повод встретиться с девушкой. Дочь Хосе он не видел очень давно. В Бисаппо бывал редко, а когда наведывался, девушки там не было. Ее жизнь, как говорил Хосе, разделилась между больницей и мужем. Странно, что у них не было детей, ведь в браке они прожили уже четыре года. Четыре года! Килиан не мог поверить, что прошло так много времени со дня ее свадьбы. Он помнил, как девушка ухаживала за ним, когда он болел. Но на этом все и закончилось. Иногда он видел ее в Сампаке – она приходила к отцу на главный двор, а ему кивала лишь издали, если вообще замечала. Килиан должен был признать, что она крепко зацепила его. Иногда он предавался фантазиям о них двоих, но мысль о великане Мосе сразу спускала его с небес на землю.

В больнице он объяснил дежурной медсестре, зачем пришел, и та направила его в перевязочную, предупредив, что надо немного подождать, потому что там пациент. Килиан ждать не стал – стукнул для порядка в дверь, не дожидаясь ответа, открыл ее и замер от удивления. На стуле сидел Хакобо в залитой кровью рубашке, а дочь Хосе зашивала глубокий порез на его левой руке.

– О господи, что с тобой? – едва смог выдавить Килиан.

– Я порезался мачете, – простонал Хакобо.

– А Мануэль? – Килиан посмотрел на медсестру. – Где он?

– Наш доктор уехал в город, – ответила девушка и слегка улыбнулась: – Не беспокойтесь, я справлюсь.

– Но это серьезно?

– Разрез чистый, еще пара швов, и я закончу. Потом нужно будет приходить на перевязки.

– Хорошо, что это левая рука! – сказал Хакобо. – По крайней мере, я смогу сам застегнуть штаны. – Он невесело хохотнул. – Это шутка, Килиан. Слушай, поговори со мной, пока эта красотка закончит. У нее легкие ручки, но мне все равно больно.

Килиан сел на кушетку, но говорить брату утешающие слова не стал – потерпит. Девушка сделала последний стежок, обрезала нить, смазала кожу вокруг раны йодом и перевязала руку.

– Уф, наконец-то ты закончила. – Хакобо провел языком по пересохшим губам и вздохнул. – Еще немного, и я бы на стенку полез.

– Не волнуйся, братишка. Самое главное, твое достоинство в безопасности, – неловко пошутил Килиан.

– Надеюсь, что это так… – Хакобо подмигнул медсестре, но она ровным голосом произнесла:

– Масса доктор посмотрит вашу рану и скажет, когда можно снять швы. Старайтесь не слишком сильно двигать рукой.

Девушка взяла лоток с окровавленными тампонами и собралась уйти, но Килиан остановил ее:

– Подожди! Ты мне тоже нужна.

Она обернулась.

– Прошу прощения. Я думала, вы пришли искать брата. А что случилось?

– Чиггер… Так это называется?

На ее губах появилась улыбка.

– О. Я вернусь через секунду. Мне нужна бамбуковая палочка.

– Ты заметил, Килиан, как легко она с тобой общается? – сказал Хакобо, когда девушка ушла.

Он пожал плечами.

– Тебе показалось. Ты, наверное, хочешь выпить чего-нибудь, чтобы прийти в себя? Так иди.

– Ни за что! Я подожду, потом вместе пойдем.

– Как хочешь. – Килиан надеялся, что его голос не звучит разочарованно.

Девушка вернулась, попросила его снять ботинок и занялась ногой: с помощью бамбуковой палочки выдавила паразитов на салфетку и обработала ногу спиртом, потом наложила мазь и перевязала. Килиан млел, чувствуя прикосновение ее пальцев. Хакобо все это время болтал – рассказывал о предстоящей поездке брата в Испанию. Килиану показалось, что когда Хакобо упомянул Сад: «А что будет делать без тебя твоя пассия? Хочешь, я присмотрю за ней?» – по лбу девушки пробежала морщинка.

Он поджал губы и не ответил.

Килиан готовился к поездке. Он думал о том, что изменился за эти годы: приехал нескладным парнем, а стал мускулистым мужчиной. Мать-то узнает, а Каталина? Он купил гостинцы, как раньше это делал отец, и сшил специальный пояс, чтобы спрятать в нем солидную сумму денег. По контракту европейцы получали все выплаты, в отличие от нигерийцев, которым за работу на плантации платили по системе фифти-фифти: пятьдесят процентов на месте, остальные пятьдесят – по возвращении домой.

Путешествие по морю было самым обычным: практически ничем не отличалось от первого, когда они с Хакобо плыли на остров, зато в Сарагосе многое изменилось. На улицах прибавилось машин, женщины стали носить брюки, и да – больше не было «Амбос Мундос», где он познакомился с Мануэлем.

Был мартовский день 1959 года. В Пасолобино еще лежал снег, казавшийся чудом. Килиан, которого встретил один из кузенов, с любопытством оглядывался. Та же долина, те же горы, те же дома, тот же дым вился над трубами, вращались те же флюгеры, которые не только показывали направление ветра, но и, как считалось, отпугивали ведьм. Время, казалось, застыло. И все равно сердце щемило, как будто он упустил что-то важное.

Поначалу Килиану было трудно разговаривать с матерью, трудно было выдержать ее взгляд. Марианна стала совсем седой, на лице появились новые морщинки. Но она оставалось такой же сильной и жизнелюбивой, и потихонечку он оттаял. Каталина из тоненькой девочки превратилась в худенькую женщину; она была бледной до синевы, с кругами под глазами. Ребенка она так и не смогла родить – после потери первенца были выкидыши, но Марианна вселяла в нее уверенность: не бывает так, чтобы дом остался пустым, обязательно кто-нибудь появится.

Родни у них было много, Килиана всюду приглашали, он с удовольствием ходил в гости и делал подарки. Матери и сестре он привез красивые хлопковые и шелковые ткани, два манильских одеяла и шикарные вышитые скатерти; все это он купил в магазине Дамбо в Санта-Исабель. А для родственников у него были припасены банки сигарет «Кравен А» и бутылки лучшего ирландского и шотландского виски. Двоюродные и троюродные племянники визжали от восторга, когда он одним ударом мачете (тоже прихватил с собой) разрубал кокосы пополам, а затем предлагал выпить сок, прежде чем полакомиться мякотью. Девушки деревни кокетливо строили ему глазки, а он в шутку ухаживал за всеми сразу, но на самом деле ни за одной из них. Пасолобинцы подсмеивались над его словечками, приобретенными на плантации, и все сходились во мнении, что работа на острове пошла ему на пользу.

Нагулявшись и передохнув, Килиан занялся домом: кое-что подремонтировал и подправил, обрезал деревья в саду, а как только сошел снег, целыми днями работал на участке, с наслаждением вдыхая запах оттаявшей земли.

Килиану пришлось постараться, чтобы не сравнивать Пасолобино с островом. В долине не так уж часто светило солнце, улицы были грязными, а люди одевались скучно. Да, он понимал, что здесь его дом, но все чаще и чаще он мысленно переносился в Сампаку или Санта-Исабель, видел джунгли, слышал журчание ручьев в их глубине, мечтал вдохнуть в себя аромат какао-бобов. Там был рай, и теперь он понимал, почему отец и брат не хотели возвращаться.

Глава 8

Аллея королевских пальм

2003 год

Наконец-то она в Санта-Исабель! Нет, наконец-то она в Малабо — поправила себя девушка. Было сложно называть город его нынешним именем. А еще сложнее было называть остров Биоко, или точнее Бьоко, а не Фернандо-По, как говорили отец и дядя.

Кларенс открыла глаза и несколько секунд наблюдала за лопастями вентилятора. Жара казалась липкой. Девушка обливалась потом, распаковывая сумки, а освежающий эффект душа долго не продлился.

«Что же теперь?» – думала она.

Встала с кровати и подошла к окну, вдыхая угнетающую влажность, которая обступила ее после того, как она вышла из самолета. Голова немного кружилась после резкой смены климата. Она попыталась представить, как себя чувствовал отец, впервые ступив на эту землю, но тогда времена были совсем другие. Уж он-то точно не чувствовал, что прибыл в страну, которой правит военная хунта. Девушка сердито вздохнула, вспомнив прохождение таможни в аэропорту: ей множество раз приходилось предъявлять паспорт, сертификат о благонадежности, справку о прививках и приглашение от Национального университета Экваториальной Гвинеи, и в довершение всего ее попросили открыть багаж и тщательно изучили все, что она привезла с собой. Нет, не в довершение – еще ее заставили заполнить миграционную карту, объяснить цель визита и указать название отеля, где она собирается остановиться. Более того, ей придется постоянно носить с собой целую кипу документов, чтобы избежать проблем на полицейских блокпостах, которые встречаются повсюду.

Закурив сигарету, она рассматривала отражение солнечных лучей на листьях пальм, слушала гомон птиц и смех детей, играющих в футбол, старалась вычленить голоса мужчин и женщин в пестрых одеждах среди урчания машин. Невероятное место! На островке размером с ее долину жили люди из разных стран, говорившие по меньшей мере на десяти языках: португальский, английский, буби, испанский, французский, африканский английский, фанг, ндове, биссау, аннобонийский… Она могла забыть еще какие-то. Но одна мысль укрепилась в мозгу в первые же несколько часов: испанское влияние здесь более чем сильно. Испанские колонисты, в том числе ее предки, оставили глубокий след в местной истории.

Девушка задумалась о ее собственной странной связи с Бьоко – Фернандо-По. Непонятная записка и несколько слов Хулии подтолкнули ее к осуществлению давней мечты: отправиться на остров, истории о котором вскружили голову еще в детстве. Теперь у нее появился шанс пройтись по тропинкам, где ее предки ходили много лет, подышать тем же воздухом, наслаждаться местными красками, коснуться земли, в которой лежал ее дедушка Антон.

Это было самое смелое путешествие в ее жизни с тех пор, как она начала учиться. Нужно было проявить храбрость, чтобы ответить на слабый зов, пробудившийся в сердце. Кто-то старше нее родился в Сампаке… После разговора с Хулией о Фернандо-По в душе росли подозрения, что где-то на острове все еще проживает ее родня. Что, если у нее есть брат? На что еще могла намекать Хулия? Кларенс и подумать о таком не могла – не то что высказать вслух! Ее много раз подмывало поделиться с Даниэлой, но в конце концов она решила сперва найти доказательства, если таковые есть…

Но что, если это все-таки правда? Как ее отец мог жить с таким грузом? А дядя? Он ведь должен все знать! Не может быть, чтобы он… если только она не ошиблась и нужно искать кузена, а не брата… Девушка покачала головой. Письмо лежало в отцовских бумагах, к тому же она не верила, что Килиан способен на нечто подобное – он был самый правильный и ответственный человек из всех, кого она знала. Ее дядя был человеком слова, всегда готовый бороться за правду, невзирая ни на какие трудности.

На мгновение Кларенс изумилась, как легко она смогла обвинить отца и защитить дядю, но она уже не ребенок. Она бы не удивилась, узнав, что отец попытался, мягко говоря, сбежать из щекотливой ситуации, а тем более если дело касалось черного ребенка: он не единожды отпускал расистские комментарии в разговорах. Когда девушка начинала сердиться, он завершал разговор фразой типа: «Я там жил и знаю, о чем говорю», но что дядя Килиан отвечал: «Я тоже, и я не согласен с тобой». Даниэла, кстати, всегда с улыбкой поддерживала аргументы своего отца. Он смог бы признать черного ребенка, в этом Кларенс не сомневалась.

Она остановила скачущие мысли. У нее был лишь клочок бумаги, слова Хулии и обрывочные сведения, на которые она натыкалась то тут, то там. В одном из первых писем, написанном рукой дяди Килиана, она не смогла найти ничего, что могло бы пролить свет на намеки Хулии. В каком-то из писем говорилось, как хорошо ухаживают за дедушкой Антоном местные сиделки, в другом – про людей, которые пришли прощаться, и про сами похороны. Некоторые имена, помимо имен Хулии и Мануэля, она уже слышала прежде. После смерти дедушки Антона дядя писал гораздо реже и содержание в основном касалось финансовых дел. Одно письмо было личным: Килиан успокаивал тетю Каталину после смерти ее ребенка и сообщал о скором приезде в Испанию, детали которого (на каком корабле прибудет, в каком городе остановится и как надолго) он излагал в последующих письмах.

Он прожил в Испании до 1960-го, а потом возвращался на остров еще на две вахты, по два года каждая, и планировал приехать в Пасолобино, в лучшем случае, в 1964-м, когда ему стукнет тридцать пять. Вероятно, дядя, как и ее отец, собирался к этому времени завершить работу в колониях, осесть на родине и завести семью. Так было в письмах. Однако что-то пошло не так. Писем приходило все меньше, и из них было понятно, что ему пришлось задержаться в Гвинее дольше, чем ожидалось. Что-то случилось в 1965-м, после смерти Каталины. А в другом письме упоминалось о случившихся между братьями разногласиях. Не потому ли отец покинул плантацию? Из-за ссоры с братом?

Кларенс задумчиво щелкнула языком. Не сходится!.. Отец и дядя сохраняли тесные отношения много лет, значит, причина не могла быть серьезной. Но что же произошло?

Девушка взглянула на часы. До ужина оставалось еще два часа, и она решила пройтись по Авенида Либертад. Нужно было подыскать подходящий для относительно долгого проживания отель. Сделать это было непросто, потому что лишь маленькая часть города была открыта. Она остановила выбор на центральных кварталах Лос-Анхелес и Ела-Нгема, чтобы не зависеть от автобусов. Больше всего ей приглянулся исторический четырехзвездочный отель «Баия» в районе порта, но она все же выбрала «Банту» – из-за высоких оценок и потому, что он располагался ближе всего к точкам, которые она намеревалась посетить.

Старый город выглядел обшарпанным в сравнении с Европой, но все же в лучшем состоянии, чем предместья, которые она наблюдала из окна такси по дороге из аэропорта. За ней стайками носились дети, но не только они вызвали у нее легкую улыбку. Было еще кое-что. С одной стороны, электрокабели, которые свешивались и переплетались, подобно искусственным лианам, создавая сложную паутину от улицы к улице. С другой – странное смешение видов транспорта, двигавшегося по мощеным мостовым. От отца ей передалась любовь к автомобилям, и она с легкостью узнавала российские «лады», «фольксвагены», «форды», «опели» «рено», BMW, джипы «лоредо» и пикапы «тойота» и «мерседес».

Малабо был немного похож на городки в Андалузии и на Антилах. Здесь было множество зданий колониальной эпохи – английского и испанского периодов. Бросалось в глаза архитектурное влияние Испании, Португалии, старой Англии и, конечно, Карибских островов. Среди невзрачных домишек тут и там попадались особняки с коваными балкончиками, напоминавшие испанские асьенды… и пальмы, тысячи пальм.

Кларенс остановилась, изнывая от жажды. Ее слуха коснулась музыка, доносившаяся из небольшого синего здания с рифленой крышей. Она заглянула внутрь и увидела бар – самый простой, каких много в других местах. Там стояли всего три или четыре столика, покрытых клеенками, и пластиковые стулья, над стойкой висели отрывные календари, листочки которых шевелил маленький вентилятор. Кондиционер шумел так громко, что музыка не могла перебить его.

Стоило ей зайти внутрь, как на нее удивленно уставились четверо посетителей. Кларенс смутилась и попросила бутылку воды. К ней подошла низенькая дородная женщина и высоким сопрано завела разговор. Кларенс что-то ответила под оценивающими взглядами двух парней в пропотевших рубашках у двери, спокойно допила воду и так же спокойно вышла.

На улице сердце у нее замерло. Как такое возможно – на улице уже была ночь! Откуда ей знать, что здесь так быстро темнеет.

Побрела по улице в одиночестве, стараясь найти дорогу в отель. Куда все исчезли? И почему так мало фонарей горит? По лбу скатились капли пота, ей показалось, что она слышит шаги за спиной.

Она ускорила шаг. Может, это и паранойя, но она готова была поклясться, что за ней кто-то следует. Парни из бара? Быстро обернулась и заметила двух полицейских. Черт! Она же оставила все документы в отеле!

Ее окликнули, но она продолжила идти, стараясь не сбиваться на бег, пока на углу не столкнулась с группой подростков. Воспользовавшись их секундным замешательством, свернула направо и бросилась бежать. Остановилась, лишь когда поняла, что еще немного – и у нее будет разрыв сердца. Закрыла глаза и прислонилась к стене.

Где-то рядом журчала вода. Кларенс открыла глаза и поняла, что вместо юга, скорее всего, свернула на северо-восток: прямо перед носом тянулась стена деревьев. Но как так случилось? С самолета планировка города казалась проще, как будто кто-то опытной рукой выводил параллели улиц от гавани к центру.

Кларенс проклинала путеводители, которые читала на борту, а потом подумала, что колонистам было еще хуже. Как бы она пережила пять месяцев морского путешествия, да еще с угрозой попасть в шторм, да еще зная, что в финале ее ждет остров, на котором если сразу не съедят дикари, то определенно настигнет смертельная лихорадка? Мысль о первых поселенцах, которые появились здесь задолго до Антона, Хакобо и Килиана, снова заставила девушку вздрогнуть. Она читала, что те вынуждены были спать не раздеваясь, с оружием под рукой; что командам на судах не всегда называли финальную точку, чтобы избежать мятежа; что многие из поселенцев были преступниками, которым обещали свободу, если те отправятся на Фернандо-По… Она представила миссионеров, кларетинцев и иезуитов, которым была дарована власть от Бога; представила отважных исследователей и их полоумных жен, потянувшихся вслед за мужьями неизвестно куда. Это у них был повод бояться, а у нее – нет! Но ведь она, как назло, читала о похищении в Гвинее белых женщин и об ужасном обращении полицейских…

Кларенс не знала, смеяться ей или плакать. Она еще раз осмотрелась и почувствовала укол тревоги, отдалившись от реки. Попыталась восстановить в голове карту, которую изучила сотню раз на борту самолета. Если она пойдет на запад, то уткнется в Авенида де ла Индепенденсия… Но не успела пройти и ста метров, как неожиданный сигнал клаксона заставил ее подпрыгнуть.

– Вас подвезти куда-нибудь? – спросил молодой человек в очках на синей «Волге» восьмидесятого года.

Этого еще не хватало! Кларенс молча ускорила шаг. Мужчина прибавил скорость и, перехватив обеспокоенный взгляд девушки, миролюбиво произнес:

– Сеньорита, я таксист. В Малабо такси не имеют табличек и не покрашены в один цвет.

Кларенс слабо улыбнулась: урок, который она усвоила в аэропорту в первый же день. Приятный голос внушал уверенность. Она остановилась и пригляделась. На вид незнакомцу было лет тридцать, коротко стриженый, с широким лбом крупным носом и выдающейся нижней челюстью. Но улыбался он искренне, и она рискнула сесть в машину.

Через несколько минут Кларенс успокоилась и поняла, что ей, кажется, повезло. Томас, так звали водителя, оказался школьным учителем, а «таксовал» в свободное время. У них завязалась оживленная беседа. Томас отлично говорил по-испански, но все равно она автоматически отмечала легкие запинки в его речи. Он не пропускал артикли и предлоги, не путал времена, как писали в книгах. Однако двойное «р» произносил как одинарное и чаще всего ставил ударение на последний слог. Лингвистический анализ взбодрил, и страхи окончательно отступили.

– Нравится вам Малабо? – спросил Томас.

– Я почти не видела города. Только сегодня приехала.

Про себя она подумала: «Кругом грязь, провода, а я еще и заплутала».

Парень взглянул на нее через зеркало заднего вида.

– Уверен, на ваш родной город совершенно не похоже. Приезжие часто удивляются, как такая богатая нефтью страна, как Гвинея, может быть настолько бедной. Новый богатый район – Маленькая Испания – построен вплотную к хибарам из Йандэ. Но мы привыкли к таким контрастам, – пожал он плечами. – Если хотите, я проведу для вас экскурсию.

Томас будто читал ее мысли. Он показал восхитительные места, которые она видела раньше лишь на открытках: дворец Ратушу, окруженный прекрасными садами, знаменитую гавань в форме подковы, площадь Свободы с ее красным Дворцом народов, президентский дворец над портом… Ни черно-белые фотографии из прошлого, ни цветные на ее компьютере не передавали всей красоты и величия, которые так внезапно открылись перед ее глазами. Не в силах унять сердцебиение, Кларенс будто перенеслась в иные времена и уже могла представить отца и дядю в белых костюмах, гуляющих по этим улицам. Но когда она вспомнила, что средняя продолжительность жизни в Гвинее – около пятидесяти лет, картинка смазалась. Те, кто жил в одно время с Килианом и Хакобо, наверняка уже умерли. А исторические здания сейчас принадлежали совсем другим людям.

Наконец такси вырулило на Авенида де ла Индепенденсия, повернуло на Авенида де Либертад и остановилось.

Томас выскочил и открыл пассажирке дверь. Кларенс расплатилась и одарила щедрыми чаевыми.

– Здесь отличное место, – улыбнулся Томас. – Чуть подальше есть три хороших ресторана и небольшой торговый центр. – Он задумался и добавил: – Можно дать вам совет? Лучше не выходите на улицу ночью. Белая женщина в полном одиночестве – это странно.

Кларенс вздрогнула, припомнив свою жуткую прогулку.

– Не беспокойтесь, Томас, – ответила она. – И спасибо вам большое. Знаете что… завтра я хотела бы съездить на плантацию Сампака. Вы меня не отвезете?

– Завтра?.. Да, завтра суббота, занятий у меня нет, так что с радостью. – Он сделал паузу, а потом с любопытством спросил: – А вы кого-то там знаете?

– Управляющего. С ним был знаком мой отец, и у меня с ним встреча назначена, – немного слукавив, ответила девушка. На самом деле она отправила электронное письмо сеньору Ф. Гарусу с просьбой разрешить ей посетить плантацию в связи с ее научной работой, и тот с готовностью согласился. За исключением инициалов, имя совпадало с тем, что носил работодатель ее отца, поэтому она посчитала этот факт больше, чем просто совпадением. А что, если…

– С сеньором Гарусом? – уточнил Томас.

– Неужели вы знакомы?

– Это маленький остров, сеньорита. Здесь все друг друга знают!

Она бросила на молодого человека изумленный взгляд.

– Ну конечно! В десять вам будет удобно?

– Да, я приеду. Кого мне спросить?

Кларенс поняла, что так ему и не представилась.

– Спросите Кларенс.

– Кларенс? Как и город?

– Да. Как город.

После всего того, что она прочитала о Гвинее, девушка поняла, что этот комментарий она услышит еще не раз.

– Спасибо большое и до завтра, Томас. – Она протянула руку на прощание.

Вернувшись в номер, она рухнула в кровать в полном изнеможении. Вот уж не думала, что первый день будет таким насыщенным! Ну, ничего, у нее еще куча времени на отдых перед визитом на плантацию…

Ровно в десять Томас притормозил возле входа в отель. Как и накануне, он был одет в шорты цвета хаки, белую рубашку и сандалии. Кларенс, которая в итоге решила сменить легкую юбку на брюки, посмотрела на него растеряно: снаружи лил дождь.

– Даже не знаю, как мы доедем, – сказал Томас. – Кругом вода! – И действительно, сквозь стекло ничего невозможно было разглядеть из-за множества тяжелых капель.

Вскоре машина затормозила у поста, где двое вооруженных охранников попросили предъявить документы. Все прошло гладко, потому что оба были знакомы с Томасом.

Как только молодой человек сообщил, что они свернули к плантации, Кларенс прижалась носом к стеклу.

– Если ливень не закончится, мы можем угодить в пото-пото, – предупредил Томас.

– А что это такое? – осведомилась девушка, не отрывая взгляда от размытого пейзажа.

– Грязь. Тогда мы из Сампаки не выберемся.

Вскоре глазам Кларенс предстали королевские пальмы, устремившие кроны к небесам.

– Останови здесь, Томас, пожалуйста, – попросила она дрожащим голосом. – На минуточку.

Она спустила стекло, и лицо сразу стало мокрым. Нет, не от слез – от дождя, но слезы были близко. Она наконец оказалась в том месте, где столько времени провели Антон, Хакобо и Килиан. Кларенс вспомнила рассказы отца и дяди, и ее охватило странное чувство дежавю. Как такое может быть, если она ни разу здесь не была? Почему ее переполняет глубокое ощущение потери, которую она не пережила? Грудь сдавило.

– С вами все в порядке, Кларенс? – поинтересовался Томас. – Едем дальше?

– Конечно. – Она уже знала, что еще вернется сюда, когда закончится дождь, чтобы все как следует рассмотреть. – Едем дальше в Сампаку.

Совсем скоро они остановились на небольшой площади («двор», – вспомнила Кларенс), окруженной по периметру зданиями в колониальном стиле: белые колонны, покатые крыши, зеленые ставни на окнах, балкон-галерея над первым этажом.

Томас посигналил, и навстречу им вышел крупный сильный мужчина лет пятидесяти. Он был белый, но так как постоянно жил на острове, его кожа приобрела темнобронзовый загар, оттеняемый чуть вьющимися седыми волосами. Непослушная челка падала на слегка запавшие глаза. Одет он был в синюю рубашку и белые шорты.

– Кларенс, как я понимаю? Добро пожаловать в Сампаку. Меня зовут Фернандо Гарус.

Кларенс замерла при звуке его имени. Да, «Ф» значит «Фернандо». Не об этом ли Фернандо говорила Хулия? Нет, невозможно – слишком уж просто.

– А вы моложе, чем я предполагала, – улыбнулась она.

– Это комплимент? – рассмеялся он. – Ну, как вам здесь? Все так, как вы представляли?

– Более-менее. Знаете, больше всего поражают краски. Я-то видела лишь черно-белые фотографии. Но здесь так пусто…

– Ничего не поделаешь – погода. Боюсь, не смогу показать вам плантацию, все раскисло. Вы ведь не уезжаете прямо завтра? Тогда мы сможем выбрать более подходящий день для экскурсии. А сейчас предлагаю вам выпить кофе и поболтать.

– Я подожду здесь, – сказал Томас.

– Не нужно, – управляющий протянул ему деньги. – Я днем поеду в город и подвезу мою гостью. – Он повернулся к Кларенс. – Если, конечно, вы не против.

– Ну, если вам не сложно… – Она вытащила блокнот, ручку и попросила Томаса записать номер своего телефона. – Я вам позвоню из отеля, если вы мне понадобитесь, хорошо?

Молодой человек уехал, и Кларенс проследовала за хозяином в маленькую комнату, обставленную в колониальном стиле, где ее ждал вкуснейший кофе. Они устроились в плетеных креслах у окна, и Фернандо поинтересовался, что ее связывает с Сампакой. Рассказывая, Кларенс внимательно изучала его, пытаясь найти хоть какое-то семейное сходство, – почему бы и нет? Но сходства никакого не было, ни во внешности, ни в повадках. Однако Хулия намекнула, что Фернандо сможет помочь ей в поисках. И Кларенс решила начать издалека.

– Скажите, а вы не родственник Лоренцо Гаруса? Отец и дядя упоминал его имя…

– Конечно, да, – улыбнулся мужчина; щель между передними зубами делала его похожим на мальчишку. – Это мой отец. Он умер год назад.

– О, простите…

– Отец был очень стар, его смерть была неизбежна.

– А как вы оказались здесь? Всю жизнь прожили в Гвинее?

– Я родился в Санта-Исабель… – Кларенс разочарованно поджала губы; как она поняла, ей надо было искать Фернандо, родившегося в Сампаке. – А детство я провел в материковой Гвинее и в Испании. Сюда вернулся только в конце восьмидесятых.

– В Сампаку?

– Сперва я работал в городе, в другой компании.

– А как вы снова оказались на плантации? Разве правительство не выкупило ее после провозглашения независимости?

– Плантация осталась в руках доверенных людей. Они приложили все усилия, чтобы сохранить наработанное, хотя все было уже не так, как во времена моего и вашего отца. Не стоит забывать, что новая Гвинея могла выжить только благодаря зарубежным вливаниям. После того как переворот семьдесят девятого года сверг Масиаса, бывшие владельцы, в том числе и мой отец, потеряли права собственности – правительство передало их одному высокопоставленному офицеру[7]…

– И что же потом?

– В конце девяностых этот офицер умер, а я в это время был занят в одном сельскохозяйственном проекте, финансируемом испанскими кооперативными программами при поддержке Евросоюза. Планировалось восстановить плантации какао с целью перепрофилирования на выращивание мускатного ореха или перца. Наследники офицера согласились продать землю, и я смог вернуть то, что принадлежало моей семье с начала века.

Фернандо предложил еще кофе, и Кларенс с удовольствием кивнула. В Испании ничего подобного она не пила.

– Вас назвали Фернандо в честь острова?

– О, я думаю, в каждой испанской семье, как-то связанной с Гвинеей, хоть один Фернандо да есть! – засмеялся он.

Кларенс это не вдохновило.

– Как и в вашей? – осведомился он, неверно истолковав ее гримаску.

– Нет, что вы! У нас в семье одни женщины, и ни одной Фернанды. – Она сделала паузу, потом осторожно спросила: – Скажите, а у вас случайно не сохранилось архивов с пятидесятых годов?

– Кажется, что-то было. Прежде чем уехать, отец сложил все документы в шкаф. Когда я вернулся сюда, весь офис был перевернут, однако ничего не сожгли, как ни странно.

– Ваш отец больше не возвращался сюда?

– Как же, как же! – воскликнул Фернандо. – Он бы долго не протянул вдали от острова. Знаете, я пообещал похоронить его под сейбой и сдержал слово. Отец до самой смерти мечтал вернуть плантации былую славу… – Он повернулся к окну, взгляд его стал грустным. – В этих местах есть что-то заразительное. И я все еще верю, что можно возродить сбор какао в Сампаке в прежних объемах.

– Фернандо, раз уж я здесь… – решилась Кларенс, – не будет ли с моей стороны слишком бестактно попросить у вас разрешения заглянуть в архив? Глупо, конечно, но вдруг я там найду что-то об отце или деде?

– Без проблем. – Мужчина легко поднялся. – Вот только бумаги не сортировали, когда убирали в шкаф. – Он взял в углу зонт и направился к дверям. – Идемте, старый офис как раз напротив.

Они пересекли двор по скользкой красной глине и подошли к одноэтажному белому домику с маленьким крыльцом. В просторной комнате стоял большой стол, а у стены – шкаф с решетчатыми дверцами. Когда Фернандо распахнул их, Кларенс вздохнула: полки были завалены стопками бумаг. Придется потратить не один час, чтобы все это разобрать!

– Вот, пожалуйста, перед вами история Сампаки. В каком году, говорите, ваш отец тут был?

– Дедушка – еще в двадцатых, отец приехал в сороковых, а дядя – в начале пятидесятых.

Кларенс вытащила лист наугад. Это был список имен, датированный 1946-м напротив каждого имени стояли отпечатки пальце. Она взяла другой. Там было то же самое, но год – 1949-й.

– Позвольте взглянуть, – подошел к ней Фернандо. – Да, точно, это еженедельные списки довольствия. Ну, мне кажется, частью этих бумаг можно и пренебречь… – Он взглянул на часы. – Мне нужно попасть в город после трех, ехать где-то полчаса по такой погоде. У вас есть время. Вы сами здесь справитесь?

– Конечно! – Кларенс была рада остаться в одиночестве, чтобы спокойно поискать сведения о детях, родившихся на плантации примерно в то же время, что и она. – Заодно я тут немного приберусь. Знаете, я умею работать с бумагами.

– Отлично! Если вам что-то потребуется, я буду рядом, в соседнем доме. Не заблудитесь? – пошутил он.

Кларенс кивнула, и как только он ушел, начала вынимать охапки листов из шкафа, бегло просматривать и раскладывать на столе. Затем достала блокнот и набросала критерии сортировки: контракты по годам, рабочие списки, личные дела, медицинские карты, расселение, зарплатные списки и списки довольствия, заявки на заказ материалов, счета и чеки и, наконец, бумаги, не подпадающие ни под одну из категорий. После этого она начала с уверенность раскладывать документы по стопкам.

Примерно через час она добралась до папок с личными делами. В них обнаружились выцветшие фотографии, прикрепленные к контрактам, медицинские карты и зарплатные квитанции. Когда в руки попалась папка отца, а потом деда, перехватило дух. Кларенс погладила пальцами старые фотографии. Какими они были молодыми и красивыми! И какими храбрыми! Решились покинуть Пиренеи отправиться в Африку, где все совсем по-другому.

Папок на испанцев было с полсотни. Кларенс выписала в блокнот имена тех, кто работал на плантации в пятидесятых и шестидесятых годах. Надо бы спросить Хакобо и Килиана, знают ли они Грегорио, Марсиала, Матео, Сантьяго…

Она внимательно изучила информацию, касающуюся ее семьи. В медицинской карте отца и дяди говорилось, что они перенесли малярию. Девушка нахмурилась. Она не знала об этом. Оба говорили, что регулярно принимали хинин и резохин с целью профилактики. Малярия – ужасная вещь, высокая температура долго держится, а озноб выматывает. И еще одна запись – отец снова попал в лазарет. Надо бы расспросить его по возвращении в Пасолобино…

Кларенс бросила взгляд на часы. Уже час дня! Такими темпами она никогда не закончит – удалось рассортировать чуть больше половины бумаг. Она потянулась и потерла глаза. Было непонятно, как найти что-то внятное по рождению неведомого ей Фернандо. В медицинских карточках женщин иногда встречались записи о рождении детей, даже указывался пол младенцев, но никаких имен там не было. В Сампаке была лишь одна молодая семейная пара – Мануэль и Хулия, о других Кларенс не знала. Ее охватило отчаяние, но она решила продолжить поиски. Если кто-то еще из потомков испанцев, работавших здесь, приедет на плантацию с ностальгической целью, так пусть хоть архив будет в порядке!

Она так увлеклась, раскладывая бумаги, что, услышав за спиной шаги, едва не подскочила от неожиданности. А когда повернулась, испугалась еще больше: черный как ночь гигант разглядывал ее, будто она была неведомой зверушкой в зоопарке. Хоть она и была высокой, ей пришлось задрать голову, чтобы увидеть его лицо.

– Вы меня напугали, – произнесла она и покосилась на дверь, прикидывая, как выскочить.

– Я искал Фернандо, – произнес мужчина гулким голосом.

«Я тоже», – подумала девушка.

– Как видите, его тут нет. Может, он в доме напротив?

Гигант кивнул и, указав на стол, спросил:

– Вы теперь секретарь?

– Нет, нет… я приехала по делам… и… – Она снова взглянула на часы; скоро должен появиться Фернандо. – Я искала документы отца. Он когда-то работал здесь.

– Вы – дочь колониста?

Вопрос показался девушке оскорбительным.

– Работника плантации, – поправила она. – Это не одно и то же.

– Да.

Повисла неловкая пауза. Мужчина – он был примерно ее возраста – продолжал ее разглядывать, и Кларенс не знала, как поступить: вернуться к работе или пойти поискать управляющего. Она склонялась ко второму.

– Если вы не против, я пойду в другое здание.

Она прошмыгнула мимо незнакомца и пересекла двор. Дождь не закончился. Зашла в дом, но Фернандо не нашла. У крыльца стоял внедорожник, и ни души вокруг. А где же десятки рабочих? Она попала на плантацию-призрак! Самое лучшее – вернуться в офис, но… что, если гигант все еще там?

Ну что за глупости – бояться! Она спустилась с крыльца и тут заметила невысокого мужчину, совершенно седого, направляющегося к ней. Он размахивал руками и выкрикивал что-то на непонятном языке. Приблизившись, мужчина стал внимательно разглядывать ее, бормоча и качая головой. О господи, еще один…

– Простите, но я вас не понимаю, – нервно произнесла Кларенс, сердце готово было выскочить из груди.

Она быстрым шагом стала пересекать двор, и мужчина пошел следом, потрясая искалеченными артритом руками. Казалось, что он ругается на нее за что-то.

– Пожалуйста, оставьте меня в покое! Фернандо Гарус ждет меня в офисе! – соврала она. – Вон там, видите?

Взбежав на крыльцо и заскочив в комнату, она оглянулась посмотреть, не преследует ли и ее странный человек, а когда повернула голову, влетела носом в чью-то грудь.

– Где твои глаза?! – Пара сильных рук отодвинула ее в сторону; она ощутила, как по губам стекает что-то теплое. – У тебя кровь из носу!

Кларенс провела рукой по лицу – так и есть. Потянулась к сумке, чтобы достать упаковку носовых платков.

– Я думала, вы уже ушли, – сказала она темнокожему парню, прикладывая платок к носу.

– А я никуда не тороплюсь.

– Зато я тороплюсь. Мне нужно все это убрать к тому моменту, как Фернандо придет.

Парень опустился на стул, и сиденье жалобно скрипнуло под его весом. Она начала убирать стопки бумаг в шкаф под его пристальным взглядом. Взгляд нервировал. К тому же он даже не предложил ей помощь.

– Прошу прощения за задержку, Кларенс! – В комнату зашел Фернандо и поздоровался с парнем. – А я думал, в такую погоду ты не приедешь. Давно ждешь?

Кларенс убрала со стола последнюю стопку.

– Боже, что с вами?

– Ничего страшного. На дверь налетела.

Фернандо заглянул в шкаф.

– Небо и земля! Да, вы времени зря не теряли. Нашли что-то интересное?

– Осталось совсем немного. Мне бы хотелось разыскать информацию о детях, родившихся на плантации. Но там только имена матерей, рожавших в больнице. Я думала, в Сампаке было много детей…

– Так и есть, – Фернандо кивнул и повернулся к парню. – Ты ведь был одним из них, разве нет?

Любопытство Кларенс вновь пробудилось. На вид незнакомцу было около сорока, а значит, он попадает в круг тех, кого она ищет.

– Не знаю, есть ли об этом записи, – продолжил Фернандо. – Может быть, в школе что-то сохранилось, хотя я не уверен. Как думаешь, Инико?

«Инико, – повторила про себя Кларенс. – Что за странное имя?»

– Нас было много. – Без видимого интереса ответил парень. – Я больше времени проводил в деревни матери, чем на плантации. Обычно дети буби рождались в деревнях, а у нигерийцев – в семейный бараках. Матерей отвозили в больницу, только если случались какие-то сложности. Про белых мне и сказать нечего, белые у нас не рожали.

– А почему вас это интересует, Кларенс? – поинтересовался Фернандо.

– Ну… – Она попыталась быстро выдумать подходящую ложь. – Мне для научной работы нужно изучить имена детей, родившихся в колониальный период…

– Какие имена? – резко перебил Инико. – Родители давали нам одни имена, а в школе заставляли менять на другие.

«Что только усложняет дело», – подумала Кларенс.

– Непростой вопросец… – покачал головой Фернандо.

– Да, непростой, – подтвердила Кларенс, и, чтобы не вызвать подозрений, добавила: – Ничего нового я из бумаг пока что не выудила. – «Кроме того, что отец и дядя болели…» – добавила она про себя. – Но если бы вы мне позволили, я бы еще приехала покопаться…

– Конечно, обязательно приезжайте! И дело не только в бумагах – вы же ничего у нас не видели! – воскликнул Фернандо и обратился к Инико: – Ты в Малабо едешь? – Тот кивнул. – Подбросишь Кларенс до города? – Вопрос прозвучал скорее как утверждение. – Простите, Кларенс, я обещал вам, но возникла одна проблема. Генераторную затопило, и я вынужден задержаться. – Он достал из кармана маленький ключ. – Если вы не против, я на минутку задержу вашего потенциального водителя.

Фернандо подошел к столу и открыл ящик ключом, Кларенс забрала свою сумку. Она ощущала на с себе пристальный взгляд Инико. Похоже, ему было не в радость ехать в город в ее кампании. Но выбора не было – ни у нее, ни у него.

Девушка посмотрела на внедорожник – теперь понятно, кому он принадлежит, но не спешила пересекать двор, чтобы не столкнуться с еще одним сумасшедшим. Стоя на крыльце, она слышала, как мужчины обсуждают счета, и на мгновение ей показалось, что они о чем-то спорят: Инико повысил голос, Фернандо его успокаивал.

Вскоре оба вышли. Гарус сказал, чтобы Кларенс приезжала в Сампаку, когда захочет, передал ей листок с номером телефона и предложил звонить, если вдруг что-то понадобится. Инико уже пересек двор и стоял у машины; не дожидаясь девушки, он сел за руль, завел мотор и развернулся.

«Так он что, не собирается подвозить меня?» – мелькнула мысль.

Но Инико спустил стекло и бросил не слишком вежливо:

– Ну, чего ждете?

Уже сев в машину, она заметила, что все брюки у нее заляпаны кровью. Она зачем-то попыталась затереть, но сделала только хуже.

В салоне висела напряженная тишина. Кларенс смотрела в окно. Дождь наконец закончился, но вдоль дороги тянулся туман. Внедорожник ехал быстро, и вскоре можно было различить первые дома на окраине. Инико посмотрел на часы.

– Где вы остановились?

Она назвала отель, он кивнул.

– Мне надо в аэропорт. Если хотите, чтобы я вас подвез, придется покататься со мной, если нет – высажу вас где-нибудь здесь.

– Ладно, покатаюсь, – нахмурилась Кларенс. У не было ни малейшего желания бродить по улицам в одиночестве. – Надеюсь, вы там не скажете, что вам срочно нужно куда-то лететь.

– Не парьтесь. – На лице Инико появилось подобие улыбки. – Мне просто нужно кое-кого встретить. И я опаздываю.

Он свернул на окружную, ведущую к аэропорту, и через несколько минут Кларенс сориентировалась. Когда они вырулили на парковку, девушка заметила, что им машет молодой парень, стоявший у входа в терминал. Он был хорошо одет – стильные светлые джинсы и белая рубашка на выпуск с коротким рукавом. Он подобрал сумку и направился к машине. Инико пошел навстречу, они обнялись, похлопали друг друга по спине, и, разговаривая, двинулись обратно. Кларенс подумала, что обсуждают сейчас ее, и ей стало неловко.

– Мне пересесть назад? – спросила она, когда Инико открыл дверь.

– Нет, не надо, – произнес молодой человек, усаживаясь сзади. – Инико рассказал, что вы испанка и что познакомились вы в Сампаке. – Его непринужденность успокоила девушку. – Я знаю, что вас зовут Кларенс, как город.

Она кивнула. Вот, пожалуйста, еще одно подтверждение, что она больше не будет «просто Кларенс» – она будет «Кларенс-как-город».

Юноша наклонился и протянул руку:

– Меня зовут Лаа.

– Очень приятно, Лаа.

– А что вы делаете в Малабо? Дайте угадаю… вы работаете в общественной организации?

– Нет.

– Нет? – похоже, он удивился. Оперся локтями о спинки переднего сиденья и закрыл глаза. – Дайте-ка подумать… вы из ООН?

– Нет.

Кларенс все больше и больше нравился этот Лаа. Он был красивым и обаятельным, к тому же великолепно говорил по-испански, разве что с легким североамериканским акцентом.

– У вас свой бизнес?.. Вы инженер?.. Инико, помоги!

– Она исследователь, – равнодушно произнес тот. – Думаю, из университета.

«Гляди-ка, запомнил», – подумала Кларенс.

– А что вы изучаете? – спросил Лаа.

– Лингвистику. Я приехала собрать информацию об испанском диалекте, на котором говорят в Гвинее. А попутно и другие антропологические сведения.

– Здорово! Ну и что там с нашим диалектом?

– Я только вчера приехала! – рассмеялась Кларенс. – Толком ничего не успела сделать. А вы чем занимаетесь? Вы из отпуска вернулись?

– И да, и нет. Я инженер, приехал проверить сборку линии сжижения природного газа. Понимаете, о чем я? – спросил он и показал на лабиринт труб вдали. – В Гвинее есть нефть и газ, комплекс «Пунта Европа», но распоряжаются ресурсами иностранные компании вроде той, где я работаю. В основном все идет на экспорт. Но при новых технических возможностях гвинейцы смогут сами сжижать газ. Потом построим нефтеочистительные сооружения…

Сказав что-то на местном диалекте, Инико усмехнулся.

– Да, многие проекты уже запущены, – ответил ему Лаа, нахмурившись.

– Значит, вы часто сюда приезжаете, – перевела стрелки Кларенс. – А где вы живете?

– В Калифорнии. Но родился здесь.

– Ого! – Этот милый юноша не переставал ее удивлять.

– Я учился в Беркли, потом устроился в международную компанию. По стечению обстоятельств именно эта компания приобрела права на разработку нефти в Гвинее, и мне предложили поучаствовать в строительстве комплексов, тем более что я хорошо знаю остров. Да и с семьей смогу видеться, да, Инико? – Он хлопнул мужчину по плечу.

– Так вы родственники? – удивилась Кларенс. Они были совсем не похожи.

– Разве Инико не сказал, что едет в аэропорт встречать брата?

– Нет, не сказал. Он вообще ничего не сказал.

– Ну, он в своем репертуаре… А какие у вас дальнейшие планы? Вы уже осмотрели город?

– Нет еще. В понедельник поеду в университет… – Она вдруг захотела, чтобы Лаа предложил ей план, но тут же прогнала эту мысль. Парень только что прилетел и, наверное, устал. – Сегодня я погуляю сама по городу.

– Ты не забыл, у нас сегодня семейные посиделки, – заметил Инико, как будто предупреждая брата.

– Не думаю, что это надолго, – возразил Лаа и зевнул. – Извините.

Кларенс взглянула в окно и узнала улицу, на которой был ее отель. Инико остановил машину у дверей, но даже не шевельнулся на своем месте. Вместо него выскочил Лаа и открыл дверцу.

– Кларенс… вы не против, если я поеду с вами в университет в понедельник? – предложил он. – У меня там друзья на техническом факультете, будет повод навестить.

Для порядка она поразмыслила несколько секунд и ответила:

– Конечно! Встретимся в десять у собора? Или мне подождать вас здесь? Впрочем, не знаю, может быть, я сменю отель, – вспомнила она о своих поисках накануне.

– Возле собора вполне удобно.

– Тогда до понедельника!

Лаа протянул на прощание руку, и Кларенс тепло ответила на пожатие. Она была рада знакомству. Потом она осознала, что так и не попрощалась с Инико. В конце концов, он оказал ей услугу, подвез до города и отеля. Она повернулась к внедорожнику, но мужчина смотрел прямо перед собой. Кларенс едва сдержала улыбку. Надо же, бука какой.

После обеда и короткого отдыха Кларенс почувствовала силы прогуляться до кафедрального собора, ажурного здания в неоготическим стиле, с сорокаметровыми башнями-близнецами по бокам. И снова она ощутила, что на нее все пялятся. Ей стало не по себе, и она в который раз пожалела, что не упросила Даниэлу или кого-то из друзей поехать с ней.

Укрытие нашлось внутри собора – там было немноголюдно и очень красиво: изящные бледно-желтые колонны, будто бы высвобождаясь из черного мраморного основания, взлетали к высокому арочному своду. Она подошла к алтарю и не смогла оторвать глаз Черной Мадонны. Вечерний свет, пробивавшийся сквозь витражные окна, освещал грустный лик. Почему ее такой изобразили? Кларенс задумалась и покачала головой.

Вернувшись в отель, девушка легла на кровать и уставилась в потолок. Чем заняться до понедельника? Включила телевизор, но сигнала не было. Позвонила на ресепшн и услышала, что из-за дождя что-то случилось с антенной, у них такое бывает.

«Да что с тобой? Приехала в новую страну и не знаешь, чем заняться?!» – укорил внутренний голос, но Кларенс боялась выходить одна, тем более скоро стемнеет. Визит в Сампаку тоже оказался не таким уж продуктивным. С одной стороны, она ничего не смогла осмотреть из-за дождя, с другой, подсказки Хулии теперь казались совершенно бессмысленными. Придется дождаться встречи с Лаа и вытянуть из него информацию о его детстве. По счастью, он не Инико, разговорить которого – проще найти на острове снег. Если Инико родился или жил в Сампаке, то и Лаа, скорее всего, тоже. Это уже что-то.

Поразмышляв, чем заняться, Кларенс набрала номер Томаса. Она намерена была посетить одно важное для нее место, так что план на завтра сложился сам собой.

Они приехали на окраину.

– Мне здесь совсем не нравится, сеньорита, – сообщил Томас, бросая нервные взгляды в сторону старого кладбища. – Я вас лучше тут подожду.

– Томас, не обращайся ко мне на «вы», ладно? Мы с тобой одного возраста.

– Хорошо. Но к могилам я не пойду.

– Ладно, не ходи. Но только попробуй уехать!

Добравшись до ворот, Кларенс поежилась. Место действительно было мрачным. Она обернулась и бросила взгляд на Томаса, но тот потряс головой.

– Вам помочь? – раздался мужской голос, как будто с того света, и сердце ухнуло в пятки.

Кларенс с опаской покосилась и увидела низенького дружелюбного старичка, совершенно седого и почти без зубов. Ох, и надо же было так испугаться!

– Я смотритель кладбища, – сказал он. – Вы что-то хотели?

– Да, наверное…

Она рассказала, что ее дед умер в пятидесятых и похоронен здесь; если могила еще существует, ей бы хотелось поклониться.

– В пятидесятых? Тогда это в старой части кладбища, – кивнул смотритель. – Могу отвести, туда мало кто ходит.

Кладбище было совсем уж неухоженным – видимо, местные жители и впрямь не любили навещать умерших родственников. Часть могил заросла, другая часть – провалилась. Старичок объяснил, что из-за высокой смертности раньше было принято хоронить покойников без соблюдения каких-либо норм, поэтому здесь так неприглядно.

– Но сейчас стало лучше, заросли немного почистили, а еще пару лет назад существовал риск натолкнуться тут на удава, – «успокоил» он.

Могил стало меньше, некоторые из них окружали оградки, и самое главное – здесь росли прекрасные деревья, кора которых напоминала слоновью шкуру. Судя по высоте и обхвату, им было не меньше века.

– Ох, какие сейбы! – воскликнула Кларенс.

– У нас это священные деревья, – пустился в объяснения старик. – Им не страшны никакие ураганы. И никто не смеет их трогать, срубить сейбу – большой грех. Если ваш дед похоронен здесь, ему повезло.

У Кларенс по спине пробежал холодок. Захотелось сбежать, но умиротворение места успокоило ее страхи. Она начала читать имена на сохранившихся надгробиях и крестах, и наконец подошла к могиле, прятавшейся в тени двух сейб и какого-то еще незнакомого ей деревца.

– «Антон Рабалтуэ. Пасолобино, 1898 – Сампака, 1955», – прочитала она вслух, и у нее перехватило дыхание. Как странно было увидеть название родной деревни в таком месте! Тысячи и тысячи километров разделяли начало и конец жизненного пути ее деда.

Кларенс вытерла слезы и наклонилась, чтобы убрать почти засохший букет, который кто-то положил в изножие каменного креста. Кто сюда может приходить? Она нахмурилась и обратилась к смотрителю:

– Вы кого-нибудь тут видели?

Старичок покачал головой.

– Нет, сеньорита. То есть как… Иностранцы, как вы, здесь точно не бывают, я бы такое не забыл.

– Иностранцы? А местные? Мужчины или женщины?

– Не могу сказать, не знаю. Простите, не могу вам с этим помочь… – прижав руку к сердцу, произнес старичок.

– Тем не менее, спасибо вам, – улыбнулась Кларенс.

Он проводил ее обратно к воротам, а получив чаевые, долго тряс руку.

Томас, заметив покрасневшие глаза Кларенс, сказал:

– Слушай, тебе не подходит наш остров. Куда бы ты тут ни пошла – все время плачешь.

– Просто я очень сентиментальная, ничего не могу с собой поделать.

– Хочешь выпить пива на террасе над морем? Когда мне грустно, это помогает.

– Отличная идея, Томас. Мне повезло, что я тебя встретила. Ты очень добрый.

– Потому что я – буби, – расплылся он в улыбке.

Утром в понедельник Кларенс пришла на встречу с Лаа чуть раньше намеченного времени. Пока что было свежо, хотя она уже знала, что через несколько часов повиснет невыносимая жара. Ее предупредили, что фотографировать и снимать видео в стране запрещено, а еще запрещено открыто высказываться на публике. Митинговать она не собиралась, но, оглядевшись и убедившись в том, что вокруг никого нет, достала фотоаппарат и принялась снимать собор с разных ракурсов. И увлеклась настолько, что потеряла бдительность. Внезапно к ней подошли двое полицейских и потребовали предъявить документы. Она показала паспорт, полицейские пролистали его и оставили у себя. Кларенс занервничала, повысила голос. Неужели она похожа на шпионку? Вместо ответа один из полицейских схватил ее за запястье, а другой стал отстегивать от пояса наручники.

Неизвестно, чем бы это закончилось, но тут появился Лаа. Он быстро и четко объяснил полицейским, кто она такая и что тут делает, потом запустил руку в карман светлого пиджака, вытащил несколько купюр и передал полицейскому. Со стороны это выглядело так, будто они обмениваются рукопожатием.

– Вы же не хотите, что наш ректор узнал, как вы обошлись с его гостьей?

Второй полицейский отдал паспорт:

– Простите, сеньорита…

Прежде чем Кларенс успела раскрыть рот, Лаа подхватил ее под локоть и повел к машине. Полицейские, похоже, остались довольны – даже дружески помахали им вслед.

– Спасибо тебе большое, Лаа, – поблагодарила Кларенс. – Признаться, я испугалась.

– И ты нас прости, Кларенс. У меня прекрасная родина, но есть такие вещи, за которые я ее не люблю, увы.

– Разве тебе не нужно сегодня на работу? – спросила она.

– А я как раз оттуда, заехал с утра. Хорошо быть инженером из Америки: никто тебе не приказывает, что делать, – рассмеялся парень. – Знаешь, большинство моих коллег предпочитает сидеть в своих бунгало в эдаком местном Плезантвилле[8]. Это просто сказочный район с кондиционерами, супермаркетами и прочими земными благами. Впрочем, я слышал, что некоторых выслали за критику режима. Так что лучше не рисковать. – Он заразительно рассмеялся.

Кларенс, слушая, изучала его профиль. Что-то в пропорциях лица показалось ей знакомым. Было такое чувство, что она знает его всю жизнь.

– Кстати, – продолжил парень, – позавчера я хотел спросить кое-что, но в итоге не стал. Ты знала, что одно время Малабо назывался Порт-Кларенс? Еще до того, как стал Санта-Исабель. У тебя необычное имя для испанки…

– Да… – Она покачала головой. – Сначала я думала, что это имя героини какого-то английского романа. Но позже я узнала, что англичане построили здесь порт и назвали его в честь своего короля Георга, герцога Кларентийского.

После встречи с Инико она поняла, что далеко не все на острове сохранили радужные воспоминания о колониальном периоде. То, что она слышала, была лишь часть истории в пересказе белых, другая часть была ей неизвестна, поэтому теперь она с осторожностью касалась этой темы. Однако Лаа, похоже, нисколько не удивило, почему она проявляет интерес к прошлому.

– Так вот почему ты приехала в Сампаку! – воскликнул он. – Инико говорил, что ты просматривала старые документы – того времени, когда на плантации работал твой отец. Но с тех пор столько воды утекло! Подозреваю, что ты увидела совсем другую картинку, отличную от той, что тебе рассказывали.

– И да и нет, Лаа. Я узнала пальмовую аллею, но не видела ни одного рабочего в пробковом шлеме и с мачете в руках. Мешков с какао я тоже не видела.

Парень заразительно рассмеялся.

– Не знаю, в курсе ли ты. Но Порт-Кларенс, он же Санта-Исабель, он же Малабо, на языке буби когда-то назывался «Рипото» – «город иностранцев». Раз твой отец выбрал тебе такое имя, значит, он точно был неравнодушен к этим местам.

– Ну… все, кто когда-либо жил на острове, утверждают, что до сих пор грезят о нем, – Кларенс помолчала и продолжила: – Знаешь, и на глазах у них выступают слезы.

– А ведь они здесь даже не родились… – серьезно добавил Лаа. Машина подъехала к университетскому городку. – Надеюсь, ты найдешь, что ищешь. Не опускай руки. – Он подмигнул ей.

Кларенс задумчиво кивнула.

Оставив машину на стоянке, они прошли по ухоженной территории с белыми домиками в тени пышных пальм. У главного здания Кларенс остановилась и спросила:

– Скажи, Лаа… я догадываюсь, но хочу знать наверняка. Вы с братом фанг или буби?

– Буби. И хорошо, что ты спросила меня, а не Инико. – Снова рассмеялся юноша. – Он бы переспросил обиженно: «А разве это не очевидно?».

Они встречались и в следующие дни, и Лаа всякий раз находил, чем им заняться. Пока он был на работе, Кларенс читала книги и рылась в документах по истории Гвинеи в университетской и других библиотеках города, в частности – в испано-гвинейском культурном центре и испанском колледже. Освобождаясь, Лаа звонил ей и устраивал экскурсии по всяким интересным местам. Пару раз он сводил ее в рестораны с местной кухней, но в итоге выяснилось, что оба предпочитают рыбу и морепродукты, а не змей, запеченных в глине.

Кларенс наслаждалась отдыхом, но тревожилась, что время летит быстро, а она нисколько не продвинулась в своем расследовании. И понятия не имела, где искать…

Надо было вернуться в Сампаку. Если она снова столкнется с Инико, попробует расспросит его о детстве, но лучше прихватить с собой Лаа – с ним как-то спокойнее. Сам Лаа ничего рассказать не мог: он почти не помнил плантацию. Он был на шесть лет младше Инико, и его самыми ранними воспоминаниями были школа в Санта-Исабель и городской дом. Кларенс пришла к выводу, что братья с рождения здорово отличались друг от друга, но не стала копать глубже. Лишь однажды она между делом спросила у Лаа, чем занимается Инико. Как выяснилось, он был торговым представителем нескольких компаний, занимающихся продажей какао. В Сампаке он отвечал за бухгалтерию и выплаты фермерам буби.

Вечером в четверг Кларенс поняла, что откладывать дальше некуда. Однако когда она позвонила Фернандо, тот извинился и сообщил, что его планы изменились и он вынужден уже завтра лететь в Испанию по срочному семейному делу. Он не был уверен, что вернется на остров до ее отъезда, но разрешил посещать Сампаку в любое время, сказав, что ей все покажут и без него.

Кларенс захлопнула блокнот, в который переписала номер Фернандо, и в воздух взмыл листочек, ставшей причиной ее поездки на остров. Она наклонилась, чтобы подобрать его, и взгляд упал на обрывок фразы: «…если вы не против, я надеюсь на друзей в Уреке».

Девушка вздохнула. Про Уреку она забыла. Пришлось признать, что частным детективом ей не быть.

На следующий день Лаа сообщил, что его мать приглашает ее на ужин, Инико тоже там будет. Кларенс тут же позабыла обо всех своих разочарованиях: она надеялась, что мать братьев, как представительница старшего поколения, будет рада предаться воспоминаниям о Сампаке. По подсчетам, она должна была жить там где-то в конце пятидесятых – начале шестидесятых. А вдруг она знает ее отца?

Весь день девушка была как на иголках. Она не могла решить, что надеть, чтобы выглядеть стильно, но не пафосно. О матери Лаа она ничего не знала и не хотела попасть пальцем в небо. Наконец выбор остановился на удобных бежевых джинсах, белой рубашке и ожерелье в тон. А что делать с волосами? Заплести косу или оставить волосы распущенными? Повертелась перед зеркалом и так и эдак, и решила, что с косой будет лучше.

Мать братьев жила в районе Лос-Анхелес, построенном в 1960-е годы. Квартира, оформленная в колониальном стиле, выглядела очень уютно. Везде была чистота и порядок, из украшений – африканские картины и статуэтки. Когда девушка увидела хозяйку, она поняла, почему здесь все обустроено с таким вкусом.

Еще не отзвучали взаимные приветствия, как распахнулась дверь и в комнату ворвался Инико. Он чмокнул мать, хлопнул брата по спине и, к величайшему удивлению гостьи, произнес с широкой улыбкой:

– Здравствуй, Кларенс!

Глава 9

Бисила и Мама Сад

Кларенс внимательно разглядывала женщину. Та была красива, очень стройная, с выразительными янтарными глазами. На ней были брюки с вышивкой и бирюзового цвета туника. Голову покрывал бирюзовый шарф, замотанный тюрбаном, но Кларенс заметила, что волосы чуть тронуты сединой. Звали женщину Бисила, в честь Матери Бисилы, святой покровительницы Бьоко. Кларенс вспомнила Черную Мадонну в соборе и подумала, что Бисила похожа на нее.

Обед, приготовленный Бисилой, был настоящим пиром: жаркое из антилопы с бататом и бокао — острая смесь овощей. За столом Кларенс чувствовала себя почетной гостьей и немного смущалась от такого внимания к себе.

Она сидела напротив братьев, пыталась найти хоть бы одну общую черту в них, но не могла. Инико был огромный, Лаа – скорее изящный; Инико брил голову, у Лаа были красивые пружинистые волосы; кожа Инико была почти черной, а брат походил на мулата; глаза Инико были темными, а у Лаа – зелеными, что совсем не типично для представителей его расы; когда Лаа смеялся, что случилось довольно часто, вокруг глаз собирались мелкие морщинки, Инико почти не улыбался, даже странно, что он так дружелюбно поздоровался с ней. Единственное, что было общим, – привычка тереть лоб и переносицу указательным пальцем в минуты задумчивости. Она взглянула на Бисилу. Почему у нее такие непохожие дети? Может быть, один из них приемный?

Девушка всячески пыталась разговорить Инико, спрашивала о работе, о жизни на острове, но его ответы были сухие и краткие. Бисила, видимо, заметила, что ее сын не слишком учтив, сказала ему что-то на родном языке, и с этого момента парень стал проявлять к беседе хоть какой-то интерес.

– Могу я вас спросить, Бисила? – обратилась Кларенс к женщине. Та кивнула, и она продолжила: – Я так понимаю, вы жили в Сампаке. А когда именно? – В глазах Бисилы мелькнула тень, и Кларенс поспешила объяснить: – Мне интересно, знали ли вы моего отца. Он работал на плантации примерно в пятидесятых-шестидесятых годах.

– Дело в том, что чернокожие с белыми не общались… И потом, на плантации работало более пяти сотен людей, – прозвучал ответ.

– Но белых было не так много, – нахмурилась Кларенс. – Я думала, их все знали. Хотя бы по имени…

– На самом деле я больше времени проводила в деревне, чем в Сампаке.

Лаа и Инико обменялись быстрыми взглядами: оба знали, что мать не любит вспоминать этот период. Поэтому они не удивились, что она так вежливо уходит от расспросов гостьи.

– Мам, а ты знаешь, – вступил Лаа, – Кларенс родом с севера Испании. Там холодно и идет снег. Правда? – повернулся он к девушке, и она кивнула.

– Я бы не смог выжить в таком холоде, – признался Инико, поигрывая ракушкой, висящей на шнурке у него на шее.

– Ты вообще нигде не сможешь жить, кроме Бьоко! – засмеялся Лаа.

– Понимаю, – кивнула Кларенс, – я тоже не могу надолго уезжать из дому.

Инико поднял на нее свои большие глаза, и девушка зарделась.

– А как называется твоя деревня в Испании? – спросила Бисила, вставая, чтобы налить из кофейника кофе.

– Она очень маленькая. Люди узнали о ней только потому, что теперь там горнолыжный курорт. Пасолобино…

Чашка выпала из руки Бисилы и разбилась, все вздрогнули. Женщина быстро пришла в себя, извинилась и побежала на кухню за тряпкой.

– Нашей маме название показалось страшным, – попытался пошутить Лаа.

Инико наконец-то улыбнулся.

– А здесь все просто: Пасолобино означает «волчья тропа», так ведь?

– Ну, если там лыжный курорт, – сказал Лаа, – ваша деревня должна процветать.

– Теперь – да, – подтвердила Кларенс. – Но всего несколько лет назад у нас было грустно. Работы никакой, только что за коровами надо было ходить. Но теперь все изменилось. Многие жители вернулись, приехали новые, инфраструктура наладилась.

– Видишь, Инико, – обратился Лаа к брату, – прогресс не так уж плох.

Инико задумчиво помешивал ложечкой кофе.

– Ты это местным расскажи, ну, жителям их деревни.

– А я, по-твоему, кто? – обиделась Кларенс.

– Инико сказал про вашу деревню, а подумал про наш остров. Не то чтобы он враг прогресса, но сторонник самобытности.

– Достаточно, – ушел в защиту Инико.

Кларенс вспыхнула.

– Я понимаю, откуда ноги растут, – сказала она. – Но то, что мой отец был белым, как вы их тут называете, колонистом, еще не повод перед всеми извиняться!

Инико повернулся к брату и присвистнул:

– Вот это характер!

Его тон звучал примирительно, но Кларенс не желала продолжать разговор. К счастью, вернулась Бисила. Лаа поднялся, чтобы помочь матери, но она отказалась. Молчала собрала осколки, а потом спросила дрогнувшим голосом:

– А как звали твоего отца?

– Хакобо, его зовут Хакобо… И он все еще жив.

Интерес Бисилы возродил надежду в сердце. У отца довольно редкое имя. К тому же ей показалось, что у женщины что-то мелькнуло в глазах. Она выдержала паузу и спросила:

– Вам знакомо его имя?

Бисила покачала головой и пробормотала:

– Извините…

– Он приезжал сюда вместе с братом. Моего дядю зовут Килиан. Имя тоже редкое, такое не просто забыть. И он тоже еще жив.

– Извини, – повторила женщина срывающимся голосом, – я их не помню. – И ушла на кухню, бормоча: – Память все чаще меня подводит…

Лаа нахмурился; Инико поднялся, чтобы принести бокалы с напитком из сахарного тростника. Кларенс закусила губу. Все ниточки, которые она находила, вели в никуда. Если такие люди, как Бисила, утверждают, что не помнят ее отца, единственным шансом оставалось разместить объявление в местной газете.

Она вспомнила визит на кладбище и решила использовать последний козырь. Дождалась, когда Бисила вернется, и сообщила о странном чувстве, охватившем ее, когда она прочитала название «Пасолобино» на кресте.

– Хотелось бы знать, – рассуждала она вслух, – кто приносит цветы на могилу моего дедушки…

Бисила сидела молча, сложив руки на коленях. Было видно, как изменилось ее настроение.

– Ну что ж. – Девушка взглянула на часы. – Спасибо большое за ужин и за гостеприимство. Надеюсь еще раз встретиться с вами до отъезда в Испанию.

Женщина качнула головой, но по-прежнему ничего не сказала.

Когда они все втроем вышли, Лаа спросил:

– Какую музыку ты любишь?

Кларенс удивил неожиданный вопрос, но она быстро поняла, что парень приглашает ее пойти развеяться. Ничего против она не имела.

– Ты с нами, Инико? – повернулся Лаа к брату.

– Давай сводим ее в наше любимое заведение?

Тот пощелкал языком, как будто его рассердило предложение брата.

– Наверное, ему стыдно брать уроки танцев у колони-заторши, – решила поддеть его Кларенс.

– Еще кто кого будет учить! – пробурчал великан с насмешливым блеском в глазах.

Они погрузились в «лендровер» Инико и отправились в клуб «Банту», где играли сауку, бикутси, антильесу (или антильскую сальсу).

В клубе сразу несколько человек приветственно помахали руками.

– Надо же, Томас! – Кларенс узнала таксиста, который подошел к ним поздороваться. – Только не говорите, что вы знакомы!

– Кто же не знает Инико! – пошутил тот. – Пойдемте в нашу компанию.

Компания была веселой. Симпатичную девушку с африканскими косичками звали Мелания. Имена ее подруг запомнить было труднее. Маленькую и полную звали Риека, а высокую, похожу на спортсменку, с короткой стрижкой – Бёрии. Был еще один юноша по имени Кёпе. Сперва Кларенс чувствовала себя скованно, но это быстро прошло. Время от времени кто-нибудь отправлялся танцевать, но сама она предпочитала сидеть рядом с Лаа, который признался, что не самый лучший танцор, хотя он довольно уверенно отбивал ритм ногой. Наблюдая за танцующими, Кларенс дивилась, как они ухитряются так ловко двигаться. Ее внимание привлек Инико: танцуя с Меланией, он невероятно пластичен.

Мелодия сменилась, Мелания вернулась за столик, а парень остался на танцполе. Кларенс не могла отвести от него глаз. Вдруг он жестом поманил ее к себе. Она махнула рукой, отказываясь, но потом все-таки вышла. Инико улыбался, глядя на ее скупые «европейские» движения, а когда она повернулась, чтобы уйти, поймал за руку и прокричал в ухо:

– Не желаешь взять пару уроков? Я в этом специалист.

Он притянул Кларенс к себе и повел в танце, его тело источало жар. Кларенс закрыла глаза и позабыла обо всем: о своих страхах, о том, зачем она сюда приехала, и, кажется, даже о том, как ее зовут. В голове билась одна мысль: она хотела бы провести всю жизнь с этим человеком.

Музыка стихла. Кларенс открыла глаза и обнаружила лицо Инико в нескольких сантиметрах от своего. Впервые с момента их встречи в Сампаке она заметила, что он смотрит на нее с интересом. Хотя, возможно, как и она сама, он все еще был под впечатлением от танца.

– Ну что, доволен ученицей? – спросила Кларенс.

– Неплохо, неплохо, но пока рано делать выводы.

«А я совсем не против продолжить», – подумала она.

– Еще ни разу в жизни так не уставала! – заявила Кларенс, вызвав всеобщий смех.

Они ужинали в ресторанчике с красно-белыми клеенками на столах и смешанным испано-итальяно-американским меню. Каждый день начинался с новых идей и заканчивался под утро следующего. Кларенс никак не могла взять в толк, как ее новые друзья живут в таком темпе и при этом еще и работают. Симпатичная Мелания была сотрудницей Французского культурного центра, миниатюрная Риека держала лавочку с художественными изделиями на рынке Малабо, веселый Кёпе занимался обслуживанием электростанций, а спортивная Бёрии работала в офисе строительной компании. Кстати, Бёрии только что убежала, чмокнув девушек в щеки и помахав парням.

– Она единственная здравомыслящая среди вас, – сказал Кларенс. – Все остальные рано или поздно доиграются до увольнения, особенно ты, Лаа.

За окном раздался вой сирен. По улице проехало несколько темных машин в сопровождении полицейского эскорта. На край тротуара высыпали люди, чтобы поглазеть. Среди них были и европейцы. Белая женщина начала фотографировать, но когда кортеж проехал, к ней подошли двое полицейских и отобрали камеру.

– Зачем они так поступают? – Кларенс вскочила, но Инико схватил ее за руку, заставив сесть обратно.

– С ума сошла? Не высовывайся! – прошипел он.

Мелания погладила его по плечу. Кларенс растерянно посмотрела на Лаа, тот покачал головой.

– Нет, Кларенс. Мы ничего не можем поделать.

– Но…

– Ты слышала, что сказал Инико? – Его голос стал тверже. – Сейчас лучше помолчать.

Девушка в ужасе наблюдала, как женщину заковали в наручники и запихнули в машину, машина рванулась с места.

– Что теперь с ней будет? – прошептала она, но не услышала ответа.

– Может, пойдем отсюда? – предложила Риека; на ее лице была написана тревога.

– Лучше не надо. Это будет слишком заметно, – возразил Кёпе. – Позади и справа от меня… – Он сделал выразительные глаза. – Только не оборачивайтесь. Продолжаем разговаривать, как раньше.

– Анторчонес? – тихо спросила Риека.

– А кто это такие? – не поняла Кларенс.

– Партийные соглядатаи, – пояснил Томас.

– Может, я ошибаюсь, – сказал Кёпе, – но лучше перестраховаться.

Томас начал рассказывать анекдоты, все громко смеялась. Кларенс улучила момент, чтобы взглянуть на странную парочку за дальним столиком. Немолодая полная женщина с обвисшей грудью, вся увешанная побрякушками, а напротив нее – худой мулат.

– Та женщина постоянно на нас смотрит, – сказала она.

– Неудивительно, – раздраженно бросила Мелания. – Еще немного, и из-за тебя нас всех арестуют.

– Это почему?

Мелания была резкой и не упускала шанса придраться к девушке. Кларенс взглянула на Лаа, и тот едва заметно кивнул.

– Будь осторожна, Кларенс, – предупредил он дружелюбно. – Здесь дела идут совсем не так, как в Штатах или в Испании.

– Любой может обвинить тебя в оппозиции режиму, – добавил Томас тихо. – Любой.

Девушка глубоко вздохнула: она и правда забыла, где находится.

– Простите, – извинилась она.

Кёпе встал и отправился за очередной порцией популярного местного пива «33», а когда вернулся, сообщил:

– Можете успокоиться. Знаете, кто та женщина?

Томас и Инико обменялись хитрыми взглядами и усмехнулись.

– Да, это именно она!

– Вы ее знаете? – поинтересовалась девушка.

– Кто же не знает Маму Сад! – закатил глаза Томас.

– О нет! – Лаа прищурился. – Но она здорово сдала с тех пор, как я видел ее последний раз!

– Я думала, она не выходит из своего дома, – заметила Мелания.

– А я думала, она померла, – хихикнула Риека.

Кларенс снедало любопытство, и Лаа пояснил:

– Эта женщина – как сейба. Она, наверное, была здесь всегда, по крайней мере, с нашего детства в колониальные времена. Местная легенда гласит, что она работала… своим телом. Когда-то она была так красива, что из-за нее тут все передрались. Заработала кучу денег и вложила сперва в один клуб, потом – в другой. Кажется, в городе не осталось злачных мест, которыми бы она не владела.

Он сделала большой глоток пива, а Томас продолжил:

– Как она зарабатывала при Масиасе – великая тайна. Говорят, только она одна знала, как угодить вкусам важных персон. Подсылал к ним лучших девочек…

– А что за парень с ней? – спросила Кларенс.

– Ее сын. Он управляет бизнесом, – пояснил Кёпе.

– Похоже, он мулат, – Кларенс не сводила взгляда с пары.

– Это так, – Риека наклонилась вперед, и ее тон стал заговорщицким. – Говорят, что она влюбилась в белого парня, который работал на плантации. Забеременела, и он ее бросил… – Кларенс покраснела и закашлялась, Риека услужливо похлопала ее по спине. – С тех пор она не желала иметь детей.

– Я бы хотела дюжину, – заявила Мелания мечтательно. – А Маме Сад единственный сын ежедневно напоминает о своем трусливом отце.

Сердце Кларенс забилось чаще. Она готова была встать и подойти к столику, чтобы увидеть лицо парня. Уж не Фернандо ли его имя?.. Что за глупость! Риека права: такую историю могут рассказать многие женщины. К тому же она заметила, как Лаа нахмурился. Он был один в компании с относительно светлой кожей.

Лаа извинился и пошел в уборную, а Кларенс снова бросила взгляд на дальний столик.

– Если вы не считаете ее опасной, почему она постоянно на нас смотрит?

– Это она на тебя смотрит, – хитро усмехнулся Инико. – Может, хочет предложить тебе работу. У Мамы Сад глаз наметан…

– Ха! – Кларенс покраснела и пригладила прическу. – Приму за комплимент.

Все рассмеялись, только Мелания скривилась.

– А вы знаете, как зовут ее сына? – спросила Кларенс, и тут же пожалела, что задала этот вопрос.

– А зачем тебе его имя? – поинтересовалась Мелания, прижимаясь к Инико. – Ах, ну да, конечно! Он же бизнесмен! – Снова раздались смешки, а она продолжила: – Что же, что же, белая женщина придаст ему веса в обществе. Хотя сомневаюсь, что белые женщины такие же страстные, как мы.

Кларенс в ответ припечатала ее взглядом, Томас, Инико и Кёпе спрятали улыбки за бутылками, а Риека велела соседке заткнуться.

– Кларенс интересуется именами детей, родившихся в колониальный период, – объяснил Инико, приобняв Меланию за талию. – Это ей нужно для научной работы.

Кларенс бросила на него удивленный взгляд – похоже, он проявляет к ней больше интереса, чем она думала. Мелания пожала плечами, придвинулась ближе к парню, и девушка ощутила укол ревности.

«Еще немного – и ты на него взгромоздишься», – подумала она.

– Слушай, давай я тебе помогу, – предложил Томас. – Доставай свою тетрадку, я же знаю, ты везде ее с собой носишь!

Томас принялся записывать имена, тетрадка пошла по кругу. А Кларенс тем временем пыталась понять причину раздражения. Что это было? Ревность? Она ревнует к Мелании сильного черного мужчину, вечно замкнутого, но раскрывающегося в танце? Глупости, какие! Но почему же она постоянно следит за тем, отвечает ли Инико на знаки внимания со стороны Мелании? Кажется, нет… Инико не из тех, кто открыто демонстрирует свои чувства… но раз он не отстранился от девушки, значит, ему хорошо с ней. Мелания была привлекательна, она была буби и жила на острове. Идеальное сочетание! Кларенс подавила вздох.

– Когда опубликуешь свою работу, – сказал Кёпе, возвращая тетрадку, – пришли нам экземпляры.

Кларенс просмотрела записи: за несколько минут ей накидали с сотню имен. Ей было очень стыдно, что она ввела друзей в заблуждение. То есть это была не совсем ложь, но она не собиралась писать ни статью, ни тем более книгу: она всего лишь мечтала найти того самого Фернандо.

Вернулся Лаа.

– Пойдем куда-нибудь еще? – предложил он. – Как насчет нашего любимого клуба?

– Но ты же не любишь танцевать! – засмеялась Кларенс, собираясь подняться, но тут заметила, что Мама Сад с сыном направляются в их сторону. В сравнении с полной матерью парень казался костлявым. И она смогла наконец увидеть его лицо, ведь он сидел к ней спиной. У него были темные миндалевидные глаза, ямочка на подбородке, тонкий нос и тонкие губы. Внешность показалась холодной и отталкивающей.

– Белая девушка разочарована? – Мулат смотрел на нее в упор. – Не нравится то, что она видит?

– Нет, простите. Я… – начала было она, но кто-то взял ее под локоть, и она услышала голос Инико:

– Идем, Кларенс.

– Эй, буби, приструни свою подружку! – бросил мулат пренебрежительно. – Я не люблю, когда на меня так пялятся.

Инико напрягся, а Мама Сад сурово обратилась к сыну:

– Не распаляйся!

Она взглянула на Кларенс, издала резкий, гортанный звук, и направилась к ней. Подняла руку и провела линию от лба до подбородка девушки, не касаясь лица. Кларенс испуганно попятилась, и Инико потянул к ее дверям.

– Постой! – пробубнила Мама Сад беззубым ртом. – Я тебя не обижу.

Девушка остановилась; толстуха, не спуская с нее взгляда, бормотала что-то невнятное, наконец покачала головой.

– И? – спросила Кларенс, набравшись смелости.

– Ты мне кое-кого напомнила.

– Да? И кого? – Она уже пожалела, что проявила интерес. Не может быть, чтобы единственным человеком, кто запомнил ее отца, была бывшая проститутка, похожая на ведьму!

– Ты ведь испанка?

Кларенс кивнула.

– Из семьи бывших колонистов?

Снова кивок, менее уверенный.

– А откуда именно? С юга или с севера?

– Из Мадрида, – солгала девушка. Ей стало душно, и она вцепилась в руку Инико. – Возможно, вы меня с кем-то перепутали. Простите, мне пора.

Мулат бросил на нее злобный взгляд.

– Еще один вопрос! – крикнула женщина. – Как зовут твоего отца?

– Но он умер несколько лет назад…

– Скажи мне, как его звали!

– Альберто, – снова соврала Кларенс. Мир перед глазами начал расплываться, она была на грани обморока. – Его звали Альберто.

Женщина поджала губы. Она еще несколько секунд изучала девушку, потом наклонила голову, снова приобрела надменный вид и махнула рукой в поисках руки сына.

Инико нахмурился, скрестив руки на груди.

– Где остальные? – спросила девушка.

– Ушли вперед.

– Спасибо, что подождал.

– Мне не в тягость.

Оба не двигались с места.

– Если я правильно понял… – произнес Инико, потирая переносицу. – Ты не из Пасолобино, твоего отца зовут не Хакобо, и он к тому же еще и мертв. Кто ты такая? Шпионка? – Полные губы дрогнули в улыбке.

Ага, самый храбрый в мире шпион! Как только она узнает что-то, что ей не по душе, подступает паника.

– Ты сам посоветовал быть осторожнее.

Они вышли на улицу; среди всплесков облаков ярко светила луна.

– Знаешь, Инико, здесь красивая луна, но у нас в горах она совершенно особенная, – сказала девушка.

– Так Пасолобино существует? Ну, от сердца отлегло!..

Кларенс расхохоталась. Значит, у Инико все-таки есть чувство юмора? С ума сойти!

– Почему ты меня дождался, а не Лаа? – спросила она, хотя на языке вертелся другой вопрос: «Как это Мелания упустила тебя из виду?»

– Могу тебе кое-что предложить, – заявил парень. – Не хочешь два-три дня покататься по острову в моей компании?

Для Кларенс это было неожиданностью. Но она подумала: Урека. Нельзя упускать такую возможность!

Все прочие дела она почти забросила. Солгала коллегам из университета, что страшно занята сбором информации. «Сбор информации» сводился к обычной болтовне с приятелями своих новых знакомых, иногда записываемой на диктофон. Ни одного Фернандо среди них не было, да и детские воспоминания о колониальном периоде никак не были связаны с Сампакой. И уж если на то пошло, иногда она сталкивалась с теми, кто не желал отвечать на вопросы белой женщины.

Урека могла стать ключом к разгадке, и если Инико отвезет ее туда, она будет ему благодарна.

Они с Лаа сидели на террасе отеля «Баия», откуда открывался чудесный вид на бухту. В тот день Лаа приехал чуть раньше, до появления Инико. Но что ему сказать?

– Кажется, – как бы между делом произнес Лаа, помешивая ложечкой кофе, – ты понравилась моему брату. А такого непросто добиться. – Он облегчил ей задачу.

Кларенс залилась краской.

– Странно, что вы такие разные…

– Я всегда говорил, что Инико поспешил родиться. Между нами шесть лет разницы, но эти шесть лет изменили историю острова. Он еще застал закон, когда все подростки старше пятнадцати должны были работать на плантациях, а нигерийских рабочих с острова выгнали. – Лаа внезапно смутился, осознав, как внимательно она его слушает. – Наверное, Инико тебе это уже рассказывал?

Инико и в самом деле рассказывал ей о последних десятилетиях истории Гвинеи. Получив в 1968 году независимость, на одиннадцать лет страна попала в зависимость от диктатора Масиаса. Это были черные времена. Не выходили газеты, закрывались больницы и школы, католицизм попал под запрет, все испанские названия были затерты и изменены, производство какао – основная статья экономики, – остановилось. Беспричинные репрессии коснулись всех – и буби, и нигерийцев, и фанг, и ндове с островов Корсике и Элобей, и амбос с Аннобона, и криос. Кларенс также узнала, что Инико вдовец, что у него двое детей, десяти и четырнадцати лет, и что дети живут с родителями матери, но особо он об этом не распространялся.

– Да, – кивнула она. – Хотелось бы узнать больше, но…

Некоторое время они молча пили кофе.

– А как твои родители смогли заплатить за твою учебу в Штатах? Ведь это очень дорого…

Лаа пожал плечами.

– Мама всегда была бережливой. И еще она хваткая – умела добывать гранты и стипендии. Инико и она делали все, чтобы я смог продолжить обучение.

– А твой отец? – рискнула спросить девушка. – Что с ним случилось?

– Ты хочешь спросить – ваши отцы? – усмехнулся он. – Отец Инико умер, когда тот был ребенком, а я своего и не знал. Мама никогда о нем не рассказывала.

Кларенс стало стыдно за свое любопытство. Она пробормотала: «Извини», но Лаа махнул рукой.

– Не извиняйся. Здесь это обычная история.

Набравшись смелости, она решила задать еще один вопрос:

– Скажи, а в какие передряги попал Инико, когда был моложе?

– Когда был моложе… да и потом тоже!.. – Лаа огляделся, а потом произнес, понизив голос: – Слышала про «Черный пляж»?

Кларенс помотала головой, заинтригованная.

– Это одна из печально известных в Африке тюрем, здесь, в Малабо. Там очень плохо обходятся с заключенными. Инико там сидел.

– Но как он оказался в тюрьме? – расширила глаза девушка.

– Потому что он – буби.

– Но… как такое возможно?!

– Когда Гвинея стала независимой, у власти оказались в основном представители народа фанг. Пять лет назад в Лубе, которую вы знаете под названием Сан-Карлос, кое-что произошло. Неизвестные в масках убили четверых рабочих, власти обвинили в этом группу, выступающую за независимость острова. В результате против буби поднялся настоящий террор. Ужасные вещи здесь творились… – Лаа умолк.

– Я… – пролепетала Кларенс, – я не помню, чтобы об этом писали…

Лаа усмехнулся.

– Неудивительно, у нас же нет иностранных журналистов. Тогда схватили многих, в том числе и моего брата. Мне повезло: я был в Калифорнии, и мама взяла с меня слово, что ноги моей не будет на острове, пока страсти не улягутся.

– А Инико?..

– Он просидел здесь в тюрьме два года. Брат никогда об этом не рассказывал, но я знаю, что его пытали. Затем Инико и остальных переправили в «Эвинайонг», тюрьму на континенте, в Мбини, который вы называете Рио-Муни. Там практиковали рабский труд. Одному из заключенных шел восемьдесят второй год, представляешь? – Лаа глубоко вздохнул. – Между островной и континентальной частью Гвинеи – триста морских миль, и разделение не только географическое. Буби в Муни – чужаки. Их отправили туда, чтобы сделать заточение еще более ужасным…

– Нов чем их обвиняли?

– Во всем: в измене, заговорах, терроризме, незаконном хранении взрывчатки, контрабанде оружия, нападении на бойцов национальной гвардии, призывах к отделению… Невероятно, да? К счастью, два года назад несколько человек помиловали, в том числе Инико. То есть не помиловали – это условно-досрочное освобождение, но брат хотя бы выбрался из этой адской дыры. Так же как и Мелания. Там они, кстати, и познакомились.

Кларенс онемела. И такие вещи творятся в двадцать первом веке?.. Теперь она поняла, почему ее друзья так разволновалась, когда арестовали белую женщину, иностранку. Бедный Инико! К горлу подкатил комок.

Той ночью Кларенс не могла заснуть. Она приняла приглашение Инико. Ей посчастливится посетить деревни, названия которых мелькали в рассказах Хакобо и Килиана. И она увидит Уреку, о которой говорилось в записке.

Кларенс волновалась, что их остановят на блокпосту… Но Инико был торговыми агентом, знал остров как свои пять пальцев, и у него везде были связи.

Конечно же поездка была небезопасной. Никто, кроме Лаа, не знал их маршрут, и если что-то случится – пройдет немало времени, прежде чем забеспокоятся родные в Испании. «Черный пляж»… попасть в тюрьму было проще простого.

С другой стороны, Кларенс надеялась распутать клубок тайн. Она снова чувствовала себя на подъеме. Но была и червоточина. Стоило ей вспомнить Маму Сад и ее неприятного сынка, внутренний голос начинал шептать: «Зачем ворошить прошлое? В каждой семье есть свои секреты, но жизнь продолжается…»

Кларенс глубоко вздохнула. Путешествие по острову в обществе Инико… Невероятное ощущение. Она чувствовала себя подростком. «Так-так-так, – сверлил мозг тот же голос, – ты отправляешься в джунгли с подозрительным типом, отсидевшим в тюрьме, у которого, возможно, есть девушка…»

Никакой он не тип, решила она. Инико… Умный, чувственный, внимательный, преданный, отличный собеседник… И она проведет с ним пару дней. Наедине.

Когда в семь утра Кларенс спустилась в лобби отеля, ее ждал сюрприз: Бисила первую часть пути проедет с ними. Признаться, это немного успокоило, а там уж… посмотрим. Бисила нежно поцеловала девушку. Сегодня на ней было оранжевое платье с высокой талией и того же цвета тюрбан.

Женщины сели в белый «лендровер» Инико, и тот рассказал Кларенс, что на острове всего две дороги с нормальным покрытием – в Лубу на востоке и в Рьябу – на западе. Остальные либо постоянно ремонтируются, либо это и вовсе грунтовки, где не проехать в сезон дождей. А сейчас как раз был такой. Небо с утра затянуло тучами, вершину Пико-Басиле, у подножья которого раскинулся Малабо, окружал туман. Кларенс забеспокоилась, что их застигнет торнадо, но Инико ее успокоил.

– Мы не поедем по глухим местам, да и в деревнях всегда можно укрыться от непогоды.

– Отлично. И где у нас будет первая остановка? – спросила девушка, предполагая, что это будет Сампака.

– Поедем по часовой стрелке и начнем с Реболы.

– Так это же совсем близко! Я думала, что мы сперва поедем в Сампаку.

– Нет, на плантацию мы поедем в самом конце, если ты не против, – отозвался Инико. – Мама не очень любит там бывать.

Кларенс обернулась к Бисиле, которая сидела рядом и молча наблюдала за ней. Она застенчиво улыбнулась девушке, и та с легкостью произнесла:

– Конечно, конечно, Инико, я не против.

По мере того как они отдалялись от города, зелени становилось все больше.

– У вас очень красиво! – сообщила Кларенс, повернувшись к Бисиле.

– Да, – кивнула она. – У нас плодородная почва, и все хорошо растет. С вершины горы в ясную погоду можно увидеть весь остров, и даже континент виден. Гора – это потухший вулкан. Последний раз он извергался в тысяча девятьсот двадцать третьем.

– Наверное, извержение – невероятное зрелище… – пробормотала Кларенс. – И страшное и красивое одновременно… Похоже на всплеск страсти, да? Какое-то время вулкан дремлет, а потом…

Поймав взгляд Инико в зеркале заднего вида, она смутилась.

– Хорошее сравнение, – произнес парень. – Прямо как в жизни.

– У этого пика пять имен, – сказала Бисила, вежливо кашлянув.

– Пять? Я знаю два – Басиль и Санта-Исабель, так говорили отец и дядя. А еще какие?

– На языке буби вулкан зовется Йовасса, нигерийцы зовут его Большим Пико, а англичане – Пик Кларенс.

– Вулкан Кларенс! – засмеялся Инико. – А я-то думал, что ты тихая и дружелюбная.

Они продолжали болтать, пока не добрались до Реболы – городка с красивой церковью на вершине холма. Инико сказал, что ему нужно отойти по делам, а женщины прогулялись по улочкам, а потом поднялись на холм.

Впервые Кларенс осталась с Бисилой наедине.

– Странно видеть церковь там, где земля полнится духами, – пробормотала она.

– Думаю, между нашим Ммо и Святым Духом не такая уж большая разница, – покачала головой женщина. – Также как и между нашими баула-абе и чертями, между баула — и ангелами. А Бисила, в честь которой меня назвал отец, имеет много общего с Девой Марией.

– Но у вас куда больше предрассудков. Все эти амулеты, косточки, перышки, ракушки…

– А у вас – иконы, крестики, мощи святых.

На это возразить было нечего. Кларенс поинтересовалась, почему буби так чтут души умерших предков. Бисила объяснила, что за границами материального мира есть другой мир, сокрытый от глаз живущих людей. И тем и другим миром управляют духи. «Чистые духи», или балуа, отвечают за равновесие в природе, а за души людей отвечают барибо, или души прародителей родов, от которых пошли буби.

– Я приведу пример, – сказала она, заметив, что Кларенс нахмурилась. – Создав мою душу, Бог передал ее моримо, душе моего предка, и моримо будет охранять меня на протяжении жизни, а я в ответ должна воздавать ему почести. Духи-хранители рода помогают нам процветать на земле, но и потом, когда мы ее покинем, продолжают оберегать.

– В смысле, когда вы… умрете?

– Ты говоришь так, будто это что-то ужасное, – недоуменно подняла брови женщина.

– Так и есть.

– Когда мы уходим, наши души попадают в лучший мир, – возразила Бисила. – А чтобы душа, покидая тело, не заблудилась и не превратилась в злого духа, необходимы похоронные обряды и необходимо чтить предков.

Кларенс соглашалась, что предков нужно чтить, но что касается духов… по ее мнению, это было выдумкой. Но обижать Бисилу ей не хотелось.

– Значит, – продолжила она осторожно, – вы считаете, что нас могут окружать в том числе и заблудшие души?

– Если родные не позаботились об умерших, – ответила женщина уверенно, – так и есть.

Кларенс обвела взглядом красные крыши внизу, задержала взгляд на морской глади. Легкий вечерок шевелил кроны пальм. Внезапно она уловила какое-то движение и, вскрикнув, испуганно прижалась к Бисиле.

– Что это?

– Не бойся, это просто ящерица.

– Какая же это ящерица – это какой-то пестрый крокодил, – воскликнула, девушка, разглядывая огромное красно-желто-зеленое существо.

– Она сейчас убежит.

Но ящерица не убегала. Водила из стороны в сторону головой на морщинистой шее, а потом уставилась на Кларенс. Та замерла, опасаясь нападения, но вместо этого чешуйчатое создание вдруг стало гоняться за собственным хвостом, пытаясь схватить его зубами. Не сразу, но ей это удалось. Постояв, ящерица выпустила хвост из пасти, взглянула на женщин, сделала пару кругов вокруг девушки и скрылась. Кларенс было не по себе.

– Это знак, – сообщила Бисила. – Что-то должно случиться. И скоро.

У Кларенс по спине побежали мурашки.

– Ну, готовы двигаться дальше? – раздался позади голос Инико. Он взглянул на испуганную девушку и осведомился: – Увидела привидение?

– Бедная Кларенс! – произнесла Бисила и объяснила: – Мы разговаривали о религии. Похоже, я напугала ее рассказами о душах умерших.

– Хорошо, что сейчас день, – пошутила девушка. – Ночью я бы до смерти перепугалась.

– Надо развеять твои страхи, – сказал Инико, развязал на шее кожаный шнурок с маленькой ракушкой, осторожно отодвинул волосы девушки и завязал шнурок на ее шее. Ощутив прикосновение пальцев Инико к коже, Кларенс снова вздрогнула, но теперь от удовольствия.

– Спасибо, – поблагодарила она. – Но кто теперь защитит тебя?

– Варианта два, – улыбнулся он. – Я куплю новый или буду постоянно находиться рядом с тобой, чтобы амулет охранял нас обоих.

Кларенс кивнула. Она почувствовала, как образы Бьоко и Фернандо-По слились в ее сердце.

Глава 10

Хранитель острова

– Какая остановка у нас следующая? – поинтересовалась Кларенс, изучая простенькую карту.

– Боишься заблудиться? – Инико бросил на нее насмешливый взгляд.

Бисила заметила ее смущение и примирительно сказала:

– У меня родственники в Бани. Иногда я приезжаю к ним на пару дней.

Последний раз мать была у родственников пару недель назад, и вообще-то Инико удивился, когда она снова попросила отвезти ее туда.

Если б он только знал настоящую причину! Бисила слушала, как Кларенс непринужденно говорит с ее сыном. Девочка была веселой – это она унаследовала от отца… от Хакобо. Как давно она о нем не вспоминала? Больше тридцати лет! Бисиле удалось стереть его образ из памяти – до того момента, пока Кларенс не упомянула его имя за ужином. И теперь она все больше и больше замечала сходство отца и дочери – в повадках, чертах лица, глазах… Бисила сердилась на духов за то, что воскресили ее воспоминания. Однако, поразмыслив, она начала кое-что понимать… Духи очень хитры. С самого начала они знали, что рано или поздно все встанет на свои места. После всех пережитых страданий придет вечный покой. И не когда-нибудь, а скоро. Духи подают знаки: Кларенс приехала на Бьоко, ящерица танцевала перед ними… Круг завершался.

– Почти приехали, – сообщил Инико.

Кларенс посмотрела в окно. Густая растительность уступила место узким немощеным улицам с одно-двухэтажны-ми домиками по обеим сторонам. Инико вел машину в верхнюю часть городка. Они проехали мимо полуразрушенной красной церкви с невероятно высокой колокольней. Пришлось несколько раз надавить на клаксон, чтобы разбежались детишки, игравшие посреди дороги. Вскоре машина остановилась перед одним из домов, и «Лендровер» тут же окружили малыши. Кларенс, вышедшая вслед за Бисилой, пожалела, что у нее с собой нет ничего, чем можно было бы их угостить. Она вытащила из сумки кошелек и решила раздать мелочь.

– Что ты делаешь? – сердито спросил Инико (Бисила была уже в доме).

– Раздаю монеты.

– Типично для туриста-патерналиста.

– Посмотри на них! – пожала плечами девушка. – Думаешь, они считают, что я поступила неправильно?

– В Бани живут две тысячи человек, – усмехнулся парень. – Когда до них дойдут новости, что тут деньги раздают, ты останешься без гроша.

Кларенс смутилась, но решила поскорее забыть неприятную для нее критику.

В Бани жили сестры Бисилы – Аманда и Ховита. В честь приезда гостей они закатили настоящий пир. За столом, покрытым цветастой клеенкой, к удивлению Кларенс, уместились аж семнадцать человек – сами женщины, их мужья, дети, зятья, невестки и внуки, и это не считая гостей. Подвали курицу с юккой, леща под соусом из авокадо, овощное рагу бока-о. Все блюда были потрясающими. Но больше всего Кларенс понравился десерт – хрустящее имбирно-кокосовое печенье и напиток из ананаса.

Кларенс вышла на веранду покурить. Инико за обедом не сказал ей ни слова. «Ну и дурак», – подумала она. Их отношения были странными: постоянно колебались между влечением и отвращением. Инико мог улыбаться, мог проявлять заботу, а потом напоминал, что она здесь чужая. После случая с монетками, после его молчания за столом девушка боялась, что Инико решит вернуться в Малабо.

Она сосредоточилась на чудесном виде узкого пролива, отделявшего остров от континента. Небо расчистилось, вдали показалась величественная гора Камерун, коронованная облаками.

– Красота, правда? – К ней подошла Бисила.

– Это… – Девушка попыталась найти подходящее слово, но вылетело самое банальное: – Это что-то невероятное! Неудивительно, что отец влюбился в остров.

Бисила поджала губы.

– Наверняка он рассказывал множество историй о своей жизни здесь, – произнесла она, не отрывая взгляда от горизонта.

Девушка рассматривала ее лицо. Ясные глаза и красиво очерченные губы говорили об уме и целеустремленности. Внешне Бисила казалась хрупкой, но Инико и Лаа говорили, что она очень сильная.

– Родители никогда не рассказывают всего, – сказала девушка.

Бисила покосилась на нее, а Кларенс вдруг вспомнила Маму Сад.

– Знаете, что случилось со мной недавно? – сказала она. – Не знаю, может, Инико или Лаа говорили… В ресторане я столкнулась с женщиной по имени Мама Сад. Кажется, я ей напомнила кого-то… кого она знала давным-давно. – Она натянуто улыбнулась. – Глупо, конечно, но на мгновение мне показалось, что она могла знать моего отца…

Лицо Бисилы было непроницаемо.

– Мама Сад знала много людей.

– Значит, и вы знакомы?

Бисила кивнула и спросила:

– А почему тебя так волнует, что она могла знать твоего отца?

– Ну…

Кларенс замешкалась, хотя внутренний голос подталкивал ее к откровенности: «Открой наконец настоящую цель своего визита на остров!» Она уже открыла рот, чтобы сказать, но тут раздался голос Инико:

– Ах, вот вы где! Кларенс, нам пора ехать, – произнес он, не глядя в ее сторону. – Мне нужно попасть в Уреку до темноты.

Аманда и Ховита проводили гостей до машины и настояли, чтобы Кларенс взяла с собой кокосовое печенье, так ей понравившееся. Дети снова взяли их в кольцо: белая женщина стала для них событием космического масштаба (правда, она сомневалась, что они слышали про космос).

В последний момент Кларенс отметила, что Бисила пристально смотрит на амулет, которое Инико повязал ей на шею. Глаза Бисилы наполнились слезами, она расцеловала девушку в щеки и крепко обняла на прощание, как если бы им не суждено было больше встретиться…

В машине Кларенс все еще думала о Бисиле и жалела, что у нее не хватило смелости расспросить женщину о ее жизни. В Экваториальной Гвинее от женщин требовалось немногое: вести хозяйство, готовить, ухаживать за урожаем и растить детей. Некоторые держали лавки, но таких было немного. По словам Риеки, Мелании и Бёрии ситуация мало изменилась, хотя в Конституции, принятой в 1991 году, было прописано равноправие полов. Но Бисила смогла стать независимой женщиной и получила образование еще в колониальный период, раз она была медсестрой. Кларенс не знала, сколько тогда зарабатывали женщины, но едва ли много. Более того, Бисила единственная в семье работала. Как же ей удалось вырастить двоих сыновей? И какой бы экономной она ни была, денег на Беркли точно не хватит.

– О чем ты так задумалась? – нарушил тишину Инико. Светлая полоска гудронированного шоссе вилась среди зелени.

– О твоей матери, – ответила Кларенс. – Она очень необычная женщина, и мне бы хотелось узнать о ней побольше.

– И что же ты хочешь знать? – спросил он примирительно, и Кларенс приняла это за попытку извинения.

– Ну… почему она не живет вместе с семьей в Бани? Почему поселилась в Малабо? Как ей удалось получить образование? Сколько раз она была замужем? Кто был твоим отцом? Кто отец Лаа? И какой была жизнь в Сампаке?

– Стой, стой! – усмехнулся молодой человек. – Слишком много вопросов!

– Прости, но ты сам спросил, – ответила девушка, испугавшись, что перегнула палку. Но Инико, похоже, не возражал.

– Мама была медсестрой в больнице Сампаки, – начал он. – Она вышла замуж за одного из работников, и родился я. Когда отец погиб, мы переехали в Малабо. Там у нее случился роман, на свет появился Лаа. Она не любит распространяться на эту тему, но мы и не расспрашивали. От жизни в Сампаке у меня остались отрывочные воспоминания. Я ходил там в школу, у нас была комната в бараке для нигерийцев, обо мне заботилась соседка. Потом я много лет жил с бабушкой в деревне. Там мне нравилось больше, чем на плантации, потому что я был свободен…

Внезапно в памяти Кларенс всплыли отрывки из писем, в которых упоминалась сиделка, которая ухаживала за Антоном. Она представила, что у женщины, менявшей влажные компрессы на лбу деда, было лицо Бисилы… Могло быть так?

Инико вел машину, выставив локоть в окно, никакого раздражения не проявлял.

– А что было после? – спросила Кларенс.

– После чего?

– Как Бисиле удалось избежать высылки из страны после того, как Гвинея обрела независимость в шестьдесят восьмом? Тогда ведь высылали не только нигерийцев, но и буби, потому что у власти были фанг?

– Мама далека от политики. И потом, в ней нуждались. Ее знания в медицинской сфере были получше, чем у некоторых врачей, а врачей у нас всегда не хватало. – Он сердито замолчал.

Кларенс положила ладонь ему на колено, что успокоить, а он приобнял ее плечи, одной рукой удерживая руль. Они оставили позади Рьябу, которая в период колонизации была Консепсьоном, и продолжили путь к югу острова.

– А что значит «Инико»? – вновь спросила Кларенс. – У тебя есть еще одно имя? Я думала, тут у всех два имени – гвинейское и испанское.

– Например, Инико Луис?

– Вроде того, – хихикнула она.

– На самом деле нет, ведь я по отцу нигериец. Священник в школе говорил, что Бог все равно не примет те имена, что дали нам родители, и мы прямиком отправимся в ад. Но я не отзывался, когда он называл меня другим именем. В итоге священник сдался.

– Так все-таки что значит «Инико»?

– «Рожденный в тяжелое время».

– Очень подходяще… Страна переходила к независимости… А потом ты столько пережил…

– Думаю, если бы меня звали не Инико, случилось бы то же самое. Имя не имеет силы.

– Зато делает тебя особенным.

– Ну, тогда мы отлично подходим друг другу: Инико, рожденный в тяжелые времена, и Кларенс, такая же непредсказуемая, как вулкан. – Его тон потеплел.

Щеки Кларенс запылали. Она наслаждалась волшебным моментом, и хотела, чтобы он не кончался.

– Да, – ответила она, стараясь придать голосу томности, – чего еще ждать от воина буби и вулкана? – «Огонь, только огонь…» – добавила она мысленно.

Казалось, что из джунглей кто-то наблюдает за ними. Девушка вспомнила, что на острове, в отличие от материка, нет опасных животных, таких как слоны или львы, – одни обезьяны. Но все же с опаской поглядывала в окно. Скоро стемнеет…

– Мы почти добрались до Уреки, – сказал Инико.

Вновь возникло воодушевление. Может, здесь кто-то помнит ее отца? «Лендровер» свернул на едва приметную дорогу, и девушке показалось, что цивилизация осталась далеко позади. Вскоре путь им преградил шлагбаум.

– Полицейский блокпост, – сообщил Инико напряженно. – Молчи, ладно? Меня они знают, так что все займет не больше минуты.

Кларенс кивнула. Инико затормозил и поднял руку в приветствии. Мужчина в форме задал несколько вопросов, тон у него был далеко не приветливый. Кларенс почувствовала, что что-то не так. Инико покачал головой, полицейский погрозил ему пальцем. Немного подумав, девушка взяла документы, немного денег из кошелька и вышла из машины.

– Добрый вечер, – вежливо сказала она. – Что-то случилось?

Крепко сбитый офицер, окинув ее с головы до головы неодобрительным взглядом, взял паспорт и начал листать страницы. Затем подошел к напарнику, показал паспорт ему, после чего с ворчанием возвратил Кларенс. Шлагбаум не поднимался. Тогда она быстро протянула купюры. Офицер с беспристрастным выражением лица пересчитал их и подал знак напарнику пропустить машину.

– Откуда ты знаешь традиции нашей страны? – спросил Инико, когда они отъехали.

– Лаа, – рассмеялась Кларенс и рассказала об инциденте у собора. – Как видишь, я быстро учусь.

– Опять Лаа! – покачал головой Инико. – Уж у него-то полное соответствие с именем.

– Серьезно?

– У буби Лаа – бог музыки и хорошего настроения. А имя переводится как «человек с добрым сердцем».

– Красивое имя.

– Да уж куда лучше, чем его второе имя. На самом деле он – Фернандо Лаа.

– Останови машину!

Инико повиновался. Кларенс пулей выскочила и оперлась на кузов, потирая виски. Второе имя Лаа – Фернандо! В памяти всплыли подсказки, которые она не смогла прочитать: Хулия посоветовала искать Фернандо, рожденного в Сампаке, и примерно одного с ней возраста; случайная встреча на плантации с Инико; Бисила, о жизни которой она так мало знала; кофейная чашка, разбившаяся при слове «Пасолобино», цветы на могиле… Возможно ли такое? Лаа – мулат, и его второе имя – Фернандо. А что, если…

Кларенс вздрогнула, когда ладонь Инико коснулась ее плеча.

– С тобой все хорошо?

– Все нормально, да. Прости. – Она глубоко вздохнула. – Укачало немного. Наверное, из-за жары и нервов на блокпосте.

Инико кивнул. Было жарко, но Кларенс знобило. Она покосилась на спутника, лоб которого прорезала вертикальная морщина. Он что-то подозревает? Девушка закрыла глаза и покачала головой. Чего она добьется, если сейчас расскажет, что у них может быть общий брат? Готова ли она выбросить на ветер пару многообещающих дней, основываясь на скоропалительных выводах? Давно ли она позволяла себе проявлять такое нетерпение? Не лучше ли подождать до Уреки?

Инико стоял, скрестив руки на груди, и внимательно смотрел на нее огромными, чуть прищуренными глазами.

– Мне уже лучше, Инико, – вздохнула она, – можем ехать дальше.

Финальный отрезок пути даже для внедорожника был тяжелым.

– Неужели это труднодоступное место – часть твоего рабочего маршрута? – спросила Кларенс, подпрыгивая на сиденье от тряски.

– Я нечасто сюда езжу, – сообщил Инико. – Больше для удовольствия, чем по работе.

«Он сюда и Меланию возил?» – мелькнула мысль.

– Просто это такое место, которое тебе стоит увидеть. Считай, это подарок.

Машина остановилась на небольшом открытом участке, откуда были видны домишки.

– Придется пройтись пешком, чтобы добраться до пляжа Морака, но он того стоит.

Тропинка к берегу сперва шла по плантации какао, затем – среди деревьев, чьи гигантские корни выступали из земли, и Кларенс без конца спотыкалась. Вскоре слуха достиг рокот волн, и в просвете между кронами открылась захватывающая дух панорама.

Девушка не сразу решилась последовать за Инико по крутому спуску, но все же переборола страх. Она поскальзывалась на камнях и бревнах, служивших подобием ступенек, заставляя Инико смеяться («Ты же родилась в горах!»).

Кларенс взглянула наверх, неуверенная, что сможет вскарабкаться обратно. Да она и не хотела, потому что онемела от восторга. Мгновенно в жизнь воплотились все представления о рае. Неторопливые волны накатывались на пляж с черным песком. Недалеко от тропинки низвергался водопад, образуя бирюзовое озерцо: река Эола заканчивала здесь свой путь. А там, где пляж заканчивался, зелень джунглей встречалась с синевой океанской воды.

– Что скажешь? – поинтересовался Инико, довольный ее реакцией.

– Мой отец вовсе не поэт, но даже он сказал, что ему безумно повезло побывать сразу в двух земных раях – в нашей долине и вот здесь, на острове. И правда – это рай!

Инико взял девушку за руку, и они побрели по пляжу босиком.

– Каждый год с ноября по декабрь здесь завершают свою атлантическую миграцию гигантские черепахи. Большинство из них на пляже Морака и родились, ведь черепахи приплывают сюда отложить яйца. Выходят из воды и зарывают кладку в песок. В море возвращаются не все. Это редкий, охраняемый вид, но их убивают охотники, причем жестоким способом: переворачивают панцирем вниз и ждут. Черепахи сами не могут перевернуться и быстро погибают… – Он остановился и обнял девушку за плечи. – Кларенс, когда я думаю о черепахах, я вспоминаю о тех, кто вынужден был покинуть страну и не смог вернуться, о тех, кто все же вернулся, но с ними дурно обошлись, о тех, кто любым способом старается выжить… Да, тут рай, но у нас «Черный пляж» – зловещее название.

Кларенс нечего было ответить.

Впереди был еще один водопад. Прозрачная струя низвергались с тридцатиметровой скалы, на вершине которой сидели птицы.

– Это место считается у нас священным, – пояснил Инико. – Вода и камень защищают Уреку.

Он запустил руку в карман брюк, вытащил горсть семян и лепестков и бережно опустил к подножию скалы, бормоча что-то.

– Что ты делаешь?

– Оставляю дары.

– Мог бы предупредить! У меня ничего нет…

Инико пошарил в кармане и вложил в руку девушки остатки семян.

– Этого хватит.

Кларенс наклонилась и ссыпала с ладони горстку. Она просила помощи не только в поисках, которые привели ее на остров, но и сил продолжать жить. Не слишком и много за столько скромный дар?

– Хочешь узнать мое желание? – посмотрела она на Инико.

– Думаю, такое же, как у меня, – ответил парень с улыбкой. – Чтобы семена проросли.

Кларенс кивнула.

Инико повел ее обратно, они подошли к озерцу, куда падали воды реки Эола. Инико, не раздеваясь, бросился в воду и встал под потоком, раскинув руки ладонями вверх. Потом поманил ее к себе. Кларенс позволила сильным рукам сомкнуться на талии, и сердце пустилось вскачь. Инико нежно коснулся губами кожи, не поцеловал, а провел от шеи к плечу и назад – к мочке уха. Весь мир перестал существовать… Затем он на секунду отстранился, взглянул на нее и стал медленно расстегивать пуговицы на ее рубашке. Дыхание Кларенс участилось, она изнемогала от желания. Он снова коснулся губами шеи, но теперь его губы скользнули к груди… Еще ни один мужчина не вызывал в ней такой страсти… Наконец Инико нашел ее губы и поцеловал. Кларенс не хватало воздуха, у нее даже не было сил ответить… Рубашка Инико прилипла к телу, и он отодвинулся немного, чтобы снять ее. Лаская его, Кларенс нащупала несколько шрамов на коже. «Воин…» – подумала она и прикоснулась к шрамам губами. Рука Инико спускалась все ниже. Если он сейчас не войдет в нее, она умрет… Словно почувствовав это, Инико повел ее на песок. Их учащенное дыхание вторило волнам, накатывающимся на берег. Кларенс отчаянно пыталась запомнить каждое мгновение. В Пасолобино нет песка, и там всегда холодно. Она будет вспоминать трепет желания, эту невозможную негу, кульминацию, вспыхнувшую тысячами огней. Возможно, она еще встретит кого-то, кто останется с ней до конца жизни, но уже ничто и никто не сможет разорвать эту странную связь без обещаний. И всякий раз, когда она будет слышать слово «Африка», в памяти будет воскресать лицо Инико, озаренное грустной улыбкой. И он, и она всегда будут знать, что где-то на другом краю земли есть человек, чей запах опьянил навсегда, хотя у этого «навсегда» не было будущего.

Они долго лежали рядом, потом поднялись наверх, это оказалось не так уж сложно. Кларенс обернулась. Море предстало во всем великолепии: полная луна рассыпала серебряные блики на темной поверхности. Внезапно ее охватило чувство одиночества. Ей вдруг показалось, что Инико овладел не только ее телом, но и душой. Он этого не сказал, но она все равно слышала его слова: «Не забудь меня… ты вернешься на родину, но не сможешь стереть из памяти тот след, что я на тебе оставил… Не забывай ни на день, что стала моей…» Он околдовал ее.

– Ты снова затихла, Кларенс! – окликнул ее Инико. – Запыхалась по время подъема? Неужели горы в Пасолобино ничто по сравнению с нашими?

– Не могу поверить, что побывала в таком месте! – воскликнула она, старательно пряча смущение.

Инико погладил ее по волосам.

– С этого момента, – пробормотал он, – всякий раз, когда я буду слышать о твоей стране, мои чувства будут иными. Я буду думать о тебе, Кларенс.

Кларенс зажмурилась, чтобы скрыть слезы.

– То же самое случится и со мной, когда услышу разговоры об Африке. А у нас дома такие часто заводят. Похоже, у меня нет ни малейшего шанса забыть тебя.

Они вернулись к машине, забрали сумки и пешком направились в деревню. Там было около тридцати домов. Бамбуковые хижины, крытые пальмовыми листьями, стояли на сваях, чтобы не подтапливало во время ливней. С кольев свисали черепа обезьян и антилоп – амулеты от злых духов. У Кларенс было такое чувство, что она провалилась в прошлое. Здесь ничто не напоминало северную часть страны и тем более столицу.

В конце улицы Кларенс увидела высокую, почти в человеческий рост, изгородь из веток, обмазанных глиной; амулетов на кольях было еще больше, к черепам добавилась высушенная змеиная кожа. За изгородью сидели люди, человек пять-семь; в центре было кострище, но костер не горел.

– Что это? – спросила Кларенс.

– Общинный дом. Очень важное место. Здесь проводят собрания, рассказывают истории, обсуждают бытовые проблемы и разрешают споры. Все, что я знаю о своем народе, я услышал именно здесь. Кстати, теперь ты тоже станешь частью истории во всех деревнях, что мы проезжали.

– Серьезно? Потому что я белая?

– Ну нет. Белые для нас не настолько в диковинку, как ты, наверное, думаешь. Тебя запомнят как «девушку Инико». Тут уж я ничего не могу поделать!

Попросив Кларенс подождать, он направился к деревенским, поздоровался, поговорил недолго, и одна из женщин указала на хижину.

– Идем, Кларенс, – позвал Инико, – бросим вещи в местном отеле.

В хижине почти отсутствовала мебель, но более романтичную обстановку трудно было представить. Возле обложенного камнями очага лежали дрова, широкий бамбуковый топчан заменял кровать, на маленьком столике кто-то оставил миску с сочными фруктами.

– Спать будем здесь, – сказал Инико, опуская сумки на пол. – Но сейчас как раз время ужина, и нас пригласил вождь.

Кларенс стало не по себе. Будет ли у нее шанс узнать что-нибудь об отце? Сгорая от нетерпения, она последовала за Инико в общинный дом, где народу заметно прибавилось.

Вождя звали Димас. Он был низенький и крепкий, с курчавыми седыми волосами. По тому, с каким радушием он приветствовал Инико (впрочем, как и другие жители), стало понятно, что парня здесь любят.

Все уселись на землю в большой круг; гостям достались почетные места рядом с вождем. На спутницу Инико поглядывали с любопытством, а маленькие дети даже подходили потрогать: было очевидно, что Кларенс была «гвоздем программы».

Женщины стали разносить еду: рыба, жареные бананы, плоды хлебного дерева и юкки. Из напитков – что-то вроде пальмовой водки, но пили немного. Со всех сторон звучали вопросы об Испании. Когда Кларенс рассказывала о снеге и морозных днях, звучали взрывы смеха – никто не мог понять, что это такое.

Кларенс спросила о водке:

– Как вы это делаете?

Ответить вызвался мужчина по имени Габриель, такой худой, что можно было ребра пересчитать.

– Мы взбираемся на пальму с помощью лиан или тонких канатов. Обрезаем мужские цветки. – Он провел ладонью горизонтально, – собираем сок в выдолбленную тыкву или другую емкость. Затем оставляем сок на несколько дней бродить. – Он раскинул руки ладонями вниз, – очень, очень медленно напиток набирает силу. Это наш традиционный рецепт.

Все наелись, женщины собрали и унесли миски, вождь посерьезнел и принялся излагать историю своего народа (говорил он по-испански, и говорил хорошо). Кларенс подумала, что жители наверняка слышали это сотни раз, но никто не выразил и тени недовольства. Она услышала, как буби прибыли на остров много столетий назад, о войнах между племенами за лучшие участки земли – тут вождь упомянул об удачном расположении Уреки: доберется сюда не каждый, – о прибытии первых колонистов, конфликтах с ними и жизни под испанским владычеством.

– Мёламбо, Лёриите, – патетичным тоном перечислял Димас имена вождей, – Лёпоа, Мёадиабита, Сёпаоко, Мёоката, Лёбари, Ориитие…

Мыслями Кларенс перенеслась в прошлое, во времена расцвета рабовладения и последующие, когда рабство в странах Старого Света формально отменили, но на деле оно продолжалось.

– Я лично знал Франсиско Малабо Беёса. Он был нашим духовным отцом. Он родился в тысяча восемьсот девяносто шестом и умер всего пару лет назад, когда ему стукнуло сто пять лет, – сказал Димас.

– Невероятно! – воскликнула Кларенс. – Люди столько не живут!

– Слушай дальше, – взял ее за руку Инико. – Сейчас самое интересное: история деяний Есааси Евеера.

По рассказу Димаса, Есааси Евеера был сильным, храбрым и целеустремленным юношей, ненавидевшим колонистов. Он боролся с чужаками за земли своего племени, и не щадил буби, вступавших в союз с белыми. В конце концов его и людей из его окружения схватили и отправили в тюрьму вместе с женами. Женщин насиловала тюремная охрана прямо на глазах мужчин племени, и те, продолжая бороться, объявили голодовку. Но разве кого-то волновала голодовка черных?

Когда Димас подошел к концу истории – как закончил свою жизнь Есааси Евеера, стояла полная тишина. По версии колонистов, его обратили в христианство, он умер своей смертью и был похоронен под именем Пабло Сас-Эбуера. Но буби считают по-другому. Колонисты его убили, а прах Есааси Евеера покоится на вершине горы Мока, в сидячем положении, согласно погребальным традициям его народа.

Димас закончил сагу и принялся рассказывать про свою собственную жизнь. В какой-то момент Инико шепнул:

– Сейчас он расскажет, как хорошо ему жилось при испанцах.

И правда, вождь с ностальгией вспоминал о юности в Санта-Исабель, как он жил в собственном городском доме вместе с женой и детьми. Будучи бата (или бригадиром), он неплохо зарабатывал на плантации «Констансия» и даже смог купить себе машину, а его детям повезло, что они посещали школу. Краем глаза Кларенс заметила, что Инико сидит, уставившись в одну точку, и стискивает руки.

– А эта плантация… «Констансия»… была далеко от Сампаки? – спросила Кларенс, когда Димас сделала паузу, чтобы промочить горло.

– Очень близко! Я там бывал нечасто, но знал многих людей оттуда. Там был врач по имени Мануэль, – Димас прикрыл глаза. – Прекрасный человек. Однажды он мне очень помог. Позже я возвратил ему долг. Интересно, что с ним сейчас…

У Кларенс сердце пропустило удар. Врач по имени Мануэль… Даты вполне совпадали, если она верно вычислила возраст Димаса. И что же это была за услуга? Денежные вливания в деревню? Вот в эту деревню, в Уреку? Да нет… Что-то не сходилось…

– А вы помните жену Мануэля, Хулию?

Димас удивленно расширил глаза.

– Да, ее так звали! Дочка Эмилио. – Голос стал тише. – Неужели ты их знаешь?

– Мануэль умер недавно. А С Хулией мы отлично знакомы. – Девушка сделала усилие, чтобы говорить спокойно. – Мануэль и Хулия жили здесь вместе с моим отцом Хакобо и дядей Килианом. – Она взглянула в лицо Димаса, но ничего в нем не прочитала. – Не знаю, помните ли вы их…

Вождь потряс головой, бормоча:

– Мне знакомы эти имена. Но лица стерлись из памяти. Столько лет прошло…

Кларенс рискнула продолжить расспросы. Ей важно было знать, был ли Димас одним из тех самых «друзей в Уреке», через кого отец пересылал деньги. Но кому и за что?

– Вы сказали, что Мануэль помог вам, а вы потом вернули ему долг…

Димас потер бровь.

– Тогда были тяжелые времена для всех – и для нас, черных, и для белых…

– Белые посадили твоего брата, – резко вставил Инико. – Отправили его в тюрьму, издевались над ним.

Димас сперва кивнул, но потом замотал головой.

– Не белые убили его, а Масиас. Наш президент пытался задушить всех, кто был экономически стабилен. Уничтожал всех, кто восставал. Масиас…

– Это белые привели Масиаса к власти! – снова прервал Инико.

– Но они же дали вам независимость, – возразила Кларенс. – Разве вы не хотели этого?

– Никто не дарил мне свободу, – обиженно отозвался Инико. – Я – буби. Я потомок тех, кому эта земля принадлежала изначально. Не было ни португальцев, ни англичан, ни испанцев, ни выходцев из племени фанг – были мы. Испания соизволила подарить стране независимость, когда ей это стало политически выгодно, когда на этом настояла ООН. И сделала это наилучшим для себя образом – передала страну в руки фанга-параноика, который научился на разные лады произносить, что «нация должна быть единой». Невозможно объединиться за день! – Он обвел присутствующих взглядом и продолжил: – Остров и континентальная часть страны Мбини принадлежат – или принадлежали до некоторого момента, – разным мирам и разным этническим группам. Традиции буби отличаются от традиций фанг. – Он повернулся к Кларенс, в его глазах бушевало пламя. – Тебе сегодня рассказывали, как буби готовят пальмовую водку. Мы взбираемся на дерево и собираем сок. А знаешь, как это делают фанг? Они срубают дерево! – продолжил он, не дожидаясь ответа. – Да, Кларенс, твои соотечественники заставили нас принять фиктивный, унитарный, нерушимый закон, который ожидаемо не сработал. А что было потом? Слышала, что сказал Димас? Ему хотя бы повезло укрыться здесь.

Старшие мужчины закивали, а Кларенс закусила губу. Когда разговор касался политики, отношение Инико к ней тут же менялось. Но что еще хуже, ей теперь не удастся расспросить Димаса, не вызывая подозрений.

– Ты прав, Инико, – мягко ответила Кларенс. – Ты говоришь от чистого сердца. Но старые времена не вернутся. Тогда было какао, сейчас – нефть.

– Проклятые природные богатства! – произнес Инико. – Уж лучше бы остров был пустыней. Тогда никому он не был бы нужен!

Кларенс нахмурилась. Как объяснить ему, что он не прав, что богатые ресурсы могут принести процветание нации? Она хорошо помнила свое тяжелое детство в Пасолобино. Дороги не было, в электричестве и водоснабжении часто случались перебои, многие дома стояли заброшенными, не всегда вовремя приходила медицинская помощь. Жители доили коров, резали свиней, охотились на горных коз и даже, бывало, ставили силки на дроздов. Все лето приходилось заготавливать сено… и кругом была грязь, грязь, грязь… Когда ей было десять – не так уж и давно, – если кто-то из «культурных» европейцев, из тех, кто жил в больших городах, видел фотографии ее деревни, они говорили, что такое может быть только в Средние века. Но потом Пасолобино превратилось в туристический рай. Может быть, этот крошечный кусочек Африки тоже нуждается в такой же встряске?

– Я не согласна, Инико, – продолжила она. – Например, там, где я живу, жизнь улучшилась благодаря горнолыжному курорту…

– Пожалуйста! – зло перебил Инико. – Пожалуйста, не сравнивай! У нас другое. Здесь все решают продажные политики, а миллионы людей живут в неудобоваримых условиях!

Кларенс сверкнула на него глазами и замолчала. Вокруг поднялся ропот: люди обсуждали услышанное. Инико выдержал взгляд девушки, потом наклонился и стал что-то искать в рюкзаке, лежавшем у его ног. Кларенс хлебнула водки. Напиток прожег дыру в желудке, но усмирил пожар в душе.

Димас поднял руку, призывая деревенских к молчанию.

– Инико, ты ведь привез бумаги? Есть новости?

– Да. Правительство готовит новый земельный закон. Я привез регистрационные бланки, чтобы вы внесли свои имена.

– Зачем? – спросил альбинос с ясными глазами. Кларенс взглянула на него с любопытством. У мужчины были те же черты лица, что и у остальных, только кожа белее белого, у европейцев такой не бывает. – Джунгли никому не принадлежат. Нам не нужны бумаги, мы и так знаем, что земля наша, – закончил мужчина свою мысль.

Несколько человек поддержали его.

– Ты говоришь как фанг. – Инико поднял палец вверх. – Власти хотят разрушить многовековые права собственности.

– Да, но многие века нашего слова хватало, чтобы подтвердить право на землю, – сказал вождь. – И это слово священно.

– Слова больше ничего не значат, Димас. Теперь нужно, чтобы бумаги были в порядке. Этот закон составляется на основе закона об отмене частной собственности на землю и ее богатства, но наследственное семейное право сохраняется. Это значит, что никто не сможет согнать вас с земли, на которой вы живете и которую обрабатываете. И еще. Если б мой отец предоставил план управления плантацией, когда ушли испанцы, он мог бы оставить ее себе. Но так не случилось, потому что конкретного плана ни у кого не было. Испанцы все очень хитро составили. Я же хочу, чтобы ваши дети смогли унаследовать права на эту землю. Чтобы больше никто не пришел и не отнял ее.

Снова поднялся шум. Кларенс заметила, что большинство мужчин согласно закивало.

– Что же, спасибо, Инико. Мы обговорим, что ты сказал, и дадим ответ в следующий раз. А теперь давайте танцевать. Мы слишком долго разговаривали, наша гостья, наверное, заскучала.

Кларенс была рада, что серьезный разговор закончился. Водка ударила в голову, а от этих разговоров тянуло в сон. День выдался насыщенным, она устала. К тому же она была обижена на Инико: похоже, его задевало, что она испанка, колонизаторша… Стал бы он так себя вести, если б она была австралийкой? Но с другой стороны, то, что случилось между ними на пляже… никогда еще она не переживала ничего подобного.

Инико легонько толкнул ее, возвращая в реальность. В свете костра танцевали юноши и девушки. На них были юбки из рафии, грудь девушек была обнажена, шею обхватывали ракушечные воротники, на запястьях и щиколотках – браслеты. На лицах танцующих белой краской были нанесены символы, волосы у юношей и девушек заплетены в косички. Некоторые держали в руках колокольчики, издававшие скорее трескучие, чем мелодичные звуки. Наблюдающие за танцем пели, притопывали и отбивали ритм деревянными палками. Вскоре Кларенс осознала, что сама повторяет строчки. Смысла она не понимала, но это было и неважно. Она уловила суть действа: всё с начала времен – часть жизненного цикла, единого для всей земли. Танец предков – наверняка ему не одна сотня лет, – стирал расстояние между прошлым и нынешним, и то, что случилось однажды, повторится снова.

Когда танец закончился, Кларенс почувствовала, что почти протрезвела, раздраженные мысли ушли. Она взглянула на Инико. Как донести до него, что их объединяет куда больше, чем ему кажется? Если на то пошло, у нее с ним гораздо больше общего, чем, к примеру, с голландцем: язык, религия, похожее детство. Как объяснить, что злопамятность не приведет ни к чему хорошему? Сменилось поколение, и есть ли смысл обижаться на тех, кто ни в чем не виноват? Действительно, много лет должно пройти, прежде чем буря уляжется. Но почему бы для начала не усмирить бурю в своей душе?

Инико перехватил ее взгляд.

– Я могу неделями здесь пропадать, – весело произнес он. – А ты… Ты бы хотела каждое утро купаться в водопаде?

Она вздрогнула: похоже, вернулся прежний Инико.

– Звучит заманчиво, но у меня в Пасолобино свой маленький рай. И ты обещал показать мне другие части острова: Лубу, или Сан-Карлос, кратеры вулкана – их ведь несколько? – белые песчаные пляжи Алены, откуда рыбаки отправляются на острова Лорос. А Батете с деревянной церковью? О нет, я хочу все это увидеть!

– Если ты когда-нибудь вернешься на остров, я все это организую, верну долг.

Она заговорщицки улыбнулась:

– Ладно. Но в любом случае, ничто не сможет затмить сегодняшнего пляжа.

– Что ж, все еще впереди.

Кларенс прикрыла глаза, по спине побежали мурашки удовольствия.

– Но Сампака остается обязательным пунктом нашей программы. А ты что думала? Что я обойду стороной место, где мы с тобой встретились? – Он легко поднялся и протянул ей руку. – Знаешь, Кларенс, ты просто не могла не встретить меня и Лаа. Так захотели духи. Не буду тягаться с их волей, у них на все свои причины.

Девушка задавалась вопросом, почему физически ее привлек именно Инико, а не Лаа. Возможно, и на то была воля духов…

– Помнишь, как мы встретились?

Это было чуть меньше трех недель назад, но Кларенс казалось, что пролетели годы.

– Я принял тебя за секретаршу.

– Да! – засмеялась Кларенс. – Признаться, ты меня слегка напугал.

– Надеюсь, ты переборола страх?

– Теперь – да, но когда мы встретились в Сампаке и потом – в доме твоей матери, ты был замкнутым и отстраненным.

Он удивленно посмотрел на нее.

– Я подумала, что совсем тебе не нравлюсь, – продолжила Кларенс. – Твоя мама, видимо, что-то заметила. Она сказала тебе что-то на языке буби, и ты включился в разговор. Не секрет, что она тебе сказала?

– Да ничего особенного. Штамп. Что не стоит судить о человеке, пока не узнал получше.

– На самом деле это очень ценный совет. Видишь, как все поменялось? И… – Она лукаво взглянула на него. – Если бы сейчас правил Евеера, ты был бы в опасности за связь с белой женщиной.

– Если ты сейчас правил Евеера, – расхохотался он, – ты была бы в опасности за попытку подчинить буби!

Инико остановил внедорожник возле проржавевших ворот с остатками краски. Название на табличке лишилось двух букв.

– «Са-пак», – прочитала Кларенс.

– Как по-твоему, что значит «Сампака»? – спросил Инико

Она задумалась.

– Наверное, раньше здесь была деревня с таким названием?

– А вот и нет! – Инико покровительственно улыбнулся. – Название произошло от имени одного из первых освобожденных рабов, сошедших на берег, когда остров еще принадлежал англичанам. Его звали Самуэль Паркер. Он стал сперва Сэм Паркер, а потом – Сампака.

Кларенс обернулась к нему.

– Откуда ты знаешь?

– Наверное, в школе рассказали, а я запомнил, – пожал плечами Инико. – Или услышал, когда работал здесь. Не помню.

– Еще вопрос: ты никогда не скучаешь по временам, когда сам работал на плантации?

– Не знаю… Ребенком мне тут нравилось, но когда меня заставили вернуться, работа была тяжелой и нудной. Наверное, я чувствую что-то среднее между родством и равнодушием.

Девушка перевела взгляд на величественные пальмы, росшие на расстоянии метра друг от друга. Стволы были покрыты белым примерно метра на два, и вместе они образовывали аллею, сходившуюся в перспективе.

– Судьба привела мою семью именно в Сампаку, а не в Тимбабе, Бомбе, Бао, Туплапла или Сипопо, – сказала девушка. – Эти волшебные названия в детстве пробуждали у меня образы далеких земель. – Она посмотрела на небо. – Если не пойдет дождь, а в дождь тут невозможно что-либо разглядеть, сегодня я наконец-то смогу проникнуть в сказку.

– Не знаю, что ты здесь ищешь, Кларенс, но реальность, по меньшей мере… удручает.

– Вот эти пальмы… – Кларенс указала на деревьям. – Чтобы сохранить аллею, мои родственники сажали некоторые из них. Это вызывает у меня чувство гордости и… не знаю, ощущение непрерывности времен, что ли. Отец и дядя теперь уже старые, а пальмы, как и прежде, устремлены к небесам. – Она покачала головой. – Для тебя это, может, и не важно, а для меня – очень. Когда-нибудь все это исчезнет, и некому будет рассказать грядущим поколениям о пальмах… в снегу. Впрочем, нет, я сама однажды расскажу, как все было…

«Но расскажешь ли ты о том, что подозреваешь, но еще не узнала точно?» – подумала она отстраненно.

Инико завел мотор, и они поехали по поселку, который теперь был полон жизни. Фургончики поднимали облака пыли, трактор перевозил дрова, мужчины возили тачки, женщина несла на голове корзину, а еще одна – пустой контейнер.

Вот наконец и главный двор! Направо – два склада с красными крышами, налево – домик белыми колоннами и верандой. Старое офисное здание, где был архив. Обнаженные по пояс рабочие ходили туда-сюда, и Кларенс вновь расчувствовалась: картинка была узнаваемой.

Поставив машину, Инико повел спутницу на ближайший участок. Кларенс увидела, как мужчины собирают какао с помощью длинной палки с металлическим крюком на конце.

– Ого, Инико! – воскликнула она. – Дядя привез с острова две штуковины – такой вот крюк и мачете, который он до сих пор использует для рубки хвороста.

Какао-деревья здесь оказались ниже, чем она предполагала. Несколько мужчин несли на спине корзины, подбирали концом мачете оранжевые стручки и закидывали внутрь. Другие перевозили собранные стручки в тачках и сгружали в кучи. Дальше стручками занимались лущильщики: одной рукой они держали стручок, а другой легонько ударяли по нему мачете, чтобы извлечь бобы. В основном работала молодежь – темнокожие парни в грязной одежде. Глаза Кларенс блеснули: Хакобо и Килиан будто говорили с ней издалека: «Я никогда не пропускал момент, когда какао отправляли в сушильню, даже если это случалось в четыре-пять часов утра!» Она будет рада сообщить им, что все осталось так же, как при них: сушильни для бобов, обожженные деревянные подносы, которых, может быть, касались их руки. Рабочих было меньше, и не было той идеальной чистоты, которой так хвалились отец и дядя, но процесс шел и не собирался сворачиваться.

Они заглянули во все углы на главном дворе. Инико удивлял интерес девушки к тому, что он считал тяжелым трудом, но он подробно объяснял, что где происходит. Наконец они присели на ступеньки дома, где располагалась администрация. Кларенс была вся мокрая от пота, она очень устала, но была счастлива.

К ним подошел мужчина лет шестидесяти. Инико знал его, и они начали разговаривать. Все это время мужчина без отрыва смотрел на Кларенс, и она вспомнила – это же тот безумец, который преследовал ее, когда она впервые приехала в Сампаку. И тут ее внимание привлекли знакомые слова: Кларенс, Пасолобино и… Килиан!

– Кларенс! – воскликнул Инико, обернувшись. – Ты не поверишь!

Сердце девушки заколотилось.

– Познакомься с Симоном. Он самый старый работник плантации, живет здесь полвека, наверное. Он больше не может работать, но инструктирует молодежь.

Симон смотрел на нее недоверчиво. Его лоб и щеки были покрыты тонкой сеточкой шрамов. Видимо, он был одним из немногих, кто еще практиковал шрамирование, и впечатление производил пугающее. Впрочем, рядом с Инико страшно ей не было.

Мужчина обратился к ней на буби, и Инико шепнул на ухо:

– Он знает испанский с детства, но однажды решил больше на нем не говорить. И ни разу не нарушил слова. Но не волнуйся, я переведу.

«Еще один человек, верный своему обещанию», – подумала Кларенс, вспомнив отказ Бисилы приехать в Сампаку.

Инико принялся переводить:

– Я наблюдал за тобой некоторое время, и ты мне кое-кого напомнила. Я не уверен… но не родня ли тебе Килиан? Может, ты его дочь?

– Нет, не дочь, – ответила Кларенс и быстро добавила, заметив недоумение на лице мужчины: – Племянница. Я дочь Хакобо. Вы ведь их хорошо знали? Что вы помните?

– Он говорит, что много лет был помощником массы Килиана, боем. Килиан был хорошим и по-доброму к нему относился. Он также знал массу Хакобо, но мало с ним общался. Он спрашивает, по-прежнему ли много снега в Пасолобино – твой дядя постоянно говорил про снег. Еще он спрашивает, живы ли твои родственники, сколько им лет и женился ли масса Килиан.

– Оба живы. – Голос Кларенс дрожал от нахлынувших чувств. – Оба здоровы, и им обоим уже за семьдесят. Наша семья все так же живет в Пасолобино. Дядя и отец женились, у каждого по дочери. Меня зовут Кларенс, а дочь Килиана – Даниэла.

Имя Даниэла удивило мужчину. Он несколько секунд задумчиво молчал, а потом пробормотал:

– Даниэла…

Посмотрел на Инико, потом на Кларенс. Сквозь шрамы было заметно, что он хмурится. Задал какой-то вопрос Инико, и тот ответил на буби, потом положил руку на плечо Симону и пояснил:

– Симон хочет знать, как мы познакомились. Я сказал, что мы столкнулись тут несколько дней назад, а потом встречались в городе уже в компании с Лаа. – Он повернулся к мужчине. – Да, Симон, она знакома с Лаа. И да, это вышло случайно.

– Зачем ты это сказал? – поинтересовалась Кларенс. – Я думала, что ты не веришь в случайные совпадения и считаешь, что всем заправляют духи.

Симон снова заговорил, и Инико стал переводить:

– Симон говорит, что твои родственники знали моего деда. А мой дед дружил с твоим дедом и дядей.

– Так он и моего деда знал, раз так говорит? – спросила Кларенс; у нее сердце замерло, когда она вспомнила про цветы на могиле.

Симон что-то ответил и погрозил Инико пальцем.

– Он говорит, что знал его, но образ стерся из памяти, потому что твой дед умер давным-давно. Симон тогда был совсем юным и всего два года проработал у массы Килиана. Но, похоже, мой дед был близко с ним знаком.

– Твой дед? – переспросила Кларенс. Последний вождь буби дожил до ста пяти лет, а вдруг…

– Дед умер много лет назад, – оборвал надежду Инико.

– А как звали твоего деда?

– Йозе. Хосе, по-вашему. Он всю жизнь провел здесь, в Сампаке. А вообще жил в деревне, которой больше нет. Она называлась Бисаппо. В семьдесят пятом Масиас приказал ее сжечь. Он считал, что жители деревни – заговорщики.

– Бисаппо… – повторила девушка, едва дыша.

– Красиво звучит, правда? – спросил Инико.

– Да, очень. Как и остальные названия, – ответила она, но не только это так поразило ее. – Значит, Хосе – отец Бисилы?

– Конечно. А родителей отца я ни разу не видел.

Теперь их с Инико связывала еще одна ниточка. Их отцы, вероятно, знали друг друга, может, даже дружили, несмотря на то что в те времена белых и черных разделяла гигантская пропасть.

– Они могли бы многое рассказать, верно? – Инико словно прочитал ее мысли.

Кларенс показалось, что Симон смотрит на нее так, будто мог бы что-то прояснить, но не желает.

– Ты надолго задержишься на острове? – уточнил Симон через Инико.

– Послезавтра уезжаю, – погрустнела Кларенс.

– Симон просит передать привет массе Килиану и сказать, что жизнь не так уж сильно побила его боя. Масса будет рад это слышать.

– Обязательно, Симон. Обещаю.

Симон кивнул и тут же что-то добавил, будто боялся позабыть.

– И твоему отцу тоже привет, – перевел Инико.

– Спасибо.

Мужчина пожал руку Инико, что-то сказал ему на буби, развернулся и ушел.

– Что он сейчас сказал? – поинтересовалась Кларенс.

– Что узнал твои глаза. У тебя те же глаза, что и у всех мужчин в вашей семье. Они очень необычные. Издали кажутся зелеными, но если присмотреться ближе – видны серые точки, – Инико приблизился вплотную, и девушка чувствовала его дыхание. – А ведь и правда, надо же! – Инико взял ее за руку. – Да! Он еще кое-что просил тебе передать. Немного странно, но…

Кларенс остановилась и взглянула на него с нетерпением.

– Он просил передать, – сказал Инико, – что если глаза тебе не подскажут, найди елёбо.

– А что это такое?

– Колокольчик для ритуальных танцев буби. Ты такие видела в Уреке, помнишь? Квадратные, деревянные, с несколькими язычками.

– Да, но почему он так сказал? Что он имел в виду?

– Понятия не имею. Но он сказал, что однажды ты сама поймешь. Таков уж Симон: говорит что-то, и если ты понял – молодец, а не понял – ну и ладно.

Кларенс остановилась и оглянулась. Она заметила, что Симон наблюдает за ними чуть в стороне.

– Погоди, Инико. – Она подошла к Симону и взглянула на него в упор. – Пожалуйста, просто кивните. Мне очень важно знать: Бисила и мой отец знали друг друга? Просто – да или нет! – умоляла она. – Они друг друга знали?

Мужчина хмыкнул и коротко кивнул. Кларенс глубоко вздохнула. Значит – да?

– Они дружили? Может…

Но Симон вскинул руку, призывая к молчанию, потом резко сказал что-то и пошел прочь. Кларенс закусила губу, сердце бешено колотилось. Хакобо и Бисила знали друг друга…

Она почувствовала, как кто-то взял ее за руку.

– Идем? – позвал Инико.

Они двинулись к машине, но через несколько шагов Кларенс снова остановилась.

– Инико… почему твоя мать больше не хочет приезжать в Сампаку?

– Думаю, у каждого есть воспоминания, которые не хотелось бы воскрешать, – пожал он плечами. – Как сказал Димас, времена были тяжелые.

Кларенс задумчиво кивнула. По ее представлениям, головоломка сложилась лишь частично. Надо было перечитать все письма в доме! Когда она вернется в Пасолобино, сделает это и засыплет отца вопросами.

В Малабо они приехали вечером, и сразу подступила тревога. Кларенс бы все отдала за возможность вернуться на пляж Морака или в крохотную комнатушку Уреки.

– Не хочешь провести ночь в отеле со мной? – спросила она.

Одной оставаться не хотелось. Впрочем, не совсем так: не хотелось оставаться без него.

Глава 11

Возвращение Кларенс

– Что ты на меня так смотришь? – Лаа хлебнул пиво и облизнул губы. – Хочешь запомнить мое лицо?

Кларенс опустила глаза в смущении, а он похлопал ее по руке.

– Я обещаю найти уважительную причину, чтобы начальство отправило меня в Мадрид. Сколько оттуда до Пасолобино? – Он посмотрел на часы. – Что-то Инико задерживается. Куда это он запропастился?

– В Бани, – ответила Кларенс сдержанно, настроения болтать в тот вечер не было, – поехал забрать Бисилу.

– Да ты знаешь больше меня! – засмеялся Лаа.

Они сидели на террасе рядом со старым портом. Стояла чудесная ночь – самая лучшая за эти недели. Небеса решили преподнести ей прощальный подарок, который она ни за что не забудет. Кларенс взглянула на Томаса: она и по нему будет скучать. Риека, Кёпе и Бёрии ушли чуть раньше, а Мелания на прощальную вечеринку не пришла, хотя уже вернулась из Лубы. Никто ничего не сказал про отсутствие девушки, и Кларенс даже радовалась, что ее нет. Она бы не смогла смотреть ей в глаза после путешествия с Инико, и она прекрасно знала, что именно Мелания будет составлять ему компанию, как только она уедет.

– Простите, но мне тоже пора, – сообщил Томас, поднимаясь и подходя к Кларенс. – Если вдруг захочешь вернуться, – он кашлянул и протер очки уголком футболки, – просто позвони – и я отвезу тебя, куда скажешь.

– Даже на кладбище? – пошутила она.

– Даже туда. Но я лучше подожду у ворот.

Оба заулыбались.

Томас взял ее руку, сперва пожал, а потом поднес к сердцу, как принято у буби. Кларенс смотрела ему вслед, пока он не скрылся из виду, старательно сдерживая слезы. Затем сделала большой глоток из бокала.

– Ненавижу прощаться…

– Ну, теперь прощаются не так, как раньше, – попытался успокоить ее Лаа. – Интернет осушил много слез.

– Это не одно и то же, – возразила она, думая об Инико, – брат Лаа не из тех, кто зависает в соцсетях. Вряд ли они увидятся еще, если только она сама не вернется на остров.

– Но это лучше, чем ничего, – подмигнул ей Лаа.

Кларенс посмотрела на него с завистью: парень излучал неубиваемый оптимизм. Второе имя Лаа – Фернандо… Она не могла отделаться от ощущения, что подошла совсем близко к разгадке тайны, но ей не хватило времени. Что значат слова Симона? Она решила рассказать Лаа о разговоре с Симоном, не упоминая о том, что Бисила знала ее отца.

– Симон… – произнес он задумчиво. – Знакомое имя. Но я не знаю его лично. Я вообще мало что знаю о Сампаке. Когда я был совсем маленький, дедушка меня туда привозил, но это было пару раз. Я уже говорил, что первое, что я помню, – это городская школа.

– Потому что ты тут родился?

– Нет, родился я в Бисаппо. Мама отправилась в деревню навестить родственников, и я появился на свет раньше срока.

Кларенс замерла. Она думала, что оба брата родились в Сампаке.

Лаа прищурился.

– Тебя что-то напрягает?

– Нет. Просто я узнала столько о месте, в которое и не чаяла попасть, но я бы хотела узнать побольше о той Сампаке, в которой жил мой отец. И, похоже, единственный, кто помнит мою семью, – это Симон. А твоя мама, – добавила она немного обиженно, – не хочет те времена вспоминать.

– Я не знаю, почему так, но уверен, если б она знала твоего отца, она бы сказала.

Кларенс покачала головой. Вряд ли. Единственный способ что-то выяснить, кроме разговора с отцом, конечно, – это уговорить Лаа навестить их в Испании. На острове она больше ничего не узнает.

– Я принесу еще пива? – предложил он, поднимаясь.

– Да, пожалуй.

В этот момент появился Инико в пакетом в руках и сел за столик.

– Прошу прощения, что опоздал. Никак не мог вырваться из дома. Вот, мама просила тебе передать.

Кларенс заглянула в пакет.

– Пробковый шлем? – удивилась она; вещь была далеко не новой.

– Мама сказала, что тебе понравится, поскольку этот шлем принадлежал кому-то похожему на тебя. – Он поднял руки. – Не спрашивай, я тоже ничего не понимаю. А еще она несколько раз повторила, чтобы ты передала сердечные приветы тому, кто их ждет.

– Это традиционное прощание у буби?

– Не уверен. Мама часто ставит меня в тупик.

Кларенс спрятала шлем.

Вскоре вернулся Лаа с двумя стаканами.

– Ребята, мне пора идти, – сказал он, – завтра вставать рано. – В его голосе сквозила фальшь, но она была благодарна за понимание, что в последний вечер им с Инико стоит побыть вдвоем.

Девушка крепко обняла его, глаза наполнились слезами. Образ Фернандо Лаа, шагающего по аллее королевских пальм, который она нарисовала в своем воображении, стал нечетким.

Самолет приземлился вовремя, такси быстро домчало до вокзала. Три часа спустя Кларенс сошла в Сарагосе. Через несколько месяцев, когда запустят скоростной поезд, время в пути еще больше сократится. Машина стояла в гараже, можно было сесть за руль и сразу отправиться в деревню. Но она решила не ехать сразу: трудно было перестроиться, перед глазами все еще стояла пышная зелень острова. В этом отношении длительные морские путешествия прошлого века куда лучше – пока плывешь, можно подготовиться к следующему этапу жизни.

Но в своей городской квартире она никак не могла заснуть. Было холодно, и она мечтала об объятиях Инико. Почему все-таки он, а не Лаа? Лаа легкий в общении, без проблем летает с континента на континент, встречается с людьми… Но она выбрала Инико.

Кларенс улыбнулась. Возможно, вмешались духи, соединив их. У нее с Инико было одна общая черта: он никогда не покинет Бьоко, а она не сможет жить вдали от Пасолобино, хотя всю жизнь будет помнить яркие дни на острове. Возможно, будь им лет по двадцать, их прощание в аэропорту было бы куда драматичнее. Но они не подростки, и сознательно выбрали расставание. И ей бы стоило утереть слезы, потому что это глупо – принимать близко к сердцу то, чему не суждено быть.

Но как же она по нему скучает! Она слышала шум водопадов на пляже Морака, она видела скалу, к подножию которой принесла свой скромный дар, загадав желание… Она еще молода, и множество семян прорастут на дороге ее жизни, с помощью духов или без них. Но хватит ли у нее смелости собрать урожай?

Такие мысли преследовали Кларенс и на следующий день, когда она приближалась к воротам дома Рабалтуэ.

Первой выбежала двоюродная сестра. Даниэла крепко обняла ее и спросила:

– Ну, все случилось так, как ты и предполагала?

– Хочешь верь, хочешь – нет, – улыбнулась Кларенс, – но жизнь есть даже за пределами Малабо и Сампаки. И я верю, что вечеринки в Санта-Исабель были потрясающими.

Когда они вошли в дом, к знакомым чувствам добавилось ощущение, что в Пасолобино не хватает брата. И Кларенс вновь потянуло на остров.

Кармен постоянно подкладывала что-то в тарелку дочери.

– Бог знает, чем ты эти дни питалась!

– Ты ела черепах? А змей? – Даниэла все хотела знать.

– Змеиное мясо очень нежное и вкусное, – кивнул Хакобо. – А черепаховый суп – пища богов. Да, Килиан?

– Как и жаркое из обезьяны, – сыронизировал брат.

– Кларенс! – Глаза Даниэлы стали как две плошки. – Расскажи все!

– Я ела в основном рыбу. И мне понравился суп пепе.

Братья рассмеялись.

– О, смотрю, вы еще помните этот острый рыбный суп! А еще фрукты – ананасы, папайя, бананы…

– Жареные гвинейские бананы! – воскликнул Хакобо. – Какая вкуснота! В Сампаке у нас был повар-камерунец, который чудесно готовил десерт из них!

В доме царило радостное возбуждение, ее засыпали вопросами. Она рассказала о местных достопримечательностях, сообщила, что успела узнать о культуре буби. Но чудесная история о путешествии на восток острова, изобиловавшая названиями деревушек, была выдуманной – точнее, почерпнутой из лекций в университете Малабо. А вот рассказ о визите в Сампаку она приберегла напоследок.

Говоря о плантации, где по-прежнему выращивают какао, она вдруг поняла, что в столовой повисла полная тишина. Даниэла и Кармен слушали внимательно, Килиан безотрывно смотрел в тарелку, а Хакобо теребил кусок хлеба в руках.

Кларенс поспешила сообщить:

– Знаете, что меня больше всего поразило? Цветы на могиле дедушки Антона.

Кармен и Даниэла изумленно вздохнули, Хакобо застыл, Килиан поднял глаза и посмотрел на племянницу в упор, словно хотел убедиться, не лжет ли она.

– Вы не знаете, кто их приносит?

Братья нахмурились, оба отрицательно покачали головой.

– Сама я подумала, что это Симон, – сказала девушка. – Но нет, вряд ли.

– А кто такой Симон? – поинтересовалась Кармен.

– Дядя Килиан… В Сампаке я встретила человека, которого зовут Симон. Он сказал, что был твоим помощником.

Взгляд Килиана затуманился.

– Симон… – прошептал он.

– Вот это да! – воскликнул Хакобо с деланной веселостью. – Симон все еще жив и не уехал из Сампаки. Но как ты его нашла?

– Это он меня узнал, – пояснила Кларенс. – И сказал, что я похожа на вас обоих.

Про Маму Сад девушка решила пока ничего не говорить. «Потом, – подумала она. – Позже».

– Мне его представил человек, который работает на плантации. Его зовут… Инико.

Имя она произнесла почти что шепотом: он больше не был человеком из плоти и крови – он был героем истории, которую она рассказывала. Хакобо и Килиан многозначительно переглянулись.

– Инико? Что за странное имя! – произнесла Даниэла. – Красивое, но странное.

– Нигерийское, – пояснила Кларенс. – Его отец работал на плантации, когда там были отец и дядя. Моей… Его отца звали Моей.

Мужчины напряглись.

– Вы его знаете?

– На плантации работало полтысячи человек, – выдавил Хакобо. – Как их всех упомнишь?

– Да я знаю, – возбужденно произнесла девушка. – Но Грегорио, Матео, Марсиал, Сантьяго? Неужели вы их тоже не помните?

– Сбавь тон, дочка! – Хакобо погрозил ей пальцем. – Конечно, помним. Такие же работники, как и мы… – Он замолк и посмотрел на нее озадаченно. – Но как ты узнала их имена?

– Смотрела архивы. Там были и ваши имена, и дедушкино. А еще я узнала, что ты, папа, оказывается лежал в больнице. Наверное, с чем-то серьезным, да?

– Вот как? – повернулась Кармен к мужу. – Ты мне не говорил…

– Да ладно! Я и сам уже не помню!

Хакобо схватил бутылку, чтобы налить себе вина, его руки дрожали, он посмотрел на брата.

– Наверное, это тот случай, когда ты подхватил малярию, – сказал Килиан. – Лихорадка не спадала, и мы все волновались. Белые переболели все, и со мной такое было.

Кларенс покосилась на мать и сестру. Ей одной показалось, что братья лгут?

Даниэла звонко спросила:

– Ты привезла нам подарки?

– Конечно! Но я хочу сказать еще кое-что… Симон был не единственный, кто меня узнал, – решилась она.

Килиан вопросительно поднял бровь.

– В ресторане ко мне подошла женщина с сыном-мулатом. – Девушка запнулась на последнем слове. – И она была уверена, что я напоминаю ей кого-то из ее прошлого. Ее зовут Мама Сад.

– Сад… – повторила Даниэла. – Все гвинейские имена такие красивые? Похоже на имя сказочной принцессы!

– Ничего подобного, – скривилась Кларенс. – Старая беззубая карга, похожая на ведьму.

Мужчины ответили равнодушными взглядами. Удивительно…

– Я сперва подумала, что она приняла меня за другую. Но она настаивала, что знает моего отца.

– И что ты сказала? – спросил Килиан ровным голосом.

– Что он умер.

– Спасибо большое! – прокомментировал Хакобо. – Только зачем?

– Потому что она мне не понравилась. Мне сказали, что она была проституткой в колониальные времена, а потом открыла бизнес… в этой сфере. Еще сказали, – Кларенс кашлянула, – она влюбилась в белого мужчину и забеременела… Но он ее бросил. После этого она больше не захотела иметь детей.

– Вот негодяй! – скривила губы Кармен. – Но раз она проститутка, понятно, кто пользовался ее услугами. Самые низы, наверное.

– Полагаю, мам, что ее клиентами были мужчины с плантаций, – Кларенс допила вино и замолчала, поймав упреждающий взгляд отца.

– Ладно, хватит, Кларенс. Так что там с подарками?

По дороге в комнату, Кларенс проклинала свою неудачливость. Она была готова поклясться, что братья умалчивают о чем-то. Кармен и Даниэла не заметили ничего странного, но они и не были погружены в тему. С чем все-таки отец лежал в больнице? Может, и с малярией. Но он лежал там два раза. И имя Сад для них что-то значило, хоть они и сохранили непроницаемые лица. Посмотрим, как они отреагируют на имя Бисилы. Кларенс подозревала, что они ее «не вспомнят», как и она «не вспомнила» их. Что за всем этим стоит?..

Она взяла пакеты и вернулась в столовую.

Когда отзвучали восторги по поводу резных фигурок животных, амулетов из слоновой кости, тростей из красного дерева, ожерелий из ракушек и драгоценных камней, кожаных браслетов и чудесного пестрого платьица для Даниэлы, Кларенс наконец раскрыла пакет, переданный Бисилой через Инико, и вытащила пробковый шлем.

– Последний дар! – объявила она, надевая шлем на голову. – От мамы Инико. Я однажды у нее обедала. Там были Инико и Лаа, его брат… Фернандо Лаа. Ее зовут Бисила, и она очень милая женщина. Она раньше работала в Сампаке медсестрой. – Девушка замолчала и ждала реакции, но ее не последовало. Она сделала последнюю попытку: – Бисила просила передать наилучшие пожелания тому, кому этот шлем принадлежал. То есть кому-то из вас. Это почти антиквариат!

Она сняла шлем и передала Даниэле; та примерила и протянула Кармен. Килиан сидел, сжав губы и едва дыша. Кармен повертела шлем и отдала Хакобо, Кларенс показалось, что руки отца дрожали, когда он поспешно протянул вещь брату.

Килиан правда зажмурился, как будто испытывал боль, или ей почудилось? Дядя погладил шлем, пальцы коснулись сломанного ободка, потом он резко встал.

– Извините, но уже поздно, и я устал. Я спать пойду. – Подарил племяннице долгий грустный взгляд, он добавил: – Спасибо, Кларенс.

Кларенс показалось, что дядя постарел на несколько лет. Его плечи, опустились, походка отяжелела. В комнате повисла тишина, и девушка опустила голову: ее любопытство принесло боль близкому человеку.

– Не расстраивайся, Кларенс, – ласково произнесла мать, взяв ее за руку. – Все будет хорошо. Ты просто пробудила много воспоминаний. – Она повернулась к мужу. – Вы много лет провели в Гвинее, пусть и очень давно. Ностальгия – это нормально.

– Как всегда, – добавила Даниэла, – прошлое лучше не ворошить.

Хакобо покачал головой.

– Кларенс, а тебя Африка очаровала? – спросил он вяло.

Девушка залилась краской.

Необычно холодная весна наконец уступила место лету, долину Пасолобино наводнили туристы. В конце августа, как всегда, проводили праздник в честь Марии де Гайянете, покровительницы этих мест, который совпадал с праздником урожая.

Кларенс выглянула в окно. Из-за угла показался оркестр. Звуки труб и барабанов эхом раскатывались по улице, украшенной флажками. Следом за музыкантами шла, пританцовывая и размахивая руками, толпа детей и подростков. Две девушки с корзинкой подошли к дверям их дома, и Даниэла вынесла сладости – так было положено испокон веков. Потом она налила вина музыкантам из кувшина. Кларенс улыбнулась. Сестра всегда называла деревенские праздники «идиотскими», но стоило им начаться – и она оказывалась в первых рядах.

Процессия возобновила движение, и через минуту Даниэла ворвалась в комнату, глаза ее горели.

– Чего ты ждешь? Пойдем! Сейчас самое интересное начнется.

По древней традиции по улицам проносили фигурку святой. Потом ее помещали на площади, и начинались танцы. На них было положено приходить в национальных костюмах, и Кларенс потребовалось не менее часа, чтобы облачиться в многочисленные юбки, завязать все ленточки и застегнуть все крючки. А еще надо было приколоть шпильками шиньон, надеть украшения… Хоть раз в жизни могут ее не торопить?

– Ух, какая ты! – восхитилась Даниэла. – Кстати, с кем ты в этом году будешь танцевать?

– Ну, кого-нибудь найду.

Кларенс закрыла глаза и представила Инико, одетого в узкие черные штаны, белую рубашку с запонками, подпоясанную кушаком, вышитую жилетку и в головном платке. «Как бы местные отреагировали?» – подумала она и вспомнила дискотеку в Малабо. Инико бы здесь всех поразил, и он сумел бы справиться с кастаньетами. Она не знала никого другого, кто обладал бы таким обаянием.

– Пойдем, – улыбнулась она сестре.

– Погоди-ка, погоди… – Даниэла поправила ей прическу. – О, да у тебя тебя появилась седина.

«Неудивительно», – подумала Кларенс. Все ее мысли по-прежнему были заняты Бьоко, и она так и не продвинулась в своем расследовании. Хакобо и Килиан избегали разговоров о Гвинее, а она не могла решиться поговорить с ними прямо.

Хулия тоже хранила молчание. Рассказывая ей о поездке, Кларенс сделала особый акцент на именах Бисилы, Сад, Инико и Лаа. Но если подруге и было что-то известно, она сохраняла невозмутимость, более того – она стала избегать встреч с ней. Кларенс все больше и больше расстраивалась. Подсказка Хулии ни к чему не привела, также как и реакция дяди и отца на ее рассказы. Она все время вспоминала Симона. Он посоветовал поискать колокольчик елёбо, если глаза ей ничего не скажут. Вот ведь загадка! Чтобы решить ее, остается подождать знака с небес…

– Ты что притихла, Кларенс? – Голос Даниэлы выдернул ее из размышлений. – Я спрашиваю: что тебя волнует?

– Прости. Слишком много свободного времени. Как только вернусь к работе, все наладится.

– И папа что-то грустит. Ты заметила?

Кларенс кивнула. Килиан все время молчал и часто надолго уходил из дому, чтобы побродить по окрестностям.

– Родители стареют, Даниэла.

– Да уж… Как я поняла, с возрастом ты либо становишься жестче, либо отрешаешься от всего. Первое произошло с твоим отцом, второе – с моим, – Даниэла вздохнула и добавила, указывая на костюм сестры: – Отлично получилось!

Вечером вся семья, включая деревенских родственников, собралась за столом в их доме. А потом все отправились посмотреть представление на площади.

Кларенс опустила голову, когда зазвучала старая-престарая песня о любви, не получившей продолжения. Она не могла перестать думать об Инико. Почти три месяца миновало с тех пор, как она вернулась с острова. Они не писали друг другу: она не знала, о чем; и не созванивались: она не знала, что сказать. Только Лаа сообщал ей по Интернету, что с ним все хорошо.

– Что случилось, Кларенс? – Даниэла коснулась ее руки. – Только не говори «ничего», все равно не поверю. После возвращения из Африки ты все время грустишь. – Она пристально взглянула на сестру. – Ты с кем-то там рассталась?

Кларенс не хотела рассказывать ей о том, что у них, возможно, есть брат. Она ни в чем не была уверена и напрягла ум в поисках подходящей отговорки. Пусть уж лучше сестра думает, что у нее «любовь на расстоянии», и это даже не будет ложью.

– Ты почти угадала, но я не хочу это обсуждать.

– Ясно, – отозвалась Даниэла. – Вы снова увидитесь?

– Надеюсь.

Даниэла не стала дальше настаивать, похлопала сестру по руке и снова повернулась к сцене.

После концерта сестры отправились в бар пропустить по стаканчику пунша, и там столкнулись с Хулией, которая тоже приехала на праздник. Пока Даниэла здоровалась с приятелями, Кларенс улучила несколько минут, чтобы с ней пообщаться.

– Хулия, – сразу взяла она быка за рога, – человек по имени Фернандо, примерно моего возраста, мог родиться в Бисаппо?

Лицо Хулии залила краска, и в душе Кларенс вновь забрезжил огонек надежды.

– Я… Возможно… – Хулия помолчала немного и спросила: – Какая разница?

«Что значит, какая разница?! – подумала Кларенс, едва не закричав: – Да это же все меняет!»

– Симон намекнул, что Хакобо знаком с Бисилой, – продолжала настаивать девушка. – Это правда?

– Я тебе больше ничего не скажу, – непререкаемым тоном ответила Хулия. – Спроси у своего отца.

– Твой пунш, Кларенс! – появилась Даниэла; рядом с ней был Хакобо, и Кларенс едва не выругалась: как некстати!

– Как дела, Хулия? Сто лет тебя не видел! – Хакобо поцеловал ее в щеку.

– Да уж, учитывая, в каком тесном мирке мы живем, видимся раз в сто лет, – ответила она без особых эмоций.

– Надолго к нам?

– Нет. На следующей неделе еду в Мадрид.

– Мы тоже скоро двинемся в Бармон.

– А что так? Ты же на пенсии.

– Не могу усидеть на месте. Привычка… – Хакобо опустил глаза и прокашлялся: – А ты отлично выглядишь, Хулия. Время тебя не коснулось.

У нее мелькнула мысль: что было бы, если б овдовел Хакобо, а не Килиан? Остались ли в ее сердце отголоски чувств? Она посмотрела на выпирающий живот, затем перевела взгляд на изрезанное морщинами лицо.

– Спасибо, Хакобо, – пожала она плечами, не зная, что еще сказать.

Они и не заметили, как подошел Килиан.

– О, папа! – воскликнула Даниэла. – Ты устал, наверное? Домой пойти не хочешь?

– Сейчас пойдем, – отозвался тот. – Рад тебя видеть, Хулия.

– Да, я тоже. Простите, мне пора, – извинилась она.

– Я провожу тебя до машины, – предложил Килиан, и она не стала возражать.

На улице Килиан взял ее под руку.

– Хулия, я хотел тебя спросить, – не стал откладывать он. – Кларенс рассказывала тебе о поездке в Гвинею?

– Да, конечно…

Кларенс действительно многое рассказала, хотя, может, и не все. Но и этого было достаточно, чтобы подумать: как он мог жить с таким грузом? Лицо Килиана было изрезано морщинами, но зеленые глаза остались прежними, какими и были на Фернандо-По. Она помнила все их длинные беседы, и теперь жалела, что они отдалились с годами.

– Я расплакалась. – Голос Хулии дрогнул. – Должно быть, как и вы с Хакобо.

Килиан кивнул.

– Помнишь, Мануэль сердился на буби из-за их предрассудков, веры в духов?

– Да, помню. Но теперь я и сама думаю, что призраки острова не оставили нас. И иногда мне кажется, что рано или поздно духи все расставят по своим местам. – Она прищурилась. – Я не очень поняла, к чему ты это сказал… но подозреваю, что мы теперь гораздо ближе к развязке, какой бы она ни была. Нам осталось немного, Килиан. Пора бы уже подводить черту.

– Уверяю тебя, на тот свет я не тороплюсь, – заверил ее Килиан с напускной шутливостью. – А что до развязки, пока не настал тот печальный момент, о котором ты говоришь, пожалуйста, пообещай, что не будешь вмешиваться.

– Я и не вмешивалась никогда, – взвилась она. – Прости, мне правда пора, меня ждут. – Она показала на мужчину, прогуливающегося у ее машины.

– Еще одно, Хулия! Помнишь, ты попросила раскрыть причину, по которой я не хотел возвращаться в Пасолобино после смерти отца? Мы с тобой заключили сделку: я расскажу тебе, а ты взамен раскроешь свою тайну.

У Хулии зачесались глаза. Неужели он до сих пор помнит тот разговор? И неужели не догадался? Разве могла она рассказать ему о своих чувствах к Хакобо, которые не остыли до конца и по сей день?

– Ты еще говорила, что иногда наши тайные желания сбываются. Так вот, я не согласен с тобой. Дела не всегда идут так, как мы хотим.

Хулия опустила голову и взяла его за руку.

– Килиан… Если бы я могла вернуть те годы… – Она глубоко вздохнула и пошла прочь.

– Все хорошо, дядя? – осведомилась Кларенс, поджидавшая его у бара. – Я наблюдала за вами. Мне показалось, вы спорили.

– С Хулией? Ерунда! Нам не о чем спорить.

Килиан оперся на руку девушки, и они побрели к дому.

Осенний ветер с севера рвал листья с деревьев. Хакобо и Кармен переехали в Бармон и все реже появлялись в деревне. У Даниэлы прибавилось работы в оздоровительном центре, да еще она занималась на онлайн-курсах по педиатрии. Кларенс готовилась к лекциям, которые должны была читать после Рождества.

Однажды серым ноябрьским днем Лаа написал, что в середине декабря по делам компании будет в Мадриде. Кларенс радостно вскрикнула и тут же пригласила его провести Рождество в Пасолобино, вместе с ее семьей. Лаа согласился!

Она задумалась, что сказать домашним, и в конце сообщила, что пригласила «особого гостя» – инженера, с которым познакомилась в Гвинее. «Он мой друг», – добавила многозначительным тоном. Мама была только рада, а отец проворчал в трубку, что не горит желанием провести семейный праздник с незнакомцем. Он даже заявил, что не приедет в Пасолобино и останется в Бармоне, но Кларенс не сомневалась, что мать его уговорит. Даниэла сгорала от любопытства, так как она заподозрила, что увидит предмет страданий двоюродной сестры. А Килиан смерил ее туманным взглядом и ничего не сказал – то есть совершенно ничего. Однако после многих лет отказа от курения он вдруг вытащил сигарету из пачки племянницы и зажег от свечи, горевшей на столе.

А сама Кларенс была невероятно рада возможности увидеть брата Инико… Или ей стоило называть Лаа своим братом?

Глава 12

Рождество

Не сказать, чтобы поездка из Мадрида в Пасолобино была впечатляющей, но он мог хотя бы бегло посмотреть на страну, так повлиявшую на его собственную. Лаа мечтал увидеть Кларенс, но еще сильнее – провести несколько дней в настоящей испанской семье. Его новая подруга пробудила в нем нежданное чувство болезненного любопытства. Он пытался представить, как бы сложилась его жизнь, если б белый отец позаботился о нем. Он никак не мог привыкнуть к мысли, что его кровные родственники – испанцы.

В детстве Лаа, пусть и не показывал виду, страдал от отсутствия отца. Инико хотя бы знал имя своего, а он – нет. Спасали выдуманные истории. Например, что его отец был исследователем, которого сожрал лев в джунглях, или что он выполняет где-то секретное задание. Подрастая, он начал осознавать реальность и задавать более настойчивые вопросы. Не раз спрашивал у деда, но тот отсылал его к матери, а та стояла на своем: ты сын Бисилы, и этого достаточно. В отсутствие матери он копался в ящиках, стремясь обнаружить подсказку. Единственным хрупким трофеем оказался обрывок фотографии, на которой белый мужчина опирался на грузовик. Он забрал фото, чтобы снять копию, но в итоге оригинал на место не вернул и носил его в бумажнике. Глупо, но он воспринимал этого неизвестного мужчину как родного отца.

Шли годы, и Лаа был вынужден признать, что история его матери не отличается от истории Мамы Сад и других женщин, которых мужчины бросили без всяких угрызений совести. Слабое утешение, но не он первый и не он последний. Желание найти того, кто давно исчез, не пропало, но стало меньше. Несколько лет Лаа не задумывался о своем происхождении… пока не появилась Кларенс.

Молодой человек взглянул на часы. Он трясся в автобусе уже два часа. Вдоль дороги тянулись обрезанные виноградники, мелькали деревушки. Дома в основном были каменные, одноэтажные, видно было, что очень старые, но встречались и современные, в два-три этажа.

Путь приближался к концу, и сердце Лаа сжалось. Шоссе стало узким, с одной стороны поднимались горы, с другой, далеко внизу, бурлила река. «Что за дьявольская сила погнала людей отсюда в Африку?» – думал Лаа. Это все равно что переселиться на Луну или Марс – настолько непохожим был пейзаж на привычный ему. Лучше или хуже – не ему судить. Но разве люди не считают свои родные места самыми красивыми?

Автобус остановился в Сербеане. Крупными хлопьями валил снег, как, вероятно, и положено в канун Рождества. Его встречала Кларенс, но он не сразу признал ее в женщине, одетой по здешней погоде. Лаа и сам был в темном шерстяном пальто, обвязанный шарфом по самые глаза. Они дружески обнялись, и Кларенс долго не могла от него оторваться, испытывая родственные чувства. («Инико крупнее», – мелькнула в голове мысль.)

– Ты представить не можешь, как я тебе рада! – Кларенс наконец отступила и вновь улыбнулась. – Надеюсь, наш снег тебя не слишком напрягает?

– У нас дожди по полгода льют, – усмехнулся Лаа. – Так что снег я уж как-нибудь переживу.

Пока Кларенс вела машину по узкой дороге, проложенной снегоуборщиком, они обменивались новостями.

– Как дела у брата? – спросила Кларенс как бы между делом, не найдя в себе сил назвать Инико по имени.

– Как обычно. Занят работой, детьми… – отвечал Лаа. – Он и так неразговорчив, а после твоего отъезда из него вообще слова не вытащишь.

«Со мной он много болтал, – подумала Кларенс. – И постоянно смеялся».

– Он передает тебе привет…

– Да, спасибо.

По мере приближения к дому Кларенс все сильнее нервничала. Она рассказала семье про Лаа, но не предупредила, что он и есть ее особый гость на Рождество. Как они примут его?

– Почти добрались, – объявила она звонко. – Приготовься к тому, что ты не сможешь встать из-за стола раньше завтрашнего вечера! И вот еще совет: молчание, если мама предлагает тебе еду, – это знак согласия!

Кармен с самого утра суетилась на кухне. Кларенс наконец-то пригласила к ним на Рождество своего друга, и она собиралась произвести наилучшее впечатление. Килиан весь день нервничал. Сперва он списывал это на погоду – так бывает, когда она меняется, – но ощущение было иным: почему-то сосало под ложечкой, будто должно произойти что-то невероятное. Он взглянул на Хакобо, который с нетипичным для него вниманием уставился в телевизор. Килиан так и не решился обсудить с братом новости, которые Кларенс привезла из Гвинеи, но знал, что воспоминания одолевают Хакобо не меньше, чем его самого. Оба столько лет делали вид, что ничего не произошло! Что Бисила рассказала Кларенс? Брат конечно же не мог об этом не думать.

Хакобо обернулся, перехватил взгляд Килиана и нахмурился. На самом деле сейчас его мысли были о другом. Его дочь решила пригласить «особого гостя» на праздник. Кармен разволновалась, считая, что это означает «нечто серьезное», а он сам испытывал смешанные чувства. Незнакомец мог стать членом их семьи, а мог и не стать, так стоит ли перья распушать? Но он радовался за дочь, которую любил больше всего на свете, и дал себе слово, что будет вести себя хорошо с парнем.

– Семья! – донесся от двери звонкий голос Кларенс. – Мы приехали! – Девушка нервно сглотнула.

Все выскочили в прихожую, и… Кармен поджала губы и удивленно присвистнула, Хакобо вздрогнул, как будто узрел привидение, а глаза Килиана наполнились слезами. Даниэла выронила коробку с золотыми звездочками, которыми она украшала скатерть. Звездочки рассыпались по полу, и девушка, вспыхнув, бросилась собирать их.

Кармен первая поприветствовала Лаа, и гость протянул ей коробку конфет.

– Оказывается, в Мадриде есть магазин под названием «Какао из Сампаки», – сообщил он заговорщицки. – Мне сказали, что там продают лучший в мире шоколад. Покупая, я подумал, что у вас будет отличная возможность проверить, правдивы ли слухи.

Хакобо пытался всеми силами сохранить самообладание. Фернандо Лаа? Сын Бисилы? И в этого парня влюбилась его дочь? Не может быть! О Господи, знала бы Кармен! Он проклинал судьбу за то, что свела Кларенс с единственными людьми на острове, с которыми ей точно не следовало встречаться. В курсе ли этот юноша, что случилось с его матерью? Они с Килианом смогли похоронить воспоминания… но тогда откуда взялся этот блеск в глазах брата? Килиан знал про Лаа? Почему тогда не сказал? В памяти всплыл обрывок письма, попавшийся ему много лет назад, когда он что-то искал в гостиной. В тот момент он не обратил внимания, но теперь письмо обрело новый смысл. Кларенс и Лаа могут быть вместе? О нет. Хакобо потряс головой. Он сделает все возможное, чтобы не допустить развития их отношений.

Лаа подошел поздороваться, и Хакобо холодно пожал ему руку.

– Он просто красавец, – шепнула Кармен дочери. – Но тебе стоило нас предупредить. Ты видела, какое у отца лицо?

Кларенс не ответила: она пристально наблюдала за Килианом. Дядя с нежностью держал руку гостя в своих огромных ладонях, как будто желая убедиться, что тот – не иллюзия, и без отрыва смотрел ему в глаза. Кажется, все детали головоломки встали на место!

Килиан наконец отпустил руку парня, и Кларенс представила Лаа Даниэле. Та поднялась на цыпочки и поцеловала его в обе щеки. Все дружно рассмеялись.

Кармен предупредила, что вот-вот будет готов ужин, и Кларенс отвела Лаа в гостевую спальню, чтобы тот переоделся. Когда он вошел столовую, коробка конфет стояла в центре стола, а Кларенс подумала, что первый раз слово «Сампака» будет сопровождать их весь вечер.

Все согласились, что Кармен превзошла себя. Она приготовила рождественский суп с тапиокой, яйца, фаршированные фуа-гра, подала восхитительного жареного ягненка с картофельными ломтиками и нежными зелеными бобами, а на десерт был лимонный пирог с меренгами. За столом разговор велся ни о чем, но потом, у камина, языки развязались.

– Кларенс много рассказывала о своей поездке в Гвинею, – произнес Килиан, откидываясь в кресле. – Но нам с братом было бы интересно услышать что-то и от тебя, Лаа.

На Лаа Килиан произвел сильное впечатление. Ему было уже за семьдесят, но он не утратил жизненных сил. С лица мужчины не сходила искренняя улыбка, в то время как Хакобо был мрачнее тучи. Лаа было неприятно осознавать это, но во взгляде Хакобо сквозило что-то отталкивающее. А может, просто показалось

– Честно, я даже не знаю, что добавить к ее рассказу, – сказал молодой человек. – Наверняка она вам говорила, что жизнь у нас непростая. В стране многого не хватает. И у нас слишком много запретов.

Даниэла, будучи медсестрой, спросила о здравоохранении, но на самом деле ее совсем не интересовал этот вопрос. Она пыталась понять, какие отношения связывают Кларенс и Лаа. Сестра что-то недоговаривает? Лаа такой красавчик, от него невозможно оторвать глаз… Может быть, чувство сестры осталось без ответа? Но с другой стороны, между Кларенс и Лаа царило полное взаимопонимание, а еще сестра постоянно поглядывала то на гостя, то на Хакобо, будто хотела понять, какое впечатление Лаа произвел на отца. Сам Хакобо явно не рад выбору дочери. Неужели все дело в цвете кожи? «Бедный, бедный дядя Хакобо… – подумала Даниэла. – С ним ни разу подобного не случалось!» Она закусила губу. Не слишком ли быстро все происходит? И что вообще происходит? Кларенс и Лаа были счастливы, но она пришла к выводу, что между ними нет ничего, кроме крепкой дружбы. По крайней мере, ей так хотелось думать.

Лаа рассказывал, что медицина у них не на высоте, квалифицированных кадров не хватает, детская смертность по-прежнему высока. Даниэла слушала и рассматривала его. Глаза Лаа сияли, непослушные колечки волос спадали на лоб… и эта милая привычка запрокидывать голову, когда он смеялся. Девушка поймала себя на том, что ей хочется, чтобы он разговаривал только с ней.

– Но как может страна с огромными запасами нефти прозябать с таких условиях? – задала она умный вопрос, похвалив себя за это.

– Из-за плохого управления, – пожал плечами Лаа. – Если бы производство нормально контролировалось, у нас был бы самый высокий доход на душу населения в Африке.

– Кларенс говорила, что все дело в конфликте между фанг и буби, – вставила Кармен, щеки у нее зарделись от вина.

– Не соглашусь, – вздохнул парень. – Видите ли, Кармен, у меня много друзей среди фанг. Они понимают причину недовольства буби. Да, буби притесняют, но и семьи фанг, если они бедны, не в лучшем положении. Всегда проще все списать на межплеменные разногласия. У нас ведь как: если буби убьют, семья убитого мстит, начинаются беспорядки, а такая ненависть только на руку режиму.

Килиан поднялся, чтобы налить себе еще бокал, а Хакобо, выдавив улыбку, спросил:

– Кларенс говорила, что у вас есть те, кто желает полной независимости острова. Это так? – Он поскреб шрам на левой руке. – Им не понравился разрыв с Испанией… и теперь они хотят отделиться от Гвинеи. Правильно я понимаю?

Дочь обожгла его взглядом, но Лаа спокойно ответил:

– У вас ведь тоже есть такие группы, разве нет? На острове сторонники независимости никогда не смогут организовать политическую партию, их слишком мало, и это при том, что они пропагандируют ненасилие и свободное волеизъявление, как и положено при демократии.

Повисла пауза, и нарушила ее Даниэла (Кларенс удивилась, насколько сестра сегодня болтлива):

– У вас все наладится, это вопрос времени. Кларенс рассказывала, что на острове построили много красивых зданий, а университет превзошел ее ожидания. Это ведь хороший знак.

Лаа кивнул. Даниэла выглядела очень юной, гораздо моложе сестры. На ней было черное платье с полосками, на плечах – шерстяной свитер. Светло-русые волосы собраны в низкий узел. Кожа – почти фарфоровая, и выразительные глаза.

– Да, Даниэла, ты права, все наладится. И с чего-то нужно начинать. Может быть, однажды…

– Слушайте, – живо перебила Кармен, – сегодня праздник! Успеете еще обсудить проблемы Гвинеи, давайте уж поговорим о чем-нибудь веселом! Лаа, хочешь еще пирога?

Парень растерянно потер бровь, а Кларенс расхохоталась.

На следующий день все встали поздно, кроме Кармен, которая опять отправилась на кухню, намереваясь поразить всех рождественской индейкой, фаршированной орехами. Братья после завтрака куда-то запропастились, Кларенс, Даниэла и Лаа чем могли помогали хозяйке. Кармен расспрашивала Лаа, как они празднуют Рождество дома, и тот осведомился, где именно – в Америке или в Африке.

– Ну, с Америкой все ясно, а про Африку я ничего не слышала. Вы наряжаете пальмы?

Все рассмеялись шутке, а Даниэла, схватив мелок, нарисовала на грифельной доске пальму с рождественскими звездами. Кухня была просторной, и все же Даниэла и Лаа ухитрялись постоянно сталкиваться.

Кларенс чувствовала себя счастливой. Она любила это время года, когда кругом белым-бело, а в доме пахнет елкой и полно вкусной еды.

Лаа сказал, что в Гвинее конечно же нет такого Рождества, как в Пасолобино. У них сейчас жара, и все предпочитают сидеть под кондиционером, у кого он есть. Рожественские гирлянды в городе вывешивают, но они часто не горят из-за перебоев с электричеством, а в деревнях такого и не было никогда. Рождественские подарки делают только те, у кого есть деньги… Вспомнив о подарках, Лаа спросил у Кармен, когда будет лучше их преподнести. Кармен улыбнулась. Чем ближе она узнавала молодого человека, тем больше он ей нравился. Такой зять ей бы точно подошел!

Время подарков пришло за обедом. Женщины Рабалтуэ получили от своих мужчин духи и украшения. Хакобо был подарен уютный свитер, а Килиану – кожаный кошелек. Наступил черед Лаа. Кармен он привез три книги: о домашних традициях Гвинеи, маленький сборник рецептов («Угадал!» – воскликнула она) и антологию гвинейской литературы. Для Хакобо парень нашел в Мадриде несколько фильмов, которые снял на Фернандо-По в сороковые-пятидесятые годы один испанский режиссер. Кларенс достались записи гвинейских групп, сделанные на студии в Испании, а Даниэле он накинул на плечи роскошную шаль, и та не снимала ее весь вечер, чувствуя невероятное возбуждение.

Наконец молодой человек передал маленький сверток Килиану, сидевшему во главе стола.

– У меня совсем не было идей, – признался он, – и я спросил совета у мамы. Надеюсь, вам понравится.

Килиан развернул бумагу и извлек на свет маленький деревянный предмет, похожий на колокольчик, только квадратный и с несколькими язычками.

– Это… – попытался объяснить молодой человек.

– …елёбо, – закончил за него Килиан дрогнувшим голосом. – Традиционный колокольчик, призванный отпугивать злых духов.

Кларенс задумалась. Симон что-то говорил в Сампаке про колокольчик… Он сказал, что если глаза не подскажут ответ, то нужно отыскать елёбо. И где же искать? Почему Бисила посоветовала Лаа привезти Килиану именно этот подарок? Насколько девушка знала, Симон с ней не общался.

– Спасибо большое, – поблагодарил Килиан, побледнев. – Ты не представляешь, как я рад.

Даниэла попросила посмотреть вещицу.

– Где я могла его видеть? – нахмурилась она, взяв колокольчик в руки. – Он напоминает, он напоминает…

– Даниэла, дочка, принеси, пожалуйста, конфеты, что мы вчера ели, – быстро перебил Килиан.

Девушка встала и пошла на кухню.

– Ох, в последнее время у нас столько необычных подарков, – вмешалась Кармен.

Лаа наклонил голову в недоумении.

– Она имеет в виду шлем, – пояснила Кларенс, – который передал мне Инико от твоей мамы.

– Шлем? – удивился Лаа. Дома он вроде не видел ничего подобного. – Где же она его прятала? Когда мне было семь или восемь, по приказу Масиаса обыскивали все дома и уничтожали предметы, хоть как-то связанные с периодом колонизации.

Килиан моргнул и произнес:

– Что-то похожее было и здесь. По распоряжению нашего диктатора Франко говорить о Гвинее было запрещено, и так продолжалось до самого конца семидесятых. Мы не знали, что за ужасы там творятся после деколонизации.

– Все было настолько плохо, Лаа? – мягко спросила Кармен.

– К счастью, я был маленьким, и, конечно, ничего не помню. Но да, времена были ужасные. Репрессии, притеснения и даже убийства сотен людей. Масиас… он был безумен.

Вернулась Даниэла с конфетами, села за стол, а молодой человек продолжил:

– Наш президент не получил хорошего образования, и его раздражали умные люди. Была такая книга: «История и география Экваториальной Гвинеи», ее написали монахи ордена Святого сердца, так вот, если у кого-то эту книгу находили, человек мог поплатиться головой. На Испанию и испанцев лились потоки грязи, хотя от Испании Гвинея получала экономическую помощь. Когда появились памфлеты, обвинявшие Масиаса в массовых убийствах, он конфисковал все печатные станки. На улицах горели костры из книг, как было у вас в Средневековье. Он отозвал всех студентов-стипендиатов из Испании, а когда те вернулись, многих из них убил. Самое слово «интеллектуал» было под запретом. Остров захватили фанги из континентальной части страны, и это он снабдил их оружием. Мы сегодня отмечаем Рождество… так вот, Масиас запретил католицизм, а вместе с ним и местные культы. Нельзя было совершать паломничество к Великому Маримо в долине Мока… – Лаа потер глаза. – А что еще можно ожидать от человека, который открыто восхвалял Гитлера?

Повисла тишина.

– Но ведь Масиас победил на демократических выборах? – спросил Хакобо.

– Он был великим манипулятором, – отозвался Килиан. – Постоянно мелькал на телевидении и знал, как завоевать сердца людей. Достаточно было пообещать вернуть черным то, что им раньше принадлежало.

– Испанцы доверили остров не тому человеку, когда уходили, – вздохнув, пояснил Лаа.

– И сколько же длился этот кошмар? – спросила Даниэла, пожирая его глазами.

– Одиннадцать лет. С шестьдесят восьмого по семьдесят девятый.

– Я как раз тогда родилась, – сообщил Даниэла, и Лаа быстро подсчитал в уме: девушка оказалась еще моложе, чем он предполагал.

– Представь, Даниэла, он вселял такой ужас в сердца местных жителей, что ни один мужчина не желал идти в расстрельную команду, когда его приговорили к смерти! Чтобы привести приговор в исполнение, пришлось нанимать марокканцев. – Он придвинулся ближе и понизил голос: – Легенда гласит, что Масиас убил всех любовников одной из своих жен. А когда его самого поставили к стенке, он развел руки за спиной ладонями вниз, как будто пытался взлететь…

Даниэла вздрогнула, а Кларенс коснулась ожерелья, которое повязал ей Инико. Чтобы разрядить обстановку, она сказала:

– Пожалуй, хватит об этом. У нас еще Лаа не получил подарки. – Она достала из пакета фетровую шляпу, пару перчаток в тон и экземпляр недавно изданной книги «Гвинея на пасолобинском». – Эту книгу написал испанец, – пояснила она. – Он рассказывает о людях, которые жили в Гвинее в колониальный период. Конечно, в ней отражен только один взгляд – со стороны белых, – но история может тебя заинтересовать… – Кларенс замялась: может, не стоило ему дарить эту книгу? – Но потом воскликнула: – А еще в ней есть фото Хакобо и Килиана!

– Спасибо! – поблагодарил Лаа. – Мне и в самом деле будет интересно.

Он раскрыл книгу и принялся листать страницы, вглядываясь в фотографии. Белые, как правило, снимались в светлых костюмах и неизменных пробковых шлемах, иногда, с ружьями, иногда с мачете, все довольные и улыбчивые. Черные – в потрепанной одежде, лица испуганные. На групповых фотографиях чернокожие мужчины сидели в ногах у белых, на одной из них белый положил руку на голову чернокожему. «Как будто собаке», – с горечью подумал Лаа. Он попытался воскресить в памяти детские воспоминания, но так и не смог ничего припомнить. Похоже, он был слишком мал. Может, у Инико получится что-то узнать?

Килиан и Хакобо стали рассказывать о Санта-Исабель, о красивых домах вроде Каса Мальо на бывшей Авенида Алонсо XIII, об автомобилях того времени, вспомнили названия судов, входивших в гавань: «Плюс Ультра», «Домине», «Сиудад де Кадис», «Фернандо-По», «Сиудад де Севилья»… У Килиана перехватило дух. «Суидад де Севилья», комфортабельный корабль, в середине семидесятых встал в док на ремонт, потом снова плавал, но над ним словно злой рок навис: он дважды горел, попал в жесточайший шторм… и все же, и все же после семидесяти шести лет службы, все еще был на плаву. Не похожи ли их судьбы?

Он покачал головой и вздохнул:

– Как же все поменялось! А мне все кажется, что мы вернулись с Фернандо-По совсем недавно, хотя теперь и остров по-другому называется… Бьоко… – проговорил он, словно пробуя слово на вкус.

– Ну, – сказал вдруг Хакобо, – поменялось не к лучшему.

– То есть? – повернулся к нему Лаа.

Хакобо глотнул кофе, вытер рот салфеткой и сурово взглянул на него.

– В наши дни с острова вывозили по пятьдесят тысяч тон какао, причем большую часть из Сампаки. А сейчас? – Он покосился на брата. – Три с половиной тысячи? Все знают, что с тех пор как мы ушли из Гвинеи, страна так и не поднялась. – Он поднял глаза на Лаа. – Вы живете гораздо хуже, чем сорок лет назад. Или не так?

– Хакобо, – голос Лаа был очень тихим, – Гвинея не так давно получила независимость и пытается встать на ноги после сотен лет притеснений.

– Что значит – притеснений? – Хакобо наклонился к нему. – А кто принес вам культуру, дал образование? Вы должны сказать спасибо, что мы вывели вас из джунглей…

– Папа! – гневно воскликнула Кларенс, а Кармен предостерегающе положила руку на бедро мужа.

Лаа выпрямился в кресле.

– Я скажу вам две вещи, Хакобо. – Теперь он говорил уверенно. – Во-первых, у нас не было выбора, принимать вашу культуру или нет. Во-вторых, в отличие от испанских колонизаторов, гвинейские конкистадоры не смешивали свою кровь с нашей.

Килиан молчал. Хакобо открыл было рот, чтобы возразить, но Лаа вскинул руки.

– Не читайте мне лекций о колонизации, Хакобо. По цвету моей кожи нетрудно догадаться, что мой отец – белый. Им мог быть любой из вас.

Повисла неловкая пауза. Кларенс опустила голову, ее глаза наполнились слезами. Если существует хоть малейшая возможность, что Лаа – ее сводный брат, такая ситуация не самая лучшая для знакомства с биологическим отцом. Хакобо повел себя грубо, и его нельзя оправдать. Почему он не может вести себя так, как Килиан?

Даниэла погладила Лаа по плечу, и тот ответил грустным взглядом. Его сердце ранили, и эта тема была не из тех, которую он готов был обсуждать за столом.

– Лаа, – тепло заговорила девушка. – Это трудно. Даже сейчас, не понимая этого, мы связаны. Нас оплетают сети политических, экономических, культурных интересов… просто время иное.

«И в этом вся Даниэла, – подумала Кларенс. – Как же я ее люблю».

– Простите, что сорвался, – произнес Лаа, взглянув на Кармен. Та махнула рукой и улыбнулась: она уже давно привыкла к бурным дискуссиям, инициатором которых был ее муж.

– Для меня колонизация равносильна изнасилованию, – сказала Даниэла. – Насильник всегда может заявить, что женщина сама захотела и он просто сделал ей одолжение.

Все замерли, а девушка опустила голову, устыдившись своей откровенности. Кларенс поднялась и начала убирать тарелки со стола. Хакобо сидел и смотрел в одну точку, Килиан нервно постукивал пальцами по столу, а Кармен принялась листать подаренную Лаа книгу рецептов.

– Ладно, – наконец произнес Килиан. – Оставим сложные темы. Расскажи лучше, как ты оказался в Калифорнии, – обратился он к Лаа.

– Думаю, благодаря дедушке, – задумчиво, поглаживая подбородок, ответил молодой человек. – Он настаивал, чтобы мы, его потомки, хорошо учились. Постоянно твердил, как это важно. Моего брата Инико это страшно раздражало. У него на все свое мнение. А дед… – Лаа погрозил пальцем и произнес, подражая старческому голосу: – «Самую умную вещь сказал один мой хороший друг, белый. Разница между белыми и черными в том, что черные позволяют дереву какао расти самостоятельно, а белые делают прививки, чтобы получить все, что они хотят».

Килиан чуть не подавился нугой.

Двадцать шестого декабря ветер разогнал тучи, солнце и снег слепили глаза. Лаа, Кларенс и Даниэла отправились покататься на лыжах. Для Лаа это было в диковинку. Даниэла старательно инструктировала его, но поставить парня на лыжи так и не удалось. Нападавшись, он сказал, что лучше пойдет попить кофе, и Даниэла конечно же поддержала его. Кларенс с изумлением наблюдала за ними. Маленькая Даниэла и высокий стройный Лаа – они изумительно смотрелись вместе.

Сама Кларенс решила еще покататься. Теперь, когда построили подъемник, забираться наверх не составляло никакого труда. Она села в кресло, мороз пощипывал щеки, виды открывались потрясающие. Но все это не отвлекало от грустных мыслей. Этот вчерашний разговор за столом… злой выпад отца… Трудно было поверить, что Хакобо влюбился в Бисилу, а потом бросил ее с маленьким ребенком на руках. И что, дядя был соучастником? Но как они могли хранить тайну столько времени? И вот наконец момент истины приблизился. Не потому ли она так разволновалась?

Единственным способом разогнать хандру было скатиться со склона на полной скорости, что она и сделала не без удовольствия.

А Лаа и Даниэла сидели в кафе. Лаа было приятно болтать с девушкой. Она нравилась ему все больше и больше. Даниэла держала чашку обеими руками, чтобы согреться, и дула на кофе, как ребенок, – это смешило. Когда она что-то говорила, ее глаза загорались – девушка была очень эмоциональной. С Кларенс они были совершенно не похожи… ну, разве что чуть-чуть, все же сестры. Даниэла, как и мать Кларенс, ухитрялась создавать вокруг уютную обстановку – то, что молодому человеку больше всего нравилось.

Что происходит? Они ведь только встретились!

– Ты какой-то тихий, – посмотрела на него Даниэла. – Тебя так утомил первый опыт катания на лыжах?

– Да уж, лыжи точно не мое, – засмеялся Лаа. – Еще и ботинки жмут.

– Не обманывай! Мы нашли твой размер!

– Хочешь еще кофе? – спросил он, поднимаясь.

– А ты донесешь?

Медленно переставляя ноги, как будто к ним привязаны камни, нарочито балансируя руками, Лаа двинулся к стойке. Даниэла веселилась, наблюдая за ним. Ей было хорошо в обществе этого парня. Слишком хорошо. Она закусила губу. У Кларенс гораздо больше прав на него. Но тогда почему сестра так легко отпустила их? Даниэла не знала, что и думать. Кларенс и Лаа вели себя так, будто они друзья – возможно, самые лучшие, но они не держались за руки и не обменивались страстными взглядами. Скорее всего, сестра влюбилась в молодого человека, а он в нее – нет, вернулась она к своей мысли. Но если их не связывают отношения, почему он согласился погостить у них несколько дней? Впрочем, парень мог не знать, что Кларенс просто ждет удачного момента… С какой стороны ни взгляни, все слишком запутанно. Даниэла чувствовала непонятное томление. Это был плохой знак.

Лаа поставил кофе на стол, насыпал в свою чашку сахар, потом спросил:

– Тебе нравится жить в Пасолобино?

– Конечно! – ответила девушка. – Смотри, какая здесь красота! – Если он не перестанет на меня пялиться, мои щеки лопнут. – А тебе где больше нравится жить? Ты себя кем ощущаешь?

– Даже и не знаю, как сказать, – Лаа помешал ложечкой в чашке. – Я и буби, и гвинеец, и африканец, и немного испанец по отцу, которого не знаю, а теперь еще и американец. Мне мой остров очень нравится.

– Но что тебе ближе всего?

– Послушай, Даниэла… – Он склонил голову на бок. – Как, по-твоему, должен чувствовал себя черный в окружении стольких белых? А на острове я недостаточно черный…

– Вы еще не соскучились без меня? – прервала их разговор раскрасневшаяся Кларенс.

Взглянув на часы, они осознали, что проговорили больше часа. И впервые в жизни Даниэла была не рада сестре.

– Ну, Лаа, готов ко второй попытке?

Парень шутливо схватился за руку Даниэлы.

– Ради бога, нет! Не позволяй ей меня мучить! – вскричал он.

– Не волнуйся, – засмеялась девушка. – Я не дам тебя в обиду.

«Так-так, – подумала Кларенс. – Глаза моей дорогой сестренки сияют. Коварные духи! Неужто Лаа был предназначен Даниэле?»

Когда они выходили из кафе произошло непредвиденное. Лаа поскользнулся на ступеньках и полетел на снег, увлекая за собой Кларенс. Она упала на него, и в это мгновение солнечный зайчик высветил зеленые искорки в его глазах. У девушки перехватило дыхание. Теперь все стало ясно, как день. Она вспомнила, что говорил Симон, когда они были на плантации. Он узнал ее по глазам! А теперь, когда их лица были близко-близко, она окончательно поняла, что у Лаа точно такие же глаза, как у нее, как у Хакобо и Килиана. Зеленые с едва заметными серыми крапинками. Она чуть не расплакалась от радости и облегчения. Но и от страха перед своим открытием.

Теперь она знала, что искала на острове именно Лаа, и в глубине сердца ей было стыдно, что она – дочь человека, когда-то бросившего своего ребенка, лишив законного места на семейном древе.

Глава 13

В лунном свете

– Ты уверена, что не хочешь поехать с нами? – Даниэла застегнула ветровку.

– Голова все еще немного побаливает, – ответила Кларенс, положив книгу на колени.

Лаа обеспокоенно посмотрел на нее:

– Ты не представляешь, как я сожалею, что ты упала.

Даниэла нахмурилась. Она надеялась, что сестра не горит желанием присоединиться к поездке из-за головы, но теперь стала сомневалась в этом. Их лица были так близко, когда они упали, и смотрели они в глаза друг другу так долго, что девушка почувствовала внезапный укол ревности. Вот с чего, спрашивается?

Из кухни раздались голоса и смех, и Кларенс закатила глаза.

– Ну конечно, как же без этого!

– Даже удивительно, что они так долго терпели… – заметила Даниэла.

Лаа открыл было рот, чтобы спросить, о ком они говорят, но Даниэла жестом показала ему сохранять молчание.

Соседи!

Любопытные соседи расспрашивали Кармен о Лаа.

Даниэла потянула молодого человека за руку:

– Пойдем, – прошептала она. – Ни звука. Пока, Кларенс.

Лаа, едва сдерживая смех, на цыпочках последовал за Даниэлой.

Кларенс тщетно попыталась сконцентрироваться на книге, но невольно прислушивалась к разговору. Интересно, как бы соседи отреагировали, если б отец или дядя привезли домой африканского сына, когда тот был еще мал?

Фернандо Лаа из рода Рабалтуэ… Она вздохнула. Всё еще могло оказаться совпадением. Как бы ей спросить у отца? Если совпадение – она оскорбит Хакобо, а Лаа ранит ложными надеждами. А если правда… как тому получить подтверждение? Да еще эти двое, Лаа и Даниэла… Сердце кольнуло. О чем она думает? Своими подозрениями она должна была поделиться с Даниэлой в первую очередь! Ее молчание подталкивает Даниэлу… к чему?

Она закрыла глаза и увидела пляж, омываемый бирюзовыми водами. Мужчина и женщина лежали на песке. Неужели все это было?

На южном склоне горы домов было больше. Узкая дорога петляла серпантином, поднимаясь вверх. Лаа восхищался романскими церквями, которые еще сохранились здесь. У него было такое чувство, что он провалился на несколько веков назад. Но над домами висели антенны, во дворах стояли машины.

– Надо же, я и не думал, что здесь живет столько людей, – заметил он.

– Этим домам по многу лет, они даже старше нашего, – объяснила Даниэла. – А их владельцев я зову блудными сынами.

– Это почему?

– Потому что на самом деле постоянно здесь живут немногие. Сейчас праздники, поэтому все приехали, а потом вернутся в свои города. И так до следующих праздников. Ну, еще летом бывает наплыв.

– Понимаю… – пробормотал Лаа. Он ведь тоже бывал на острове не так часто. По работе или просто так – но потом возвращался в Калифорнию, где жизнь была комфортной. Иногда ему казалось, что Инико осуждает его за то, что он не помогает строить новую страну.

Даниэла припарковала свой «Рено-Меган» на площади, окруженной домами из темного дерева.

– Видишь вон там, повыше, дом? – показала она. – Это дом отшельника. Сейчас он заброшен, но на него стоит посмотреть.

Пока Лаа исследовал развалины, она любовалась заснеженным ландшафтом. Вскоре он позвал ее, закричав как ребенок, только что нашедший сокровище.

– Поверить не могу! Смотри! – Лаа указал на камень, на котором была вытесана дата.

– Да, – подтвердила Даниэла, – тысяча четыреста семьдесят первый год. Ну и что?

– Это самая старая вещь, к которой я прикасался в своей жизни! – Так как Даниэла не выглядела особо впечатленной, он поспешил добавить: – Это год, в котором Фернан ду По открыл наш остров. Понимаешь? Каменотес в ваших горах обрабатывал этот камень, а португалец-моряк подплыл к неведомой земле, которую он назвал Формоза – «Красивая»! И теперь, больше чем пять сотен лет спустя, нас с тобой свела судьба! Если бы этот человек не обнаружил остров, мы бы с тобой не стояли здесь сейчас!

– Интересный способ подытожить историю! – воскликнула Даниэла, польщенная словами Лаа. – Осталось только сказать, что сама судьба свела нас вместе.

Лаа подошел ближе и отвел в сторону медного цвета локон, упавший на лицо девушки. Даниэла вздрогнула от неожиданного прикосновения.

– Почему бы и нет? – прошептал он.

На закате спокойного зимнего дня Лаа прильнул к Даниэле и поцеловал ее. Голова закружилась. Она приоткрыла рот, и их языки коснулись друг друга. Поцелуй длился долго, пока последние лучи солнца не исчезли окончательно.

– Я счастлив, – сказал Лаа, посмотрев в ее глаза.

– Я тоже счастлива, – сказала она, прижимаясь к нему. – Меня печалит только одно.

Он удивленно поднял брови.

– Меня печалит, – продолжила Даниэла, удивляясь собственной храбрости, – что поблизости нет какого-нибудь отеля…

Лаа облегченно улыбнулся:

– Так давай найдем какой-нибудь, – предложил он, чувствуя себя нетерпеливым подростком. Почему он не встретил ее раньше?

– Но это невозможно! – воскликнула она. – Завтра вся долина будет знать…

– Мы еще ничего не сделали, а ты уже стыдишься меня? – спросил он, ослабляя объятия.

– Ничего я не стыжусь, вот еще! – Даниэла обхватила его шею. – Но пока нам придется довольствоваться поцелуями.

Лаа снова крепко обняли ее.

– Послушай, давай позвоним домой и скажем, чтобы не ждали нас к ужину? – предложила Даниэла. – Ей хотелось как можно дольше побыть с ним, пусть она и чувствовала себя немного виноватой перед Кларенс. – Рядом с местом, где мы припарковались, есть неплохой ресторан.

Прежде чем спуститься, она посмотрели, как набирает силу луна, как ее свет отражается на снегу. Даниэла придвинулась к Лаа, чтобы чувствовать тепло его тела. Она все больше убеждалась, что рядом с ним наконец-то нашла свое место в мире.

В деревне было тихо, фонари горели слабо. Лаа снова обнял ее и поцеловал. Услышав звук мотора, она неуверенно отстранилась. Рядом с их машиной припарковался «вольво», и кто-то произнес ее имя.

– Даниэла, какое совпадение! – К ним подошла Хулия, с ней была ее подруга.

– Хулия? Что ты здесь делаешь? Разве ты не остаешься в Мадриде на зимние праздники?

Хулия бросила быстрый взгляд на Лаа.

– Один из моих сыновей встречал как-то Новый год в здешнем ресторане и нам посоветовал приехать. Асенсьон, – обратилась она к подруге, – это дочь Килиана. – Глаза подруги округлились, а Хулия поспешила объяснить девушке: – Мы с Асенсьон подружились еще в Гвинее. Она вышла замуж за Матео, одного из старых друзей твоего отца. Матео умер несколько месяцев назад.

– Сочувствую, – сказала Даниэла.

– Спасибо, – кивнула женщина и промокнула бумажным платочком слезы. – Мы с мужем каждый год поговаривали о том, чтобы приехать в долину Пасолобино, но так и не собрались.

– Я ее убедила провести несколько дней со мной, пусть немного взбодрится.

Даниэла заметила, что Хулия продолжает тайком посматривать на Лаа. А она так не хотела, чтобы что-то разрушило волшебство этой ночи.

Лаа поприветствовал женщин.

– Значит, вы обе жили в моей стране? – спросил он с дружелюбной улыбкой.

Асенсьон кивнула, кажется, собираясь заплакать, а Хулия прищурилась.

– Ты – Лаа… – прошептала она.

– Да, – сказала Даниэла. Последнее, о чем она мечтала, был разговор о Гвинее. – Лаа приехал на несколько дней. Кларенс встретила его во время своего путешествия, потом они общались, и сестра пригласила его к нам.

– Да, она рассказывала мне… – Хулия нервно теребили перчатки. – Она встречалась с Лаа, Инико, Бисилой… – И тут же замолчала, пожалев, что сболтнула лишнее.

– Разве Бисила не… – начала было Асенсьон, и Хулия перебила ее:

– Да, имя необычное, ты права. А где Кларенс?

– Она не очень хорошо себя чувствует.

– А…

Хулия не могла оторвать взгляд от Лаа. Закругленный подбородок, скулы, но главное – глаза… Поразительное сходство. Кларенс нашла его, но была ли она уверена?

Женщина посмотрела на Даниэлу. Кажется, они целовались… Могла ли девочка знать?

Несколько мгновений висела тишина.

– Вы приехали посмотреть достопримечательности? – спросила Даниэла, лишь бы что-то сказать.

– У нас забронирован столик в ресторане, – ответила Хулия и посмотрела на Лаа. – Надеюсь, вам понравилось у нас в долине.

Лаа улыбнулся и бросил взгляд на Даниэлу.

– Мне понравилось, готов вас заверить.

Они наблюдали за тем, как женщины заходят в ресторан. Даниэла достала из сумочки ключи от машины.

– Но разве мы не собирались поужинать здесь? – спросил Лаа.

– Просто я вспомнила об одном месте получше, – ответила она.

Хулия нашла идеальный повод посетить дом Рабалтуэ на следующий день.

– В Мадриде на Пасху организуют встречу старых друзей Фернандо-По, – объявила она. – Нам будет не хватать Мануэля и Матео, но все может пройти очень неплохо. Вам стоит съездить.

Она повернулась к Кармен:

– Тебе тоже, разумеется.

– Слишком много воспоминаний… – сказал Хакобо и повернулся к брату. – Тебе хотелось бы поехать?

Килиан пожал плечами:

– Посмотрим.

– Дети тоже приглашены? – спросила Кларенс.

– Конечно, но вы там заскучаете, – вставила Асенсьон. – Что делать молодежи в компании старых чудаков, вспоминающих свою юность?

– О, мне нравится узнавать подробности о прошлом моего отца.

Даниэла за разговором особо не следила. Ну и чего интересного? Почти все вопросы начинались с «а ты помнишь…» и заканчивались глубокими вздохами. Асенсьон и Хулия несколько раз доставали платки, в то время как Хакобо и Килиан задумчиво качали головой. Девушка удивлялась, как только Кармен терпит историю за историей, к которым она сама не имела никакого отношения? Ну, с Кларенс понятно – помешанная на острове, она не пропускала ни малейшей детали. Даниэла зевнула и перевела взгляд на огонь в камине. Затем встретилась взглядом с Лаа. Приятная дрожь прошла по ее телу. А что, если попробовать сбежать? Поймет ли Лаа намек?

– Я схожу принести еще поленьев, пока огонь не погас, – сказала она, поднимаясь.

– Тебе нужна помощь? – спросил Лаа, и она довольно и кивнула.

Как только они вошли в дровяной сарай, поцелуи Лаа заставили ее забыть про скуку. Увы, какое-то время им придется довольствоваться такими вот мимолетными радостями.

Кларенс запоминала все, что могла. Ее одинаково интересовало и то, о чем они говорили, и то, о чем молчали. Она заметила, что Хулия то и дело переводит взгляд с Хакобо на Лаа и обратно. Возможно, она сравнивает их? Когда Лаа вышел, внимание женщины переключилось на Хакобо, как если бы в комнате больше никого не было. Ей даже показалось, что мать хмурилась несколько раз.

– Асенсьон… – обратилась Кларенс к гостье, – что тебе не хотелось оставлять позади… Я имею в виду остров.

– О, дорогая… Всё. Зелень, яркие цвета, жару, свободу… Все так поменялось, когда мы вернулись в Испанию, – Асенсьон улыбнулась в первый раз за весь день. – Когда мы приехали, я рассказывала… в общем, о том, как жили цветные, и многие были шокированы. Матео даже отчитывал меня, что я слишком открытая.

– Полагаю, вам было тяжело распрощаться с друзьями, когда вы покидали остров?

Хулия осторожно посмотрела на Кларенс. Ее юная подруга все еще ищет ответы… Также она заметила, что Килиан и Хакобо обменялись быстрыми взглядами. Понятно, что они не стали посвящать семью в подробности о Лаа. В ресторане Хулии потребовалось приложить массу усилий, чтобы Асенсьон не заостряла внимание на том, что один из сыновей Бисилы сейчас гостит в доме у Килиана и Хакобо. Она списала это на совпадение, но не была уверена, что вышло убедительно.

– На самом деле все наши друзья были белыми, – сказала Асенсьон. – Хотя пару раз я задавалась вопросом, что стало с нашей кухаркой и ее семьей. Это не дружба, но… привязанность.

Кларенс решила переадресовать вопрос мужчинам:

– А вы? Вы не тоскуете о ком-то, кого пришлось оставить? О ком-то особенном?

Килиан поднялся, взял тонкую кочергу и стал мешать угли в камине. Хакобо взглянул на Кармен, слабо улыбнулся и ответил:

– Все наши друзья, как и сказала Асенсьон, были белыми. Но, конечно, иногда я задумывался о стороже Иеремие, о Симоне, которого ты видела, может, еще о ком-то из рабочих… Полагаю, как и ты, Килиан?

Килиан пожал плечами.

«А Бисила, отец? – подумала Кларенс. – Ты никогда не вспоминал о ней?»

Дверь отворилась, вошли Лаа и Даниэла с поленьями в руках. Кларенс заметила румянец на щеках сестры, припухлость ее губ.

– Там жуткий мороз! – воскликнула Даниэла. – И поднимается северный ветер.

Хулия посмотрела на часы.

– О, уже поздно. Мы, пожалуй, пойдем.

Кармен вежливо спросила, не хотят ли они еще посидеть, но было очевидно, что общество Хулии ее напрягает, как и беседа о Гвинее.

Килиан, Хакобо и Кларенс проводили женщин до машины. Кларенс взяла Хулию под руку, и они чуть приотстали.

– Скажи мне кое-что, Хулия… Как, по-твоему, выглядит отец?

– Что ты имеешь в виду? – удивленно спросила Хулия, хотя прекрасно поняла девушку. – Я… я не знаю, Кларенс… А как бы ты выглядела в такой сложной ситуации?

Кларенс задумалась над ответом Хулии. Как бы она себя чувствовала, если б ей пришлось оставить ребенка в тысячах километров от себя, а потом, спустя годы, жить с ним под одной крышей несколько дней? Наверное, она была бы нервной и раздражительной, постоянно в плохом настроении. То есть такой же, каким был Хакобо с тех пор, как Лаа объявился в Пасолобино.

Сильный порыв ветра заставил их пригнуться. Хулия вспомнила ночь, когда разразился торнадо, отвлекая всех от трагических событий. Вспомнила подавленное лицо Мануэля, когда она сообщила ему новости, скорость, с которой содеянное Хакобо было сокрыто… Хакобо, которого она так сильно любила…

– Скорее залезай в машину, Хулия! – крикнул Хакобо. – А то еще подхватишь пневмонию.

– Иду, иду.

Она услышала последний вопрос девушки:

– Как мог отец совершить нечто подобное? – И озадаченно моргнула. Кларенс прочитала ее мысли?

Сев за руль, она прошептала:

– Твой отец тоже страдал.

Спустя несколько минут «вольво» уже взбирался по грунтовой дороге в сторону шоссе.

Кларенс наблюдала за машиной, пока не исчезли габаритные огни. Стоит ли воспринимать слова Хулии, как подтверждение ее подозрений? Волна горечи бушевала в груди. Он тоже страдал? За столько лет она не видела никаких явных намеков на страдания.

Кларенс решила, что больше не может откладывать разговор с Даниэлой. Все развивалось слишком быстро. Даниэла краснела всякий раз, когда случайно касалась Лаа, и глупо улыбалась, как влюбленная школьница. Не было ни малейшего шанса, что остальные этого не заметили.

Она взглянула на часы. Время шло к ужину, но дома никого не было. Кармен уговорила Килиана и Хакобо сходить выпить горячего шоколада. Лаа и Даниэла пошли по магазинам. И когда же ей удастся поймать сестру, чтобы поговорить наедине? Ладно, когда все уйдут спать, она прокрадется в спальню Даниэлы.

Без особого энтузиазма она принялась готовить ужин. Матери готовка давалась легко, хоть на двух человек, хоть на двадцать. А ей нужно было приложить массу усилий только для того, чтобы понять, с чего начать. Она встала у раковины и принялась чистить картошку. Вдруг донеслись голоса с улицы, она разобрала голос отца:

– Открой дверь, Кларенс!

Девушка выглянула в окно. Килиан и Хакобо несли на руках ее мать. Она бегом спустилась, чтобы открыть тяжелую дверь.

Лицо Кармен было преисполнено боли. Струйка крови стекала со лба на щеку.

– О господи, что случилось?

– Мама поскользнулась на льду, – запыхавшись, ответил отец. – Никогда не смотрит под ноги!

Кармен стонала. Они усадили ее в кресло перед камином. Кларенс не знала, что делать. Она мысленно выругала Даниэлу за отсутствие и пошла за марлей, чтобы остановить кровь.

– Где болит, Кармен? – спросил Килиан.

Не открывая глаз, женщина ответила:

– Везде… голова… лодыжка… рука. Рука больше всего. – Она попыталась пошевелиться, и ее лицо исказилось от боли.

– Где, черт побери, Даниэла? – проревел Хакобо.

– Она ушла с Лаа, – ответила Кларенс. – Не думаю, что надолго.

– В этом доме никого больше нет, кроме этого Лаа?

– Пап!

– Мы должны вызвать врача, – спокойно произнес Килиан.

Они услышали смех, Даниэла и Лаа вошли через заднюю дверь. И остановились как вкопанные, появившись в гостиной. Даниэла быстро вымыла руки и принялась осматривать Кармен.

– У нее сломана рука. Ничего серьезного, но ее нужно отвезти в Бармон в больницу. Я сделаю тугую перевязку, но чем скорее вы отправитесь, тем лучше.

Кларенс спешно собрала вещи для себя и родителей.

Лаа поднял Кармен на руки и отнес в машину. Кларенс успела шепнуть сестре:

– Мне нужно сказать тебе кое-что важное. Это касается Лаа.

Даниэла нахмурилась. Нашла время!

– Мы едем или нет? – нетерпеливо крикнул Хакобо из окна своего «рено».

– Тебе все эти месяцы не хватало Лаа? – спросила сестра упавшим голосом.

– Что? – удивилась Кларенс. Ей потребовалось несколько секунд, чтобы понять ошибку Даниэлы. Дурочка подумала, что она влюблена в Лаа! – Э нет, нет. Все не так.

Даниэла выдохнула с облегчением:

– Тогда остальное может подождать.

Даниэла приготовила простенький ужин на троих. Лаа расспрашивал Килиана про долину, и тот рассказал много забавных историй, которые его дочь не слышала с самого детства. После ужина они собрались у камина в ожидании звонка от Кларенс, но его все не было. Глаза Килиана начали смыкаться.

– Иди ложись, пап, – сказала Даниэла. – Если будет что-то важное, я разбужу.

Килиан согласился. Поцеловал дочь на ночь и похлопал Лаа по плечу:

– Наслаждайтесь вечером.

Даниэла сходила за двумя бокалами и графинчиком рансъо.

– Это вино подают у нас только по особым случаям, – прошептала она. – Оно очень большой выдержки.

– И какой сейчас особый случай? – Лаа пригубил напиток, оказавшийся очень сладким.

– А ты не понимаешь?

Дом был огромный, и комната Килиана находилась в дальнем конце. Он не мог их услышать. Но Даниэла не могла скрыть волнение: сейчас она окажется в объятиях Лаа.

Зазвонил телефон, девушка схватила трубку и стала внимательно слушать.

– Кармен проведет в гипсе три недели, так что они останутся в Бармоне. Кларенс заедет за вещами, – сказала она, закончив разговор.

– Мне жаль, что не выйдет попрощаться с твоими родственниками.

– Ну, надеюсь, ты их еще увидишь. – Она помедлила. – А тебе хотелось бы?

– Да, потому что я смогу увидеть тебя.

Даниэла снова наполнила бокалы. Она собиралась сесть в кресло рядом с Лаа, но тот посадил ее к себе на колени. Девушка наклонилась, и их губы слились. Он просунул руку под ее свитер и начал поглаживать живот, медленно поднимаясь к груди. Ее дыхание участилось. Лаа не отрываясь смотрел на ее лицо. В глазах девушки светилось предвкушение.

Они перешли в гостевую спальню. Даниэла думала о том, какая огромнейшая пропасть разделяет мальчишек из ее прошлого и этого красивого мужчину. Она хотела бы провести с ним всю свою жизнь… Не было никого смущения – их руки знали, что им хочется трогать, их губы и языки знали, как утолить жажду.

Лаа приложил невероятное усилие, чтобы оттянуть момент, когда он войдет в нее. Ему хотелось насладиться каждой секундой ласк. Он объездил полмира, переспал со множеством женщин, но никогда не испытывал такого удовольствия, как с этой девушкой, которую встретил в самых холодных горах в его жизни. Даниэла, напротив, ждала этого момента. Если он не войдет в нее прямо сейчас, она закричит, пусть даже разбудит полдеревни.

Лаа начал нежно двигаться между ее ног, потом убыстрил темп. Даниэла стонала и изгибалась. И вот они взорвались в унисон. Лаа упал на спину, его сердце билось с головокружительной скоростью.

– Со мной подобного никогда не случалось, – прошептал он. – Будто кто-то…

Она закончила за него, прежде чем погрузиться в глубокий сон:

– … будто кто-то другой властвовал над нами, да?

Кларенс вернулась два дня спустя, твердо решив, что как только Лаа сядет в автобус, она поговорит с сестрой.

И вот этот день настал. На остановке в Сербеане она наблюдала за прощанием Лаа и Даниэлы, таким непохожим на ее собственное прощание с Инико в аэропорту. Означало ли это, что они договорились увидеться вновь?

Пришел и ее черед.

– Дорогая Кларенс. Спасибо за все! Я чудесно провел праздники!

– Ах, Лаа! – поддалась она внезапному порыву. – Всего несколько месяцев назад мы не были знакомы. Ты, я, Инико и Бисила… Теперь же такое чувство, будто бы мы знали друг друга всю жизнь! Как будто наши жизни переплетены!

– Ты хочешь сказать, – шутя прошептал он ей на ухо, – что ты не можешь справиться с духами?

Она рассмеялась, ослабила объятия и отошла.

Лаа поцеловал Даниэлу в щеку и сел в автобус. Даниэла не переставала махать, пока автобус не скрылся из виду.

– А сейчас мы пойдем выпить по пиву, – сказала Кларенс, и прозвучало это как приказ. – Не помню уже, когда мы проводили время вдвоем.

Закончив описывать свою версию относительно Лаа, еще раз рассказав о своей поездке – не упомянув только про особые отношения с Инико, – она опустила взгляд и глубоко вздохнула. Глаза Даниэлы, пока она слушала, все время наполнялись слезами, но она не позволила им потечь по щекам. Сестра отклеила этикетку с бутылки пива и разорвала ее на тысячу кусочков, но не произнесла ни слова.

– Записка, которую я нашла, теперь обретает столько смысла, – закончила Кларенс. – В ней говорилось, что один работает, а второй погружен в учебу. Разве не очевидно? Два брата – Инико и Лаа. – Она зажгла сигарету, ее руки дрожали. – Я только не поняла, какую роль во всем это играл Димас из Уреки… А ты? Тебе есть что сказать?

– А что я могу сказать? – ответила Даниэла, все еще в состоянии шока. – Ты сама сказала, что у тебя нет убедительных доказательств, кроме совпадений имен и некоторых деталей.

Они стали сверять даты и информацию, но всегда приходили к одному и тому же. Было очень даже вероятно, что Лаа и Кларенс – брат и сестра, но только Хакобо мог подтвердить это.

«Даже если это правда, – подумала Даниэла, – это никак не сможет изменить то, что я к нему чувствую».

Наступила томительная тишина.

– А мне казалось, что ты меня ревнуешь… – издала нервный смешок Даниэла. – Ох, я не могу в это поверить. Лаа может быть моим… двоюродным братом!

Внезапно она почувствовала тяжесть в груди.

– Что такое? – спросила Кларенс. – Ты побледнела.

– Ох, Кларенс… А что, если… Ты уверена, что нет ни малейшей вероятности того, что отцом Лаа может быть… – Ей не хватало воздуха, чтобы закончить вопрос, – мой отец? – Еле выдавила она.

Кларенс уверенно помотала головой.

– Хулия практически подтвердила отцовство Хакобо. К тому же… разве ты можешь представить, чтобы твой отец скрыл что-то столь серьезное?

– Ты права, – Даниэла сделала еще один глоток пива. Тяжесть в груди прошла так же быстро, как и появилась. – Отец тише обычного, даже мрачен, но он расслаблен. Будь Лаа его сын, он был бы на грани.

– А вот мой отец кажется нервным, да? Послушай, когда мы расскажем о том, что знаем?

Даниэла задумалась.

– Нет, пока что не будем ни о чем говорить дома. Я хочу прежде поговорить с Лаа.

В течение первых нескольких месяцев 2004 года, пока Хакобо помогал Кармен с выздоровлением, а Кларенс занималась работой, Даниэла несколько раз ездила в Мадрид. Как оказалось, Лаа делал остановки в Мадриде, когда летал из Калифорнии на остров и обратно. Даниэла возвращалась сияющей, и Кларенс подумывала, что если Лаа был хотя бы вполовину таким же любовником, как Инико, то у Даниэлы есть все поводы быть счастливой. И все же она переживала. Как они устроят свою жизнь? Бьоко, Калифорния и Пасолобино образовывали огромнейший географический треугольник. Одному из них придется уступить, и скорее всего Даниэле. Как оказалось, они обсудили этот вопрос между собой. Лаа приводил аргумент, что медсестрой можно работать где угодно. Если Даниэла решится переехать в Гвинею, Бисила могла бы помочь с поиском конкретного места работы. Какое удачное совпадение, что две самые важные женщины в его жизни были медсестрами!

Но Даниэлу не так волновала ситуация с местом жительства и работой. Она все еще не поговорила с Лаа о возможном родстве между ними. Это было эгоистично с ее стороны, но она боялась, что всплывшие факты поставят под угрозу их близость.

Был и еще один момент. Она не могла решиться поговорить с отцом. И о Лаа, и о возможном переезде. С Килианом она была очень близка, по сути, они никогда не жили вдали друг от друга. Как сказать ему, что она может улететь за тысячи километров, когда он нуждался в ней все больше и больше, учитывая его возраст?

– Ты сегодня очень тихая, Даниэла, – сказал однажды Лаа. – Ты хорошо себя чувствуешь?

– Я думаю об отце, – ответила она, садясь в кровати. – Мне придется сказать ему!

– Думаешь, он будет против моего цвета кожи?

– Нет, нет и нет! Мне даже на мгновение не приходила в голову подобная мысль!

Лаа погладил ее ступни.

– Но это нечто совершенно новое для семьи Рабалтуэ.

Глаза Даниэлы загорелись гневом:

– Значит, пора разрушить традиции! Возможно, дядя Хакобо и устроит скандал… черный в семье! – Она поморщилась, подумав: «Черный, который может быть его сыном». – Но мой отец не такой. Он прежде всего будет уважать мой выбор.

– Тогда что тебя беспокоит?

Она вздохнула.

– Понимаешь, какое бы мы ни приняли решение о нашей совместной жизни, папу придется оставить в одиночестве в Пасолобино… Наверное, слишком рано ему говорить. Мы знаем друг друга всего три месяца.

– Для меня времени вполне достаточно, – Лаа сел и обнял ее. – В Африке есть поговорка: «Как бы рано ты ни вставал, твоя судьба все равно встает раньше».

Той ночью в мадридском отеле она не смогла уснуть. Она думала о своем детстве, о матери, которую знала лишь по фотографиям, об отце… Она думала о Кларенс, Хакобо и Кармен, о своих друзьях, соседях и коллегах, о людях, которые окружали ее всю жизнь.

Она любила свою долину, любила горы и снег. Это был ее мир.

Но она вспомнила еще одну африканскую поговорку, которой Лаа поделился с ней.

«Семья как лес, – сказал он. – Если ты снаружи, ты видишь только густые заросли. Но когда ты внутри, ты видишь, что у каждого дерева есть свое место».

Поймет ли ее семья, что она готова сделать следующий шаг в жизни?

«Даниэла, – скажут они ей, – невозможно пересадить взрослое дерево. Оно погибнет».

Но у нее был готов ответ:

«Если вырыть просторную яму и перенести как можно больше почвы вместе с корнями, если обильно поливать, дерево приживется. К тому же, – добавила бы она, – корни человека находятся у него внутри. Они прорастут, если человек захочет».

Под утро она забылась, и ей приснился сон.

Талые воды с ледников в ее долине сформировали бурный поток, который излился водопадом в огромную расселину и… пропал. Нет не пропал, вода теперь текла по подземному пути, выточенному в камне, а потом вновь вышла на поверхность, но уже в другой долине.

В ее сне был и Килиан, но он вовсе не был печален. Наоборот, он одарил ее торжествующей улыбкой. Он точно знал, что вода, пусть она и течет по подземным галереям, рано или поздно найдет путь к солнцу.

В конце концов, она найдет выход.

Глава 14

Тяжкое время

Апрель 2004 года

Как только семья уехала в Мадрид, где была намечена встреча старых друзей по Фернандо-По, Даниэла поддалась тревоге. Она обошла каждую комнату в доме, чтобы убедиться, что все идеально. На этот раз Лаа проведет ночь в ее прекрасной синей спальне, обставленной антикварной мебелью, принадлежащей прабабушке и прадедушке, родителям деда Антона. Огромная кровать, совсем не типичная для того времени, занимала всю комнату. Даниэла едва могла дождаться момента, когда Лаа будет лежать рядом с ней под пуховым одеялом.

Девушка прошла в спальню отца, гораздо меньшую, чем у нее, и очень просто обставленную. В изголовье сосновой кровати висели две маленькие гравюры: Черная Мадонна с печальным ликом и святой Килиан. Сколько она себя помнила, гравюры всегда были здесь.

На прикроватной тумбочке лежал старый бумажник Килиана. Даниэле удалось уговорить отца взять в Мадрид бумажник, подаренный на Рождество. Проследила за тем, чтобы он переложил все нужные документы и кредитные карты. А все остальное предложила положить пока в тумбочку.

На глаза ей попался лист бумаги, торчащий из-под кровати. Она нагнулась и вытащила фотографию красивой черной женщины с маленьким мальчиком на руках. Половинку фотографии… Кто это, она понятия не имела. Однажды к ним приезжал корреспондент, который опрашивал жителей долины, работавших в Африке десятилетия назад. Килиан и Хакобо отдали ему несколько снимков, разыскав их в шкафу. Возможно, это один из них.

Даниэла положила фотографию в тумбочку и пошла на кухню готовить обед. До приезда Лаа оставалось совсем немного времени.

В отеле в центре Мадрида Хакобо и Килиан, помимо сияющих Марсиала и Мерседес, увидели сморщенного старика в инвалидной коляске, в котором с трудом узнали Грегорио. Встреча бывших колонистов была омрачена недавним терактом на пригородных поездах, который унес жизни почти двухсот человек. Об этом, конечно, говорили, но все же большинство разговоров касалось Гвинеи. Обсуждали статью в прессе, автор которой анализировал возможности создания в Мадриде правительства Экваториальной Гвинеи в изгнании, чтобы повернуть страну на рельсы демократии. Странные разговоры для постаревших парней, в основном занимавшихся сбором какао на плантациях. Разве их когда-нибудь интересовала политика?

Кларенс довольно быстро разделила присутствующих на две группы: одни, как ее отец, настаивали, что гвинейцы всем обязаны европейцам; другие, как ее дядя, утверждали, что Испания в долгу перед бывшей колонией и следует компенсировать насилие, пережитое Гвинеей в прошлом. Интересно, есть ли кто-нибудь, вроде нее и Фернандо Гаруса, кто бы думал, что бывшая колония и метрополия ничего не должны друг другу? Что теперь это две независимые страны, и самое лучшее – налаживать взаимовыгодные партнерские отношения?

Кларенс скучала по Даниэле, несмотря на то что их последний разговор был напряженным. Кузина заявила, что она, Кларенс, будто бы ревнует к Лаа: «Ведь я с ним теперь провожу гораздо больше времени, чем с тобой». Услышав это, она чуть не подавилась виски. Чтобы убедить Даниэлу, что она ошибается, Кларенс призналась ей в романе с Инико. Умолчала только о том, что у их отношений нет будущего. Даниэла осыпала ее вопросами. Ей было интересно, могут ли культурные различия разделить их с Лаа… Кларенс испугалась – уж не думает ли сестра о переезде из Пасолобино в Малабо? На всякий случай она перечислила все трудности, с которыми придется столкнуться, причем в мельчайших подробностях. Пусть сестра задумается, что она оставляет позади. И… будет ли она счастлива в Гвинее? Сама Даниэла была уверена, что у молодого государства множество перспектив. В конце она заявила: «Я не смогу быть счастливой нигде, если там нет Лаа».

Кларенс сделала большой глоток из стакана. Как повлиять на сестру? И… сказала ли она ему самую главную тайну?

Весна в самой высокой части Пиренеев длится долго. В апреле еще лежит снег, а первая зелень обычно пробивалась в Пасолобино не раньше мая. Единственным намеком на близкое лето было то, что солнце вставало немного раньше и садилось немного позже. Но для Даниэлы в обществе Лаа не имело значения, тепло или холодно, распустились ли цветы, пробудились ли птицы.

Дни и ночи казались такими короткими! Лаа прибыл в четверг вечером, а к субботе они еще не насытились друг другом. Даниэла так и не нашла подходящего момента, чтобы сказать ему, что они могут быть кузенами. Но на следующий день Лаа должен был уехать, и оба не знали, когда снова увидятся. Друг другу они дали обещание до лета принять окончательное решение, связанное с будущим, а пока хватались за каждый миг, словно он был последний.

Рука Даниэлы скользила по груди Лаа, иногда останавливаясь над сердцем, чтобы послушать его. На лбу Лаа выступили капельки пота после секса, у него были необыкновенные зеленые глаза и карамельного оттенка кожа. Девушка прижалась к нему, наслаждаясь его теплом.

– Ты можешь представить, какой была бы наша с тобой жизнь сто лет назад? – спросила она сонно.

Услышав неожиданный вопрос, Лаа засмеялся.

– Ну… на острове я бы вставал очень рано, чтобы поохотиться в джунглях на антилоп или порыбачить в море. – Он высвободился из объятий Даниэлы и заложил руки за голову. – Или работал бы на плантации… В любом случае, моя прекрасная женушка Даниэла сидела бы дома и присматривала за детьми.

Даниэла повернулась на бок, согнула локоть и подперла голову.

– Наверное, у тебя было бы много жен.

– Очень может быть, – хитро усмехнулся он.

Она нежно ущипнула его.

– В Пасолобино ты бы работал в поле, ухаживал за скотом, ремонтировал дом, обрезал деревья, заготавливал дрова на зиму… Так и быть, я бы дала тебе немного отдохнуть, чтобы восстановить силы и. – Она многозначительно подняла палец, – удовлетворить свою единственную жену. Единственную, заметь!

Лаа снова рассмеялся.

– Ты мне напомнила очень старую историю про буби, еще из доколониального периода. Хочешь послушать?

– Ага.

– Ну так вот, много лет назад в деревне под названием Бисаппо жила молодая пара. Сначала все шло хорошо, но однажды жена приготовила еду, а он не пришел на обед. Ну что же, она оставила еду в мисках и положила в кладовку, у них там не было холодильников. Муж вернулся, еды не нашел и лег спать голодным. Так продолжалось еще несколько дней, четыре или пять. В конце концов женщина не выдержала и пошла к деревенским мудрецам. Те пришли к ней в дом, пересчитали миски, но никакого решения не приняли. Тогда женщина решила сама разобраться. Своего мужа она нашла на окраине в компании других мужчин. Подошла, и он ее спрашивает: «Что с тобой делает тот, кто ест, но не делится?» – «Ну и дурак же ты, – ответила она ему. – Еда в кладовке. Она была там четыре дня, засохла и покрылась паутиной». – Лаа обнял ее и привлек к себе. – Я никогда не позволю твоей еде высохнуть, – прошептал он на ухо.

– Думаю, мне повезло не жить в это время, – улыбнулась Даниэла, озадаченная подтекстом. – Знаешь, мне не нравится мысль постоянно готовить.

Даниэла встала на колени и начала покусывать Лаа, он застонал от удовольствия и протянул руку, чтобы откинуть ее мягкие волосы. Внезапно девушка замерла.

– Что не так? – спросил он, желая, чтобы она продолжила.

– Знак… – прошептала она. – Я видела раньше, но подумала, что это шрам, но это… это похоже на узор.

– Это шрамирование, – объяснил он, – ну, что-то вроде татуировки. Моя мама сделала мне надрезы, когда я был совсем маленьким. Это традиция буби. Многие делали глубокие разрезы, и особенно часто на лице, но потом традиция стала угасала, а мама не хотела меня уродовать.

– Но… – пробормотала Даниэла. – Это выглядит как… Я видела…

– Это елёбо, колокольчик буби, он защищает от злых духов. Если помнишь, я подарил елёбо твоему отцу на Рождество.

Даниэла побледнела. Разве этот не один из ключей, о которых ей рассказывала Кларенс? Разве тот человек, Симон, не сказал Кларенс искать елёбо? Она почувствовала давление в груди.

– У моего отца точно такой же знак на левой подмышке. Один в один.

Лаа был ошеломлен, но постарался скрыть это.

– Что ж, после стольких лет на острове он, вероятно, решил сделать шрамирование…

– Ноу него такой же! – прервала его Даниэла. – Скажи мне, Лаа, зачем люди их делают?

– Дай подумать… Как художественное самовыражение… – стал перечислять вслух Лаа, – как отличительный расовый признак… в терапевтических целях: чтобы избавиться от боли… чтобы отметить человека за какое-то действие… из любви… рабы шрамировали себя, чтобы иметь возможность узнать друг друга в изгнании…

– Узнать друг друга… – тихо повторила Даниэла. У нее возникло ужасное подозрение. Ей вспомнился обрывок фотографии, который она нашла на полу в спальне отца. – Подожди минуту.

Она вышла и вскоре вернулась со снимком.

– Ты знаешь эту женщину и ребенка?

Лаа вскочил с кровати.

– Где ты это взяла?

– Так ты знаешь…

– Эта женщина – моя мать! – Его голос дрожал. – А ребенок, которого она держит, – это я!

– Твоя мать и ты… – повторила Даниэла, опустив голову.

Лаа подошел к стулу, где были его брюки, и вынул из кармана бумажник. Открыл его и вытащил половинку фотографии: мужчина стоит у грузовика. Даниэле не пришлось долго смотреть, чтобы понять – это был Килиан, половинки фотографий идеально совмещались. Захотелось разрыдаться.

Лаа начал быстро одеваться.

– Это может означать только одно, – сказал он безжизненным тоном.

Потом начал ходить из угла в угол, охваченный яростью. Даниэла все еще была обнажена. Он бросил на нее взгляд, и ему захотелось кричать. Неужели она не понимает?

– Даниэла, ради всего святого! Оденься!

Даниэла, дрожа, потянулась за футболкой.

– Я кое-что тебе не сказала, Лаа… – наконец решилась она. – Видишь ли, мы с Кларенс подозревали, что твоим настоящим отцом был Хакобо.

– Что? – Лаа подошел к ней и так сильно схватил за руки, что она вскрикнула.

– Вы думали, что между нами может быть родство, и скрыли это от меня?! – Его зеленые глаза потемнели.

– Лаа… я хотела сказать тебе, но никак не могла дождаться подходящего момента, – пробормотала Даниэла, чувствуя, как глаза наливаются слезами. – Я не знала, как ты отреагируешь, но я была уверена, что… даже если мы кузены, это ничего бы не изменило…

– Но разве ты не понимаешь, что мы с тобой… – крикнул он.

– Я не хочу ничего слышать, – прошептала она. – Молчи.

Лаа сделал ей больно. И дело не в том, с какой силой он сжимал ее запястья… вдруг то, что они обнаружили, было правдой? Кажется, Лаа верит в это, и… она никогда не сможет простить отца! Он должен был их предупредить…

– Не надо, Лаа…

Он чувствовал себя вывернутым наизнанку. Руки Даниэлы были хрупкими, сама Даниэла была хрупкой, и на мгновение гнев отступил. Его охватило желание снова затащить ее на огромную кровать… Чью, она сказала? Ее прабабушки и прадедушки. Его собственных прабабушки и прадедушки… Голова раскалывалась. Что теперь делать?

– Посмотри на меня, Лаа. Пожалуйста…

Но Лаа не смог. Он сжал ее в объятиях с отчаянием человека, который в последний раз обнимает того, кого любил больше жизни.

– Мне нужно идти, Даниэла. Я должен идти.

Он подошел к шкафу, вытащил чемодан и сложил вещи. Оба хранили молчание. На улице после нескольких недель затишья выл холодный северный ветер.

Вскоре раздался шум отъезжающей машины. Даниэла не шевелилась. Проткни ее сейчас шипами боярышника, она бы не почувствовать боли.

Осознав, что Лаа далеко и нет ни малейшего шанса, что он вернется, она с плачем сняла простыни с кровати. Она сожжет их. Ничего не должно от напоминаний о кровосмесительной страсти.

И все же, несмотря на доказательства, Даниэла отказывалась верить, что Лаа – ее брат.

– Ты сегодня прекрасно выглядишь!

Кларенс с Хулией наконец-то смогли переговорить. Хулия была в легком шифоновом платье с рисунком и элегантных туфлях на высоком каблуке. Ничего похожего на теплую одежду, которую она носила в Пасолобино.

Хулия улыбнулась. Приняла стакан из рук официанта и сделала глоток.

– Кругом воспоминания… – Ее глаза сияли. – Мануэлю бы понравилось.

– Кажется, даже моя мама неплохо проводит время, – заметила Кларенс. – Бедная, у нее не так много возможностей выехать в свет.

– Знаешь, это как казино в Санта-Исабель, – сказала Хулия.

Заиграла музыка. Хакобо с Кармен первыми вышли на танцпол. Хулия с удовольствием наблюдала за ними. Немного она жалела о том, что могло бы случиться, но так и не случилось. Не будь Хакобо таким глупым, она была бы сейчас на месте Кармен. Смешно думать о таком в ее возрасте. Вероятно, Хакобо сделал правильный выбор. Кармен казалась любящей женщиной, и вполне способной сдержать его буйный нрав. Нет, у нее бы так не получилось.

– В этом костюме отец будто помолодел на двадцать лет, – сказала Кларенс, любуясь родителями.

– Твой отец был очень красив, девочка, – улыбнулась Хулия. – Ты даже не представляешь насколько!

Кларенс пообещала себе не упоминать о Лаа. Это была особенная ночь, и не хотелось ее портить. Тем не менее комментарий Хулии заставил ее проговориться.

– Я думаю, что представляю. Лаа, он ведь тоже красавчик. Я совсем не удивлена, что Даниэла влюбилась в него.

– Что? Что ты сказала? – Хулия покраснела и схватилась за грудь, как будто не могла дышать.

– В чем дело, Хулия? – испугалась Кларенс. – Ты плохо себя чувствуешь? – Она осмотрелась в поисках помощи, но Хулия схватила ее за запястье.

– Но это невозможно, – пробормотала женщина.

– Почему? Они не единственные кузены в мире, полюбившие друг друга.

– Кларенс, пожалуйста…

– Хулия, да что с тобой? Не лучше ли позвать врача?

– Скажи мне, дорогая. Твои отец и дядя знают?

– Кажется, моя мать – единственная, кто что-то подозревает.

Хулия закрыла лицо руками и заплакала.

– Ох, Кларенс… Я думала, ты копаешь в верном направлении. Боюсь, произошла ужасная ошибка… Я должна была рассказать тебе раньше! О боже, боже…

Кларенс посмотрела на свои побелевшие костяшки.

– Настоящий отец Лаа – Килиан. Твой дядя регулярно передавал деньги, чтобы они не нуждались. Сначала через моего мужа или через врачей от гуманитарных организаций. Потом, когда Мануэль перестал ездить, деньги передавал Лоренцо Гарус. Но через посредника, потому что Бисила не имела контактов ни с одним белым… Я должна была тебе сказать… Никогда себе не прощу.

– Но я всегда думала, что это папа! В тот день, когда ты была в нашем доме с Асенсьон, вы говорили, что папа тоже страдал…

– Я имела в виду то, что случилось с Моей! Боже, боже мой! – Хулия схватилась за щеки и быстро ушла.

Кларенс продолжала сидеть, закрыв лицо руками. Потом поднялась в номер и позвонила сестре, но ни домашний, ни сотовый не отвечали. Она легла на кровать и разрыдалась.

Даже возвращение из Малабо не было таким мучительно долгим, как возвращение из Мадрида в Пасолобино в пасхальное воскресенье. Пока остальные разгружали машину, она побежала в комнату Даниэлы. Сестра сидела среди десятков скомканных одноразовых салфеток, сжимая в левой руке обрывок фотографии.

– Он ушел, – повторяла она между всхлипами.

Кларенс села рядом и нежно обняла ее за плечи.

– Как он мог его бросить? О чем он думал? Знаешь, у Лаа такой же елёбо, как и у папы на левой подмышке.

Она потерла виски, по щекам снова покатились слезы.

– Не знаю, смогу ли я смотреть папе в глаза… Нет, лучше ты… Поговори со своим отцом, Кларенс. Сегодня. Сейчас.

– Я попробую.

Какой вопрос она должна задать Хакобо? Сказать: «Папа, я знаю, что Лаа сын Килиана и Бисилы. Папа, а ты заметил, что Даниэла и Лаа полюбили друг друга? Папа, ты хоть представляешь, насколько это ужасно?»

Даниэла покачала головой, она больше не плакала.

– Непростительно! – пробормотала она сквозь зубы. – Нет им оправдания, никому!

– Тогда было другое время, Даниэла, – мягко сказала Кларенс, вспоминая сына Мамы Сад. – Белые мужчины жили с черными женщинами. От таких союзов рождены многие дети…

Но Даниэла не слушала.

– Ты знаешь, что я подумала? Я могу продолжать встречаться с Лаа! Мои чувства к нему не могут измениться в одночасье. Считай, что я сошла с ума.

Кларенс встала и подошла к окну. На улице моросил мелкий дождь. Если бы она не открыла шкаф, в котором хранились письма, если бы не нашла записку и не стала расспрашивать Хулию, ничего бы не произошло! Жизнь в горах Пасолобино так и шла бы своим чередом. Со смертью родителей никто бы не узнал, что где-то еще в мире течет та же кровь, что и в их с Даниэлой венах.

Но так не случилось. Своими поисками, сама того не сознавая, она раздула угасающее пламя. И пройдет еще много времени, прежде чем оно снова спадет. Поиски подошли к концу, Грааль содержал отравленное вино…

Кларенс нашла отца в гараже. Она глубоко вздохнула.

– Ты пойдешь на прогулку? Такой прекрасный день!

Хакобо приподнял брови, удивленный тем фактом, что «день прекрасный», но согласился.

– Хорошо, это пойдет мне на пользу, разомну ноги после долгой поездки.

Кларенс взяла отца под руку, и они двинулись по тропинке в сторону террасы с прекрасным панорамным видом на долину. Собрав все свое мужество, девушка рассказала ему все. В своем рассказе она то забегала вперед, то возвращалась во времени. Звучали имена Антона, Килиана, самого Хакобо, Хосе, Симона, Бисилы, Моей… Инико, Даниэлы и Лаа. Закончив, Кларенс осмелилась задать вопрос:

– Это все правда, папа?

Хакобо тяжело дышал.

– Пожалуйста, папа, я тебя умоляю! Это все так и было?

Хакобо несколько долгих секунд не сводил глаз с дочери, потом повернулся и начал спускаться по склону.

– Черт бы тебя побрал, Кларенс! – услышала девушка.

Хакобо молчал уже два дня. Кармен ходила по дому с блокнотом и записывала то, что нужно сделать, когда наступит хорошая погода, от стирки штор до покраски стен в комнатах. И все время думала о том, что случилось с мужем, ведь он был так счастлив в Мадриде…

– Это все деревня виновата, – покачала она головой. – Понятия не имею, что происходит, но его настроение здесь всегда меняется.

Даниэла закрылась в комнате, отчаянно надеясь, что ее электронная почта либо телефон предупредят ее о новом сообщении, но оно все не приходило. А терпение Кларенс было на исходе. Сказал ли Хакобо Килиану или еще нет?

Она решила поискать дядю в саду. В это время года он обычно обрезал ветки и сгребал листья, чтобы подготовиться к лету. Сад был окружен высокой каменной стеной. Она шла по узкой тропинке, которая привела ее к арке. Арка… Она подумала, что арка наверняка похожая на ту, что вела в Бисаппо.

Войдя в сад, Кларенс услышала голоса Килиана и Хакобо. Казалось, братья ссорились. Она спряталась за деревом и прислушалась. Килиан держал мачете в правой руке, а в левой – толстую ветку ясеня, конец которой он заострял резкими ударами. Хакобо стоял рядом. Они спорили на диалекте Пасолобино. Сердце отчаянно заколотилось, братья говорили быстро, и отдельные слова она не понимала. В их доме говорили на испанском, потому что ни Пилар, мать Даниэлы, ни Кармен, диалекта не знали, а они с сестрой освоили пасолобинский в детстве, но не специально, а общаясь с соседями. Тем не менее она догадалась, что разговор идет о Лаа и Даниэле. Через некоторое она немного успокоилась, и разбирать стало легче.

– Ты должен что-то сделать, Килиан!

– И что ты хочешь, чтобы я сделал? Если я поговорю с ней, мне придется рассказать ей все, а я не думаю, что ты этого хочешь! – свистнул мачете.

– Не надо ей все рассказывать! Только о тебе и о той женщине!

– Это мое дело.

– Больше нет, Килиан. Даниэла и этот парень… Кажется, ты даже не волнуешься?

Снова удар мачете.

– Это было неизбежно. Я наконец понял это.

– Килиан, ты меня тревожишь. Ради бога! Они брат и сестра! Как ты мог потерять голову с этой черной женщиной?

Снова удар мачете. Повисла пауза.

– Ее звали Бисила, Хакобо. Ее зовут Бисила. Сделай мне одолжение, относись к ней с уважением. Хотя что я говорю! Ты? Уважение к Бисиле?

Удар мачете.

– Молчи!

– Секунду назад ты хотел, чтобы я говорил.

– Чтобы подтвердить, что ты отец Лаа, – и на этом все! Отношениям конец, и мы забудем об этом.

– Да, как мы это делали почти сорок лет… Я отдалился однажды, Хакобо, и я не собираюсь делать это снова. Если я хорошо понимаю свою дочь, она так легко не забудет Лаа. А также, если Лаа хоть немного похож на свою мать, он тоже не позволит Даниэле уйти из его жизни.

– И ты совсем не волнуешься?!

Удар мачете.

– Да, я рад, что дожил до этого. Тебе не понять, как я сейчас счастлив!

Кларенс выглянула, чтобы получше их рассмотреть. Килиан положил мачете на землю. Он поднял правую руку к левой подмышке… наверное, чтобы коснуться небольшого шрама, который, как сказала Даниэла, скрывался именно там. Он что, улыбается? Килиан улыбается?

– Ты сведешь меня с ума! Будь ты проклят, Килиан! Я знаю тебя! Твоя голова и твое сердце не благословят такой союз! Ладно-ладно! Если ты не хочешь с ней разговаривать, я сам сделаю это!

Он повернулся и пошел в ту сторону, где пряталась Кларенс. Сейчас он ее обнаружит!

– Хакобо! – крикнул Килиан. – А ты расскажешь ей о Моей?

Хакобо замер и в ярости обернулся.

– Это к делу не относится!

– Просишь меня вспомнить мое прошлое и даже не упомянешь свое?

– Тогда мне придется поговорить с ней о Сад, да? Одумайся, Килиан! К чему все усложнять? Почему ты не можешь понять: нужно все сделать, чтобы Даниэла не страдала?

– Я знаю, что такое страдание. То, что происходит с Даниэлой, – ничто по сравнению с тем, через что прошел я. Ты никогда в жизни не страдал, так что не разыгрывай жертву.

Несмотря на расстояние, Кларенс услышала глубокое смирение в его голосе.

– Ну так что? Хочешь, чтобы она страдала так же? Это же твоя дочь!

– Нет, Хакобо. Даниэла не будет страдать, как я.

О чем говорит Килиан? Есть ли что-то еще, чего она не знает? Внезапно Кларенс почувствовала, как что-то ползет по ее ноге, и вскрикнула. Братья замолчали и подняли глаза. Девушке ничего не оставалось, кроме как показаться им на глаза. Когда она приблизилась, ее лицо горело от стыда за то, что она шпионила.

– Папа… Дядя Килиан… – сказала она тихо. – Я… Я все слышала. Я знаю все.

Килиан поднял мачете с земли и осторожно очистил лезвие тряпкой. Он посмотрел на племянницу в упор, потом поднял руку и ласково погладил по щеке.

– Моя дорогая Кларенс, – произнес он твердо, – могу заверить тебя, что ты ничего не знаешь.

Кларенс похолодела.

– Ну скажи мне тогда! Я хочу знать!

Килиан обнял Кларенс за плечи и повел к выходу из сада.

– Я думаю, нужно собрать семью, – серьезно сказал он. – Мне есть что сказать вам всем. – Он остановился, чтобы дождаться брата. – Нам двоим есть что сказать.

Хакобо опустил голову и пробормотал что-то неразборчивое.

– Что теперь имеет значение, Хакобо? – сказал Килиан, качая головой.

– Мы состарились. Какая разница?

Кларенс почувствовала тяжесть руки Килиана на своем плече, как будто он нуждался в помощи, чтобы не упасть.

– Боюсь, Хакобо, что ты тоже не все знаешь.

Он сунул правую руку в карман, вынул тонкую полоску кожи с двумя свисающими с нее ракушками и повязал себе на шею.

– Ожерелье всегда было при мне, – пробормотал он. – Прошло двадцать пять лет с тех пор, как я впервые его надел. И больше не сниму.

За тысячи километров от этого места Лаа искал мать и не мог найти. Предыдущая неделя была худшей в его жизни. Он рухнул из рая в ад за считаные секунды. Он не мог стереть образ Даниэлы. И даже в своих худших кошмарах не мог представить, что его белый отец одновременно будет отцом женщины, которую он любил больше всего на свете. Когда-то, разглядывая на старой фотокарточке человека, он думал, что это и есть его отец. Он не отвергал, что Килиан или Хакобо могли быть его биологическими отцами, и даже хотел этого. Но как только его душа и тело стали принадлежать Даниэле, он старался об этом не думать. И все закончилось трагедией.

Но… Уверенность в том, что он и Даниэла – брат и сестра, не заставили утихнуть страсть. Ему стоило большого труда не остановить машину, когда он уезжал. Ему хотелось вернуться, обнять Даниэлу и сказать, что они не настоящая родня, поскольку не росли вместе. В некоторых африканских племенах отношения между братьями и сестрами с общим отцом вполне возможны, в отличие от отношений между братьями и сестрами с общей матерью. Они с Даниэлой не делили материнскую грудь. Просто никто не должен был знать, что у них общий отец. Но сами они знали.

Лаа провел несколько дней в Мадриде; запертый, как лев в клетке, метался из угла в угол, думая о том, как быть, почти не ел и не спал. В конце концов он решил полететь в Малабо, разыскать мать и выплеснуть на нее свою ярость. Но матери не было дома. Тогда он отправился на кладбище. Навстречу вышел приветливый старик.

– Кого ищешь?

– Не знаю, можете ли вы мне помочь… Я ищу могилу человека по имени Антон, Антон из Пасолобино.

Глаза мужчины широко раскрылись от удивления.

– Эту могилу в последнее время часто посещают, – сказал он. – Иди за мной.

В старой части кладбища росли прекрасные сейбы. Неожиданно Лаа узнал фигуру матери, она стояла у каменного креста. Заслышав шаги, Бисила обернулась.

– Мама, – сказал Лаа. – Нам надо поговорить.

– Ты встречался с Килианом?

– Да, мам. Я познакомился со своим отцом.

Бисила подошла к нему и погладила его лицо. Ей ли не знать, какие ужасные отметины любовь оставляет на душе.

– Давай прогуляемся, Лаа. Я думаю, ты кое-что должен знать.

Они побрели между могил. Лаа встретил Килиана… Какой он сейчас? Насколько постарел? Вызывает ли солнце блеск меди в его волосах? Сохранил ли он бодрость? Лаа встретил Килиана…

Бисила остановилась и внимательно посмотрела в глаза сына, и те вдруг стали глазами Килиана. Расстояние и время исчезли, подсказывая, что пора признать правду: их с Килианом души остались вместе.

Бисила улыбнулась:

– Лаа… Килиан не твой отец.

Глава 15

Ветры перемен

1960 год

Килиан был рад, что взял билет на самолет. Сейчас путешествие из Пасолобино в Сампаку занимало меньше суток. Конечно, это было несколько дороже и четырехмоторный «Дуглас» делал несколько остановок на дозаправку, но дело того стоило.

Когда самолет попал в сильную турбулентность, все пятьдесят пассажиров подняли крик. Он тоже испугался. Всплыла в памяти история о том, как отец чуть не погиб во время шторма. Не судьба ли это?

Все закончилось благополучно, и в ожидании посадки на рейс из Ньямы в Нигерию он решил побаловать себя бокалом шампанского. Однако в Бате, поднимаясь на борт «Драгон-Рапид», двухмоторной летающей жестянки, которая должна была доставить его до финальной точки – на остров, – он уже не сомневался, что в следующий раз предпочтет самолету безмятежность морского путешествия на борту, например, «Сиуад де Севилья».

Когда Килиан прибыл в скромный аэропорт Санта-Исабель, его ожидал Симон, а не Хосе. Всего за год, который они не виделись, он превратился в статного красавца; едва заметные рубчики на лице придавали драматичность его облику.

– Симон! – воскликнул Килиан, скидывая пиджак. – Как я тебе рад! А ты изменился! – Он указал на шрамы.

– Я наконец решился нанести знаки моего племени, масса, – ответил Симон, подхватывая тяжеленные чемоданы. – Но отец Рафаэль этого не одобряет…

Они погрузились в светлый «Рено-Долфин», последнее приобретение Гаруса.

– А почему Йозе не приехал? – спросил Килиан.

– Сегодня как раз крещение его внука. Вы еще застанете праздник.

Килиан улыбнулся. Пару дней назад он был на августовском празднике в Пасолобино. В голове еще не отзвучали мелодии оркестра – и вот он снова окажется в веселом круговороте. Только здесь, в Сампаке, все будет другим. Какой же это по счету внук? Странно, что праздник устраивают на плантации, а не в Бисаппо. Но потом он припомнил, что дочь Хосе работает в Сампаке медсестрой.

– Не сына ли Моей крестят?

Симон кивнул.

– Его первенца. И он на седьмом небе! Они столько лет женаты, а детей все не было.

Килиан почувствовал укол ревности – такой же, как на свадьбе девушки. Ребенок еще сильнее привяжет пару друг к другу. Он живо представил стройную фигурку, вспомнил прикосновение ее нежных рук к коже, когда он болел после смерти отца. Он все еще ощущал ее свежее дыхание на лице…

Килиан вздохнул. Он как будто и не уезжал с острова, а в Пасолобино, чтобы снова привыкнуть к родному дому, ему потребовались недели! Правда, мало-помалу, когда он походил теми же тропками, что и его предки, душа примирилась и с прошлым, и с настоящим. Отца больше не было на свете, но это не означало, что он исчез совсем, а их дом стоял на том же месте вот уже пять веков.

Килиан глубоко вздохнул аромат какао, витавший в воздухе. Он уже был не тем дурошлепом, который не мог отличить хорошие какао-бобы от превосходных. И он точно знал, что увидит дальше: сперва – ворота с табличкой «Сампака», потом – королевские пальмы, сторож Иеремия с его курами, сушильня, друзья, она… Интересно, она все так же красива?

– Масса, вы рады возвращению? – выдернул его из размышлений Симон.

Сердце Килиана замерло, когда они свернули на пальмовую аллею. Ответ был ясен как день, и пробудил легкое чувство вины.

– Да, Симон, – произнес он мечтательно.

Юноша подготовил его старую комнату, и Килиан решил привести себя в порядок, прежде чем идти в часовню. Повесил пиджак и принялся за сумки. Но спустя пару минут кто-то постучал.

– Вижу, отпуск пошел тебе на пользу! – Хакобо бросился к брату и стиснул его в объятьях. – Ну, как дела дома? Как там наши женщины?

Хакобо был все таким же. Но он немного прибавил в весе, и теперь ремень едва сходился у него на талии.

– Неплохо, – Килиан не хотел рассказывать о том, что их сестра угасает. – Послушай, мама думает, что мы тут голодаем, и прислала кучу еды. – Он похлопал брата по животу, подошел к раковине и набрал немного воды, собираясь бриться. – А ты как? Все еще бегаешь по вечеринкам с друзьями?

– Ну, как сказать… Хорошо, что Дик и Пао довольно часто приезжают из Ваты, а Матео и Марсиал больше со своими девушками гуляют.

Килиан начал намыливать лицо, Хакобо сел.

– Как тебе Сампака? – спросил он.

– То немногое, что я успел увидеть, меня удивило. Такой порядок кругом.

– Неделю назад нас почтил визитом губернатор Экваториальной Гвинеи! Представляешь! Ты бы видел Гаруса!

Предупредили всего за пару дней, и он заставил нас чуть ли не языком драить плантацию! Вальдо целый день полировал «мерседес», на котором губернатор собирался проехаться по плантации.

Килиан улыбнулся, а Хакобо продолжал:

– Вместе с губернатором приехали журналисты из «Акутуалидад Эспаньола», которые собирались писать статью про какао.

Килиан припомнил, как ему не хватало ежедневных новостей «Оха-де-лунес». В Испании в одной из газет проскочило лишь четыре строчки о грядущем разделении Гвинеи на две провинции – Фернандо-По и Рио-Муни.

– Газетчики считают, что испанцам надо рассказывать, как идут дела в колониях, – сказал Хакобо.

– И правильно считают, – ответил Килиан, роясь в чемодане в поисках белой рубашки.

– А что, сюда многие приезжают. Еще бы: отличное жалованье, отпуск полгода… А в Испании, как я слышал, дела идут не очень. Гарус говорил, что многие уезжают в поисках работы.

– Но есть и другое мнение, Хакобо. Что дни колоний сочтены.

– Ну, не знаю. Если колонии исчезнут, все рухнет. И зачем тогда создавать провинции?

Килиан припомнил спор в казино между отцом Хулии и Густаво, а также разговор за столом в доме Мануэля. Колонии так тесно связаны с Испанией, что в независимости просто нет смысла. Не это ли пугало Густаво?

– Мир быстро меняется, брат. Ко всему нужно быть готовыми.

В его ушах еще звучал гул моторов. Он зарекся летать, но не мог не признать удобство. Да и дома многое изменилось.

– Да уж, – сказал Хакобо. – Кто бы мог подумать, что в Бате и Санта-Исабель будут чернокожие мэры, в парламенте – чернокожие депутаты, а в кинотеатре – цветные зрители? Правда, они чувствуют себя не в своей тарелке. Не буду повторять, что говорят, но все это как-то странно.

– А что говорят? – спросил Килиан, застегивая рубашку и поворачиваясь к зеркалу.

– Ну… что даже если черных признают испанцами как жителей провинций, все равно они – мартышки.

Килиан смерил брата тяжелым взглядом, и тот неуверенно кашлянул.

– А как остальные?

– Сантьяго ушел пару месяцев назад: сказал, что уже слишком стар для такой работы. Теперь мне в Йакате помогает другой парень.

– Ну а Хулия, Мануэль?

– Я их редко вижу, – Хакобо упер взгляд в пол. – Хулия вся поглощена Исмаэлем. Еще вопросы?

– Урожаи?

– Сушильни работают на полную. Тебе придется сразу погрузиться.

Да, жизнь на плантации будет тяжелой до января, но Килиан любил это время года. Скоро сезон дождей сменится жарой, и он был готов к этому.

– Есть и хорошие новости, братишка: бобы теперь просеивает машина, не нужно водить туда-сюда скребком.

– Отлично.

Килиан повязал галстук и посмотрел на себя в зеркало.

– Куда это ты так вырядился? – спросил Хакобо.

– Иду на праздник: сегодня крещение внука Хосе.

– И что, по такому случаю нужно наряжаться? – нахмурился Хакобо.

Килиан фыркнул.

– А мне так хочется. К тому же галстук всегда можно снять. Пойдешь со мной?

– У меня дела в городе, – Хакобо направился к двери. – Кстати, чуть не забыл! Тут по тебе кое-кто сильно скучает. Думаю, она ждет от тебя подарка из Испании.

– Сад… – вздохнул Килиан. За время его отпуска Сад могла бы сто раз позабыть о нем, но слова брата подтверждали обратное.

– Она все хорошеет и хорошеет, – цокнул языком Хакобо. – Не будь ты моим братом…

Килиан стрельнул в него предупреждающим взглядом.

– Да шучу я, шучу! Уверен, что после стольких месяцев разлуки ты с ней с радостью встретишься. Разве что не нашел себе испаночкудома…

Килиан промолчал. У него не было ни малейшего желания делиться с братом подробностями личной жизни. С помощью бриллиантина он пригладил волосы, бросил последний взгляд в зеркало и вышел из комнаты.

Хосе был рад снова видеть друга. По этой причине или из-за выпитого вина он не желал выпускать Килиана из объятий. Веселье было в самом разгаре, люди пели и танцевали под ритм барабанов. Все были нарядными: мужчины в длинных брюках и белых рубашках, женщины в ярких тюрбанах на голове, и при этом многие в европейских приталенных платьях до колена.

Хосе снова обнял его и понизил голос:

– Я так скучал по тебе, белый человек!

– А я – по тебе, друг мой Йозе! – Килиан говорил совершенно серьезно, но не мог не улыбаться при этом. – Как я не приеду – у вас праздник!

– Такова жизнь – всему надо радоваться. Сегодня-то мы здесь, а завтра – уже с духами.

– А где проходил обряд? Только не говори мне, что отец Рафаэль проделал такой долгий путь сюда!

– Нет, мы сами ездили в Сарагосу, – Хосе подмигнул, – и не снимали обувь, пока не вышли с церковного двора, представляешь!

Килиан громко рассмеялся. Все вокруг говорили на буби и пиджине. Он еще не до конца понимал буби, но пиджин не составлял для него проблем. Приветствуя его, многие поднимали бокалы. Вальдо, Нельсон и Икон подошли и похлопали его по спине. Вальдо, как и Симон, стал старше, Нельсон раздался вширь, щеки его потолстели, а волосы Икона тронула седина, хотя ямочки на щеках все еще придавали ему моложавый вид. Симпатичная толстушка по имени Лиала, жена Икона, потащила Килиана танцевать, вызвав всеобщий смех. Килиан со смущением понял, что впервые видит женщину, которую Икон когда-то согласился разделить с Умару. Как Умару живется на родине? Он до сих пор сожалел о том, что сорвался тогда, но если бы не Хосе, Умару убил бы его.

Вальдо предложил выпить, и напиток обжег пищевод. Рокот барабанов отдавался в груди. Святая вода, елей, церковные свечи – все это было соблюдено, чтобы освободить младенца от первородного греха, но на самом деле эти люди не нуждались в церковном обряде. Творца всего сущего восхваляли громкие голоса, тугие мускулы, пот и горячая кровь.

– Как будто ничто не изменилось за сотни лет… – произнес Килиан завороженно.

Хосе согласно кивнул.

– Да, друг мой. Здесь ничто не меняется с начала времен, а истина вечна. – Он положил руку ему на плечо. – Но теперь у меня есть еще один внук, моя плоть и кровь. Это ли не перемена?

– Ну, теперь ты еще больше дед! – толкнул его Килиан. – Кстати, а где родители? Пойду их поздравлю.

Она подняла на него янтарные глаза – и мир опять перестал существовать, песни смолкли. Глаза сияли, в них читалось, что она рада его увидеть. На ее руках был очаровательный малыш. Безукоризненное платье в широкую полоску оттеняло карамельную кожу.

Моей танцевал в стороне, но все время посматривал в их сторону: не слишком ли много внимания жена уделяет «массе».

Килиан взглянул на младенца.

– Поздравляю! Как его зовут?

– Инико. Это значит – «рожденный в тяжелые времена».

– А они сейчас тяжелые?

Ее голос дрогнул:

– Возможно, все изменится.

Они молча смотрели друг на друга, потом она прошептала:

– Я рада, что ты вернулся, Килиан.

Килиан застыл. Он ведь даже имени ее не знал! Для него она была «дочкой Хосе», сиделкой, ухаживавшей за отцом, а потом и за ним. Он почувствовал, что заливается краской смущения.

– Прости, я… – сбивчиво заговорил он, – я даже не знаю, как тебя зовут…

Она улыбнулась, дотронувшись рукой до ракушек в ожерелье на шее. Я думала, ты никогда не спросишь…

– Даниэла Бисила.

Белокурый кудрявый мальчик лет двух в небесно-голубом комбинезоне играл на полу с машинкой. Маленькие ручки открывали и закрывали дверцы «студебеккера» с круглыми фарами.

– Ты, наверное, Исмаэль? – Килиан наклонился и погладил его по голове. – Да ты вырос! А где твоя мама?

Ребенок уставился на него, пору раз моргнул и вдруг расплакался.

– Ой, я тебя напугал?

– Оба, возьми ребенка! – раздался веселый голос Хулии.

На пороге появилась миниатюрная чернокожая женщина в зеленом переднике и посмотрела на него с удивлением. Килиан узнал подругу Сад и нахмурился. Что она тут делает? Разумеется, Оба сообщит подруге, что видела его.

– Кто-нибудь может сказать хозяйке, что к ней пришел хороший знакомый?

– Килиан! – Хулия выскочила на его голос и радостно заключила в объятья. – Святые небеса! Сколько ж тебя не было! – Она ткнула пальцем ему в грудь. – Нормальные люди отдыхают полгода, а тебя сколько не было? Что за блажь – исчезать вот так? Я уж думала, ты вообще не вернешься!

Килиан рассмеялся.

– Хулия, я приехал несколько дней назад и сразу пошел к тебе, но мне сказали, что тебя нет.

– Ну, иногда я езжу с Мануэлем по острову. Ты же знаешь его страсть к ботанике… Идем же, выпьем кофе!

На руках у Обы мальчик перестал плакать и теперь с любопытством рассматривал незнакомца.

– У тебя красивый сын.

Хулия с благодарностью улыбнулась и попросила Обу погулять с ребенком.

– Оба теперь няня? – поинтересовался Килиан. – Вроде бы она работала у вас в магазине.

– Да, верно, она и сейчас там работает. Но она обожает нашего малыша и, когда бывает здесь, все время старается помочь мне, – сообщила Хулия, потом добавила, понизив голос: – В Сампаку она приезжает, потому что у нее роман с Нельсоном.

Килиан прошел за хозяйкой на террасу и опустился в плетеное кресло.

– А как твои родители? Эмилио все еще служит в совете?

– Папа по уши завален работой. Не понимаю, как ему не скучно целыми днями разбирать жалобы? Он принимает решения по тяжбам по поводу границ владений, готовит новые проекты… Сперва я думала, что это ради мамы, – она у нас любит во все вникать, – но нет, отец переживает за развитие острова и нашего города. – Она глубоко вздохнула. – Ладно, пойду принесу кофе, и мы продолжим.

Килиан стал перелистывать журнал. На развороте была подборка фотографий каудильо в военной форме, его жены и единственной дочери.

Вернулась Хулия. Килиану было хорошо в компании старой подруги, которая вовсе не превратилась в клушку с рождением сына. Он хотел было спросить, как Эмилио мирится с мэром из числа местных жителей, но разговор прервал тревожный женский голос, звавший Мануэля. Килиан вскочил, и они вместе бросились к дверям.

– Бисила! – воскликнула Хулия. – Что случилось?

– Нужен доктор!.. – Женщина с трудом переводила дыхание. – Они принесли… они принесли…

– Успокойся, Бисила, – сказал Килиан, удержавшись от искушения схватить ее за руки. – Что случилось?

– Отец Рафаэль привез тяжелораненого. Тот едва может говорить, но повторяет, что он друг Эмилио.

– Моего отца? – изумилась Хулия. – Но Мануэль в городе, и я не знаю, когда вернется. Давай я пойду…

– Я с тобой, – вызвался Килиан.

Они почти бегом пересекли двор, отделявший дом от больницы. Отец Рафаэль стоял на ступенях. Он постарел, полысел и двигался с трудом. На его белом костюме виднелись следы крови.

– Что случилось, падре? – взволнованно спросила Хулия.

– Я возвращался из города и обнаружил беднягу у дороги. Моей первой мыслью было отвезти его в Санта-Исабель, но он все время твердил: «Доктор Мануэль из Сампаки… Эмилио…» Так что я привез его сюда и попросил Бисилу сбегать за доктором.

– Но его нет, и я не знаю, когда он вернется, – растерялась Хулия.

– Даже не знаю, правильно ли было везти его сюда, дитя мое. Его зовут Густаво – это единственное, что я сумел от него добиться.

– Густаво?! – горестно воскликнула Хулия. – Ах, боже мой!

Килиан вспомнил спор в казино.

– Его арестовали месяц назад и увезли в тюрьму «Черный пляж», – сообщила Хулия священнику. – Спасибо вам, падре. И, пожалуйста, ничего не говорите Гарусу. Ему не понравится, что мы заботимся о человеке не с нашей плантации.

– Прошу прощения, мне пора, – вместо ответа сказал Рафаэль. – Мне нужно отслужить мессу в Сарагосе. Когда пробьет час – пришлите мне весточку.

– Да… и вот еще что, падре: когда будете уезжать, скажите Иеремии или Вальдо, чтобы сообщили Димасу, что Густаво здесь. Они знают, как его найти.

Густаво разместили на кровати в дальнем углу, отделив занавеской, прикрепленной к стене. На мужчине места живого не было. На переносице держались разбитые очки с квадратными стеклам.

Со слезами на глазах Хулия наклонилась к нему.

– Густаво, ты меня слышишь? Я дочь Эмилио.

Мужчина застонал.

– Не волнуйся, мы о тебе позаботимся. Ты поправишься, обещаю. – Она отступила и вздохнула: – Что делать, что делать? Мануэль-то в городе!

Подошла Бисила.

– Сейчас мы его разденем и продезинфицируем раны. Можете посидеть с ним рядом, успокоить его.

Побледневшая Хулия старалась не смотреть на растерзанное тело, даже Килиану было страшно, но Бисила промывала раны очень аккуратно, и все время что-то говорила на буби нежным голосом. Это помогало – Густаво даже попробовал улыбнуться.

– Как жаль, что я не понимаю вашего языка, – признался Килиан. – Ты наверняка сказала что-то особенное.

Бисила подняла на него сияющий взгляд.

– Я сказала, что он выглядит настолько ужасно, что духи не захотят его принять. А когда я закончу, он будет красавчиком и не захочет отсюда уходить.

– Он выживет?

– Ему потребуется время, чтобы прийти в норму. Но я не обнаружила ни одной опасной раны.

– Кто это сделал, Густаво? – спросила Хулия.

– Обычно на обочину выбрасывают заключенных… как мусор, – покачала головой Бисила.

– Если ты выживешь, придется оставить идею об освободительном движении. – Слова Хулии заставили Густаво застонать сильнее.

– Но как такое могло случиться? – не понимал Килиан. – Он свободный человек…

Бисила хмыкнула, и он посмотрел на нее с недоумением.

– Тебя это удивляет? – спросила Хулия. – Отец негодует, что даже испанское правительство не может договориться. С одной стороны – наш министр иностранных дел Фернандо Мария де Кастиэлья, который считает, что колонии нужно постепенно привести к независимости. С другой те, кто поддерживают Карреро Бланко, – они выступают за жесткую колониальную политику и полный контроль над местными лидерами.

– Боюсь, наш губернатор именно к этой партии и примыкает, – иронично заметила Бисила.

– Госпожа, ты тут? Мне пора идти! – донесся голос Обы.

Хулия поднялась.

– Извините, придется вам справляться без меня.

После ее ухода Килиан и Бисила некоторое время молчали. Впервые в жизни они остались наедине, и оба не знали, что сказать. Густаво забылся сном, в присутствии Килиана надобности не было, но он не собирался уходить, а Бисила не прогоняла.

– Ты отлично справилась! – наконец сказал он. – Я в восхищении.

– Ну, смыть кровь и наложить швы не так уж сложно… А ты молодец, проявил сочувствие.

– Каждый бы так поступил.

– Нет, – резко ответила она. – Не каждый.

Килиану стало стыдно. Насколько он честен? Если бы кто-то другой, а не Бисила, занимался избитым Густаво, стал бы он сидеть тут?

– Пусть отдыхает, – сказала Бисила. – Я присмотрю за ним, пока доктор не приедет. Тебе надо умыться. – Она указала на руки Килиана, испачканные кровью. – Он помогал переворачивать Густаво. – Нельзя идти в сушильню в таком виде. Ты похож на мясника.

Она провела его в санитарную комнату, оба вымыли руки и лицо, потом она взяла полотенце и поднесла уголок к его лицу.

– Еще несколько пятнышек осталось, сейчас сотру.

Килиан закрыл глаза, борясь с искушением обнять ее. Он был уверен, что она не станет противиться – слишком долго удаляла пятнышки с его лица. Внутренний голос твердил, что она замужем и у нее есть ребенок, но влечение было сильнее здравого смысла.

– Вот так, – произнесла Бисила, и он ощутил ее дыхание на своей груди. – Но рубашку придется сменить.

– Бисила, ты здесь?

Она вздрогнула.

– Масса Мануэль… Да, доктор! Сейчас подойду.

Мануэль стоял рядом с незнакомым темнокожим мужчиной.

– Привет, Килиан. – Он пожал ему руку. – С возвращением. Я уже знаю, что произошло, – Хулия рассказала. Вальдо примчался в город и разыскал меня. – Он показал на мужчину. – Это Димас, брат Густаво. Он работает на плантации «Констансия», это недалеко от нас, и мы за ним заскочили.

– Как он? – спросил мужчина.

– Спит. Думаю, он поправится, – сообщила Бисила.

Димас выдохнул.

– Пойдем, я посмотрю его, – Мануэль повел мужчину за собой.

Когда Килиан уходил, Бисила подарила ему долгий прощальный взгляд. Он слегка покачал головой, его сердце билось в смятении.

Бисила пришла на двор под предлогом проведать отца – отличный повод увидеть Килиана. При мысли о нем сердце билось сильнее. Так продолжалось уже… сколько? Пять лет? Нет, первое воспоминание о Килиане связано с ее свадьбой. Ей тогда было всего пятнадцать, и он спросил, отчего она такая грустная. Она не любила Моей, а Килиан был «белым человеком» – недоступным. И «недоступный белый человек» не просто пришел поздравить ее с днем свадьбы – она поняла, что понравилась ему.

В Сампаке она осваивала профессию медсестры. И, конечно, не упускала возможности увидеть Килиана. В ее представлении он был похож на бога. У него были короткие темные волосы с медным отливом и выразительные зеленые глаза. Вокруг глаз разбегались морщинки, потому что он часто улыбался. Улыбка была искренней. Его сильные руки, привычные к тяжелому труду, летали в воздухе, когда он что-то рассказывал, и у него была привычка тереть переносицу. Иногда его лицо становилось мечтательным, и Бисила подумала, что в такие минуты дух Килиана странствует где-то в ином мире, выстраивая незримые мостки между земным и небесным.

Несмотря на молодость, Бисила осознавала, что никогда не сможет попасть в его мир. Возможно, они даже никогда не поговорят. Он был белым красавцем, который приехал на остров, чтобы заработать, и однажды он вернется на родину, к семье. А она – чернокожая девушка, родившаяся в деревне на этом острове. С момента рождения ее судьба была предрешена: как бы она ни стремилась учиться, она выйдет замуж и будет рожать детей. Впрочем, если ей повезет, она сможет закрепиться на работе, и эта мысль ее немного утешала.

Она вышла замуж за Моей, но детей у них долго не было. Это дало ей возможность работать в больнице, так что отчасти ее мечты сбылись. Она жила с Моей в семейном бараке и просто терпела своего мужа. Ей повезло держать Килиана за руку, когда умер его отец. А потом повезло еще больше, когда заболел сам Килиан (пусть духи не услышат ее мысли!). В отсутствие Килиана она приходила в отчаяние, думая о том, что больше его не увидит.

Моей был хорошим мужем, тут ей повезло. По крайней мере, он не бил ее и не ругал, когда она пропадала на работе или уходила в деревню на несколько дней. Он мечтал, что она подарит ему сына. По правде сказать, она сама оттягивала беременность – пила кое-какие травы. Она боялась, что ребенок навеки привяжет ее к Моей. Но когда Килиан уехал и о нем ничего не было слышно, она решила зажить обычной жизнью, похоронить свои собственные мечты. Да разве ее мечты могли осуществиться?

Рождение ребенка подарило ей счастье и душевный покой, и вдруг Килиан появился на празднике крещения… С тех пор и дня не проходило, чтобы они не сталкивались на улице. И Бисила знала точно: он разделяет ее чувства.

Килиан зачастил в больницу, жалуясь на то и на это, хотя был совершенно здоров. Бисила приняла его игру – измеряла температуру, смотрела горло, смазывала зеленкой порезы, неизбежные на работе. Она возносила духам слова благодарности за эти короткие встречи. Дома она ссылалась на усталость после тяжелого дня, да к тому же нужно было заниматься Инико, – и это позволяло ей держать Моей подальше. Засыпая, она считала минуты до следующего дня, чтобы увидеть любимого.

Бисила поздоровалась с отцом и Симоном, но о Килиане, не увидев его, справляться, конечно, не стала. Побродила немного, якобы разминая ноги, а потом заторопилась на работу. Она решила пройтись мимо дома, где жил Килиан, и вдруг застыла как вкопанная: по ступенькам поднималась Сад в облегающем бирюзовом платье и туфельках на каблуках; ее длинные волосы были стянуты на затылке в хвост. Нетрудно было догадаться, к кому она идет.

Глаза Бисилы наполнились слезами. Ей давно уже стоило унять свои фантазии! На самом-то деле, тщетно пыталась утешить она себя, на самом-то деле Килиан – холостяк, а она – замужняя женщина. Килиан имеет полное право наслаждаться женским обществом, тем более что их отношения с Сад давно уже длятся, ей ли не знать! И ради чего он должен порвать с этой красоткой, о которой всякое говорят? Ради пары улыбок и редких встреч на территории больницы?

Домой Бисила вернулась уже затемно. Полоски света от масляных ламп прорезали сумрак. Ее слуха достиг плач Инико. Она ускорила шаг, но когда вбежала в комнату, сын притих. Она взяла его у Моей и зашептала нежные слова на буби. Снаружи донесся рокот барабанов, и Моей открыл дверь пошире: соседи устроили очередной праздник. Еще ни одного вечера не обходилось без песен и танцев в конце рабочего дня; причины могли быть самые разные: день рождения, помолвка, похороны, – но между стаканами пальмовой водки или вина темы разговоров чаще всего стекали на политику. Всех волновало будущее Фернандо-По, от этого зависела их работа, да и жизнь, если на то пошло.

Наблюдая за соседями, Бисила думала: у них тоже есть мечты и есть свои тайны, люди не обходятся без этого.

Подошел Икон, отсалютовал Моей бокалом; тот кивнул. Лиала помахала Бисиле, потом подошла и присела рядом.

– Твой Инико очень спокойный, – произнесла она по-испански с сильным нигерийским акцентом и погладила ребенка по голове пухлой ладонью.

– Не знаю, что бы я без тебя делала. Ты проводишь с ним больше времени, чем я. – Лиала приглядывала за малышом, пока их с Моей не было.

– Ничего страшного. Зато у тебя хорошая работа, и ты заботишься о нас. – Толстуха придвинулась поближе и добавила: – Ты сегодня выглядишь усталой.

– День выдался трудный.

– Здесь все дни трудные.

Барабаны зазвучали громче, на улице танцевали. Моей обнял жену за плечи и привлек к себе. Бисила закрыла глаза. Это был ее мир, и она ничем не отличалась от других. Все работали, чтобы прокормить семьи, ее муж был нигерийцем, хотя и прозвище у него было Египтянин, а все нигерийцы мечтали однажды вернуть домой. Она поедет с ним, и, возможно, у них с Моей будет свой маленький домик. Но пока они живут в бараке в окружении соседей, и в этом тоже нет ничего плохого. Ей повезло с соседями, как и с мужем.

Лиала поднесла Инико к груди, и тот принялся жадно сосать. У жены Икона было четверо детей, младший – ровесник Инико, молока у нее хватало. Она и другим женщинам помогала, потому что была очень доброй.

Моей наклонился к губам жены. Бисила ответила на поцелуй, но ее мысли сейчас были далеко, с Килианом, который, наверное, в эту минуту целовал Сад. «Каждый занимает свое место, – подумала она. – Так было и будет всегда». Она не ощущала ни ревности, ни глубокой обиды, потому что была уверена: прошлое и настоящее не устоят перед натиском грядущего. Времени не существует. Столетия сольются в миг, и Килиан наконец будет с ней. Бисила была мудрой и терпеливой, она безоговорочно верила в силу судьбы.

– Что ты тут делаешь? – вскочил Килиан.

– Оба сказала, что ты вернулся. Но ты не навестил меня, и я решила прийти сама.

Сад решительно шагнула в комнату, осмотрелась, подошла к кровати и села. Узкое платье плотно облегало ее бедра.

– Ты не рад меня видеть?

Килиан закрыл дверь и скрестил руки на груди.

– Тебе сюда нельзя.

– Иди сюда. Присядь, – Сад похлопала по кровати.

– Мне и здесь хорошо, – отозвался Килиан резко.

Она поджала губы и сама подошла к нему.

– Все хорошо, масса. – Ее пальцы скользнули по его скуле. – Нам столько нужно наверстать! – потянулась и запечатлела нежный поцелуй на его губах.

Килиан не ответил.

Тогда она провела кончиком языка по линии его губ, как множество раз делала раньше.

Килиан закрыл глаза и напрягся. Сад не забыла, как его завести. Если она продолжит, ему не устоять, он столько времени был один. Но… кое-что изменилось. В его сердце жила теперь лишь одна женщина.

Он осторожно положил руки на плечи Сад и отстранил от себя.

– Извини, но нет.

– Почему? – воскликнула она.

– Потому что все кончено.

– Я тебе надоела? – Сад нахмурилась, потом произнесла: – А, поняла. У тебя есть кто-то еще!

– Не в этом дело…

– Не ври! Ты совсем не похож на своего брата, который ни одной юбки не пропустит. Раз ты не хочешь быть со мной, значит – появилась другая, и эта другая украла твое сердце. Я ее знаю? Говори! – взвизгнула Сад. – Что в ней такого, чего нет у меня? – Она сокрушенно покачала головой. – Наверное, она испанка… Значит, ты женишься? – Потом усмехнулась: – Что ж, когда она тебе надоест, ты вернешься ко мне. Все вы так поступаете!

– Насколько я знаю, – усмехнулся Килиан, – я был у тебя не единственным. Так что я тебе ничего не должен.

У Сад задрожал подбородок, дыхание участилось.

– Каждый зарабатывает как может, – процедила она сквозь зубы. – Но это не значит, что я бесчувственная! Вы все одинаковые!

Килиан потер бровь. Он давно знал, что объяснение должно было состояться. Но не так. Он собирался извиниться перед Сад и наивно решил, что она примет его извинения, поскольку у нее был большой опыт общения с мужчинами. О том, что она чувствует, он не задумывался и теперь понимал, что сделал ей больно. Во рту пересохло, Килиан направился к раковине, чтобы набрать воды, а Сад осталась стоять у дверей, гордо вскинув голову. Она была красива – много красивее, чем Бисила, но все же не Бисила.

В Пасолобино он иногда вспоминал Сад, но не скучал по ней, она была ему не нужна. С Бисилой совсем по-другому. Ему было все равно, что Бисила замужем и не может быть с ним. Жизнь переменчива. Он готов был ждать столько, сколько потребуется, и больше ни на одну женщину не посмотрит. Он не собирался делать Сад любовницей, чтобы бросить через несколько лет.

– Забудь меня, Сад. Так будет лучше. – Он раскурил сигарету и медленно выдохнул дым. – Я не передумаю.

– Посмотрим, – произнесла она угрожающе и вышла.

Килиан вышел на балкон и облокотился на перила. Внизу он заметил Сад, она спешила к «сеату» с открытым верхом, где ее дожидался официант из клуба.

По пути ее остановил Грегорио.

– Вижу, Килиан по тебе скучал, раз пустил в свою комнату.

– Тебе-то что, – высокомерно отозвалась Сад.

Грегорио проследил за ней взглядом, поглаживая бородку. Сад почувствовала этот взгляд, и ей в голову пришла идея. Она повернулась и заметила, что Килиан все еще наблюдает за ней.

– А тебе еще не надоела Регина? – поинтересовалась она у Грегорио сладким голосом. – Ни за что не поверю, что она полностью тебя удовлетворяет.

Грегорио сделал стойку.

– А ты, значит, сможешь?

– Приходи, узнаешь.

Густаво провел в больнице несколько недель, до самого Рождества. А в начале нового года сопротивлявшееся объявлению независимости испанское правительство вдруг предприняло неожиданные для многих шаги. Был упразднен закон 1940 года, согласно которому равные права с испанцами права могли иметь единицы – в основном те, у кого было высшее образование. Теперь права автохтонного населения расширялись, буби становились «испанцами»[9]. К изумлению Эмилио и Дженеросы Густаво избрали в Совет округа Санта-Исабель. Он и его брат Димас теперь жили так же, как испанцы, – в собственных домах с палисадниками, у них были хорошие машины и их дети посещали лучшую городскую школу.

– Мало того, Хулия, – возмущался Эмилио, качая Исмаэля на колене, – они так высокомерно со мной обращаются! Видел бы это их отец!

Хулия промолчала.

– Все должны знать свое место, дочка, – вставила свое слово Дженероса, убирая тарелки со стола. – Меня тревожит, что все идет наперекосяк. Сейчас они отменяют разумные законы, а потом разрешат браки между белыми и черными. Вот помяни мое слово!

– Не вижу ничего странного, – фыркнула Хулия. – Франция и Англия давно признали равные права в своих экваториальных и западноафриканских колониях. Чем Испания отличается?

– У нас, слава Богу, есть каудильо, который знает, как наводить порядок, – нарочито громко вздохнула мать. – Но видно, и у него силы уже не те, иначе он бы ни за что не допустил подобного!

– Времена меняются, мамочка.

– Да, меняются, но я сомневаюсь, что к лучшему, – заявил Эмилио. Он взглянул на часы и пересадил внука на пол, где были разбросаны его игрушки. – Извинись перед Мануэлем, дочка. Жаль, но нам пора ехать.

Хулия вышла проводить родителей.

– Вы не заберете Обу с собой? – спросила она.

– Обу? – Эмилио закатил глаза. – С тех пор как она влюбилась в этого бугая, у нее, по-моему, все мысли только о том, как бы сбежать в Сампаку. Неделю назад она так замечталась на работе, что забыла про заказ. Если так дело пойдет, придется нанять другую.

– Наверное, стоит, – сердито добавила Дженероса.

В этот момент появилась Оба, ее глаза блестели, губы распухли.

– Тебя только за смертью посылать! – проворчал Эмилио.

– Простите, сеньор.

– Садись в машину.

– Простите, сеньор, но мне очень нужно переговорить с хозяйкой. – Она посмотрела на Хулию умоляюще.

Та перехватила хмурый взгляд отца и пообещала, что надолго не задержит девушку. Уже в доме Хулия поинтересовалась:

– Что такого стряслось?

– Это касается… – Оба нервно потерла ладони, – это касается моей подруги Сад. Она… она беременна.

– Ну и что?

– Отец – белый. Когда он узнал правду, не захотел больше видеться с ней. Моя подруга все время плачет…

Она считает, что раз вы его знаете, то смогли бы, наверное, помочь…

– Кто он? – оборвала ее Хулия.

– Масса Килиан.

– Но… – Хулия села, в изумлении потирая лоб.

– Они долго были друзьями.

– Я знаю, что у твоей подруги вообще много друзей, – Хулия старалась говорить как можно вежливее.

– Но она уверена, что отец – он. И она очень волнуется, сеньора. Я знаю, как она любит масса Килиана и как огорчена тем, что он ее бросил.

– Оба! Мы уезжаем! – донесся с улицы голос Эмилио.

Хулия поднялась, сгребла девушку за колоть и прошептала в самое ухо:

– Никому ни слова, слышишь? Ни одной живой душе. Я подумаю, что можно сделать.

Оба кивнула. Когда все ушли, Хулия взяла Исмаэля на руки и крепко прижала его к себе. «Есть ли закон для таких случаев? – подумала она. – Нет. Просто слово чернокожей женщины сомнительной репутации против слова белого мужчины. Слово Килиана против слова Сад. Но… ситуация щекотливая…»

Она с трудом верила словам Обы, но даже если Оба не врет, еще сложнее поверить, что Килиан способен совершить такой трусливый поступок. Правда была в том, что он не первый и не последний. Достаточно прогуляться по улицам Санта-Исабель, чтобы убедиться в этом. Но что здесь можно сделать? Только поговорить с Килианом и все прояснить.

В комнату зашел усталый Мануэль и упал на диван рядом с женой и сыном.

– Наконец-то минутка покоя! – Он наклонился и поцеловал сына в макушку. Потом посмотрел на Хулию и заметил, что та чем-то озадачена. – Что случилось, Хулия?

Она не знала, стоит ли делиться новостью с мужем.

– Знаешь, дорогая, последнее время я начинаю сомневаться, какого черта мы тут делаем. Мне хорошо платят, но я уже одурел от хинина, ипохондрии и укусов змей.

«Определенно, сейчас не лучшее время, чтобы говорить о Килиане», – подумала она и сказала:

– Ты вымотался. Поезжай в экспедицию, тебя сразу полегчает.

– Килиан то же самое говорит! – усмехнулся Мануэль.

Хулия закусила губу. Значит, Килиан вновь приходил в больницу? К этой медсестре?

Бисила еще раз внимательно осмотрела пальцы Килиана.

– У тебя нет никакого чиггера.

– Правда? Но ноги зудят!

Бисила одарила его скептическим взглядом.

– Давай подождем пару дней и поглядим, что будет.

Килиан наклонился вперед и тихо произнес:

– Бисила, я… хотел тебя увидеть… – Он еще понизил голос. – Ты меня избегаешь. Я тебя чем-то обидел?

Бисила отвернулась к окну. Тут кто-то постучал, а затем вошел, не дожидаясь ответа. Это была Хулия.

– Килиан, мне нужно с тобой поговорить, – сказала она. – Наедине. Вы закончили? – повернулась она к Бисиле.

– Не совсем, – вставил Килиан, – но если разговор срочный, мы можем продолжить потом. Ты подождешь, Бисила?

Бисила кивнула, собрала инструменты и быстро вышла. Закончила мыть руки и расслышала голоса Хулии и Килиана за стеной. Прозвучало имя Сад или ей показалось? Бисила решила прислушаться, и у нее перехватило дыхание.

– Сад утверждает, что отец – ты, – произнесла Хулия, – и что ты бросил ее, когда узнал об этом.

– Это невозможно, – повысил голос Килиан, – и я впервые слышу от тебя, что она беременна.

– Да, знаю, она… ты у нее не один… – смешалась Хулия. – Но она настаивает.

– Ты пришла сюда поделиться подозрениями?

– Килиан, я уже много лет знаю, что ты хотел быть с Сад. И вполне логично…

– Тогда спроси Грегорио. Ты не в курсе, что она – его любовница последние несколько недель? Наверное, она посчитала, что заставит меня ревновать, но это не сработало. И тогда Сад все выдумала. – Он замолчал и продолжил после паузы: – Хулия, я даю тебе слово, что последний раз проводил время с Сад еще до отъезда в Испанию. Затем она зашла ко мне однажды, и я дал ей понять… в общем… что мы больше не друзья. Она никак не могла от меня забеременеть. И я не потерплю шантажа. – Его тон ожесточился. – Это ясно?

– Прости, что сомневалась в тебе, – понизила голос Хулия. – Не знаю, что и сказать. Если ты прав насчет Сад, она своего шанса не упустит. Я насчет шантажа…

– Нас никто не видел вместе многие месяцы. – Он снова выдержал паузу. – Ты знаешь меня лучше всех, Хулия. Ты хоть на минуту можешь представить, чтобы я так поступил?

Секунды утекали, Хулия молчала. Затем дверь закрылась. Бисила выждала немного и вернулась в кабинет. Килиан просиял, увидев ее.

– Я боялся, что ты не придешь.

– Но ты же просил подождать.

Теперь Бисила знала, что Килиан не встречался с Сад, но не спешила пробуждать надежду: всегда был шанс, что он нашел себе другую «подружку». И вдруг неожиданно для себя она выпалила:

– Что ты делаешь после работы? Нет ли у тебя девушки на примете?

– Конечно, есть! – ответил он с жаром. Бисила посмотрела на него, изумленная столь прямым ответом, и услышала продолжение: —Лишь одна девушка многие месяцы живет в моих мыслях и сердце.

Когда Бисила зашла в сушильню, там были ее отец, Симон и Килиан, на губах которого сразу расцвела улыбка. Она затаила дыхание. Возможно, им всю жизнь придется довольствоваться тайными мимолетными свиданиями и обмениваться дежурными приветствиями на людях. Разве что духи не смилостивятся над ними и не изменят ход событий. Она успокоила себя мыслью, что день начался отлично.

Симон в то утро нервно крутился у металлических листов с какао-бобами, проверяя прожарку.

– Что ты такой дерганный, Симон? – спросил Килиан, вытирая пот, заливавший глаза; было жарко, как в аду. – Зерна не прожарятся быстрее от того, что ты их постоянно перемешиваешь.

– Я хочу избежать всяких неприятностей, чтобы масса Гарус не заставил меня выйти в субботу.

– А что будет в субботу?

– Мой отец станет вождем в Бисаппо! – Симон выпятил грудь от гордости.

– Ого! Поздравляю, Симон! Так со мной рядом сын вождя! – изумился Килиан.

– Настоящего вождя, не чета вашим, которые ничего не делают! – заявил тот.

Хосе стрельнул суровым взглядом в его сторону. Симон по-прежнему симпатизировал Килиану, хотя уже не был его помощником, но он был буби, мечтал о независимости родного острова и никогда не упускал возможности покритиковать белых колонистов. Хосе разделял его взгляды, но предпочитал не обижать Килиана. Сам Килиан уже слышал о том, что буби собираются избрать своего губернатора, и даже придумали ему титул – абба, «духовный наставник». В культуре буби такой титул носил Маримо, святой покровитель острова.

И тут появилась Бисила. Их взгляды встретились, но они ограничились кивком, чтобы не вызвать подозрений. Это было трудно, но тайну их отношений не следовало выдавать.

Симон продолжал распаляться:

– Мы говорили с духами, а духи не дураки. Они наставляют – идите своим путем. Тут ведь разное говорят. Кто-то сказал, что якобы буби хотят продать испанцам остров, но это дудки. Другие якобы предлагают сдать остров в аренду лет на сорок и жить с испанцами бок о бок, чтобы вы о нас заботились. – Он посмотрел на Килиана. – А третьи говорят, что мы вам близко не нужны и вспоминают резню в тысяча девятьсот десятом! – Он перевел дух и продолжил: – А некоторые вас защищают: дескать, испанцы много хорошего сделали и привели нас, дикарей, к процветанию.

– А я слышал, что кое-кто из испанцев уговаривает буби бороться за независимость от Испании, – вставил Хосе. – Но тут не знаешь, чему верить. Вдруг они потом захотят управлять страной через своих ставленников?

Килиан потер лоб.

– Я сам – испанец, и никаких скрытых мотивов у меня нет.

– Это у тебя нет, – сказал Хосе. – Но твои соотечественники придумали кое-что. Чтобы уладить конфликт между белыми и буби, они предложили избрать на острове «верховного вождя» – «человека, кому следует подчиняться». Титул будет присвоен на церемонии восхваления, где он получит особые дары от буби…

– …и юную девственницу, – добавила Бисила. – Туё а ловари э. Здравствуй, Килиан.

– Be а ло э, Бисила, – ответил Хосе с улыбкой. Он не скрывал, что гордится дочерью. – Ка вимбёри ле? Как дела?

– Нимбёрилеле пото. Спасибо, хорошо.

Килиан наслаждался звучанием языка буби, особенно из уст Бисилы. Он вспомнил уроки девушки в больнице. Чтобы помочь ощутить вибрацию связок во время произношения особенно сложных звуков, она брала его руку и прижимала к своей шее. На этом урок заканчивался: он начинал нежно ласкать ее шею, поднимался к ушкам и притягивал к себе для поцелуя…

Ощутив жар в паху, Килиан потряс головой. Они не одни, и нужно себя контролировать. А Бисила иронично продолжала:

– Но бедняга не сможет к ней прикоснуться. Он должен принять ее как дочь, любить и заботиться.

– Что за бред, – сказал Килиан.

Лицо Симона налилось гневом.

– К сожалению, это не бред, масса. Нам не нужен никакой «верховный вождь», и мы направили прошение об отмене этого предложения! А сейчас извините, мне нужно как можно скорее закончить работу. – Он повернулся к собеседникам спиной.

Хосе посмотрел на дочь.

– Ты зачем пришла?

– Хотела узнать, ты не поедешь в Бисаппо в субботу на чествование нового вождя?

Хосе кивнул, краем глаза следя за Килианом.

– Я тоже хочу пойти, – сообщила Бисила, – но не хочу идти одна.

«Она имеет в виду, что Моей не пойдет?» – подумал Килиан. Тогда у него есть шанс посетить мероприятие. Он ощутил укол совести: Бисила – замужняя женщина, не стоит забывать об этом, но…

– Йозе, – начал он, напрашиваясь на приглашение, – в пятницу мы здесь закончим. Не вижу причин, почему бы тебе не пойти вместе с Симоном… – Он ждал, что Хосе сейчас скажет: «Может быть, и ты к нам присоединишься?» – Это же честь, Йозе! – быстро добавил Килиан, перехватил довольный взгляд Бисилы.

Хосе неопределенно пожал плечами.

– Ё ма ее э, Симон, Йозе, Килиан, – сказала Бисила, собираясь вернуться в больницу. – До свидания.

– Ё ма ее э, Бисила, – произнес Килиан, к изумлению мужчин.

Симон расхохотался, а Килиан поспешил вернуться к работе. Сейчас среда, еще целых три дня на то, чтобы все закончить.

Из сушильни они вышли в глубоких сумерках. День был утомительным, за исключением глотка свежего воздуха, который принес визит Бисилы. К политике больше не возвращались, но Килиан постоянно думал об этом. Непримиримость Симона задела его. Он сказал Хосе:

– Странно, что новый период жизни начинается со слухов. Мы больше верим им, чем фактам. Ни в «Эбано», ни в «Пото-пото», ни в «Оха-де-лунес-де-Фернандо-По», ни даже в «Гвинея Эспаньола» или «Эй-Би-Си» нет ни слова о разных течениях. Пишут только о мире и согласии между белыми и черными.

– Возможно, правительство пытается успокоить белых, чтобы те не думали, что однажды колонии придет конец, – пожал плечами Хосе.

– Тогда всем стоит беспокоиться, – всплеснул руками Килиан. – Ты ведь теперь тоже вроде как испанец. У нас же равные права.

– Да ну? Хотел бы я посмотреть на реакцию твоих соседей в Пасолобино, если я приеду с тобой! Они примут меня за своего? Законы быстро меняются, Килиан, а люди – нет. Я могу ходить с тобой в один кинотеатр, ездить в одном автобусе, ходить в одну церковь и даже купаться в одном бассейне, но мне не избежать брезгливых взглядов. На бумаге я, может, и испанец, но мое сердце знает, что это не так.

Килиан остановился.

– Ты ни разу не говорил так раньше. Ты разделяешь взгляды Густаво и Симона?

– Африканская пословица гласит, что, когда дерутся два слона, страдает трава, – Хосе посмотрел на друга, дожидаясь, пока его слова достигнут цели. – Что бы ни случилось, пострадает трава. Так всегда бывает.

Глава 16

Рибала ре риоле, союз по любви

По дороге в Бисаппо Килиан очень гордился тем, что ему позволили присутствовать на чествовании нового вождя. Не единожды Хосе жаловался, что молодое поколение племени не чтит традиции. Под испанским влиянием молодежь не так прислушивалась к словам старших, как прежде. И однажды они пожалеют, что позабыли большинство обычаев, говорил он.

Возможно, Бисаппо была одной из немногих деревень, где традиции еще сохранились, где продолжали выбирать вождей, несмотря на то что испанцы, вмешиваясь в жизнь племени, назначали послушных им старост.

Дорогу в Бисаппо Килиан помнил наизусть: тропинка через пальмовую рощу, ручей, кедровый лес, крутой подъем на холм… Ему больше не требовалось идти по пятам за Хосе, помогая ему прорубать путь мачете, – тропинка была утоптанная. И в этот раз он предпочел идти за Бисилой, чтобы любоваться ее движениями. На ней было зеленое платье с цветами до колен, чуть присобранное на талии, а на ногах – белые сандалии. Когда они преодолевали крутые участки, ткань облегала гибкое тело, и Килиан переставал дышать. Бисила время от времени оборачивалась и дарила ему улыбку.

Килиан счел для себя честью присутствовать на церемонии, пусть Хакобо и высмеял его, но брат конечно же понятия не имел о реальных причинах похода в Бисаппо: молодого человека влекла возможность насладиться компанией Бисилы.

Пройдя через буаба, ручей, они заметили множество людей, собравшихся под аркой, служившей входом в деревню. В тот день на арке висело еще больше амулетов. Симон поспешил переодеваться, а Хосе отправился поздороваться с соплеменниками. К церемонии все принарядились. Головы мужчин покрывали соломенные шляпы с петушиными перьями, женщин украшали длинные нитки бус из стеклянных шариков, ракушек и змеиных косточек, руки и ноги обхватывали браслеты. Пахло нтолой, краской для тела, Килиан так и не узнал, из чего ее делают.

Бисила воспользовалась моментом, чтобы рассказать о церемонии.

– Племя не может жить без вождя, поэтому все знают, кто будет следующим. Обычно сам вождь и выбирает себе преемника. Так что выборы – это скорее праздник, дань традиции. Правда, со временем у нас кое-что поменялось. Например, деревню почившего вождя больше не сжигают.

– Можешь себе представить сжигание Санта-Исабель после смерти мэра? – пошутил Килиан.

Бисила рассмеялась и толкнула его локтем.

– Когда назначается дата церемонии, для нового вождя и его главных жен специально строят дом, где они живут неделю, ни с кем не общаясь.

– Необычно, – перебил он с любопытством. – И чем же они занимаются?

– Нового ботуку, – продолжила она с улыбкой, – сажают в тени священного дерева, возле которого мы вместе молимся духам, моримо и боримо, призываем их из другого мира, чтобы они защищали нашего вождя и давали ему советы, если потребуется. Мы приносим в жертву козленка и его кровью мажем плечи, грудь и спину ботуку. Затем он должен взобраться на вершину пальмы с помощью крепких деревянных крюков, привязанных к ногам, чтобы срезать пальмовые листья и набрать сока для пальмового вина или водки, если выдержать вино побольше. Затем на носилках воины переносят ботуку к ручью, реке или морю, где омывают его тело, чтобы убрать все следы предыдущей жизни. Потом женщины натирают его нтолой и наряжают к процессии, и мы все время поем веселые песни, танцуем бателе…

– Я бы хотел, чтобы ты звала меня своим ботуку, – прошептал Килиан, – и купала в реке, и натирала нтолой. Но у меня проблема с лазаньем по пальмам. Тебе придется меня долго дожидаться внизу, или я попросту свалюсь тебе на голову.

Бисила закусила губу. Ей было очень трудно сдерживаться, чтобы не броситься к нему в объятия на глазах у соседей.

Тем временем все собрались вокруг нового дома вождя. Килиан с Бисилой наблюдали издали. Нарастающий шум возвестил, что вождь появился. Килиан не смог рассмотреть его лица, но видел, что это низкорослый мускулистый человек, чье тело было украшено нитками ракушек тийбо, которые раньше буби использовали вместо денег. Браслеты из тех же ракушек обхватывали руки и ноги, а талия была опоясана ремешком, с которого свисал обезьяний хвост. Нового вождя сопроводили к священному дереву, и под восторженные выкрики соплеменников он уселся на каменный трон. Как и сказала Бисила, его обмазали кровью козленка, убитого тут же, а голову увенчали короной из козлиных рогов и пестрых перьев фазана и попугаев. В правую руку вложили скипетр с черепом козла, с которого свисали нанизанные на нитки раковины. Все, включая Килиана, одобрительно закричали. Килиан почувствовал в своей руке пальчики Бисилы и сжал ее ладонь.

К вождю подошел старик, возложил ему руки на голову и забормотал молитвы, напоминая, что ботуку должен чтить своих предшественников. Свою речь он завершил фразой, которую перевела Бисила: «Не пить иной воды, кроме горной или дождевой». Килиан кивнул. Для него, выросшего в горах, эти слова носили особый смысл.

К ручью нового вождя сопровождала группа мужчин. Все они были одеты как воины и вооружены копьями с длинными широкими наконечниками, при них были щиты, обтянутые воловьей кожей. У большинства тело было покрыто сеткой шрамов, а волосы выкрашены рыжей глиной и заплетены в мелкие косички, как у Бисилы сегодня.

– Смотри, видишь вон тех двоих? – указала она.

Килиан не сразу признал Симона, парень был великолепен.

– Несмотря на молодость, – шепнула Бисила, – Симон трепетно относится к нашим традициям.

– А рядом с ним кто? Второй?

– Ты не узнал моего брата Собеупо?

– Ого! Да он же еще недавно был ребенком! Гляди-ка, как вымахал!

– Да, Килиан, время быстро летит.

«Особенно, когда мы вместе», – подумали оба.

После завершения церемонии начался праздник, который, по словам Бисилы, продлится неделю: все племя будет есть, пить, петь и танцевать балеле.

– Жаль, что мы не сможем задержаться, – вздохнул Килиан.

– Но мы можем насладиться сегодняшним днем, – ответила она.

На пиру Бисила и Килиан сидели в разных местах, хотя время от времени посматривали друг друга, стараясь пересечься взглядами. Килиан уплетал козлятину с ямсом и соусом бангасуп, пил топе и пальмовую водку.

Хосе подбил Килиана разуться и попробовать себя в мужском танце. Танцы буби гораздо медленнее, чем у нигерийцев, и Килиан почти сразу поймал ритм барабанов и деревянных колокольчиков. Он танцевал с наслаждением, вовлекаясь все больше и больше. Внезапно он перехватил пристальный взгляд Бисилы, и на минуту почувствовал себя не испанцем, а буби.

Когда ритмы сменились и в круг вышли женщины, он хлебнул еще водки и принялся бродить среди пирующих с единственной целью – оказаться поближе к Бисиле. Праздник в Бисаппо, пусть и отдаленно, напомнил ему праздники в родном Пасолобино, когда все танцуют на площади под музыку оркестра и стук кастаньет, украшенных ленточками… мужчины у них взбираются на столб посреди центральной площади, а шествие в честь святого… разве оно не похоже на сопровождение вождя к ритуальным местам? Он подумал, что в последнее время редко вспоминает деревню и ее обитателей. Он почти не скучал! И с чего это началось? Видимо, с появления Бисилы… Даже мать выговаривала ему, что письма с каждым разом становятся все короче и короче. Но и Хакобо особо не утруждал себя письмами. После работы он отправлялся в город, где постоянно торчал на вечеринках. Они давно уже вращались в разных компаниях. Это было к лучшему: каждый жил своей жизнью и не лез в чужую.

Конечно, Хакобо и в голову бы не пришло, что его брат влюбился в чернокожую девушку. Для него «черненькие», как он говорил, существовали для развлечений, но не для любви. И так было не только с Хакобо – еще ни один белый мужчина не увозил чернокожую любовь в Испанию.

Килиан снова вошел в круг танцующих. Потом будет много тяжелой работы и всяких других проблем, но сейчас он хотел насладиться праздником в компании друзей. Сейчас с ним была Бисила, и больше ему ничего не нужно!

Было совсем поздно, когда Килиан отправился в хижину, выделенную белому гостю. Бисила ушла раньше, и его охватило ужасное чувство одиночества. Возникло искушение налакаться в хлам, но он удержался, надеясь на невозможное – что Бисила придет к нему сегодня ночью.

Шагнув за порог, он ощутил резкую боль в ступне. Посмотрел в неясном свете масляной плошки – из ранки текла кровь. Он начал искать кусочек ткани, чтобы замотать ногу.

В этот миг невозможное случилось – открылась дверь, и вошла Бисила. Свое европейское платье она сняла еще перед пиром – вокруг тела была обернута пестрая ткань, а на открытых участках виднелись рисунки, нанесенной красной краской.

– Что с тобой? – спросила девушка, опустилась на колени и нежно обхватив его стопу ладонями.

– Наступил на что-то… – еле смог проговорить Килиан, не веря, что все это происходит на самом деле.

– Ты напоролся на пальмовый шип.

– Пальмовый шип? Откуда от тут взялся?

– В двери наших хижин вставляют домики улиток ахатин. В них проделывают дырочки, и в дырочки втыкают пальмовые шипы.

– И зачем?

– Чтобы защититься от дьявола, – серьезно ответила Бисила. – Если он коснется ракушки или шипа, сразу убегает.

Килиан от души расхохотался.

– Не знал, что он такой пугливый!

– Осторожней, Килиан, – нахмурилась Бисила. – Не шути такими вещами. А то дьявол собьет тебя с ног.

Килиан взглянул на нее в упор.

– На самом деле я и не думал высмеять ваши обычаи. У нас в Пасолобино до сих пор используют высушенные козьи ноги и лапы хищных птиц, чтобы отгонять злых духов и ведьм.

Бисила налила в миску воду и промыла ранку, затем молча разожгла огонь в очаге. Килиан зачарованно наблюдал, как она раскатывает толстый матрац поверх шкур, устилавших пол, как натягивает москитную сетку над ложем. Не сводя глаз с Килиана, она позволила ткани, прикрывавшей наготу, упасть на пол, легла на матрац и протянула руку, приглашая его присоединиться.

Килиан не мог оторвать взгляд от ее тела. Бисила была еще прекраснее, чем он мог вообразить. Он лег рядом и, все еще не веря в реальность происходящего, легко коснулся ее кожи – та была мягкой и горячей. Он умел обращаться с женщинами, но Бисила была особенной… Она даже пахла по-другому: ванилью и орхидеями.

Сердце Бисилы забилось в радостном ожидании. Наконец-то они одни! Моей, будущее – все это не имело значения.

– Наконец-то мы вместе, как какао и снег, – тихо сказал Килиан. – Сколько времени я мечтал об этом!

Бисила взглянула на него своими бездонными глазами.

– И я мечтала. Позволь, сегодня я буду ублажать тебя, как истинного вождя. Мое тело не девственно, но сердце свободно. И я дарю его тебе.

Килиана тронули ее слова. Он коснулся губами ее губ.

– Сегодня ты моя королева, – прошептал он. – Ты будешь моей вайрибо, защитницей.

Немало времени спустя они все еще слышали песни, но уже не такие громкие. Вскоре Бисиле нужно будет вернуться в свою хижину, чтобы не вызвать подозрений.

Килиан положил голову на грудь девушки, она нежно поглаживала его по волосам. Он чувствовал себя в раю… почти что.

– Несправедливо, что мы должны скрываться, – пробормотал он.

– И теперь нужно быть еще осторожнее, – сказала она, садясь. – Ведь я изменила мужу.

Вот об этом-то и думал Килиан. Бисила принадлежала Моей, и изменить ничего нельзя. Если кто-то узнает, ее сурово накажут.

– У нас так же, – кивнул он. – Мужчина может спать с разными женщинами, но если женщина неверна – в ад попадет только она.

– Когда я была маленькой, нам говорили, что изменившую жену подвешивают вниз головой, а руки и ноги отрубают, или даже закапывают живьем в землю, оставляя лишь голову, чтоб сожрали хищники.

Килиан содрогнулся.

– Однако по традиции буби, если женщина овдовела и провела все необходимые скорбные ритуалы, она может быть с любым мужчиной, с каким захочет. Разве что не сможет снова выйти замуж.

– Будь ты моей женой, – Килиан не смог сдержать улыбку, – я бы тобой ни с кем не делился! Ни до, ни после смерти.

Бисила провела по его груди, задержала ладонь на сердце.

– Нам нужно быть очень осторожными, – пробормотала она. – Пусть это будет наш секрет. А сегодня, сейчас я получила больше, чем могла мечтать.

Килиан взял ее руки в свои и поднес к губам.

– А буду надеяться на большее, моя милая вайрибо, мой хранитель, – прошептал он.

Бисила встала, подобрала свой пестрый наряд и намотала на бедра. Килиан лежал на боку, подперев ладонью щеку, не в силах оторвать от нее взгляд. Она наклонилась, чтобы еще раз поцеловать его. А перед тем как уйти, оглянулась.

– Что бы ни случилось, Килиан, эту ночь я не забуду никогда! И я всегда буду с тобой.

Несколько недель спустя Бисила закрыла дверь комнаты Килиана так тихо, как могла. Проверила, хорошо ли застегнуто платье, и пошла по коридору босиком. Повернула налево, к лестнице, и застыла. Она правда слышала голос? Сделала несколько шагов назад, прижалась к стене и прислушалась. Нет. Показалось…

Положение луны на небе, она видела ее в окно, показывало, что сегодня она вышла от Килиана позже, чем обычно. Но это и лучше – в такое время все крепко спят. Стала спускаться по ступенькам, крепко держась за перила. Сердце гулко колотилось. Она знала, что приходить к Килиану в комнату опасно, но был ли у нее выбор? После церемонии в Бисаппо они продолжали тайно встречаться. Килиан приходил в больницу под предлогом взять лекарство, или измерить давление, или проведать заболевшего, как раз под конец ее смены. И они предавались любви в маленькой тесной кладовке. Но таким встречам они предпочитали ночные, когда Бисила пробиралась в комнату Килиана под покровом темноты. Именно поэтому она вызвалась работать в ночь, что вполне устраивало Моей, потому что за ночь больше платили. Разделяя постель, Бисила и Килиан могли наслаждаться друг другом с меньшим риском, что их обнаружат.

Она спустилась к подножию лестницы, выскользнула на крыльцо с белыми колоннами и пошла вдоль стены, поглядывая на главный двор – нет ли кого? Внезапно распахнувшаяся дверь ударила ее так сильно, что она вскрикнула.

– Боже мой! Девочка, куда ты спешишь так поздно?

Лоренцо Гарус мог бы и не спрашивать. Ему не нравилось, когда его работники водят к себе девушек, но со временем убедился, чтобы на эту тему проще не заговаривать.

– Бисила! – К дочери подскочил Хосе и осмотрел ее лицо. – Ушиблась? Это моя дочка, – объяснил он управляющему. – Она работает медсестрой у доктора Мануэля.

Мужчина пронзил ее взглядом.

– А что ты тут делаешь посреди ночи?

Бисила нервно сглотнула. Вышли еще двое мужчин, и она узнала Хакобо и Матео. На лице Хосе друг друга сменяли беспокойство и любопытство. Чувствуя, как дрожат коленки, она набрала в грудь побольше воздуха и произнесла со всем спокойствием, на какое была способна:

– Мне сообщили, что Симону нездоровится, что он даже до больницы не может дойти. – Она сделала паузу и мысленно поблагодарила облака, которые в этот момент закрыли луну.

– Симон? – переспросил Хакобо. – Но я видел его на ужине. Он был здоров как бык.

– Его постоянно рвало. Возможно, несварение. Но, думаю, завтра все наладится: такие приступы проходят быстро. Я вернусь на работу, если вы не возражаете, – Бисила подарила отцу улыбку. – Спокойной ночи, папа.

Облако соскользнуло с лика луны, и белых мужчин поразила невероятная красота девушки; Хакобо вспомнил, что именно она зашивала ему руку. Однако Хосе нахмурился. Ему показалось, или дочь правда светится от счастья? С самого рождения Инико он ничего подобного за ней не замечал…

Бисила поспешно удалилась. Она боялась, что Симон будет следующим, на кого наткнутся мужчины, но, к счастью, этого не случилось. С утра пораньше надо будет предупредить его, что следует говорить, если спросят. Симон для нее все сделает: они дружат с самого детства. Она вздохнула, немного успокоившись, и вернулась к воспоминаниям о свидании с Килианом.

Хосе между тем призадумался. Пошла бы дочь к пациенту, не захватив с собой аптечку?

На следующее утро он перехватил Симона прежде, чем с ним встретилась Бисила.

– Как твой живот? – спросил он.

– Мой живот? – удивился Симон.

Хосе вздохнул.

– Если кто спросит, говори, что благодаря Бисиле у тебя прошло несварение.

– Но почему?.. Конечно, я все сделаю для тебя и Бисилы, но…

Хосе закатил глаза. Что за странные у духов игры? Наверное, они сошли с ума. Разве он недостаточно заботится о своей семье? К чему еще эти беспокойства? Он неправильно выполняет свои обязанности? Мир становится слишком сложным для его понимания…

– Больше я ничего не скажу, – пробубнил он сам себе. Если у одного появились подозрения – этого более чем достаточно.

– Кажется, Йозе знает о нас с тобой.

Килиан докурил сигарету и положил окурок в пепельницу. Бисила лежала на боку, подперев рукой голову. Без малейшего намека на беспокойство она спросила:

– Мой отец тебе так сказал?

– Он, – Килиан запнулся, – он промолчал. Мы теперь нечасто с ним разговариваем. Но он ни словом, ни жестом не высказал осуждения.

Бисила погладила молодого человека по груди.

– Тебя это волнует?

– Я бы очень расстроился, если бы… – Килиан тщательно подбирал слова, – если бы огорчил его. – Он взглянул на потолок. – А ты? Разве ты не волнуешься?

– Я думаю, при иных обстоятельствах он был бы рад иметь такого зятя, как ты.

– Наверное, мне стоит съездить в казино с Матео и Марсиалом. Для отвода глаз. Если твой отец догадался о нас, то и другие могут. А это опасно для тебя…

– Отец никому не скажет! – возразила Бисила.

– Но есть еще Симон, – перебил Килиан. – Можем ли мы ему доверять? Вот вчера он прямо спросил, что за болезнь заставила меня снова пойти в больницу.

– И что ты ответил? – хихикнула Бисила. Она села и принялась целовать его лицо, называя глаза, веки, нос, уши, нижнюю губу, рот, подбородок на родном языке: – Дъёко, мё папу, мёлюбмо, лё то, мёе-е, аннё, мбёлю..

– Что болит не там, где он думает, – ехидно сказал он и повернулся, предвкушая ласки.

– Атта, атте, мата, мёесо, – перечисляла Бисила, касаясь спины, талии, ягодиц и ног.

Килиан лег на спину и притянул ее к себе.

– Нет, Бисила, – прошептал он. – На самом деле я сказал, что рана здесь. – Он приложил ладонь к груди. – Вот здесь болит. Йо окон вела. В груди.

– Йо акан вела, – Бисила наградила его широкой улыбкой. – Молодец, ты учишься!

Килиан вернул ей улыбку и заглянул в глаза.

– Теперь моя очередь, – сказал он, взбираясь на нее. – Я не хочу, чтобы ты забыла мой родной язык, наречие Пасолобино. – Он стал покрывать ее поцелуями. – Эстос сон елъс миос гюэльс, миос парпиэльос, эль мио насо, ельс миос льябиос, ля мия бока, эль мио ментон… Это мои глаза, мои веки, мой нос, мои губы, мой рот, мой подбородок… – Он соскользнул, повернул ее и принялся ласкать спину, талию, бедра и ноги. – Ля мия эскена, ля мия синтура, эль мио куль, лас мияс камас… – провел ладонью вверх и остановил на груди. – Исте йе эль мио пит.

Бисила накрыла его ладонь своей.

– Какое странное сочетание, – произнесла она задумчиво. – Буби и пасолобинский.

Килиан слегка прикусил ее ухо.

– А что в этом такого? – прошептал он, и рука скользнула между ее бедер.

Бисила прижалась к нему крепко-крепко. Килиан ощутил жар ее кожи и влажность, приглашающую войти.

– Вё мона мё ее, – сказала она. – Кажется, на твоем языке это будет… ун бордегот… борче!

Килиан в удивлении замер. Она учится куда быстрее его самого.

– Ты сказала, что я плохой мальчик. Но я могу быть вдвое хуже…

Они снова насладились друг другом. Отдышавшись, Килиан вздохнул:

– Жаль, что нам приходится скрываться…

– Килиан, – робко улыбнулась Бисила, – а при других обстоятельствах ты бы на мне женился?

Он бросил на нее страстный взгляд.

– Я хочу везде ходить с тобой рука об руку при ясном свете, я хочу водить тебя на танцы в Санта-Исабель и приобрести маленький домик, где мы могли бы дождаться, пока разрешат браки между гвинейцами и испанцами.

Бисила моргнула и проглотила комок в горле.

– И тебе все равно, что будут говорить другие?

– Мнение белых здесь, на острове, меня не интересует, и в частности мнение брата, которому уже, похоже, приелось спать с черными женщинами. Моя остальная семья далеко, и что бы они там ни сказали, я не услышу. – Он крепко обнял ее. – Мы из разных миров, Бисила, но, не будь ты замужем, поверь, все было бы иначе. Моей вины нет в том, что традиции и законы таковы, какие они есть. – Он помолчал и добавил: – А тебе важно, что скажет семья?

Бисила высвободилась из его объятий. Села так, чтобы молодой человек мог положить голову ей на колени, и погладила по волосам.

– Со мной все проще. Я не могу не общаться со своей родней. Рядом с тобой я на своем месте, а отец с радостью дал бы согласие на брак с человеком, которого я люблю.

Она провела своими маленькими ладошками по его щекам, и Килиан закрыл глаза.

– Не будь я замужем, Килиан, тебе было бы труднее. Ты бы метался между двумя мирами, тебе пришлось бы многим жертвовать…

Молодой человек онемел. Бисила всегда могла дотянуться до тайных уголков его сердца. Тот факт, что он хотел посвятить ей свою жизнь, совершенно не значил, что узы, связывающие его с домом Рабалтуэ, с легкостью истают, как паутинка на ветру. Ему ли не знать, насколько крепко держит прошлое, как держало его отца Антона и многих других до него. На смертном одре Антон попросил позаботиться об их многовековом доме. Дом… всего-то стены из камней, но вес этих камней не так-то легко было сбросить.

Его брату Хакобо повезло избежать переживаний. Он работал и отсылал деньги домой, рано или поздно он вернется в Испанию. Брат и мысли не держал осесть где-то еще за пределами родной долины. А для Килиана родовое поместье стало бременем. И Бисила это знала, и лучше, чем кто-либо другой. Она знала, что узы, связывающие его с домом, крепче цепей; они могут провиснуть, но могут затянуться сильнее. Наверное, поэтому она ни о чем его не просила: она прекрасно осознавала, что у каждого в мире свое место.

И оба в страхе ждали того дня, когда белым придется оставить остров. Слово «независимость» ни один из них не желал произносить вслух. Однако все разговоры вокруг неумолимо сводились к политике. Было трудно не услышать голоса, выкрикивающие: «Выгоним белых прочь! Избавимся от них!»

Может, на то была воля духов, или уж так написано, что пути их пересекутся однажды, чтобы потом снова разойтись. В глубине души они желали, чтобы эти самые духи остановили время, чтобы ничего не случилось, ничего не изменилось, и им не придется делать выбор…

Килиан взял ладони Бисилы в свои и поцеловал.

– Как на языке буби будет «красавица»?

– Маурана муемуе, – улыбнулась та.

– Маурана… муемуе, – повторил он, запинаясь. – Не забуду, обещаю.

Хакобо взвел девятимиллиметровый пистолет «стар» и вытянул руку. Прищурился и выстрелил. Пуля просвистела в воздухе и прошила мишень в нескольких сантиметрах от глаза картонного быка.

– Еще пара недель, и будешь стрелять, как я, – похвалил Грегорио, промокая пот платком. – Кто следующий?

Мужчины покачали головой и отказались. Грегорио пожал плечами, проверил пистолет, встал на линию и выстрелил несколько раз. Пули прошила центр мишени. Он довольно хмыкнул, поставил оружие на предохранитель и повесил на пояс, после чего присоединился к остальным.

Полуденное солнце обжигало тир, располагавшийся чуть ниже садов Пунта Фернанда. Испанцы из Сампаки потягивали пиво; они уже давно не собирались все вместе: по той или иной причине кто-то из них отсутствовал. Тем вечером Матео пригласил друзей отпраздновать свой день рождения, как в старые добрые времена, прежде чем ехать на ужин к родителям невесты. Хакобо предложил наведаться в тир, где проводил много времени. Это место было не так далеко от Пласа-де-Эспанья, где позже к ним должны были присоединиться Хулия, Асенсьон и Мерседес.

– Хакобо, отчего ты вдруг решил учиться стрелять из пистолета? – поинтересовался Килиан. – На горных коз все еще охотятся с ружьями.

– В смысле, на коз? – воскликнул Марсиал. – Разве он не хотел стать профессиональным охотником на слонов?

Все расхохотались: вспомнили про единственную поездку Хакобо в Камерун. С тех пор он постоянно заливал, что пристрелил не одного, а целую дюжину слонов.

– Между прочим, Дик помог мне и Пао научиться лучше стрелять.

– Он боится чего-то? – спросил Килиан; в памяти всплыло обгоревшее лицо и злые голубые глаза англичанина. – А я думал, твой приятель бесстрашный. Другой, этот португалец, показался мне более робким, а Дик – ни разу.

– Если б ты с ними ближе познакомился, они бы пришлись тебе по душе, – возразил Хакобо.

Килиан поднял руки в знак примирения.

– Вам все же не мешает потренироваться, – Грегорио указал бутылкой на каждого. – В наше время нужно быть готовым ко всему.

– Если дела пойдут плохо, – произнес Марсиал, – я соберу манатки и смоюсь.

– Я с тобой! – поддержал Матео, отхлебнув из горлышка. – Но нам все равно не обогнать нашего новенького.

Снова раздался взрыв хохота. Он имел в виду нового напарника Хакобо, который продержался на плантации не больше месяца. Однажды к парню в «Анита Гуау» пристало несколько человек из-за того, что он белый. Ничего страшного не случилось, поскольку вмешались работники с других плантаций, но на следующее утро новичок попросил расчет и исчез, никому ничего не объяснив. Гарус был взбешен: все труднее и труднее становилось искать испанцев, желающих поработать на Фернандо-По, и Хакобо пришлось вкалывать за двоих.

– Вы-то можете сбежать, не оглядываясь, – вставил слово Мануэль. – Но мои тесть и теща не могут так просто бросить бизнес и магазин.

– Да о чем вы вообще? – Килиан и слышать не хотел о том, чтобы покинуть остров. – Какао хватит надолго. Система работает, как и раньше.

– Ты с луны свалился? – Хакобо выругался. – Ты что, не слышал, что сказал министр? Грядут большие перемены.

– Кто бы мог подумать, а, Килиан? – потряс головой Грегорио. – В итоге ты единственный, кому остров пришелся по душе. Сад оказалась права. Знаешь, что она сказала?

Килиан напрягся. Он уже пожалел, что пошел развеяться. Походы в казино с Матео и Марсиалом – это одно, но вот Грегорио он по-прежнему терпеть не мог.

– И что же она сказала? – осведомился Хакобо. – Почему я все узнаю последним?

– Потому что больше времени проводишь с Диком и Пао, а не с нами, – сказал Марсиал. – Чем клубы Ваты лучше местных?

– Так что же? – обратился Хакобо к Грегорио.

– Что твой братец бросил ее ради другой, – произнес тот и продолжил, наблюдая за реакцией: – Она прижила ребенка от твоего брата – во всяком случае, она так говорит, – добавил он поспешно. – Но ребенок точно мулат.

Хакобо застыл, разинув рот; повисла пауза.

– Но… как? – нахмурился он. – Килиан?..

Брат и бровью не повел.

– Погодите, – Хакобо обвел взглядом остальных. – Вы все знали? Мануэль?

– Я никогда в это особо не верил, – отозвался тот. – Грегорио, ты разве не знал, что Килиан порвал с Сад задолго до того, как загуляла с тобой?

Хакобо облегченно выдохнул: одно дело – развлекаться с девочками, совсем другое – оставлять их в интересном положении.

– Грегорио, так тебя можно поздравить с тем, что ты стал отцом? – спокойно произнес Килиан. – Не ты ли все время критиковал управляющих, что они – минингерос, что у них множество деток-мулатов? Теперь ты один из них.

– Нея один с ней спал.

– Да, но ты сумел засадить ей свое семя.

Грегорио посмотрел на него угрожающе.

– Мне совершенно не нравится, что она порочит имя моего брата! – вмешался Хакобо. – Надеюсь, ей не хватит смелости пойти к властям.

– А если и так, – Грегорио зажег сигарету. – Все равно ей никто не поверит.

– Это успокаивает, а, Грегорио? – сказал Килиан, вставая. На сегодня хватит общения. И к счастью, через несколько часов он встретится с Бисилой. – Ну, я пошел.

Матео похлопал его по руке.

– Ты с каждым днем все больше похож на отца, дружище: из дома – на работу, с работы – домой.

Килиан не ответил. Он пересекся взглядом с Мануэлем, и доктор спешно отвел глаза. Мануэль знал причину частых визитов друга в больницу, он был не слепой. Килиана всегда лечила одна и та же медсестра…

Сад шла по пыльной тропинке в сторону родильного отделения для местных жителей в больницы Санта-Исабель, где три месяца назад родился ее сын. Оно располагалось в двухэтажном флигеле, соединенном балкончиком с основным корпусом. Подошла к лестнице при входе и остановилась, подняла глаза к звездному небу. Не было слышно ни звука: природа наслаждалась последними мгновениями предрассветной тишины. Младенец мирно спал у нее на руках. Она погладила его по щечкам, наклонилась – и оставила на ступеньках. Несколько секунд постояла, глядя на мальчика, потом развернулась и ушла.

Дома Сад приготовила настойку кронтити и села у окна в маленькой гостиной. Она снова и снова говорила себе, что правильно поступила, избавившись от ребенка, пусть где-то в глубине сердца и чувствовала угрызения совести. Она обращалась к правительству острова и управляющему плантации, но это не возымело эффекта. Максимум, чего она добилась, было спешное расследование, в результате которого постановили – благодаря утверждениям друзей Килиана, – что молодой человек никак не может быть отцом ребенка. Более того, ее саму предупредили. Что если она продолжить обвинять Килиана Рабалтуэ, то ее саму привлекут к суду за клевету. А ведь в какой-то миг она поверила, что, поскольку теперь, по новому закону, она гражданка Испании, есть шанс, что Килиана принудят взять на себя обязательства. Разве в Испании не так поступают? Будучи на сносях, она мечтала, как они заживут вместе и вырастят ребенка, которого сейчас бросила.

Расследование не помогло определить отца. Все было сделано не так. В итоге она потеряла Килиана.

Женщина быстро смахнула предательскую слезу. Больше ни за что она не позволит чувствам взять верх, хотя, благодаря беременности, перед ней открылись новые горизонты. Ей было о чем подумать.

Последние месяцы Анита уговаривала ее помочь в управлении клубом. Годы шли, хозяйка не молодела, а у Сад открылось умение привлекать клиентуру, инструктировать новых девушек и хорошо составлять плейлисты для оркестра, в результате чего гости не хотели расходиться. Сад также охотно занялась мелким ремонтом, и Анита поняла, что она сможет дожить последние годы в тишине и покое. В Сад она видела отличную кандидатуру, кому передать бизнес.

Для Сад ставки повысились. Все силы теперь следовало сосредоточить на деле и, по возможности, его расширении. А в сиротском приюте отлично позаботятся о младенце и даже помогут получить образование, как она считала: нетрудно было увидеть разницу между детьми, которые росли беспризорниками при клубе, и воспитанниками испанского центра. А если все пойдет удачно, в будущем она сможет забрать сына назад. В целом она ведь не плохая мать – просто она вела плохую жизнь. И только она – она одна – могла изменить ее.

– Ты не окажешь мне услугу?

Дженероса не собиралась уступать настойчивости дочери.

– Не понимаю, почему тебя это заинтересовало спустя столько времени? Кому какое дело до этой женщины и ее ребенка?

– Мама, Оба говорит, что ее подруга ходит навещать ребенка в приюте, когда только может. Ребенку уже год. Я просто хотела знать, какое имя она ему выбрала. Кто знает, может, однажды его настоящий отец захочет…

– Хулия, это грязная история, и о ней лучше забыть, – Дженероса махнула рукой, призывая дочь замолчать. – И вообще, это не твое дело!

Исмаэль потянул ручонки к книжной полке, покачнулся, упал и начал плакать. Его тонкий голосок смешивался с другими, доносившимися с улицы. Дженероса взяла внука на руки и выглянула в окно.

– Они снова за свое!

– А что там? – спросила Хулия.

– Твой отец и Густаво.

– Я спущусь.

Внизу Хулия столкнулась с Обой, которая тоже выглянула из двери магазина.

– Как все началось?

Оба указала на группу людей, среди которых Хулия узнала Густаво и его брата Димаса.

– Эти люди пришли в магазин купить алкоголь, чтобы отпраздновать Рождество, а ваш отец отказался им продавать без полицейского разрешения. Они заявили, что теперь могут покупать те же продукты, что и белые. Ваш отец согласился со всем, кроме алкоголя. Потому что Рождество уже давно прошло, а если они напьются, то не смогут потом работать. Ваш отец выгнал их, а они пошли и позвали Густаво, представителя общинного совета.

Эмилио окружали около дюжины мужчин, и он, потеряв терпение, орал:

– По-вашему, мы равны, так? Хорошо, если мы равны, почему я не могу голосовать? У меня те же права или нет? Да у меня больше прав, чем у большинства из вас! Я жил здесь задолго до того, как другие, буби или фанги, приехали с континента, заявив, что эта земля – их! Что за чушь, что теперь права голоса есть только у испанцев гвинейского происхождения? Да к черту происхождение! Вы все сбрендили!

Хулия вздохнула. Недавно был объявлен референдум о самоуправлении Гвинеи. Жизнь быстро менялась. Прогнозы подтверждались: меньше чем за шесть лет колония прошла путь от испанской провинции до возможного режима самоуправления, а там и до независимости недалеко. ООН проводила политику деколонизации. Что остается Испании? Лишь подчиниться.

Хулия покачала головой. Она уже много лет провела на острове и видела, что ситуация становится совсем уж нестабильной. Еще совсем недавно колониальные власти привлекли бы пропагандистов вроде Густаво, тех, кто восставал против испанского управления, к ответственности. Скорее всего, их отправили бы в «Черный пляж». А теперь вопрос независимости почти решен. Как такое понять? И как принять?

Несмотря на то что перемены были на руку местным жителям, много копий сломалось из-за того, как этих перемен достичь. Жаркие споры вспыхивали постоянно и повсюду. По одну сторону находились сторонники умеренного курса, поддерживавшие самоуправление, организованное Испанией, а уж потом, говорили они, можно подумать об объявлении независимости. Они прекрасно понимали, что после стольких лет колониального режима Испанию и Гвинею связывали слишком тесные узы. По другую сторону стояли радикалы, в большинстве своем – фанг, которых было большинство и которые требовали независимости как для континентальной части, так и для островной. Радикалы критиковали умеренных за поддержку испанского управления, умеренные радикалов – за слишком поспешный переход к самоуправлению. Что еще сильнее усложняло ситуацию, буби (тот же Густаво) требовали независимости отдельно для Фернандо-По. Их основной аргумент строился на том, что распределение бюджета не равносильно вкладу каждой из провинций. Пока еще большая часть средств доставалась острову, но согласно последним веяниям, поток денежных вливаний собирались перенаправить в Рио-Муни, то есть в континентальную часть страны.

А еще были те, кто соглашался с Эмилио: местным жителям будет лучше, если Гвинея сохранит испанское управление, как раньше. Хулия была уверена, что такие люди, как Димас, кто много работал и вел вполне достойную жизнь, поддерживают позицию отца, но сам Димас никогда не выскажет подобное мнение открыто, чтобы не раздражать брата.

Эмилио тем временем продолжал сварливо гнуть свою линию:

– Обещаю тебе, Густаво, как член общинного совета, я буду бороться, пока люди, вроде меня, не получат право голоса. Я не собираюсь сидеть тихо!

– Ага, просто слепо говорить «нет», чтобы сохранить свои привилегии! – язвительно произнес Густаво.

– Но ведь ты тоже голосовал против самоуправления! – всплеснул руками Эмилио.

– Твое «нет» – демонстрация лояльности Испании, а мое «нет» – поддержка независимости от Рио-Муни! Но если белые станут голосовать, будет больше путаницы!

Толпа вокруг них выросла. Раздавались выкрики и «за», и «против».

– Я проголосую «за»! – прокричал жилистый парень с бритой головой. – И мы все должны так сделать, чтобы белые ушли отсюда раз и навсегда!

– Ты, значит, фанг? – спросил другой, низенький. – Ты говоришь, как они.

– Я буби, но тоже проголосую «за», – вступил третий, с перевязанной рукой.

– Тогда ты не настоящий буби! – резко возразил Густаво. – Ни один настоящий буби не позволит пришельцам с континента, фанг или другим, забрать наши богатства!

– Это лучше, чем оставаться рабами белых! – парировала «обиженная» сторона.

– Ты понятия не имеешь, что несешь! – Густаво угрожающе надвинулся на него. – Тебе промыли мозги!

– Конечно, конечно, народ фанг, обвиняют во всем! – фыркнул молодой. – Но нас тоже эксплуатируют. Сколько леса и кофе белые вывезли на наших спинах? А вы, буби, продолжаете их поддерживать?!

– Мы, буби, десятки лет ведем борьбу, и нас репрессируют за свободные высказывания, – гаркнул Густаво. – Ты хоть знаешь, сколько писем отправляли племенные вожди колониальным властям, в Испанию и даже в ООН? И что мы получили взамен? Изгнание, наказание и тюрьму! – Он расстегнул рубашку, демонстрируя шрамы. – Ты правда думаешь, что я поддержу тех, кто со мной это сотворил?!

– Ты псих, – отозвался молодой фанг. – Испания никогда не поддержит создание двух государств: островного и континентального. Нам надо объединить силы! – В ответ прозвучал гул одобрения. – Этого и хотят белые: чтобы мы передрались между собой.

Димас увидел, как брат сжал кулаки, и быстро схватил его за руку.

Эмилио саркастически усмехнулся.

– Что я тебе говорил, Димас? – сказал он. – Все превратилось в драку в курятнике.

«В курятнике, где слишком много петухов», – подумала Хулия.

– Значит, вот какую судьбу вы принимаете? – продолжил Эмилио.

– Папа, хватит! – вмешалась Хулия. – Иди домой. – И обратилась к Густаво: – Поступай, как считаешь нужным. Только оставь отца в покое. Оставь нас всех в покое.

– Это вам всем нужно сделать! – заорал молодой фанг. – Убирайтесь! Возвращайтесь в свою страну, пока целы!

Раздались многочисленные крики одобрения. Эмилио скрипнул зубами, и Хулия потянула его за руку в сторону магазина. Оба открыла дверь, и они прошли внутрь. А несколько секунд спустя в стекло влетел камень. Мужчина застыл, потом шагнул в сторону разбитого окна.

– Попомните еще! – проревел молодой фанг. – Спокойной жизни вам больше не будет!

Эмилио взглянул на Димаса, тот в ответ – на него, потом покачал головой, развернулся и пошел прочь.

Хулия стояла рядом с отцом, по ее лицу катились слезы разочарования. Густаво пробормотал: «Извини» – и тоже ушел. Оба принесла щетку и стала заметать осколки.

Потрясенный Эмилио молчал. Хулия отвела его в магазин, усадила на стул, принесла стакан воды, убедилась, что он немного успокоился, и отправилась помогать Обе.

– А ты на чьей стороне, Оба? – спросила она спустя некоторое время.

– Я все равно не могу голосовать, сеньорита, – ответила девушка. – Только мужчины и только главы семей.

– Да, но если б могла, то за что бы голосовала? Только честно.

– Мои родственники – фанг. Моих предков силой увезли с континента, из родных мест, и заставили работать на плантациях на острове. В моей семье еще живы воспоминания о том, как белые охотились на нас, как на зверей… – Оба вздернула подбородок. – Не обижайтесь, сеньорита, но я бы голосовала за самоуправление.

Хулия обернулась и посмотрела на удрученного отца; его плечи опустились, руки лежали на коленях. Сколько ее родители прожили на Фернандо-По? Целую жизнь, полную не только грез, но и тяжелого труда. Куда им деваться? Уж точно не в Пасолобино! После Санта-Исабель они зачахнут в месте, застрявшем в прошлом. Смогут ли они поселиться в Мадриде, рядом с ней и Мануэлем, чтобы начать все заново? Нет, не в их годы. Они будут нянчиться с Исмаэлем и другими возможными внуками, вздыхая от тоски по острову.

«Да, папа, – подумала она, и ее глаза наполнились слезами. – Все кончено».

Нельсон с трудом пробивался сквозь толпу с джин-тоником и бутылкой «пепси» в руках. Еще ни разу в «Анита Гуау» не было такого аншлага. Нигерийский оркестр играл одну мелодию за другой без остановки, танцпол был забит парами, наслаждавшимися сочетанием ритмов латины и йорубы. Новая владелица клуба поменяла обстановку: появились высокие барные табуреты, темно-красные дерматиновые диваны под круглыми лампами, стильные затемненные зеркала на стенах, да еще и большой духовой орган в углу. Старые и новые клиенты приходили сюда в поисках незабываемого вечера.

Из-за столика в глубине зала привстала Оба. Ее маленькая ручка, украшенная разноцветными пластмассовыми браслетами, взмыла в воздух. Нельсон просиял. Они как будто несколько месяцев не виделись, хотя на самом деле лишь несколько минут. Рядом сидели Икон и Лиала, взявшись за руки и покачиваясь в такт музыке.

Нельсон поставил напитки на стол и сел.

– В баре столько народу, что состаришься, пока обслужат! – сказал он. Когда с ними была Оба, он говорил по-испански, потому что она не понимала пиджин.

– Насколько я вижу, здесь все нигерийцы собрались, – сообщил Икон. – Как будто заранее договорились!

– Но ведь событие стоит того, не так ли? – произнес Нельсон. На прошлой неделе Гвинея подписала новый четырехгодичный рабочий контракт с Нигерией, и несмотря на политическую нестабильность, работа для нигерийцев была гарантирована.

– Значит, вот здесь вы, мужчины, прогуливаете свою зарплату? – спросила Лиала, обводя зал горящими глазами.

– О, мне надо идти! – шутливо закричал Икон. – Мне детей нужно кормить!

– А я перестал сюда ходить, когда встретил Обу, – признался Нельсон, и та улыбнулась. – Но вообще, верите или нет, многие браки начались со знакомства здесь.

– Так чего же вы с Обой тянете? – поддела Лиала.

– Копим, чтобы открыть свое дело. Так, Нельсон?

– Да, у нас есть планы, но они подождут. Просто мы еще слишком молоды!

– Оба молода, – согласился Икон, – а вот ты в самом расцвете. Смотри не перезрей.

Нельсон расхохотался, залпом опрокинул в себя коктейль и тут же пожалел об этом: придется опять пробиваться к бару через плотную толпу. Оба предложила ему свою газировку, и он поблагодарил ее поцелуем.

– Смотрите! – девушка указала пальцем. – Масса с плантации. Что он тут делает? – Оба вскочила. – Сад!

Она побежала к танцполу, за ней – остальные. Девушке с трудом удалось протолкаться в первый ряд. Белый мужчина наставил на Сад оружие.

– Что случилось? – спросила Оба соседа.

– Белый что-то попросил, но она отказала. Тогда он схватил ее за запястье и вывернул руку. Несколько человек поднялись на ее защиту, и он достал пистолет.

– Первому, кто сделает шаг, я башку снесу! – орал мужчина, прикрываясь Сад, как щитом. В глазах плескался алкоголь пополам со страхом.

– Хватит, масса Грегор! – выступил вперед Нельсон. – Опустите оружие.

– Нельсон? – фыркнул Грегорио. – Ты такое видел? С каких это пор тут нельзя выбрать себе девочку?

– Здесь выбираю я, – яростно отозвалась Сад. – И я давно уже решила избавиться от тебя. – Она обвела взглядом толпу, словно искала поддержку. – Неужели тебе трудно понять, что вы за нас больше не решаете? Вот оно – настоящее лицо белых! Если делаешь так, как они скажут, тебя хвалят. Если же нет – достают хлыст или пистолет!

Грегорио сильнее сдавил ее руку, и Сад вскрикнула от боли. Несколько мужчин шагнули вперед.

– Нас тут много, а вы – один, – спокойно продолжил Нельсон. – Можете стрелять, масса, но когда пули закончатся, мы до вас доберемся. Видите здесь других белых? Не думаю, что вы выбрали удачный вечер, чтобы прийти в клуб.

Крупные капли пота выступили на лбу Грегорио. Нельсон, привыкший руководить десятками рабочих в своей бригаде, заметил проявление слабости и твердо произнес:

– Предлагаю сделку: вы отдаете оружие, и мы вас отпускаем.

Поднялся недовольный гул. Достаточно было малейшей искры, чтобы прогремел взрыв. Но Грегорио медлил.

– Сегодня у нас праздник, – вмешался Икон. – Многие пришли сюда потанцевать с женами. Никому не нужно, чтобы все закончилось плохо. Мы с Нельсоном отвезем вас назад в Сампаку.

Нельсон согласился, и толпа снова загудела.

– Даешь слово, Нельсон? – спросил Грегорио в отчаянии.

Мужчина улыбнулся. Какая ирония: этот спесивый человек собирается доверить свою жизнь слову чернокожего. Надо же, как страх меняет людей!

– Я всегда держу слово, масса Грегор.

Грегорио сдался. Отпустил Сад, швырнул пистолет на пол и спокойно ждал, пока Нельсон подберет оружие.

– Икон, побудь с женщинами, пока я не вернусь.

Нельсон взял Грегорио под локоть и быстро повел к дверям. Постепенно толпа рассосалась, и Сад согласилась выпить с друзьями.

– Он заслуживает хорошей трепки, – пробормотала она.

– Нельсон поступил правильно, – твердо заявила Лиала. – Не стоило накалять обстановку. Они могут сколько угодно рассуждать о равенстве, но в итоге все равно накажут нас.

Икон принес еще напитков. Оркестр заиграл зажигательную мелодию, и Лиала протянула мужу руку, приглашая подвигаться.

Когда они ушли, Оба спросила:

– Чего он хотел?

Сад надменно дернула плечом.

– Любой мужчина, когда-либо бывший со мной, мечтает о втором шансе.

Она поморщилась и пригубила свой напиток. Все, кроме одного. И именно из-за него она всю жизнь будет хранить секрет, что настоящий отец ее ребенка – ненавистный масса Грегор.

В декабре 1963-го большинство поддержало самоуправление на референдуме, хотя голоса разделились так, что семьдесят процентов «за» было отдано в Рио-Муни, а семьдесят процентов «против» – на Фернандо-По. Как и предполагал Густаво, все истолковали результаты в своих интересах – как желание в конце концов обрести независимость от Испании и как желание обрести независимость от Рио-Муни.

Испания вынуждена была издать декрет о передачи страны под самоуправление. С этого момента гвинейские политики, ратовавшие за независимость, назначались испанскими властями на руководящие должности. И вскоре автономное правительство было сформировано. Все, кого назначали, были конечно же лояльны Испании, а те, кого прежде преследовали за пропаганду независимости, теперь хорошо зарабатывали. Среди чиновников был и фанг Франсиско Масиас Нгема Бийого Ньеге Ндонг, родившийся 1 января 1924 года в Монгомо, в Рио-Муни. В 1960 году Масиас пробился в мэры родного Монгомо, а 1961-м был избран в члены Ассамблеи Испанской Гвинеи, ему оставалось полшага до кресла диктатора, занимая которое, он истребит две трети населения Гвинея.

– Такова жизнь, Хулия, – заявил Килиан. – Я все еще убираю какао, а Густаво стал министром в автономном правительстве. Кто бы мог подумать? А я все еще помню, как он спорил с твоим отцом. Когда это было?

Хулия, одетая в платье без рукавов, сложила руки на раздувшемся животе. День был чудесный. Приятный бриз унес полуденный зной. Как и раньше по воскресеньям, они договорились встретиться всей компанией в казино, но кое-кто опаздывал. Мануэля с каждым разом становилось все труднее и труднее отвлечь от исследований, особенно после того, как вышла его первая книга о растениях острова. Мерседес и Асенсьон погрузились в хлопоты по подготовке к собственным свадьбам: они решили провести церемонию в один день в соборе Санта-Исабель. Обе невесты родились и выросли на острове, так что перед ними не стояло вопроса выбора. До события еще оставались месяцы, но девушки сочли, что дел предостаточно – успеть бы. Их женихи, со своей стороны, работали без выходных, чтобы скопить денег на достойный медовый месяц.

Килиан приходил на такие вот встречи с друзьями еще и потому, чтобы не вызывать подозрений относительно его отношений с Бисилой. Его жизнь, думал он с грустью, теперь постоянно будет разделена между черными и белыми, между родными горами и островом, и ни к одному миру он не мог себя полностью причислить. Больше всего на свете он мечтал видеть сейчас на месте Хулии Бисилу, спокойно лежащую в гамаке, наслаждающуюся тихим воскресным деньком. Он представил ее руки, обнимающие живот, в котором зреет плод их союза. Ах, если бы… О чем еще мечтать?

До террасы долетали крики купающихся в бассейне. Включили песню Чака Берри, и веселые возгласы вплелись в зажигательную мелодию рок-н-ролла.

– Только не говори, Килиан…

– Не говорить чего?

– Что ты стареешь.

– Что? Это ты себе скажи! О, прости…

Килиан неловко попытался следовать ритму музыки, и Хулия рассмеялась. Молодой, чувствительный новичок, каким она его впервые увидела, превратился в счастливого, довольного, уверенного в себе человека. Если бы она не знала его так хорошо, то решила бы, что он влюбился, – а как еще истолковать эту мечтательную улыбку? Хулия прекрасно узнавала симптомы, хотя ее собственная страсть к мужу давно уже переросла в тихую привязанность.

– Привет, привет! – вдруг раздался голос. – Я принес вам мешок снега!

– Хакобо! – Килиан застыл в изумлении. – Мы не ждали тебя раньше следующей недели!

– Вышла ошибочка с билетами на самолет, и я забронировал более ранний рейс.

Братья радостно обнялись, они не виделись полгода. В отличие от Килиана, у которого были причины остаться на острове, Хакобо ни разу не пропустил отпуска. И с каждым разом возвращаться назад становилось сложнее и сложнее, появилось ощущение, что их жизнь в Африке подходит к концу.

– Мануэль мне уже сказал, – Хакобо указал на живот Хулии. – Еще раз поздравляю!

– Как провел отпуск? – спросил Килиан. – Ты отлично выглядишь.

– Да ты и сам неплохо, – улыбнулся брат, оглядывая его с головы до пят. – Мне кажется или… ты счастлив? И как ты не устаешь от этого острова? – хмыкнул он.

Килиан почувствовал, что краснеет.

– Как твоя машина? Бегает?

Брат приобрел в Гвинее новенький черный «фольксваген» и перевез морем в Испанию. Глаза Хакобо вспыхнули от воодушевления.

– Зарегистрировал без проблем. Поехал на ней в Пасолобино… Всю дорогу вел сам! Ты бы видел лица соседей, когда я припарковался на площади и посигналил!

Килиан с легкостью представил самодовольное лицо брата, оказавшегося в центре внимания.

– Это было событие месяца! Все спрашивали, откуда такие номера, и пришлось миллион раз объяснять, что я приобрел машину в наших заморских территориях… Не представляешь, сколько я бензина сжег, катая людей туда-сюда…

– Подозреваю, что ты не одну девушку прокатил туда-сюда, – перебил Килиан весело.

Хулия закатила глаза. Весь мир поменялся – но только не Хакобо.

– Мне интересно, катал ли ты кого-нибудь больше одного раза? – пошутил Килиан. Он не мог представить, чтобы брат с кем-то гулял чаще, чем дважды.

Хакобо кашлянул.

– Ее зовут Кармен. Мы познакомились на танцах, и она не из Пасолобино.

Хулия окинула его изумленным взглядом. Неужто кто-то ухитрился завоевать его сердце? К своему неудовольствию, она ощутила укол ревности.

Килиан повернулся к брату и потрепал его по спине.

– Братишка, – поддел он, – похоже, закончились твои бурные ночи!

Теперь настал черед Хакобо краснеть.

– Мы пока что еще не знакомы близко, – пожал он плечами. – Я сейчас здесь, а она – там…

Хулия вздохнула. Этой Кармен придется приложить немало усилий, чтобы превратить его в семейного человека.

Килиан устремил взгляд к горизонту. Он понял, что девушка значит для брата больше, чем он стремился показать, а значит, его дни в Гвинее подходят к концу. Внезапно его накрыла волна сожаления. У брата полно недостатков, но он ничего не скрывал, а сам он вынужден прятать любовь к Бисиле. Открыть тайну брату? Он не был уверен, что Хакобо правильно его поймет. Скорее всего решит, что он сбрендил. Да так оно и было – он сошел с ума.

Хулия вызвалась сходить за напитками, и братья остались вдвоем, Хакобо помрачнел.

– Что-то случилось дома? – спросил Килиан.

– Да, с Каталиной. Она серьезно больна.

Килиан почувствовал в горле комок. Хакобо кашлянул.

– Я… я с ней попрощался. Я привез письмо от мамы. Она просит тебя вернуться и побыть с ними.

– Но сейчас горячая страда! – слабо возразил Килиан. Ему было жать, что он это сказал. Сердце не хотело расставаться с Бисилой, но сестра есть сестра. Каталине выпала нелегкая доля: слабое тело и угасающее после смерти ребенка сознание. Он не видел матери и сестры уже три года. Бисила его поймет.

– Съездить домой – вообще неплохая идея, Килиан. – Брат зажег сигарету. – Грядут перемены. Ходят слухи о строительстве горнолыжного курорта рядом с Пасолобино. Понимаешь, о чем я? – Глаза его сверкнули. – Наша земля будет стоить кучу денег, а сейчас не стоит ни черта! Мы могли бы улучшить свою жизнь, работая на строительстве курорта, или же открыть собственное дело. Наша богом забытая деревушка станет туристической достопримечательностью!

Килиан внимательно слушал, а Хакобо продолжал:

– Несколько опытных инвесторов уже посетили наши края. Они говорят, что снег – белое золото для нас…

Килиан застыл. Его сестра умирает, его разлучают с любимой, а брат беззаботно болтает о будущем? Будущее не волновало Килиана, он и думать о нем не хотел. Он хотел, чтобы ничего не менялся, а его мир сузился до объятий Бисилы. Ему этого достаточно.

– Килиан… – позвал Хакобо.

– Да, прости, задумался… Да, надо съездить домой.

Домой. Он все реже и реже думал о Пасолобино, как о своем доме.

– Скоро мы все уедем отсюда навсегда, Килиан, – Хакобо покачал головой со смешанным чувством недовольства и облегчения. – В Гвинее нет будущего.

Вернулась Хулия с напитками, и пока Хакобо повернулся, чтобы приветствовать знакомую, Килиан произнес:

– Знаешь, Хулия, ты была права. Мы стареем.

Спустя несколько недель Бисила попросила Симона привести Килиана в больницу. Когда тот пришел, она показала ему рисунок квадратного колокольчика с несколькими язычками.

– Это елёбо, – пояснила она. – Он защищает от злых духов. Можно я попрошу Симона сделать тебе такой знак, чтобы защитить тебя в пути? Где-нибудь в незаметном месте. Например, на левой подмышке?

Килиану понравилась идея. Защитит или нет, но елёбо будет напоминать о Бисиле. Подмышкой, рядом с сердцем… он сможет прикоснуться к нему, когда захочет.

– Придется потерпеть, будет немного больно, – предупредил Симон. – Рисунок маленький, но сложный. Так что закройте глаза и глубоко вдохните…

– Ничего, я выдержу.

Килиан не стал закрывать глаза – он смотрел на Бисилу. Когда он в последний раз уезжал в Пасолобино, она родила сына от Моей… Ему хотелось, чтобы Бисила поверила в его скорое возвращение. Он даже не вздрогнул, когда Симон наносил скальпелем контур рисунка, а потом прикладывал горящие пальмовые угли, чтобы прижечь кожу. Огромные глаза Бисилы излучали покой, и он почти не чувствовал боли.

– Что ж, масса, – Симон закончил работу, собрал инструменты и улыбнулся, – теперь вы тоже немножко буби.

Бисила нанесла на рану мазью и прошептала:

– Мой воин буби!

Вечером Килиан метался по комнате и сходил с ума. Бисила не пришла. Он посмотрел на часы. Они даже попрощаться не успели!

Наконец, совершенно расстроенный, он лег в кровать, но вскоре тихий стук заставил его подскочить. По легким шагам он узнал Бисилу. Она пробралась в комнату и заперла дверь. Килиан вскрикнул от радости, но она велела ему замолчать и закрыть глаза. Он слышал, как на пол упала одежда, как раздались какие-то непонятные мелодичные звуки, и только потом Бисила разрешила посмотреть.

Килиан открыл глаза и задохнулся от удивления: обнаженное тело его любимой все было в ниточках тийбё. Ракушечные подвески поблескивали на груди и бедрах, спускались по стройным ногам. На голове у нее были павлиньи перьям, закрепленные деревянной шпилькой.

Она подала ему знак встать и раздела в полном молчании. Затем набрала в миску воды, высыпала в нее порошок и приготовила рыжую пасту; этой пастой она начала покрывать все тело Килиана, от стоп поднимаясь все выше и выше. Килиан млел под нежными пальцами. Он припомнил день, когда вслух пожелал, чтобы она называла его своим ботуку, и кажется, этот день настал. Он хотел обнять ее, но Бисила отрицательно покачала головой и продолжила пытку вожделением, разрисовывая живот и грудь. Затем она сполоснула руки, взяла синий и желтый порошки, вновь смешала с водой и получившейся пастой разрисовывала лицо. Закончив, взяла руки Килиана в свои.

– Я по древней традиции оделась как невеста буби, – произнесла она тихо, – а тебя разрисовала, как воина.

Килиан был рад наконец-то услышать ее голос, но промолчал.

– Ты уже знаешь, что у нас есть два вида союзов, – продолжала Бисила. – Один зовется рибала реётё — выкуп девственности. Это законный брак, и именно такой соединил меня и Моей. Другой зовется рибала ре риале, и это союз по любви. Он не официальный, но такой брак соединяет нас. – Она подняла взгляд на Килиана. – У нас тут нет священника, но, думаю, это и не важно…

Килиан сжал ее руки.

– Я буду говорить первой, – сказала Бисила, – и прошу тебя не смеяться. Клянусь, что я не забуду о своих обязанностях, буду обрабатывать поля мужа, буду готовить пальмовое масло и буду тебе верной хотя бы сердцем.

Она закрыла глаза и повторила обещание на буби.

– Теперь моя очередь, – произнес Килиан. – Что я должен сказать?

– Пообещай не оставлять свою жену. И неважно, сколько других жен у тебя еще будет.

Килиан улыбнулся.

– Обещаю, что никогда не забуду свою жену, хотя бы в сердце. И – будь что будет.

Они скрепили обещания долгим поцелуем.

– Нужно еще что-то сделать, прежде чем мы разделим супружеское ложе? – спросил Килиан, многозначительно сверкнув глазами.

Бисила рассмеялась, запрокинув голову.

– Мы скажем «аминь», кто-нибудь позвонит в елёбо и споет…

– У меня теперь есть елёбо, – сообщил он, поднял руку и осторожно погладил татуировку. – На всю жизнь. Мы всегда будем вместе, Бисила. Это я тебе обещаю, моя маурана муемуе.

Глава 17

Семя зла

1965 год

Время для Бисилы тянулось медленно. Шли недели, потом месяцы, а Килиан не возвращался. Новостей друг о друге не приходило, переписка была риском.

За тысячи километров от нее Килиан писал письма почти ежедневно, но ни одного не отправил: он читал их самому себе, представляя, чем она сейчас занимается. Сердце его было далеко. Жизнь в Пасолобино без Бисилы была пустой.

А Бисила почти каждый день приходила к дому, в котором жили испанцы, касалась рукой перил, ставила ногу на ступеньку, сдерживая порыв ворваться в его комнату, чтобы узнать, не вернулся ли он. Она вслушивалась в голоса, пытаясь различить глубокий тембр Килиана, но напрасно.

Завершился сбор урожая какао. На острове властвовала изнуряющая жара, а Пиренеи сковал холод, северный ветер перекатывал снежную поземку, будто струйки песка в ледяной пустыне. В Сампаке рабочие на плантации готовили землю к посадкам, обрезали деревья, ремонтировали дорогу. В Пасолобино Килиан был заперт в четырех стенах. Снег валил и валил, а когда прекращался – завывал ветер. Невозможно чем-то заняться. Он проводил долгие часы у камина, слушая бесконечные вздохи матери, заходил к Каталине, которая уже не вставала с постели (сестра пожелала умереть в доме, где появилась на свет, и ее поселили в комнате, где она жила раньше), успокаивал зятя, которого едва знал, изредка беседовал с соседями о том, что принесет деревне будущий горнолыжный курорт.

Сидя у огня, он все время думал о Бисиле. Ее тело создано для зноя. Окажись его маурана муемуе здесь, она умрет от холода!

Каталину похоронили морозным днем на исходе февраля. Холод ускорил церемонию. Спешка, с которой все происходило – начиная от заколачивания простого деревянного гроба до прощания у могилы, – воскресили в душе Килиана чувство, что и ему надо спешить. Надо скорее возвращаться на Фернандо-По, но требовалось побыть с матерью, чтобы утешить ее в горе. О Господи, сколько еще это будет продолжаться?

В конце апреля остров накрыли дожди. Бисила много времени проводила в больнице: дождь всегда увеличивал число заболевших.

Она вышла немного проветрить голову. Не было смысла обманывать себя: ноги всегда несли в одном направлении. Когда она приблизилась к дому европейцев, был уже поздний вечер. Надежды пробуждать не хотелось, но она ничего не могла поделать с собой. Прошло уже пять месяцев, с тех пор как она не виделась с ним, не слышала его голос, не ощущала его прикосновений. Она как бы невзначай спросила у отца, нет ли новостей о Килиане, может, масса Хакобо говорил что-то? – и так узнала о смерти их сестры и решении Килиана задержаться в Пасолобино. Но сколько еще ждать? Она опасалась, что чем дольше Килиан будет вдали от острова, тем больше шансов, что он решит прожить свою жизнь вдали от нее. Иной раз ее настигало чувство, что все было только сном. Не она первая и не она последняя влюбляется в иностранца!

Но Килиан дал слово! Он пообещал, что они всегда будут вместе. Оставалось поверить, потому что он был ее истинным мужем, а не Моей, с которым все тяжелее было исполнять супружеский долг. Моей был телом, которое лежало с ней в одной постели, а Килиан – хозяином ее сердца и души.

Она прислонилась к стене и, закрыв глаза, представила, что сейчас откроется дверь и выйдет Килиан в бежевых льняных брюках и белой рубашке. Глубоко вздохнет, закурит сигарету, обопрется на перила – и встретится с ней взглядом. И она выйдет ему навстречу – его черная жена, которую он выбрал, несмотря на предрассудки. И они навсегда будут парой – Килиан из Пасолобино и Бисила из Бисаппо.

Звук мотора вернул Бисилу в реальность. Фонарь над входом моргнул, двор погрузился во мрак. Она накинула на голову платок и поспешила обратно к больнице в неверном свете фар приближающегося пикапа. Ее не так-то просто было напугать, но двор казался таким пустынным и темным, что она решила переждать в тени здания.

Обдав ее грязью, пикап притормозил посреди двора. Послышались мужские голоса и смех, и Бисила поняла, что высадившиеся из машины движутся в ее сторону. Дурное предчувствие заставило вздрогнуть, и она подумала, что лучше пройти через сушильню и бараки работников; она уже двинулась в этом направлении, но тут за ее спиной прогремел пьяный голос.

– Так-так… И кто это здесь?

Бисила ускорила шаг, но грузная фигура преградила ей путь. Сердце отчаянно забилось.

– Не так быстро, шоколадка! – произнес голос с сильным английским акцентом, и кто-то схватил ее за плечо.

– Дайте пройти, – Бисила сделала усилие, чтобы ее собственный голос звучал жестче. – Я работаю в больнице, меня там ждут.

Она высвободилась и прибавила шагу. Случись что, никто ей не поможет.

Внезапно грубая рука схватила ее за локоть и резко развернула; она столкнулась лицом к лицу с высоким мужчиной, от которого сильно разило алкоголем.

– Никуда ты не пойдешь, – заплетающимся языком проговорил англичанин. – Женщина не должна гулять одна так поздно. – Бледное лицо исказилось в ухмылке, – если, конечно, она не ищет с кем-то встречи.

Бисила снова попыталась высвободиться, но англичанин заломил ей руку за спину и потащил к своему приятелю. Она попыталась закричать, но мужчина, зажав ей рот, прошипел:

– Молчи лучше!

Она попыталась кусаться, но он только сильнее сдавил ей рот и крикнул приятелю:

– Не поверишь, что я нашел!

Второй приблизился, также источая перегар, протянул тощую руку и стащил платок с головы Бисилы.

– Похоже, вечеринка продолжается! – бросил он с непонятным акцентом и гаденько заржал. – Ну что же, я готов.

Лицо с носом, напоминающим клюв, придвинулось ближе.

– Я плохо вижу… – Он провел рукой по ее щеке, затем по животу и бедру. – Но мне нравится.

Бисила сжалась в ужасе, но англичанин держал ее крепко, она даже боялась, что он сломает ей руку. По щекам полились слезы.

– Иди выкинь Хакобо из машины, Пао, – распорядился мужчина.

В душе Бисилы родилась слабая тень надежды: Хакобо узнает, и они ее отпустят.

Пао открыл дверцу пикапа и, приложив усилия, заставил вылезти лежащего там человека.

– Эй, Хакобо, проснись! Вечеринка не закончилась! Где мы можем насладиться такой красотой? – крикнул англичанин.

– Может, в сушильне? – предположил Пао.

Хакобо все это время пытался встать ровно. Коктейль из алкоголя и ибоги смазал картину реальности. Он всего лишь пару раз пробовал сильный наркотик, который местные используют, чтобы снизить потребность в питье и пище. В малых количествах корни и стебли растения с оранжевыми, похожими на оливки плодами работали как афродизиак, но в больших количествах вызывали галлюцинации. А Хакобо принял столько, что впал в беспамятство.

– Есть комнатка… где они… хранят… там… – Он указал на крохотную дверь за крыльцом. – Пустые мешки… здесь… да… – Он добрел до двери и навалился на нее. – Тут… удобно…

Англичанин грубо подтолкнул Бисилу.

– Шевелись давай.

Бисила послала Хакобо умоляющий взгляд. Англичанин тащил ее, а она сопротивлялась изо всех сил, пытаясь привлечь внимание брата Килиана. Но когда ей это удалось, она с ужасом увидела его остекленевшие глаза. Он так обкурился, что не узнавал ее. И из ее груди вырвались рыдания.

Англичанин швырнул Бисилу на гору джутовых мешков, разорвал одежду и навалился сверху, удерживая ее руки над головой: он был достаточно силен, чтобы справиться с ней одной рукой. Свободной рукой провел вдоль ее тела, как сделал бы мужчина, для которого важно всего лишь удовлетворить инстинкты. Как бы сильно она ни вырывалась, она не могла скрыться от его зловонного дыхания и слюны, которую он размазывал по ее лицу и шее.

Бисила хотела умереть. Она извивалась, как змея, которую бросили в огонь, она пыталась кричать, но мешал кляп, которым ей заткнули рот. Она стонала и лягалась, пока удар кулака едва не вышиб из нее дух. Во тьме она видела лицо мужчины, чувствовала его руку между бедер. А потом что-то твердое пронзило ее. Потом другое лицо и тело, другие руки, чужое дыхание, снова проникновение, потом – тишина, голоса и смех, – и все сначала.

–.. Акобо… – пробормотала Бисила, выплюнув кляп.

Хакобо застыл, услыхав свое имя. Она подняла голову и попыталась закричать. И вновь послышался смех.

– Видишь, ты ей понравился!

– С ними так всегда. Нужно их бить, чтобы чего-то добиться.

– Сперва они против, но потом…

Хакобо стоял неподвижно под взглядом пары янтарных глаз, залитых слезами. Что он должен сделать?

– Давай кончай, Хакобо!

И снова смех.

Слабый проблеск надежды исчез.

Хакобо сопел в ухо Бисилы, кончая в тело, которое боготворил его брат, затем развалился у нее на груди. Последовал долгий стон отчаяния, и чьи-то руки оттащили его.

– Все, хватит. Идем. А ты, мартышка, молчи! – англичанин швырнул несколько купюр. – Прикупи себе новый наряд.

Наступила полная тишина, висевшая, пока к ней не вернулось сознание. Ее избили и изнасиловали… Она была черной женщиной, над которой надругались белые мужчины. Еще час назад она была Бисилой из Бисаппо, женой Килиана из Пасолобино, но когда она открыла глаза, она была горсткой мусора на кипе мешков.

Симон слышал крики, но не придал им значения. Субботним вечером в комнате прислуги, где он жил, кричали и смеялись почти до самого утра. Он повернулся на другой бок и попытался заснуть, но сон не шел. Глубокое дыхание и редкие всхрапывания говорили, что двум его товарищам это удалось. Он открыл дверь, чтобы впустить свежий воздух, и лег обратно. Кто-то поднялся наверх, смеясь; он различил голоса Хакобо и его приятелей. Они были в стельку, что неудивительно: Хакобо всегда так нажирался в обществе англичанина и португальца.

Стоило им пройти, Симон снова разволновался. Он натянул штаны, взял фонарь и спустился вниз. Тишина и ни души. Зажег фонарь и посветил себе под ноги. Потом заметил криво припаркованный пикап и открытую дверь склада. Сунул нос внутрь и услышал стон:

– Кто там?

Ответом был крик:

– Кто тут?

– Это я, Симон…

– Помоги мне, – прошептала Бисила.

Он тут же метнулся к ней и свете фонаря заметил, что тело и лицо подруги в крови, она лежала неподвижно, сжимая в руки грязный платок.

– Что случилось? – закричал он в отчаянии. – Что они с тобой сделали?!

– Мне нужно в больницу, – ответила она безжизненным голосом.

Симон помог ей подняться.

– Я знаю, кто это сделал, – впав в ярость, прорычал он. – Они ответят за это!

Бисила повисла на руке друга и слегка подтолкнула к выходу. Ей хотелось поскорее выбраться из этого ужасного места.

– Нет, Симон. – Она нежно сжала его пальцы, когда они вышли на двор. – То, что здесь произошло, здесь и останется… Пообещай, что никому не скажешь.

Симон указал на кровоподтек под ее глазом.

– А как ты это спрячешь? И как объяснишь Моей, что случилось с твоей рукой? Ты же ей двинуть не можешь.

– Меня не волнует мое тело…

Симон не мог сдержать гнев.

– А что будет, если Килиан узнает?

Бисила застыла.

– Нет… Килиан ничего не должен узнать. Никогда. Слышишь?

Симон еле заметно кивнул, подтверждая согласие, и они двинулись дальше.

«Килиан-то не узнает, – подумал он, – но эти заплатят за то, что сделали!»

Когда они добрались до больницы, Бисила объяснила ему, как вправить выбитое плечо. Зажмурилась, ожидая рывка, вскрикнула и лишилась чувств, а когда пришла в себя – сама обработала раны и сделала лангет для травмированной руки. Затем Симон отвел ее домой. К счастью, Моей и Инико спали, значит, пока что они не увидят ее лица.

Симон вернулся в свою комнату, сотрясаясь от ярости. Сегодняшней ночью не случилось ничего из ряда вон: белые снова продемонстрировали свою власть. Изнасилования случались повсеместно, но ни одна униженная чернокожая женщина не заявила на белого мужчину. Это было бы слово против слова, любой суд доказал бы, что она сама этого захотела.

Лежа в постели, Симон сжимал кулаки. По недавнему закону они приравнивались к жителям Испании, но это была ложь! Белые оставались белыми, а черные – черными, пусть и ходили теперь в одни бары и кинотеатры. Мнимая независимость ничего, по сути, не изменила и не изменит: уйдут одни – придут другие и продолжат обирать остров.

Он решил все рассказать Моей. Он обещал Бисиле ничего не говорить Килиану – и не скажет… пока. Но Моей должен знать, и он придумает, как быть дальше.

Утром в понедельник Симон разыскал Моей в отдаленной части плантации. Рабочие с помощью мачете расчищали место под будущие посадки. Он сразу заметил мужа Бисилы, чья голова возвышалась над прочими, и призывно махнул ему. Они отошли подальше, чтобы никто не смог их подслушать.

– На Бисилу напали трое белых.

Моей прислонился к дереву. Выражение его лица говорило само за себя.

– Ты знаешь, кто это был?

– Я всю троицу знаю, – кивнул Симон.

– Назови имена и где их найти. Дальше я справлюсь сам.

– Двое не местные, и они сегодня уезжают. Это масса Дик и масса Пао. Но я слышал, что они вернутся недели через две-три.

– А третий?

Симон нервно сглотнул.

– Масса Хакобо.

Моей выпрямился, поднял мачете и провел пальцем по лезвию.

– Спасибо, друг, – поблагодарил он. – Я тебя найду, если потребуется.

Он вернулся к работе, сделав вид, что ничего серьезного от Симона не услышал.

Во дворе Симон услышал знакомый смех, доносившийся из гаража. Килиан приехал! Он поднял глаза к небу, заметив слабое движение в воздухе. На них надвигался торнадо.

Килиан встал рано, натянул брюки и рубашку и вышел на балкон. Воздух был влажным и прохладным, он вернулся в комнату и накинул пиджак. Затем снова вышел на балкон, зажег сигарету, облокотился на перила и устремил взгляд в сторону пальмовой аллеи. В любое другое время он бы наслаждался утренней тишиной, но все дни по его приезде тишина давила. Симон говорил недомолвками, Хосе что-то скрывал, а Бисила… Бисила его избегала.

Он отправился в больницу на ее поиски, как только занес чемоданы в комнату. После месяцев разлуки он был уверен, что она сразу поведет ее в кладовку, чтобы обнять. Но вместо этого он увидел похудевшую и погрустневшую женщину с перевязанной рукой и опухшим лицом. Безжизненным голосом она сообщила, что ее сбил грузовик. Килиан не поверил. Он сперва подозревал, что ее избил Моей, но она опровергла его предположение. В чем же тогда причина? Он так сильно по ней скучал! И все ждал, что Бисила придет однажды вечером к нему в комнату, но она не пришла.

Килиан глубоко вздохнул, опираясь на перила. Что-то подсказывало ему, что она больше никогда не придет. Что-то ужасное должно было произойти, раз она не желает его больше видеть. Он закрыл глаза и вспомнил ее обещание. «Я буду тебе верной всегда, – сказала она ему, когда они заключали брак по любви, – хотя бы в моем сердце». Мог ли Моей узнать про их отношения, пока он был в Испании? Нет. Что-то не сходится…

Сирена, возвещающая о начале рабочего дня, прорезала утреннюю тишь. Килиана раздражал этот звук, за годы он так и не привык к нему. Однако стоит поторопиться, если он хочет позавтракать перед работой.

Спустя несколько минут приплелся Хакобо, его глаза были полузакрыты, он явно чувствовал себя плохо.

– Это из-за выходных в Санта-Исабель? – осведомился Килиан.

Брат потряс головой.

– Я собирался встретиться с Диком и Пао, но они не пришли. Знаешь, после последнего вечера в их компании я зарекся пить.

– И что же ты делал без них? – саркастически заметил Килиан.

– Проведал подружек… – пожал плечами Хакобо. – Мы сходили в кино. Такой тихий был вечер! И почему я чувствую себя так, будто попал под поезд? – Он провел рукой по лбу. – Кажется, у меня температура.

– Вот, выпей. – Брат налил ему кофе. – Тебе полегчает.

– Не хочу.

Это было что-то новенькое. Килиан поднялся и сообщил:

– Я отведу тебя в больницу.

«Если повезет, Бисила тоже будет там», – подумал он.

Килиан был уверен, что Хакобо подхватил малярию. Брат постоянно забывал принимать хинин, а вечерами, особенно когда возвращался из города в подпитии, неплотно закрывал москитную сетку над кроватью. Разбитость, головные и мышечные боли, озноб, сменяющийся жаром, боль в горле и потерял аппетита – разве это не явные признаки болезни? Он проведет пару недель в больнице, что подарил самому Килиану лишний повод почаще там появляться и понаблюдать за Бисилой – вдруг узнает, что случилось.

– Сифилис?! – Килиан расширил глаза. – Как… такое возможно?

Мануэль иронично заметил:

– Могу накидать пару-другую способов, как его подхватить. Три недели твой брат проведет здесь, а затем ему придется несколько месяцев принимать лекарства. И вообще, стоит быть осторожнее.

Килиан долго стоял перед палатой, не в силах войти. Наконец он пригладил волосы, вздохнул и решился. Хакобо спал. Сразу всплыли воспоминания об отце. Сколько долгих часов он провел у постели Антона! Целая вечность прошла с тех пор. Он посмеялся про себя, припомнив, как колдун из Бисаппо раскладывал амулеты на теле отца. И как же тогда злился Хакобо! «Может, стоит послать за тем же колдуном?» – подумал Килиан злорадно.

Кто-то постучал в дверь, нежный голос попросил разрешения зайти. Увидев Бисилу, Килиан вскочил. Она взглянула на него удивленно, потом перевела взгляд на кровать, узнала Хакобо, вскрикнула и выронила маленький поднос, который держала в руках. Килиан собрал раскатившиеся инструменты, закрыл дверь и подошел к ней. Бисила, тяжело дыша, не могла вымолвить ни слова. Он обнял ее и погладил по голове.

– Что случилось? Что тревожит мою маурана муэмуэ?

Бисила дрожала в его объятьях. Смогла лишь жестом показать на Хакобо и спросить:

– Что с твоим братом?

Килиан отстранился, чтобы взглянуть в ее лицо.

– Ничего, что бы он не заслужил. У него сифилис.

Бисила сжала губы, ее подбородок задрожал, глаза наполнились слезами.

– Сифилис! – В ее голосе слышался гнев. – Над а пао буаа!

– Что ты сказала?

Бисила не ответила: она разрыдалась и выскочила из палаты. Килиан ничего не мог понять. В ее голосе ненависть соединилась с печалью. А потом он слышал, как кто-то громко зовет врача. Что-то с Бисилой? – толкнула тревога.

Килиан быстро направился в приемный покой. Мануэль стоял на коленях, осматривая мужчину на носилках. Толпа не позволяла увидеть, кто жертва, хотя, кажется, мужчина был белым. Он огляделся, узнал нигерийца из бригады Моей и подошел к нему спросить, в чем дело. Тот был очень раздосадован, бубнил на смеси пиджина и испанского. Потом в разговор вмешался другой, третий – и наконец Килиан услышал всю историю.

Бригада Моей, как обычно, расчищала джунгли. Они двигались рядами по десять человек, работая мачете, и вдруг кто-то закричал, показывая на дерево. На толстом суку висели, раскачиваясь на ветру, двое обнаженных белых мужчин со связанными руками, к их ногам были привязаны камни. Когда их сняли, один уже испустил дух, но второй еще дышал.

Килиан протолкался вперед. Тело мужчины было синим от побоев, на лодыжках и запястьях – глубокие раны, из груди вырывались хрипы. Он присмотрелся – так это же…

– Ты его знаешь? – спросил Мануэль.

– И ты знаешь. Это Дик, один из приятелей моего брата. Раньше он жил на острове, но потом переехал на материк, в Бату.

– Понятно, почему он показался мне знакомым…

Мануэля грызли сомнения. Он встал и распорядился отнести Дика в операционную, хотя, судя по выражению лица, не надеялся на успех. Только сейчас Килиан заметил в углу мертвое тело второго. Он приподнял простыню, закрывавшую лицо, и убедился в своих подозрениях.

– Пао. Кто бы мог такое сотворить?

По толпе ползли шепотки, Килиан различал слова: «месть», «белые» и «духи».

Мануэль взял друга за руку и заговорил приглушенным голосом:

– Не самое лучшее время для такого инцидента. Для нас, европейцев, наступают тяжелые времена. Если это продолжится, многим придется уехать. Не боишься, Килиан? Местные скажут, что это сотворили духи!..

– Ничего не понимаю, – перебил Килиан. – При чем тут духи?

– А вот при чем: белые мужчины убиты по древнему обычаю. Начнут говорить, что духам не нужны белые люди. Грядет буря!

Килиан не ответил, а только взглянул на тело Пао.

– Они сказали брату, что проведут с ним выходные, но не пришли. И он счел это странным.

– Пусть твой брат ходит с оглядкой.

– Что ты такое говоришь? Нам всем теперь ходить с оглядкой?

Мануэль всплеснул руками и воскликнул:

– Думаю, что так!

Он распорядился положить тело в ледник при больнице, пока управляющий плантацией не решит, что с ним делать, а сам отправился в операционную.

Килиан провожал взглядом, как несут тело, и тут появилась Бисила. Она подошла, приподняла край простыни, прижала руки к груди и закрыла глаза; Килиана она не заметила.

Рядом пара медсестер шептались на буби, и он обратился к ним:

– Что значит: над а пао буаа?

Девушки посмотрела на него изумленно:

– «Надеюсь, он умрет», – сказала одна.

Килиан нахмурился. Один человек уже мертв, второй – вот-вот умрет, а Бисила желает смерти третьему?

Килиан нашел Хосе и Симона на складе. Новость разлетелась по плантации, как пожар. Килиан сразу перешел к делу:

– Итак, что вы оба думаете? Это работа живых или мертвых?

Хосе промолчал. Видя, что Килиан вот-вот потеряет терпение, Симон выступил вперед.

– А ты что думаешь, масса? Что это сделали мирные буби? Или сюда приехала развлечься банда? Или нигерийцы практикуют черную магию? Тебе не приходило в голову, что их могли убить другие белые?

Хосе жестом велел ему помолчать, а Килиана смерил тяжелым взглядом.

– Белые, – сказал он, – не привязывают жертвы к деревьям и не цепляют камни к ногам!

– Конечно нет! – не успокоился Симон. – У них другие методы.

И тут Килиан взорвался. Он сжимал и разжимал кулаки, глаза его пылали.

– Ты ничего не хочешь рассказать мне, Симон? А ты, – он повернулся к Хосе, – что ты скрываешь? – Он принялся ходить туда-сюда, размахивая руками. – Я с вами с ума сойду. Здесь что-то произошло, и это связано с Пао, Диком… – Он сделал паузу и добавил: – И с моим братом.

Хосе бросил гневный взгляд на Симона. Тот отвернулся. Килиан подошел к нему вплотную.

– Что они сделали, Симон? Кто жаждет мести? – Он поймал парня за руку и развернул к себе. – Что такого сделал мой брат? Вы его тоже подвесите на дереве?

Хосе открыл было рот, потом снова закрыл и наконец произнес:

– Мы ничего тебе не скажем.

– Если вы не скажете, то кто? – проревел Килиан, поднял глаза к небу и спросил наугад: – Бисила?

– Да, – достаточно отчетливо произнес Симон.

Килиан почувствовал, что силы оставляют его. Он вспомнил ее синяки, ее перевязанную руку, и его чуть не вырвало. Над а пао буаа… Бисила желала смерти его брату. Что эти трое сделали? Он прислонился к стене, чтобы не упасть. Не может быть! Только не его брат! Потом он припомнил, что брат болен сифилисом, и пришел в бешенство. Он сам убьет его, убьет голыми руками!

Хосе приблизился, коснулся его плеча, но Килиан вывернулся. Внутри бушевала ненависть.

– У меня лишь два вопроса, и я жду от вас ответа. Моей знает?

– Я ему сказал, – признался Симон.

– И второй: он придет и за Хакобо?

Хосе кивнул.

– Пусть выполнит свой долг, – произнес он тихо. – Это не наше с тобой дело.

– Не говори мне, что мое дело, а что – нет! – закричал Килиан.

– Если ты его остановишь… – Симон вскинул на него глаза. – Если ты его остановишь, он узнает про ваши отношения, и вы с Бисилой оба будете висеть на дереве.

Килиан снова прислонился к стене, зная, что Симон прав.

– В этом случае, – пояснил Хосе, – законы белых не действуют. Я понимаю и принимаю ваши отношения с Бисилой, но ее могут обвинить в неверности. Если любишь ее – не будешь вмешиваться. Рано или поздно все вернется к тому, как должно быть.

Килиан вытер лоб и выпрямился.

– Теперь ничто уже не будет прежним, – сказал он тихо. Ему нужно было подумать.

Килиан не видел брата две недели. Ему было наплевать, что Хакобо сочтет это странным, и еще больше наплевать, что тот думает, узнав о смерти приятелей. Все его мысли крутились вокруг желания причинить брату боль… и слов Симона о мести Моей. За себя он не боялся – боялся за Бисилу, и на краю сознания мелькали мысли о Хакобо. Не мелькали – разгорались все больше: как, как он мог совершить это?

В ярости он вонзил мачете в ствол дерева, выпрямился и с горечью покачал головой. Почему он не сказал Хакобо, какие чувства испытывает к Бисиле, что их соединил рибала ре риале, брак по любви? Если б брат знал – он бы ее и пальцем не тронул. Даже у такого, как он, есть границы, которые он не переступит. Разве что Хакобо не узнал Бисилу…

У Килиана внутри все перевернулось. Никакое наказание не сможет искупить то, что сделали эти трое. В памяти всплыли истерзанные тела Дика и Пао. Он представил мучительные часы агонии, в которой они пребывали, прежде чем их забрала смерть. Грудь пронзила резкая боль. Сможет ли он спокойно смотреть, как Моей расправляется с Хакобо? Ради всего святого, нет! Они всю жизнь прожили вместе…

Выбора не оставалось: нужно поговорить с братом. Но что потом? Они пойдут к властям и все расскажут? Тогда Моей арестуют и накажут за убийства. Он вспомнил предупреждение Симона и Хосе. У африканцев свои порядки. Если Килиан расскажет про Моей, они придут за ним – око за око, зуб за зуб.

«Не вмешивайся, Килиан, – думал он. – Тебе нужно лишь вернуть Бисилу, утонуть в ее глазах. Время остановится, и будете существовать лишь вы».

Он сжал голову руками. Надо предупредить Хакобо. Просто предупредить.

Когда Килиан вошел, Хакобо сидел за обедом.

– Килиан! – воскликнул он радостно. – Почему ты не приходил? Полагаю, Гарус загрузил тебя работой?

Килиан старался держать себя в руках. Похоже, Хакобо не знал о случившемся с его приятелями. Что странно, ведь новости разлетаются так быстро. Но с другой стороны, а кто бы мог ему рассказать? Мануэль? Нет, вряд ли – не та тема для больного.

Хакобо подошел, чтобы обнять брата, но Килиан отшатнулся.

– Эй, я не заразный! Знаешь, все эти дни я думал о том, что сказал отец Рафаэль: чем дольше с нами нет женщин, тем лучше для здоровья и кошелька. Он прав.

Килиан вздохнул и произнес сухо:

– Сядь.

– Да я нормально себя чувствую! Только и делаю, что валяюсь, надоело уже.

– Я сказал – сядь.

– Да что случилось?! – Хакобо пожал плечами и опустился на край кровати.

– Ты знаешь, что с Диком и Пао? – в лоб спросил Килиан.

– Нет. А что?

– Их убили несколько дней назад. Избили, повесили на дерево, привязали камни к ногам. Пао там и умер, а Дик здесь, в больнице.

Хакобо вскрикнул, потом пробормотал:

– Как такое возможно? За что?..

– Я думал: ты мне расскажешь.

– Но я ничего не знаю, Килиан! Они сказали, что заедут за мной, но не заехали! – Его глаза расширились от ужаса. – Ты думаешь, их убили, потому что они белые?

– Нет, – Килиан шагнул в сторону кровати. – За то, что они сделали, когда в последний раз приезжали сюда. И ты в этом участвовал.

– Я? Но я ничего не сделал! – Хакобо вздрогнул. – И что за дьявол в тебя вселился, Килиан? Когда мы последний раз виделись с ними, я упился в стельку. Я даже не помню, как до кровати добрался… Ну, может, с ибогой перебрал – но только и всего!

– И ты не развлекался с девушкой здесь, в Сампаке? – прищурился Килиан.

В мозгу Хакобо возникли размытые образы: голоса, смех, тело под ним, его имя и пара блестящих глаз… Он нервно закашлялся. Потом поднялся.

– Тебе-то какое дело до того, как я провел ночь?

– Чертов ублюдок! – Килиан бросился на него и стал яростно колотить. – Ты ее изнасиловал. Вы трое, один за другим!

Хакобо повалился на кровать, закрывая лицо руками, у него не было сил сопротивляться.

Килиан остановился, лишь когда увидел кровь на своих кулаках.

– Ты хоть знаешь, кто она была?!

– Я был под дурью и пьян, о чем ты? И я не насилую женщин, нет!

Килиан притянул его к себе за грудки.

– Это была Бисила. Дочь Хосе!

Хакобо заморгал, попытался что-то сказать, но слова застряли в глотке. Глаза Килиана превратились в щелки, и он произнес стальным тоном, какого никогда прежде за ним не замечалось:

– Ты изнасиловал мою жену!

Что?.. Его жена? Теперь картина обрела краски. Может, и не жена, но реакция Килиана показала, что эта женщина значит для брата… Что же он наделал?..

Килиан отошел к окну, сел на стул и закрыл лицо руками. После долгой паузы он произнес:

– Моей тебя ищет. Он все знает. И он тебя убьет. – Он встал, направился к двери и, уже коснувшись ручки, добавил: – Пока ты еще здесь, ты в безопасности. – И вышел, хлопнув дверью.

Мануэль в соседней комнате сидел за столом, спрятав лицо в ладонях. Он все слышал.

Кто-то постучал.

– Можно? – вошедший отец Рафаэль нахмурился. – С тобой все хорошо, Мануэль?

– Пожалуйста, садитесь. И не волнуйтесь, со мной все в порядке, – солгал он. – Просто столько всего случилось в последнее время.

Отец Рафаэль опустился на стул и сложил пухлые руки на животе. Суставы на его пальцах опухли и плохо сгибались.

– Только что столкнулся с Килианом в коридоре, но он даже не поздоровался… – Священник сокрушенно покачал головой. – Знаешь, сколько он уже не был на мессе? Совсем не похож на отца! Надеюсь, он не прибился к дурной компании? До меня дошли слухи, не знаю, в курсе ли ты…

– Он беспокоится о брате, – резко произнес Мануэль. Отца Рафаэля он считал умным человеком, но порой его стремление наставлять всех на путь истинный раздражало. – После гибели приятелей Хакобо всякое может быть.

– Ах, да… Говорят, что эти смерти не последние.

Мануэль в изумлении поднял брови.

– Даже и не знаю, чему верить – продолжал священник. – И как такое вообще могло произойти в Сампаке? – Он заметил раскрытый журнал на столе и добавил: – Ты читал про Конго? Там недавно убили двадцать миссионеров. А со времени объявления независимости в шестидесятом убито несколько сотен и многие пропали без вести.

– Здесь такого не случится, падре. Это просто невозможно. Вы на острове куда дольше меня, а все еще не поняли, что местные жители миролюбивы.

Отец Рафаэль скрестил руки на груди.

– Это как с болезнью. Не узнаешь о ней, пока ничего не болит.

– Кстати, вам уже сделали укол?

Отец Рафаэль приходил в больницу лечить свой артрит.

– Сестра с руками ангела, Бисила, еще не пришла. Вот, решил к тебе пока заглянуть.

– А вы хотите попробовать что-нибудь еще, кроме кортизона? Есть хорошие местные средства – например, из намибийского чертова когтя…

– Никогда! – Священник решительно потряс головой. – Думаешь, я буду пользовать лекарство с таким называнием? Нет уж, я лучше потерплю боль!

– Как хотите, – пожал плечами Мануэль. – Но помните, ваш артрит сам не излечится. Возможно, следует сменить климат на более сухой.

– А как же моя гвинейская паства? Будь на то Господня воля, я останусь здесь до конца дней.

Мануэль повернулся к окну, в которое пробивались последние лучи вечернего солнца. Господня воля… Его пациенты говорят по-другому – воля духов. Но на самом деле это человеческая воля сводит мир с ума.

– Мы с тобой, Мануэль, – продолжил отец Рафаэль, – в долгу перед теми, кто нам доверился. Ты ведь не оставишь без помощи своих больных?

– О чем вы, падре?

– Буду с тобой откровенен. Я говорил с Хулией, и она призналась, что ты хочешь уехать, а она – нет.

Мануэль снял очки и протер глаза.

– Рано или поздно Хулия согласится, потому что так лучше для детей. Мой долг отца спасти их. Я видел в своей жизни столько больных, что могу сказать с уверенностью: страдания души – ничто в сравнении с физической болью, а теперь может быть всё.

– Господь с тобой, Мануэль! Раз ты так говоришь, значит, ты не страдал. – Отец Рафаэль встал. – Не буду тебя больше задерживать. Я еще зайду, в другой раз.

Снова оставшись в одиночестве, Мануэль задумался. Может быть, телесные страдания и правда легче страданий душевных? Рука Бисилы заживала, ссадины – тоже. Но, кажется, нет ни одного средства, которое бы исцелило ее печаль.

На пороге больницы Бисила столкнулась с Килианом. Она видела огонь, бушевавший в его глазах, и сердце сдавило железными когтями. Несколько секунд он держал ее в объятиях, успокаивая. Она попыталась отстраниться, но Килиан не отпускал.

– Бисила… – пробормотал он. Слова застревали в горле. Он хотел рассказать ей, как любит ее, как сильно скучал, как сожалеет о ее страданиях и как хотел бы их разделить и всегда быть рядом с ней, но понятия не имел, с чего начать.

– Я все знаю. Я…

Забрать ее и уехать в Бисаппо, остаться там навсегда…

– Килиан…

Как давно она не звала меня по имени. И как сладостно звучит ее голос…

– Мне нужно время, Килиан.

Но у нас его нет, Бисила. Когда мы вместе, оно течет так быстро..

Он глубоко вздохнул.

– Скажи мне, Бисила, когда Хакобо выписывают?

Она отвернулась, стиснув зубы. Нет. Прошлое будет стоять между ними всю оставшуюся жизнь! Килиан хочет защитить брата от Моей, но Моей нельзя остановить – в этом она была уверена. Хакобо придется заплатить за то, что он совершил. И Килиану не стоило спрашивать.

– Мне нужно знать! – настаивал он.

Перехватив его взгляд, Бисила поняла, что он мечется между верностью ей и родному брату. Она вспомнила потное лицо Хакобо. Нет… Месть должна совершиться. А что бы она сделала на его месте? Поспешила бы спасти брата или позволила ненависти выплеснуться, надеясь на облегчение?

– В субботу днем, – ответила она резко. – Но ты мог бы спросить врача.

– А Моей знает?

Бисила молча направилась к двери, но Килиан удержал ее.

– Ты меня кое-чему научила, – тихо произнес он. – Ты сказала, что если дурной человек избегнет наказания в этом мире, на том свете оно все равно его ждет. Пусть барибо делают свое дело.

Бисила прикрыла глаза и прошептала:

– Моей знает и придет за ним. В сумерках.

Годы потребовались Килиану, чтобы забыть, как тело Моей придавливает его к земле, вышибая воздух из легких. На протяжении всей жизни он просыпался в кошмарах, заслышав звуки выстрелов.

В субботу духи сговорились против него и не позволили приехать в больницу вовремя. Грузовик сломался в самом дальнем углу плантации. Килиан орал на Вальдо, а Вальдо от этого только сильнее нервничал. Наконец ему удалось завести мотор, но они потеряли кучу времени. Матео, сидевший рядом с ним, не понимал, куда они так спешат.

Темная полоса у горизонта говорила о приближении бури. Ливень застал Килиана на пути в больницу. Он надел шлем и выпрыгнул из грузовика. За завесой воды увидел Хакобо, наставившего на Моей пистолет. Мануэль кричал в отчаянии, пытался заставить Моей остановиться, но муж Бисилы ничего не боялся. Поигрывая мачете, он приближался к Хакобо. Брат кричал, что он будет стрелять, но Моей его не слушал. Или не слышал.

Вместе с Матео Килиан кинулся вперед. Руки Хакобо, сжимавшие пистолет, напряглись. Килиан бросился на Моей, и тут грянул выстрел. Все случилось меньше чем за мгновение. Кровь Моей смешивается с дождем, Килиан падает, тело Моей придавливает его. Потом кто-то помог ему встать. Потом он услышал, Хакобо твердит онемевшему Мануэлю:

– Он хотел на меня напасть! Ты сам видел!

Матео качал головой:

– Все понятно: белых тут больше не хотят видеть.

– Мы скоро все будем спать с револьвером под подушкой, – послышался голос Хакобо. – Слава Богу, Килиан, ты цел!

И снова Матео:

– Вот уж не подумал бы, что Моей способен на такое!

Бисила опустилась на колени возле тела мужа.

Люди все прибывали, несмотря на дождь.

Килиан снова услышал Хакобо:

– Он напал на меня: ты все видел, Килиан. У меня не было выбора. Это самооборона!

– Кому ты заплатил? У кого ты купил пистолет? – поднял он на брата глаза.

– А ты зачем к нему бросился? Хотел спасти?

Бисила подняла с земли его пробковый шлем и держала в руках.

Снова голос Хакобо:

– Пусть Мануэль тебя осмотрит, а я разберусь с полицией.

– Иди, Хакобо. Они придут и за тобой.

– Что ты сказал?

– Убирайся с острова!

Глава 18

Дни скорби

1965–1971 годы

Лоренцо Гарус подготовил все документы, чтобы Хакобо мог вернуться в Испанию. Его работник убил того, кто расправился с двумя европейцами. Дело закрыто. Для его же безопасности лучше, чтобы он уехал немедленно, без прощальной вечеринки – лишь пара хлопков по спине от друзей. Хулия подарила ему два легких поцелуя и краткое рукопожатие. Мануэль не попрощался.

Килиан не пошел на похороны Моей – Хосе убедил его, что так будет лучше. Никто этого не поймет. Теперь Килиан – просто еще один белый.

С братом в аэропорт он тоже не поехал.

Со дня смерти Моей не переставая лил дождь. Килиан уже двадцать дней не видел Бисилы. Он спрашивал Хосе, но тот отказался говорить, где она, а заходить в барак было бы неразумно. Слушая шум дождя, Килиана вспоминать слова отца: «Жизнь похожа на торнадо. Покой, ярость и снова покой». Со временем он начал лучше понимать многое из того, что говорил Антон. За свои тридцать шесть Килиан видел мало покоя, ярости было больше. Покой могла ему подарить только Бисила. Когда же они увидятся?

Однажды ночью, когда он уже лег, кто-то отворил дверь его комнаты. Испуганный, он сел в кровати и услышал голос, который невозможно было не узнать:

– Ты все так же не закрываешь дверь.

– Бисила! – Килиан бросился к ней.

Голову Бисилы прикрывал шарф, глаза блестели в темноте. Килиан хотел сжать ее в объятиях, шептать ей на ухо о чувствах, переполняющих его, целовать ее лицо и тело… она должна понять, что ничего не изменилось… Но вместо этого он застыл на месте.

– Мне надо поговорить с тобой, – тихо сказала она, подняла руки и сбросила шарф. Килиан задохнулся, потрясенный: голова была обрита.

– Твои волосы, Бисила! Что случилось?

Она взяла его за руку, подвела к кровати и села на край рядом с ним. Лунный свет наполнял комнату. Килиан поднес ее руку к губам и поцеловал. В этот миг к нему пришла надежда.

– Мне так жаль… – Слова вырывались, опережая друг друга. – Я не должен был оставлять тебя…. Не должен был уезжать в Испанию, но… Моей умер… Теперь ты свободна, ты можешь быть со мной…

Бисила приложила ладонь к его губам.

– Помнишь, я говорила тебе, что это возможно, только если женщина до конца выполнит траурные обряды. Я никогда не отказывалась от веры своих предков. Наши отношения… мои чувства к тебе., на время сделали меня не той, что я есть, и я хочу разобраться.

Килиан нахмурился.

– Тебе нужно время, чтобы принять в душе, что я твой истинный муж по любви?

Бисила грустно улыбнулась.

– Перед людьми моим мужем был Моей. У моего народа принято соблюдать траур. Но есть кое-что еще. – Ее глаза наполнились слезами, голос задрожал. – Воспоминания о той ночи всегда здесь, в моей памяти. Я не могу избавиться от них. И их слова, Килиан… Они истерзали не только мое тело, но и разум. Они заставили меня почувствовать, что я не более, чем червь. Мартышка… Мне надо прийти в себя. Иначе я не освобожусь, чтобы любить тебя. Я не хочу сравнивать тебя с ними, Килиан, с белыми, которые так долго измывались над нами. Вот почему мне надо отдалиться.

Он вскочил и прошелся по комнате. То, что перенесла Бисила, глубоко задело его, но то, что он сейчас испытывал, было невыносимо.

– Завтра я отправлюсь в Бисаппо. Там я двадцать дней проведу в одиночестве, в хижине на краю деревни… – добавила она.

– Почти месяц! – воскликнул Килиан.

Бисила прикусила губу.

– Потом я поселюсь рядом с хижиной своей матери. Одна, никто не сможет ко мне приходить. Ты тоже… Инико будет жить у мамы. У Моей не было семьи, так что никто не придет забрать моего сына. Я распишу тело глиняной мастикой и повяжу ленты из эспарто[10]. Для нас это как траурные одежды… – Она умолкла.

– И сколько ты будешь жить одна?

– Год, – прошептала Бисила, поднимаясь.

Килиан застыл.

– Но это невозможно, – в отчаянии прошептал он. – Что я стану делать здесь один? Ты не сможешь помешать мне прийти к тебе в Бисаппо!

Она спокойно взглянула ему в глаза.

– Если придешь, я никогда не вернусь. Ты должен мне обещать!

– Но я не смогу обещать этого, Бисила. – Голос звучал жалобно. – Быть так близко к тебе и не иметь возможности увидеть тебя…

– Однажды я уже говорила, Килиан… Я всегда буду рядом с тобой, – Бисила подошла, коснулась его щеки и поцеловала так нежно, что он вздрогнул. – Даже если ты не сможешь меня увидеть, я буду с тобой.

Время между маем 1965 года и апрелем 1966-го стало самым невыносимым в жизни Килиана. Он спасался работой. На его счастье, урожай выдался самым богатым за десять лет. Сон и работа: это и была его жизнь.

Марсиал и Матео каждый день уезжали в город к свои женам. Все время Хулии занимали ее сыновья, Исмаэль и Франсиско. Но Килиан и не нуждался в обществе друзей. Он считал дни, часы, минуты до окончания траура Бисилы – и его собственного. И совсем не обращал внимания на события, менявшие историю вокруг него.

Велась подрезка деревьев. Килиан и Хосе ходили между рядами деревьев, наблюдая за рабочими. Симон тоже был здесь – занимался подрезкой вместе с нигерийцами. Слышалось пение, без которого Килиан уже не представлял своей жизни. Раньше он подпевал, но теперь – нет. Прошло одиннадцать месяцев и одна неделя с тех пор, как они виделись с Бисилой, и ему ни разу не захотелось запеть.

– Ты все молчишь, – сказал Хосе. – О чем думаешь?

Килиан несколько раз вонзил в землю мачете.

– Знаешь, Хосе… Я здесь много лет, и никогда не чувствовал себя чужаком. Я делал то же, что вы все. Работал, веселился вместе с вами, любил, страдал. Здесь умер мой отец… – Он помолчал. – Я думаю, Хосе, разница между белыми и черными в том, что черные позволяют дереву какао расти самостоятельно, а белые делают прививки, чтобы получить все, что они хотят, и как можно больше.

Хосе кивнул. Во время роста шоколадные деревья выбрасывают множество побегов, которые нужно подрезать, чтобы растения не теряли жизненных сил. Если обрезать слишком много ветвей, дерево засохнет. Если оставить лишние боковые побеги, солнце не сможет добраться до ствола, и дерево сгниет.

Немного погодя, он сказал:

– Есть черные, которые хотят, чтобы деревья росли, как им растется. Есть белые, которые продолжают обрезать деревья, и белые, которые оставляют плантации. Скажи, Килиан, кто из них ты?

Килиан обдумал вопрос.

– Я горец, Хосе. – Он посмотрел буби прямо в глаза. – Горец, который провел тринадцать лет своей жизни под жарким солнцем и проливными дождями… Знаешь, я уверен только в одном: природу нельзя принудить. Деревья какао подрезают, но они продолжают выбрасывать побеги, и иногда мы не успеваем отсечь их. Это так же, как с реками. Во время бурь реки выходят из берегов.

– Но есть испанская поговорка, что реки всегда возвращаются в свои берега, – возразил Хосе.

Килиан слегка улыбнулся.

– Скажи, друг мой, а знаешь ли ты поговорку, которая описала бы, как чувствует себя вода, пока свободна?

Хосе задумался. Потом ответил:

– Разве не большой белый вождь сказал: «Свобода, когда она укореняется, вырастает очень быстро»?

Рабочий день подходил к концу, когда Вальдо, спавший на груде пустых мешков, застонал: приснился кошмар.

– Никто не обращался с Йобассой плохо. Лес запретен для тех, кто не родился здесь. Он только наш. Великий дух Йобасса благодарит тебя, таинственный лесной человек, но… – бормотал он.

– Проснись, Вальдо!

Разбуженный окриком Килиана, парень подскочил.

– Не знаю, что происходит в последнее время между тобой и Симоном, но ты чем-то огорчен. – Кто-то кашлянул за его спиной, и Килиан обернулся. – А вот и он.

Симон одарил его загадочной улыбкой. Потом почесал нос и произнес:

– Она вернулась. Вернулась на работу в больницу. – И добавил с хитринкой: – Надеюсь, ты не будешь так часто болеть…

Килиан побежал на главный двор.

«Захочет ли она видеть меня? – спрашивал он себя. – Думала ли обо мне, как я думал о ней? Почему она сама не сообщила мне о своем возвращении?»

Бисилы в больнице не было. Он метался у главного входа. Где ее искать? Если Бисила снова получила работу медсестры, Гарус должен выделить ей жилье.

Он пошел к баракам, подавляя желание побежать. На лбу бисеринками выступил пот. Год! Но теперь он снова увидится с ней.

До него донесся стук барабанов. У нигерийцев какой-то праздник, кажется, они ни дня не обходятся без танцев. Килиан остановился, ему хотелось отдышаться. На танцующих были красные и зеленые платки. Его взгляд упал на щекастого мальчугана. Он узнал в нем сына Моей – Инико. Почувствовав внимание, мальчик повернулся и побежал к женщине, которая что-то несла в руках, и принялся настойчиво дергать ее за полу, показывая в его сторону.

Глаза Бисилы встретились с глазами Килиана, и сердца обоих дали сбой, только барабаны выбивали ритм. Килиан стоял неподвижно. На Бисиле была бирюзовая туника, которая не могла скрыть ее пополневшую фигуру, на голове замотан тюрбан. Он не мог отвести от нее взгляда. Медленно подошел к ней и увидел, что на руках у нее ребенок нескольких месяцев от роду

– Познакомься с моим сыном, – тихо сказала Бисила.

Она отбросил одеяльце, закрывающее ребенка: он был светлее, чем другие дети, – как кофе с молоком.

Килиана будто ударили под дых.

– Его зовут Фернандо Лаа. Он родился в январе. Сам видишь, какая у него кожа… – Голос Бисилы дрогнул. – Не как в роду Рабалтуэ.

Килиан потрясенно смотрел на ребенка.

– Он мог быть моим, Бисила, – пробормотал он.

– Он мог быть твоим, – повторила она грустно.

Килиан попросил позволить ему подержать ребенка. Вспомнилась змеиная кожа, подвешенная на дереве в Бисаппо.

– Он касался хвоста баукароко?

Бисила кивнула.

Маленький Фернандо Лаа проснулся и скорчил рожицу, которую Килиан счел улыбкой.

– Я не скажу Хакобо. Это будет нашим секретом.

Младенец перевел глаза на Бисилу.

– Между ним и его младшими братьями и сестрами не будет разницы, – дрогнувшим голосом продолжил он.

Бисила покачала головой.

– У него не будет ни сестер, ни братьев, – прошептала она.

Килиан растерянно смотрел на нее.

– Я болела, Килиан… У меня больше не будет детей.

Килиан не хотел ничего знать – не сейчас. Бисила была рядом, на его руках лежал наследник его отца, Антона, как и всех остальных, чьи имена уходили в глубь веков.

Все остальное не имело значения.

– Фернандо будет нашим ребенком, Бисила, – сказал он. – И мне нравится имя, которое ты для него выбрала. Скажи, а что значит «Лаа»?

– Это значит «добрый». Как ты.

Младенец ухватил ручонкой палец Килиана, и Килиан улыбнулся. Радость переполняла его.

Бисила почувствовала огромное облегчение. Ее любовь к Килиану никогда не заканчивалась. Она соблюла традиции своего народа и теперь могла делать со своей жизнью все что заблагорассудится.

Инико продолжал пританцовывать в ритме музыки.

– Он славный, – сказал Килиан.

Бисила коснулась головы сына.

– Я увезу его назад, к маме. Ему хорошо в Бисаппо. Знаешь, отец Рафаэль корит его, что он чаще говорит на буби вместо испанского.

Инико снова затеребил материнское платье.

– Сейчас пойдем, сынок, – сказала она. – Сегодня начинается эмэлёла…

Так вот что они празднуют… переход от йомёгера к эмэлёла, от начала весны к ее полному расцвету. У буби йомёгера — это начало, утро новой жизни, а эмэлёла — изобилие, сила и стойкость. Красное и зеленое. Огонь и земля.

– Время готовиться к следующему урожаю, – сказал Килиан. – Посадки быстро растут, урожай будет хорошим. – Он вернул младенца матери. – А пока, – добавил неуверенно, – у нас есть немного времени… для себя.

В этот момент он почувствовал, как кто-то дергает его за штаны. Он посмотрел и увидел Исмаэля. Мальчик спросил, не хочет ли он тоже пойти потанцевать, и скороговоркой сообщил, что пришел сюда с мамой, братом и Обой и что ему разрешили поиграть на барабане. К ним подошла Хулия, поздоровалась с Бисилой и, посмотрев на младенца, вздрогнула. Исмаэль увязался за Инико, Бисила кивнула им и тоже ушла.

– Когда Исмаэль слышит барабаны, его не удержать, – сказала Хулия. – А я не знала, что у Бисилы есть еще ребенок… Ты видел цвет его кожи?

– Да, Хулия, – Килиан посмотрел ей прямо в глаза. – Он наверняка мой.

– Килиан! – запротестовала Бисила, пытаясь отдышаться. – Будь я из снега – уже бы растаяла в твоих руках!

Горячие пальцы Килиана бродили по ее вспотевшему телу, исследуя каждый сантиметр, торопясь восполнить упущенное время.

– Еще, еще, – отозвался он, целуя ее. – Я еще не насытился и не сказал, как сильно мне тебя не хватало.

– Ты говорил это тысячу раз! – засмеялась Бисила.

Килиан лег, оперся на локоть и принялся изучать ее лицо.

– Я боялся, ты не захочешь иметь со мной дела, – проговорил он.

Бисила прикрыла глаза.

– У меня было много времени подумать о тебе и о себе, – сказала она.

Килиан вздрогнул. Было пыткой думать о том, что творилось в ее душе, когда она выполняла поминальные обряды по мужу, которого не любила, а в это время в ней росла новая жизнь. И во всем этом виноват Хакобо! Килиан помотал головой, чтобы прогнать следующую мысль: одновременно Хакобо стал и причиной ее свободы. Какая ирония: насилие породило счастье. Если бы Хакобо не убил Моей, они бы по-прежнему встречались тайно. Как смогла она перенести все это?

– Ты сердишься? – спросила Бисила.

– Почему?

– Ты, вероятно, хотел услышать, что я не занималась ничем, кроме как думала о тебе…

– Так ты думала обо мне или нет?

– Каждую секунду!

Бисила принялась ласкать его лицо, шею, плечи… Шептала слова, которые он не понимал. Когда она хотела завести его, она говорила на буби. И каждый раз отдавалась страсти с таким пылом, словно этот раз был последним.

– Я хочу, чтобы ты понимал, что я говорю, Килиан.

– Я отлично тебя понимаю…

– Я говорю, что хочу всегда быть с тобой.

– А я не собираюсь уходить. Я тоже хочу всегда быть с тобой.

– Эх, ребята… – Лоренцо Гарус теребил кустистые брови. – И что я буду делать без вас?

Матео и Марсиал обменялись виноватыми взглядами.

– Я… мне правда очень жаль. – Руки Марсиала вцепились в пробковый шлем, лежавший у него на коленях.

– Мне тоже жаль, – добавил Матео. – Но я надеюсь, вы поймете. Мы были здесь очень долго, и…

– Да-да. – Хмурый Гарус вскинул руку. Ему не нужны были объяснения – он давно отослал жену и детей в Испанию, и в минуты слабости хотел бросить все и первым же самолетом полететь домой. Впрочем, он сам не знал, где его дом, так как прирос к Сампаке. За годы он сумел не только сохранить, но и увеличить площади, унаследованные от первого владельца. И как теперь все это оставить в чужих руках?

– А вы сами разве никогда не думали уехать? – Матео будто прочитал его мысли.

– Надеюсь, Испания нас не оставит, власти пока сохраняют контроль, – вздохнул он.

Кто-то постучал, дверь просунулась голова Иеремии.

– Простите, масса, – проговорил он. – Можно войти?

– Конечно. В чем дело?

Иеремия стянул старую шляпу и, держа ее в руках, уставился в пол.

– Пришел полицейский, хочет срочно поговорить с вами.

Гарус нахмурился.

– Ты не забыл дать ему пару бутылок?

– Нет, масса, я не забыл. Но этот не из Сарагосы. Он из города и одет очень… официально.

– Хорошо, через минуту я его приму. – Гарус открыл конторку, вынул два конверта и протянул испанцам. – Это вам. Маленькая премия за многолетнюю работу. Используйте деньги с умом. У вас обоих теперь есть семьи – надо думать о них. В одном можете быть уверены: столько вам не заплатят нигде.

Матео и Марсиал взяли конверты и рассыпались в благодарностях.

– Мы все уже сложили, – сказал Марсиал.

– Никакого сравнения с двумя чемоданчиками, с которыми мы приехали сюда, – добавил Матео.

Повисло молчание.

– Ладно, – Гарус протянул руку. – Если когда-нибудь надумаете, знаете, где меня искать.

– Может быть, встретимся в Мадриде, – сказал Матео открывая дверь.

В кабинет ворвался высокий крепкий человек с изрытым оспинками лицом. На нем была серая форма испанской полиции, с медными пуговицами и алой тесьмой на рукавах, лацканах и фуражке.

– Я – Максимиано Экодо, – представился он, – новый шеф полиции в Санта-Исабель. Кто из вас Лоренцо Гарус?

Гарус жестом велел выйти Матео и Марсиалу и протянул полицейскому руку.

– Чем я могу помочь?

Максимиано сел.

– Я разыскиваю одного юношу, который мешает установке новых устройств для телевидения. Днем рабочие проложили подъездную дорогу на Большой Пик, чтобы завозить оборудование, но за ночь кто-то все разрушил. Инструменты пропали, указатели убраны, машины испорчены.

– Не понимаю, какое отношение это имеет ко мне?

– Пару недель назад мы задержали одного… Он сказал, что такими делами занимаются буби: они хотят уничтожить все, что нам подарила Испания. Этот человек сказал, что вожаком у них – Симон… – Он помолчал, наблюдая за реакцией управляющего. – И что этот Симон работает на вашей плантации.

Гарус сцепил руки за спиной и стал прохаживаться туда-сюда. Он только что рассчитался с двумя очень трудолюбивым парням. На плантации осталось трое испанцев: Грегорио, Килиан и он сам. Из старой проверенной команды – Хосе, Вальдо, Нельсон и… Симон. То, что Симон замешан в подрывной деятельности, – плохо. В других обстоятельствах он бы сам отправился в полицию, но сейчас не мог позволить себе роскошь потерять еще одного работника. Значит, придется солгать, но подбирать слова очень осторожно.

Поддерживать хорошие отношения с новыми властями – в его интересах.

– Послушайте, Максимиано. – Он взглянул полицейскому в глаза. – Даю вам честное слово, что я решительно против любого акта насилия и готов наказать любого, кто причиняет вред ценностям государства. Но, боюсь, вы проделали путь сюда напрасно. Симон, которого вы упомянули, попал в серьезную переделку и вот уже два месяца лечится. Он упал с крыши склада и сломал обе ноги. Тем не менее, если я узнаю что-либо, способное пролить свет на ваше расследование, не сомневайтесь – я свяжусь с вами.

Прозвучало убедительно, хотя Гарус чувствовал отвращение к самому себе. Дело не Симоне – ему было неприятно разыгрывать спектакль перед темнокожим полицейским из тех, кто олицетворял собой новую власть. Такие почитали себя выше белых, и от этого все внутри переворачивалось.

Максимиано кивнул, поднялся и направился к двери.

– Пока это всё.

Он вышел, не попрощавшись, а управляющий отправился искать Симона, которого следовало предупредить как можно скорей. Пусть похромает, по крайней мере перед теми, кто носит форму. Иначе он сам, Гарус, попадет в черный список.

– Никто не говорит о присутствующих здесь испанцах! Никто ни минуты не думал, что мы можем стать частью новой нации! Но все остальные имеют свою долю. Буби-сепаратисты, проколониалисты, националисты, независимые радикалы и те, кто ратует за постепенный переход к независимости…

– Ты забываешь о нигерийцах, Килиан, – Мануэль развернул газету и начал просматривать новости. – Из-за гражданской войны в их стране между мусульманами хауса и католиками ибо с каждым днем нигерийцев прибывает все больше. Не сомневаюсь, что Нельсон и Икон рады приезду братьев, но у нас с каждым днем становится все меньше и меньше рабочих мест.

Килиан одним глотком допил джин и знаком показал официанту налить еще.

– Если Гвинее на самом деле собираются давать независимость, зачем устанавливать передатчик Национального телевидения Испании на пике Санта-Исабель?

– Да еще против воли духов леса… – вмешался Симон с озорным блеском в глазах. Он удобно устроился в кресле, а ведь не так давно этот бар был только для белых. – Но вообще телевидение – опасная штука. Помните, три месяца назад мы смотрели здесь передачу? – кивнул он на немецкую «Вегу» в углу. – «Испания, мать всех народов…» – и дальше в том же духе. Еще я запомнил: «Испания никогда не была колонизатором, скорее – несла цивилизованность и культуру», но это и запоминать не надо, так многие белые говорили.

Килиан и Мануэль улыбнулись.

– А теперь, – продолжал Симон, – белые говорят о нашей независимости так, будто она – величайшее достижение цивилизаторской миссии испанцев. Ну нет, мне это совершенно не нравится, сеньоры. Насколько я знаю, моему народу и до вашего прихода неплохо жилось.

– Зато у вас сейчас есть самоуправление, одобренное большинством, – заметил Мануэль, взглянув на Симона поверх очков. – И Конституция светит.

– На острове, если вы вспомните, перевес был в несколько голосов.

– Не имеет значения, – произнес Килиан. – Факт в том, что даже новости сейчас передают на фанг, буби и испанском, чтобы отразить все точки зрения. А самое главное – деньги по-прежнему идут из Испании. – Он помахал в воздухе стаканом. – И как вы собираетесь перейти от полной зависимости к независимости? Вот все внезапно рухнуло – и что дальше? Если мы все уйдем, кто станет вас лечить, защищать, учить?

Симон попытался что-то сказать, но Килиан махнул рукой.

– Боюсь, управление попадет в руки людей, которые, в лучшем случае, едва умеют читать и писать, даже если разъезжают в шикарных машинах и произносят речи. Но этого недостаточно, чтобы править страной.

Килиан посмотрел на Хосе, который не отрывал глаз от телевизора. Больше всего отец Бисилы любил репортажи о футбольных матчах, но сейчас там было другое.

– Скажешь что-нибудь, Хосе?

– Приложу все силы, чтобы держаться от чертовой политики как можно дальше. Но да, грядут трудные времена, и особенно для буби. Масиас – фанг. – Он кивнул на экран.

Худой человек в безукоризненной тройке с галстуком что-то с жаром говорил в микрофон. У него были узкие, слегка раскосые глаза. Все умолкли, чтобы послушать сына известного колдуна из Рио-Муни. Этот Масиас свою политическую карьеру начал с мэра небольшого городка и дорос до заместителя председателя автономного правительства. Он обещал минимальную зарплату, выплату пенсий и пособий, ссуды рыбакам и фермерам и гарантии государственным служащим. «Мой девиз, – на всех митингах говорил он, – единство, мир и процветание». А сейчас свое выступление закончил фразой: «Что Масиас обещает, Масиас выполняет».

– Силен, харизматичен и умеет убеждать, – подвел итог Мануэль. – Но, честно говоря, какой-то он переменчивый. Порой говорит об Испании так, будто она лучший друг, а порой – противится любой испанской инициативе. С месяц назад он просил по «Радио Бата» не голосовать за Конституцию, а нынче поглядите на него – полностью готов к выборам.

Несколько минут все молчали. Килиан огляделся. Не считая компании из восьми-десяти белых, поглощающих джин с тоником, остальные в баре были темнокожими. Килиан присмотрелся к белым. Видимо, недавно приехали. Один из них, молодой человек лет двадцати, с круглым лицом и светлыми живыми глазами, поднял стакан и поприветствовал Килиана. «Что с ним теперь будет здесь?» – подумал Килиан. Он вздохнул, сделал глоток и повернулся к Хосе и Симону.

– Вы-то знаете, за кого будете голосовать? – спросил он.

– О да, – тихо ответил Симон и наклонился вперед. – И можете быть уверенными, я не проголосую за главного петуха.

Хосе рассмеялся.

– Девиз Масиаса – «Все за вождя», – сказал он, понижая голос. – Но я тоже не стану голосовать за него.

Мануэль свернул газету и положил на стол.

– Но многие другие будут, – вздохнул он. – Нынешний президент автономии, Бонифацио Ондо, за сотрудничество с Испанией. Афанасио Ндонго никто не знает. А «Союз буби» Эдмундо Босио получит голоса только на острове. Очевидно, что Масиас выглядит преданным и убежденным защитником гвинейских братьев и их интересов. У него очень хороший советчик – адвокат Гарсиа-Тревийано. Масиас станет президентом, и осень 1968 войдет в историю.

Снова повисла тишина. Немного погодя Симон заговорил:

– Масса Килиан, не расстраивайтесь, ладно? – Килиан в ожидании приподнял брови. – Иногда мне кажется, что вы против того, чтобы мы получили свободу…

Килиан обдумал слова Симона.

– Я не говорю, что не хочу, чтобы вы получили свободу, – наконец сказал он. – Я просто не хочу уезжать, Симон.

Их прервал шум отодвигаемых стульев. Светлоглазый юноша стоял у бара; в одной руке он держал стакан, другой делал своим приятелям знак не вмешиваться.

– Я извинился, – сказал молодой человек темнокожему подвыпившему парню.

– Уверен, ты бы не стал выдыхать сигаретный дым в морды своим белым дружкам, – наступал на него тот. – Небось злитесь, что мы теперь ходим по вашим барам?

– Меня злит, что вы не умеете принимать извинения, – ровно проговорил юноша и спокойно вернулся к своему столику.

Парень расплатился за выпивку, собираясь уйти, но в дверях повернулся и громко заявил:

– Никто из вас не уйдет отсюда живым. Мы перережем вам глотки. Всем.

В баре стихли все звуки.

– Вот видишь, Килиан, – шепнул Мануэль. – Хулия никогда меня не слушала, но в конце концов нам всем придется удирать отсюда. – Он бросил на него уверенный взгляд. – Даже тебе.

– Ты уверен, что так будет лучше? – спросила Хулия, глаза ее были полны слез. – Папа, мама… у вас еще есть время передумать.

Дженероса поправила ей волосы.

– Не знаю, дочка…

Десятки лет назад они с Эмилио приехали себя, открыли магазин, постепенно наладили быт. Она помнила свои чувства, когда пришлось оставить единственного ребенка, Хулию, родителям в Испании. Помнились и счастливые мгновения, каких было очень много в Санта-Исабель. Годы утекли, посыпав серебром голову и добавив глубоких морщинок у глаз. И что теперь?

– Теперь, по крайней мере, у нас есть с чем уехать, когда нас отсюда вышвырнут, – сказала она скорее себе, чем Хулии.

– Но… – возразила Хулия, – если очевидно, что белых тут не жалуют с некоторых пор, почему наш магазин хочет купить португалец?

– Жао знает не больше моего, – сказал Эмилио, отложив в сторону номер «Эй-Би-Си», где был репортаж о последних событиях в Гвинее. – Никто его не заставляет покупать. Думаю, он просто смельчак. Если б только у нас хватило мужества не признать новую республику, как это сделали португальцы… – Он посмотрел на часы, так как с минуты на минуту ждал покупателя. – И к тому же у Жао тут куча детей от местной. Чем не причина остаться…

Хулия подумала о Килиане. А он? Разве ему не придется уехать? Бросить Бисилу с ребенком в полной неизвестности? Было очевидно, что Килиан обожает малыша. Он не сможет оставить его.

– Почему ты не веришь новому президенту? – Хулия взяла отца за руку. – Разве Испания не поддерживает его? С двенадцатого октября…

– Не напоминай мне об этом дне! – Эмилио сжал руку дочери. – Эта психованная молодежь превратила город в ад. Это было началом конца, да, когда они перебили окна во всех предприятиях и домах и свалили статую генерала Барреры, ни больше ни меньше… Что за способ праздновать смену власти!

– Это был первый день их свободы, пап. Но с тех пор во всех все речах Масиас прославляет Испанию. Он обещал продолжить политику Франко последних тридцати лет и подталкивает испанских бизнесменов продолжать инвестиции в Гвинею…

– Да, и я скажу тебе, что думаю об этом петушке, – резко перебила Дженероса. – Посмотрим, как он выполнит предвыборные обещания.

Эмилио фыркнул и принялся ходить по комнате.

– Я старый лис, Хулия. Мы поступаем правильно. Если подпишем всё сегодня – останемся тут ровно настолько, чтобы собрать вещи и погрузиться на корабль. А потом, – он поднял глаза к небу, – все в руках Бога.

Хулия прикусила губу, чтобы не выдать гнев на отца. Как легко он сдался! Она тоже взглянула на часы. Торопиться некуда. Мануэль сидит с детьми, а она специально приехала, чтобы попытаться переубедить отца и маму. Но доказать что-либо не удавалось. Более того, она ощутила укол раскаяния. Если Эмилио и Мануэль правы, ее дети окажутся в серьезной опасности. Быть может, ей стоит перестать упираться и подумать о них? Если что-то случится, она никогда себя не простит.

Хулия решила пересмотреть свое решение об отъезде, но присутствовать при подписании купчей ей не хотелось.

– Прости, папа, но я больше не могу ждать. Мне нужно к детям. В любом случае, вряд ли я смогу уговорить вас передумать.

Она поцеловала мать, взяла сумку и ключи от машины и пошла к двери

– Я тебя провожу, – сказал Эмилио.

Внизу они столкнулись с Димасом.

– Эмилио! Мне говорили, будто ты продаешь дело португальцу?

– В конце концов вы получили, что хотели. Мы уезжаем.

– Не слишком ли драматично?

– Спроси своего брата. Разве его не повысили?

Димас гордо улыбнулся.

– Да, сеньор. Он назначен вице-президентом Верховного суда.

Хулия задохнулась. Она слышала, что новый президент, этот Масиас, включил в состав правительства и администрации побежденных соперников – буби. Но пост Густаво действительно был важен.

– Надеюсь, это не долго продлится, – язвительно сказал Эмилио.

– Папа… – вмешалась Хулия.

– Почему это? – взвился Димас.

Эмилио покачал головой.

– Не питай больших надежд, дружище. У меня тоже все было, а теперь я вынужден все бросить. Будем надеяться, что я ошибаюсь и тебе не придется возвращаться в деревню, где ты родился. Как она называется?.. Ах да, Урека! – Кто-то окликнул его, и он обернулся. – А вот, наконец, и Жао. – Он поцеловал дочь. – Отлично, покончим с этим раз и навсегда.

– На сорняки, Хосе! – Гарус потер глаза. – Масиас заявил, что отправит всех белых полоть сорняки.

Они сидели в столовой. Килиан перечитал последний абзац письма, которое только что получил от матери, обеспокоенной новостями, которые она узнала от соседей, работавших на другой плантации.

«Почему ты не вернулся домой? Я не понимаю, отчего ты так упорно держишься за остров – в таких-то обстоятельствах. Я больше не знаю, что правда, а что – нет. Кто-то говорит, что испанцы спят с оружием под подушкой, что вообще боятся спать в собственных домах, а другие – что все это несерьезно… Если это из-за денег, не волнуйся об этом. Большего ты сделать не можешь. Твой отец гордился бы, что ты сделал так много для нашего дома. Гвинея забрала моего любимого Антона, и я не хочу, чтобы она забрала еще и моего сына. Пришло время нам быть вместе. Мы уже отдали и взяли от Фернандо-По все, что возможно.

Крепко тебя обнимаю. Твоя любящая мама».

Килиан положил письмо на стол. Он помнил, как читал ее первые письма, безумно скучая по дому. Но теперь все, связанное с «Пасолобино», казалось ему таким далеким… Теперь его место рядом с новой семьей. Он должен работать, чтобы дать им будущее.

Он выругался про себя. Будь все иначе, они с Бисилой могли бы купить дом в Санта-Исабель. Возможно, это была не та жизнь, которую он планировал для себя много лет назад, но, шаг за шагом, судьба вела его в этом направлении, и он не собирался менять курс.

– Что же так разозлило Масиаса? – спросил Хосе.

– Всё, – Гарус был в плохом настроении. – Его злит всё. Ему везде мерещатся призраки. Две недели назад он возмутился, что вокруг полно испанских флагов, и велел их спустить. Испанский консул отказался, и Масиас выдворил его из страны. Кругом столько злобы, грабят собственность испанских колонистов. Скоро они и до Сампаки доберутся.

Симон по второму разу разлил кофе.

Нельсон сказал:

– Каждый день из порта отходят суда, билетов не достать, как и на самолет. Люди бегут. Может, вам тоже стоит уехать…

– Но испанские войска и гражданское ополчение по-прежнему здесь. Я не намерен уезжать!

– Потише, Килиан, – вмешался Грегорио. – Масиас обвинил ополченцев в убийствах, а свою Национальную гвардию – в организации переворота. Мол, спелись с «испанскими лесорубами».

Килиан пожал плечами.

– Уезжай, если хочешь. Тех, кто останется, хватит, чтобы собрать урожай.

Гарус улыбнулся. Парень давно доказал, что у него есть характер.

– Я не собираюсь терять жалованье, – буркнул Грегорио. – Но придет время – уеду. Меня, в отличие от тебя, здесь ничто не держит, – ядовито добавил он.

Килиан быстро проговорил, обращаясь к Гарусу:

– Я женат по обычаям буби на Бисиле, одной из дочерей Хосе. У нас с ней общий ребенок, его зовут Фернандо Лаа. Я ничего не скрываю. Думаю, вы это знаете.

Гарус налил себе еще кофе. Он никогда не обращал внимания на слухи. Про Килиана он слышал, но думал, что это несерьезно. Так вот в чем истинная причина того, что парень не хочет уезжать! Гарус почувствовал разочарование. То, что он посчитал мужеством, было всего лишь блажью, которая кончится, как и все подобные, – ничем. Но даже если и так, он не мог не признать, что испытывает уважение к Килиану.

– Когда-нибудь Масиас поймет, что нуждается в нас, – твердо сказал управляющий. – Откуда еще он возьмет деньги? Но в любом случае, белым поостеречься не мешает. – Он указал на Симона, Вальдо, Хосе и Нельсона. – Вы четверо – не покидайте плантации.

– Но это не касается нигерийцев, – возразил Нельсон, подумав про Обу.

– Пока не касается. – Гарус указал на Килиана и Грегорио. – А вы…

Его прервали резкие звуки автомобильного гудка. Все выскочили из столовой и увидели Эмилио: он яростно кричал, наполовину высунувшись из окна машины; рядом с ним сидел отец Рафаэль, которого Эмилио подобрал в Сарагосе.

– Успокойся, Эмилио! – сказал Гарус. – Что стряслось?

– Я должен предупредить дочь! Лоренцо, Килиан, Грегорио, идемте к дому Мануэля!

– Была попытка переворота, – рассказывал он через несколько минут, сидя в гостиной. – Масиас обвинил во всем Испанию и убил Атанасио Ндонго, который был сторонником дружбы с нами. Бонифацио Ондо и других политиков арестовали и отправили в тюрьму. Густаво тоже. По улицам всю ночь колесили военные машины. У нас теперь чрезвычайное положение. Нам надо было уехать еще несколько дней назад! Хулия, Мануэль, берите самое ценное – паспорта, деньги, камушки, все остальное придется бросить.

– Но Испания… – начала Хулия.

– Хулия, Испания не станет вмешиваться в дела Гвинеи, – резко оборвал отец. – Я отправляюсь в город, чтобы организовать отъезд. Нужно найти места на судне или в самолете, которые отправляются в ближайшее время, да хоть сегодня… И вы, – он обратился к остальным, – вы тоже должны сделать это.

Мануэль в смятении обернулся к Гарусу.

– Но как на плантации без врача?

– Уезжай, – отозвался Гарус. – Я остаюсь.

– Я тоже, – сказал Килиан.

– А я… – Грегорио колебался. – Я тоже останусь на время.

Эмилио пожал плечами.

– А вы, отец Рафаэль?

– Я остаюсь, сын мой. Мое место здесь.

– Понимаю вас, но вы остаетесь на свой страх и риск.

Он обменялся рукопожатиями с теми, кто решил остаться. Руку Килиана он задержал в своей.

– Будь я твоим отцом, я бы тебя отсюда пинками выгнал.

Три часа спустя Килиан и Вальдо закончили грузить пикап, который Гарус выделил, чтобы доставить семью Мануэля в город. Хулия с покрасневшими глазами ходила по дому, Мануэль пошел проститься с больницей, где проработал шестнадцать лет.

Килиан зажег сигарету. Подбежал Инико, принялся играть с детьми Хулии, которых нисколько не заботил отъезд. Килиан улыбнулся и взглядом поискал его мать. Бисила подошла вместе с Симоном.

– Я буду по ним скучать, – сказала она.

– Я тоже, – кивнул Килиан.

Вышла Хулия с дорожной сумкой. Бросила последний взгляд внутрь дома, закрыла дверь и несколько минут стояла, всхлипывая. Потом вынула из сумки платок, повернулась и пошла к машине.

– Где Мануэль? – спросила она дрожащим голосом.

– В больнице.

– Можешь найти его, Килиан? Я хочу покончить с этим как можно быстрей.

– Да, конечно.

Мануэль сидел в своем в маленьком кабинете, где на стенах были развешаны собранные им травы.

– Вот так получилось… – вздохнул он, когда Килиан вошел.

– Может быть, ты еще вернешься… когда-нибудь.

– Да, быть может.

– Мне будет тебя не хватать, Мануэль.

Доктор качнул головой.

– А мне тебя. – Он помедлил. – Килиан… Я знаю, что Хакобо сделал с Бисилой… Подозреваю, что Фернандо на самом деле… – Он не договорил. – Но ты поступаешь, как будто… У меня тоже есть дети, Килиан. Я тоже не оставил бы их. Но будь осторожен, ладно?

Килиан кивнул.

– Хулия знает?

– Она всегда относилась к Хакобо по-особому. К чему разубеждать ее?

– Ты честен. И всегда был таким.

Мануэль слабо улыбнулся, встал и быстро оглядел кабинет.

– Помнишь, как мы встретились в «Амбос Мундос»?

Килиан снова кивнул.

– Кажется, столетия назад.

Они вышли на улицу. Мануэль попрощался со всеми, крепко обнял Килиана, посадил детей в машину, затем сел сам с полными слез глазами.

– Давай, Вальдо. Отвези нас в последний раз.

Хулия подошла к Килиану и сжала его руки.

– О, Килиан, этот ребенок все больше похож на тебя. Позаботься о нем, не бросай… Что-то станется с вами всеми?

У Килиана перехватило дыхание. Он погладил Хулию по голове. Та поднесла платок к лицу.

– Прощай, Килиан. Пиши нам.

Вальдо завел мотор и повел машину в сторону аллеи королевских пальм.

Хулия закрыла глаза. Замелькали картинки: вот она, радостно возбужденная, дожидается красавца Хакобо в магазине; казино, где она впервые разговорилась с Мануэлем, не зная, что это соединит их на всю жизнь; Густаво и Димас, камень, влетевший в окно, расстроенная Оба…

Много лет спустя она будет как в дымке вспоминать корабль, на который они в конце концов сели в Бате. На этом корабле под присмотром морской пехоты вывозили остатки Национальной гвардии, группу миссионеров с Фернандо-По, нескольких плантаторов с семьями… Среди пассажиров был ученый, много лет назад нашедший и отправивший в барселонский зоопарк белую гориллу, прозванную «Снежок». Ирония состояла в том, что корабль назывался «Арагон» – так же, как область, где родилась Хулия.

– Видите? – указал Симон. – Тюки всё еще там. Ни один не погружен. Урожай пропадет, если уже не пропал.

Гарус не верил своим глазам. Сотни мешков с печатью Сампаки, полные до краев, были свалены на маленьком цементном причале.

– Они свихнулись, – подавленно сказал Килиан. – Это же целое состояние!

– Это так они намерены заботиться обо всем, что добывается кровью и потом? – Гаруса охватил гнев. – Урожай гниет из-за некомпетентности правительства! Я должен немедленно с этим разобраться. Если придется – до президента дойду!

Из сторожки вышли двое полицейских и направились к ним.

Килиан поймал его за руку.

– Погодите! Не думаю, что это хорошая мысль.

– По-твоему, я боюсь этой парочки? – Гарус резко высвободился.

– Если не совладаете с собой – вас арестуют. Надо вернуться на плантацию. Когда все успокоится, будем решать, как быть.

В этот момент подъехала машина, из нее выскочило несколько человек. Гарус узнал одного из них и двинулся к нему.

– Максимиано! Вот повезло! Рад, что застал вас. Я только что обнаружил, что урожай с плантации не отправлен. И хочу знать, почему.

– Вы хотите получить объяснение от меня?

– Я не позволю уничтожить свой труд!

Максимиано прищурился.

– Это претензии президенту?

– Что? – Гарус понял, что лучше сменить тон. – Конечно нет. Ничего подобного. Прошу прощения… Хорошего дня вам. Килиан, Симон… Пошли.

Они направились к машине – но их остановил голос:

– Симон! Кажется, ты быстро поправился – совсем не хромаешь.

Симон нырнул в машину. Гарус обернулся, и его взгляд скрестился со взглядом Максимиано. Черт, черт, черт! Теперь ему не остается ничего, кроме как проглотить свою гордость и оставить какао гнить. Что теперь будет?

Трудовой контракт с Нигерией разорвали, но это не стало проблемой: вокруг было полным-полно рабочей силы; достаточно было оглядеться, чтобы увидеть, как люди бродят по окрестностям, растерянные, непонимающие до конца ни что делать, ни куда идти. Казалось, весь мир заражен унынием.

В глубине души Килиан надеялся услышать, что радостный голос сообщит: отношения между обеими странами хороши как никогда, и что теперь повседневные жизнь и работа будут такими же, как всегда. Но реальность была совершенно другой. Несколько источников информации – «Радио Санта-Исабель», «Радио Мадрида» и единственная пока еще выходившая газета, – рассказывали, что среди белых растут разочарование и тревога. Помощь, на которую надеялись, не пришла, да и не придет. Денег не было, и трудно было приспособиться к новым порядкам. Население не видело никаких изменений к лучшему. Тем, кто отказался уехать, трудно было не вспоминать угроз Масиаса. «Рабство кончилось! – постоянно твердил он. – Не помогайте белым, черные не должны бояться белых… Мы не нищие, Гвинея богата, у нас есть нефть… А я отправлю в тюрьму любых белых, кто выступит против правительства…»

Они ехали по грязными, покрытыми мусором и кровью улицами. Гарус попросил Симона прибавить скорость.

– Не знаю, Килиан, – пробормотал он себе под нос, – не знаю, не слишком ли мы рискуем. Даже телевизионщики уехали…

Симон резко затормозил. По дороге шла невысокая щупленькая женщина с огромным тюком на голове. Симон повернулся к Килиану; глаза его молили попросить Гаруса подхватить ее.

Килиан вышел из машины.

– Оба… Что ты здесь делаешь?

– Я… Собираюсь жить с Нельсоном. В магазине нет работы, масса. Надеюсь, большой масса не будет против…

– Садись, мы тебя подвезем.

Оба и Килиан залезли в кабину. Девушка удивилась, узнав сидящего рядом с шофером Гаруса, но тот не обернулся и не открыл рта. Меньше всего его интересовала эта черная девушка, хотя… Он выпрямился на сиденье. Если причиной того, что такие люди, как Килиан и Нельсон, остались с ним, были женщины – что ж, эта причина не хуже других. К тому же в Сампаке полным-полно свободных домов.

Лето катилось вперед – напряженность проходила, страсти, кажется, стихали. В октябре 1969 года было подписано новое двустороннее соглашение, и Испания предоставила Гвинее многомиллионный заем. Кое-кто из уехавших владельцев плантаций вернулся на свои земли, и Гарус решил устроить в казино праздничный обед, пригласив на него верхушку местной власти.

Килиана и Грегорио он тоже пригласил. Килиан согласился с неохотой. Он напомнил Вальдо приготовить несколько дюжин яиц и бутылки бренди, чтобы избежать проблем на блокпостах, и одолжил у Гаруса темный костюм и галстук.

Войдя в казино, Килиан, к своему удивлению, обнаружил, что там ничего не изменилось. Впрочем, нет. Преобладали темнокожие, и среди гостей было много военных.

Гарус с наигранным дружелюбием приветствовал начальника управления национальной безопасности и министра обороны; оба были в форме. Килиана поразило, что ни один из них не улыбнулся.

С террасы донесся смех: на вечеринку пришла компания европейцев. У Килиана возникло чувство, что он где-то видел их раньше, но не мог вспомнить где. Гарус обменялся с ними парой слов ушел в зал.

– Привет, – сказал голос рядом с Килианом. – Если вы пришли с Гарусом, полагаю, вы один из его работников. – Незнакомец протянул руку. – Меня зовут Мигель, я работаю на телевидении. – Он показал на остальных. – Мы все с телевидения. Одни на вещании, другие – в студиях.

Килиан взглянул на светлоглазого молодого человека и вспомнил вечер, когда они сидели в баре.

– Я – Килиан, и я работаю в Сампаке. Но я думал, все телевизионщики уехали. – Краем глаза он заметил, что Грегорио болтает с молодыми людьми из той же компании. Должно быть, рассказывает им про свою жизнь в колонии.

– Пришлось убраться после мартовского переворота, но потом нас прислали назад. И мы все еще здесь… пока.

– Как дела в Испании? Там кто-нибудь знает, что происходит в Гвинее?

– Можете мне поверить, никто, кроме семей и друзей. Газеты только и делают, что прославляют добрые дела Испании, и на этом все.

– М-да… – Килиан догадывался, что услышит, но ответ все равно привел его в уныние. – А откуда вы знаете Гаруса?

– У него чисто финансовый интерес, – засмеялся парень. – Гарус, как и все остальные бизнесмены, просит, чтобы мы подписывали чеки, которые можно обналичить в Испании. Взамен они расплачиваются живыми деньгами. Мы их тратим, и все счастливы. Они боятся, что новый курс обесценится. Так что, если у вас есть деньги…

Килиан почувствовал тепло к этому парню. Прошли века с тех пор, как он говорил с кем-то не из Сампаки.

– Спасибо, – ответил он, – но мое жалованье перечисляют в Испанский банк. Я получаю лишь немного на повседневные траты. – Он закурил. – И чем вы сейчас занимаетесь?

– Я инженер, отвечаю за обеспечение трансляции. Когда смена кончается, иду сюда поиграть в теннис. Взгляните вон на того человека. – Он показал на очень высокого, хорошо сложенного мужчину неподалеку. – Это консул Камеруна. Он мой партнер по сетам. Всегда высматривает меня, когда бывает здесь. – Парень засмеялся. – Возможно, потому, что всегда меня обыгрывает. Ну, а вы? Давно здесь? Я – не очень, но вы выглядите, как настоящий эксперт в делах Фернандо-По. Я прав?

Килиан грустно улыбнулся. Да, остров стал ему родным, но знай Мигель, через что ему пришлось пройти, – в его словах не звучала бы зависть.

Парень поинтересовался, почему никогда не видел его в казино, – разве это не лучший способ развеяться, скрасить одиночество?

– Я не один, – объяснил Килиан. – У меня жена и дети.

Сказав об этом вслух, он ощутил удовольствие.

– Они еще здесь? – удивился Мигель. – Большинство колонистов отправили семьи домой.

– Ну… Она гвинейка. Буби.

– Ах вот как… А что вы станете делать, если для вас все обернется плохо?

– Не знаю, – вздохнул Килиан. – Это сложно.

– О…

К ним подошел официант – сказать, что сейчас будут подавать обед.

– Знаешь, Килиан, – произнес Мигель, усевшись рядом с Килианом за один из круглых столов, – когда я впервые пришел сюда, понятия не имел, что делать с таким количеством приборов. В Испании мне не приходилось вращаться в столь изысканном обществе.

– Как я тебя понимаю! – от души рассмеялся Килиан.

Внезапно улыбка застыла на его губах, и он взглянул на Грегорио, который сидел чуть дальше. Тот был удивлен не меньше.

В столовую вошла эффектная женщина в белом креповом платье под руку с мужчиной, чье лицо было изрыто оспой.

– Поглядите-ка, Максимиано, – произнес Гарус, сидевший по другую руку от Килиана.

Сад тоже заметила их. Сев за стол с военными, она стала что-то нашептывать в ухо Максимиано, хмуро глядевшего в их сторону.

– Так ты их знаешь? – спросил он спутницу.

– Тот, у которого темные волосы, бросил меня, беременную, ради другой, – Сад сделала паузу. – А второй, вон тот, усатый. – Она кивнула на Грегорио, хотел взять меня, угрожая пистолетом.

Максимиано бросил на их стол убийственный взгляд.

– Не знаю, что вы сделали моему дяде, – обращаясь к Килиану, заметил молодой человек, сидевший рядом с Мигелем, – но я бы не хотел оказаться на вашем месте.

– Твоему дяде? – удивился Мигель.

– Разве я тебе не говорил, что у меня есть родня в высших сферах?

– Извини, Килиан. Это Бальтасар, оператор с телевидения. Он учился в Мадриде. А это Килиан, – он подмигнул и слегка улыбнулся, – один из немногих колонистов, что еще не удрал.

Килиан не любил, когда его называли колонистом, но понимал, что Мигель сказал это не со зла. Он пожал Бальтасару руку.

– Так вы фанг… – заметил он вскользь.

Бальтасар изогнул бровь

– Вас это волнует?

– Нет, нисколько.

Килиан пожалел, что сказал это. По правде говоря, новый знакомый ему понравился.

Бальтасар насмешливо посмотрел на него, открыл было рот, но передумал. И тогда Мигель сказал:

– Бальтасар, жена Килиана – буби…

– И?.. – Бальтасар поднял руки ладонями вверх. – А, ясно. Все всегда обобщают. Буби – хорошие, фанг – плохие, так?

Килиан промолчал. Бальтасар налил себе вина, сделав вид, что не замечает укоризненного взгляда стоящего за его спиной официанта. И, понизив голос, обратился к Килиану.

– Позволь сказать тебе кое-что, Килиан. Испания сама все это сотворила. Сперва Масиас пришелся ей по душе, но когда они осознали ошибку – попытались устроить переворот и свергнуть его. А сейчас, если смогут, они его убьют. Знаешь, чего господин президент боится больше всего? Смерти. Одного из своих депутатов он наказал за кашель. Обвинил, что тот пытался заразить главу правительства. Зато слуги народа получили долгий отпуск, пока все не вылечились до конца! – рассмеялся он. – Что за сюрреализм, да? Но Масиас делает и будет делать все возможное, чтобы избежать смерти. Он будет подкупать, будет одобрять предательство, будет поддерживать верных последователей – и запросто убьет, если усомнится в них. Ну и, конечно, убьет всякого, кто, как он считает, настроен против него. Так что, друг мой, пока Испания отказывается принять обвинение в соучастии в его избрании президентом, ей не освободиться и от соучастия в том идиотизме, что будет твориться, пока один из его слуг не пойдет против него.

– Не стоит тебе говорить этого, Бальтасар, – прошептал Мигель. – Ты сильно рискуешь.

– Я, слава богу, скоро уеду. Оставлю политику родне. – Он взял со стола меню. – Посмотрим, чем они нас сегодня удивят.

Килиан обрадовался смене темы и вместе со всеми принялся шутить над меню, в котором были: куриный суп, яйца-пашот, лобстер под соусом тартар, холодный морской окунь по-парижски, жареные цыплята и салат из тропических фруктов. Мало-помалу он расслабился и решил еще немного поговорить с Бальтасаром.

– Мигель мне сказал, что в Испании сейчас стараются не вспоминать о Гвинее.

– Полагаю, – отозвался Бальтасар, – что это в интересах политиков: сделать так, чтобы о том, что здесь происходит, не знали или забыли как можно скорей. Диктатор Франко устроил в Гвинее референдум и выборы – нечто совершенно невозможное в его собственной стране. – В его голосе прозвучал сарказм. – Выдающийся пример демократии!

– Как тебе жилось в столице? – спросил Килиан.

– Ну, если не считать того, что мне пришлось выживать среди белых, – засмеялся парень, – никаких. Но многие гвинейцы, приезжая в Испанию в поисках свободы, обнаруживают, что мать стала злой мачехой. Гвинейские паспорта больше не обновляют, и они теряют гражданство. Со мной этого не случилось, потому что я женился на испанке.

Килиан не смог скрыть удивления. На несколько секунд в душе затеплилась надежда. Он мог бы поговорить с Бисилой и убедить ее поехать с ним. Они могли бы начать новую жизнь где-то еще. Если другие сделали это – почему не они?

Официанты закончили убирать со столов и предложили гостям виски и содовую. Заиграл оркестр, гости стали подниматься с мест и выходить на террасу. Грегорио что-то сказал Гарусу. Килиан услышал, как тот ответил:

– Не думаю, что это умно – идти одному.

– Куда ты? – спросил Грегорио один из телевизионщиков.

– Прогуляюсь – взгляну, может, что открыто.

– Можно нам с тобой? – спросил другой. – Хотелось бы побольше узнать о ночном городе…

Грегорио пожал плечами и пошел к выходу. Двое двинулись за ним.

– Эта парочка своего не упустит, – с улыбкой заметил Мигель.

– Им стоит поостеречься, – Бальтасар указал на стол, где сидел его дядя. – Они не любят, когда наши женщины гуляют с белыми, как прежде.

Грегорио вышел из «Аниты Гуау» один, его спутники удалились раньше. Слегка покачиваясь, он направился к машине. Не было ни души. Открыл дверь, и тут в плечо вцепилась чья-то рука. Ему напялили на голову мешок, сунули в машину, и она на бешеной скорости помчалась в неизвестном направлении.

Когда машина остановилась, его выволокли и заставили идти вперед. Он услышал скрежещущий звук открываемых ворот. Еще несколько шагов, затем с головы стянули мешок.

Грегорио не сразу понял, где он, а когда сообразил, по ногам потекла моча. Он стоял перед открытой могилой. Его привезли на кладбище! Похитители – пять-шесть человек, – засмеялись, увидев выражение его лица.

– Видишь эту яму, масса Грегор?

Темнота мешала разглядеть лица. Да и не все ли равно, узнает ли он кого-нибудь.

– Мы выкопали ее для тебя, масса Грегор. Персонально.

– Как думаешь, она достаточно длинная?

– Почему бы не проверить?

Снова смех.

Первый удар пришел в спину, второй – по почкам. Потом били куда попало. Последний удар свалил его в могилу.

– Это предупреждение, белый, – услышал он. – Ты не узнаешь, когда, но мы придем за тобой.

Прошло немало времени, прежде чем Грегорио кое-как выбрался из могилы. Он был сломлен. Хорошо, машина стояла тут же.

Добравшись до Сампаки, он разбудил Гаруса и попросил выплатить жалованье. С рассветом Вальдо отвез его в аэропорт, и Грегорио, ни с кем не попрощавшись, исчез из Фернандо-По.

Мигель и Бальтасар укладывали металлические коробки в багажник.

– Спасибо, Килиан, что помог снять, как производят какао, – произнес Мигель. – Было очень познавательно.

– Если б вы побывали тут несколько лет назад… Сейчас это выглядит жалко. Нас осталось так мало, что мы даже с сорняками не справляемся. А урожай не составляет и десятой части от прежнего.

С неба упали первые капли дождя, и они, все втроем, быстро нырнули в машину.

Самый быстрый и безопасный путь к квартирам телевизионщиков проходил по улице, где раньше был дом родителей Хулии. Всякий раз, когда Килиан проходил или проезжал мимо, сердце его пронзала боль – и надежда, что откроется дверь, и выйдет Эмилио, Дженероса или их дочь.

Совершенно неожиданно улица заполнилась молодежью. Юнцы что-то возбужденно кричали. Килиана охватило дурное предчувствие. Он продолжал ехать, не снижая скорости, но нога сама нажала на тормоз.

– О господи! Что они делают? – прошептал он.

Юнцы громили магазин. Разбили окна, пролезли внутрь, стали выбираться с охапками товаров в руках. Внезапно на улицу вытолкнули белого, наверное – нового владельца магазина. Тот умолял не трогать его, но мужчину принялись избивать. На землю брызнула кровь.

Ни минуты не раздумывая, Килиан выпрыгнул из машины и побежал, крича и размахивая руками:

– Прекратите! Прекратите немедленно!

И тут же осознал свою ошибку. Высокий юнец с бритой головой повернулся к нему и улыбнулся.

– А, еще один! Взять его!

Килиан вспомнил уроки плантации. Сердце бешено колотилось.

– Оставьте этого человека в покое! – крикнул он.

– С чего бы это, белый? – подступил к нему бритоголовый. – Потому что ты так велел?

Килиан оказался окружен парнями, многим из которых не было и двадцати.

– Белые нам не указ, – заявил кто-то. – Никто из них.

В воздух взлетели палки. Килиан закрыл лицо руками. Он ждал, но ничего не происходило. Потом услышал знакомый голос.

– На вашем месте я бы этого не делал, – Бальтасар протиснулся в круг парней. – Я племянник начальника полиции, Максимиано, а этот человек – его друг. Возвращайся в машину, – велел он, не оборачиваясь. – Хочу поговорить с этими молодчиками, пусть расскажут, что их так рассердило. – Он что-то спросил на языке фанг, и молодежь пустилась в объяснения.

Килиан залез в машину. Ноги дрожали. Мигель сгорбился на заднем сиденье. Через окно Килиан заглянул в дом, и у него засосало под ложечкой. Женщина с младенцем на руках прижимала к себе ребенка лет пяти-шести. Ему показалось – он слышит ее плач. Увидят ли они своего отца и мужа?

Бальтасар вернулся к машине в сопровождении с бритоголового. Попрощался с парнем и залез внутрь, а тот наклонился и, перехватив взгляд Килиана, пригрозил:

– В следующий раз тебе так не повезет.

Килиан завел мотор, машина тронулась.

– Спасибо, Бальтасар, – сказал он. – Ты спас мне жизнь.

Тот махнул рукой и ничего не ответил.

– Ты не против рассказать, что случилось? – чуть погодя спросил Мигель.

– Отряд португальских наемников попытался захватить Конакри. Масиас спустил с поводка свою молодежную свору – выразить португальцам протест.

Мигель крякнул.

– Сегодня днем я оправляюсь на телестанцию на совещание и не спущусь неделю.

– Мысль неплохая, учитывая нынешние настроения… – заметил Бальтасар.

Килиан искоса посмотрел на него. Что, черт возьми, творится в этом проклятом государстве?

– Почему бы нам не уехать? – повторил Килиан.

– Уехать куда?

Они уже проходили это.

– В Испанию. Вместе. Ты моя жена, я возьму тебя с собой.

– Мое место здесь.

– Твое место рядом со мной, – Килиан сел на край кровати и опустил голову. – Все уезжают.

Бисила села рядом.

– Дети белого и черной – гвинейцы, а не испанцы. Им не позволят уехать. – Она помолчала и продолжила: – Я не из Пасолобино. Я навсегда останусь черной женщиной, которую Килиан Рабалтуэ привез из колонии.

– Ты будешь моей женой! – запротестовал Килиан. – Им придется свыкнуться с тобой!

– Но я не хочу, чтобы со мной «свыкались».

– Мы можем жить в Мадриде или в Барселоне. Я пойду работать на фабрику.

– Ты человек от земли, ты столько лет проработал на плантации. В городе ты будешь несчастлив. С годами ты станешь винить меня в своих печалях, и любовь пройдет.

– Тогда я останусь. На плантации безопасно.

Бисила встала и подошла к зеркалу. На зеркале Килиан закрепил единственное фото, где они были все вместе. Не все – не было Инико. Она улыбнулась, вспомнив день, когда Симон пришел к ним похвастать новой камерой.

– Давай, Бисила… Встань вот тут, у грузовика. Сюда, сюда… Килиан, и ты… Отлично!

Жизнь полна иронии: едва они получили возможность свободно любить друг друга, начались преследования белых.

– Да, на плантации ты в безопасности, – повторила она, не отрывая глаз от фото. – Но… надолго ли?

– Куда это они? – Озадаченный Килиан последовал за Гарусом в центр главного двора. Там собралась группа работников, нагруженная узлами с нехитрым скарбом. С ними были жены и дети. Он увидел Бисилу, она держала за руку Лиалу, и Обу с одним из детей Икона.

– Куда вы? – повторил Гарус.

– Мы тоже уезжаем, масса. – Густым басом ответил Нельсон. – Пришли вести, что нам можно вернуться домой. Здесь у нас почти ничего нет.

– А… война? – спросил Килиан.

– Она кончилась. Тех, кто потерпел поражение, простят. Ну, так говорят. И за нами прислали корабли.

– Мы не желаем, чтобы с нами случилось то же, что с португальцами, – вставил Икон. – Президент хочет видеть здесь только гвинейцев.

Килиан опустил голову. И они тоже уезжают, его последние товарищи. А как же урожай? Кто будет собирать созревающие на деревьях плоды? Гарус выругался и вернулся к себе. Бисила стояла рядом с Килианом. Нельсон протянул руку попрощаться, но Килиан покачал головой.

– Я подвезу вас. Это слишком долгий путь для детей.

– Не думаю, что…

– Мне все равно – опасно это или нет. Я поеду с вами.

– И я тоже, – поддержала Бисила.

Часом позже сотни нигерийцев сгрудились на маленькой пристани. Гвинейские чиновники у одного за другим проверяли документы, прежде чем пропустить на узкие сходни.

Килиан и Бисила облокотились на перила верхней террасы. К счастью, подумалось Килиану, он здесь не единственный белый. В отдалении он заметил Мигеля и Бальтасара. Каждую пару секунд Бисила поднимала руку и махала Лиале и ее детям. Килиан восхищался ее способностью радостно улыбаться, ведь он знал, как горько ей терять друзей. Дети Икона и Лиалы, которых Бисила лечила от царапин и болезней, когда они были маленькими, махали в ответ, пока не пришел их черед всходить на борт.

Нельсон и Икон предъявили бумаги, Лиала сделала то же самое. Подошла очередь Обы, полисмен взял ее паспорт и нахмурился. Быстро переговорил с напарником и наконец сказал:

– Вы гвинейка. Вы не можете уехать.

Оба почувствовала, что земля уходит из-под ног.

– Но я еду с мужем!

Нельсон повернулся, сделал несколько шагов назад. Пассажиры позади Оба подняли возмущенный крик.

– Что происходит?

Офицер взглянул на круглолицего великана.

– Вам-то что?

– Эта женщина – моя жена.

Нельсон и Оба ощутили внезапный укол страха. Они собирались пожениться, но по разным причинам все время откладывали.

– Где свидетельство о браке?

– Потерялось, – быстро ответил Нельсон, от души надеясь, что полиция поверит его лжи.

– Что ж, тогда она не поедет. – Полисмен схватил Обу за руку и выдернул из толпы с такой силой, что женщина упала. Крики усилились, теперь смешанные с возмущением.

– Оба! – Нельсон оттолкнул полицейских и опустился на корточки рядом с ней.

С корабля доносились отчаянные голоса Икона, Лиалы и других нигерийцев с плантации: все были в замешательстве. Корабль загудел, предупреждая о скором отходе. Те, кто еще был на берегу, рванулись вперед и смели полицейских. Один из них выхватил пистолет и принялся беспорядочно палить. Присоединился второй, и несколько человек упало на землю. Крики сменились воплями и плачем. Когда стрельба прекратилась, корабль начал медленно отходить от пристани. Сверху за всем потрясенно наблюдали Килиан и Бисила. Вдруг Бисила крепко сжала ладонь Килиана и подавила вскрик. На земле сидела Оба, баюкая окровавленного Нельсона. Рот ее открывался и закрывался, но из горла не вырвалось ни звука. Она гладила волосы мужчины, пропитанные кровью.

– Какой сюрприз – Килиан! – воскликнул высокий голос. – Ты все еще здесь?

Килиан поморщился. Он подозревал, что за нападением на Грегорио стоит Сад, которая обзавелась высокопоставленными друзьями. Он взял Бисилу под руку.

– Мы лучше пойдем.

Сад прищурилась. Прочему эта женщина кажется ей такой знакомой? Где она ее видела? Эти большие, живые глаза… Потом ей вспомнился тот день в госпитале. Она была там, держала Килиана за руку… И позже, в тот день, когда Килиан порвал с ней, она видела ее поблизости от его палаты. Так это та, из-за кого Килиан ушел от нее?

Сад прикусила нижнюю губу. Она не знает как, но отомстит и ей.

Трое мужчин запивали обед бренди. Европейская еда стала редкостью, но овощи все еще росли в изобилии, и куры, заброшенные после таинственного исчезновения Иеремии, продолжали нестись.

– Должно быть, Иеремия уехал в свою деревню, – сказал Гарус. – Еще одним меньше.

– Откуда он? – спросил Килиан.

– Урека, – ответил отец Рафаэль. – Я знаю, он уехал с Димасом, который ездил в Санта-Исабель, спасать друзей. Большинство из них убито. А про других, как и о его брате Густаво, ничего не известно.

Внезапно свет над обеденным столом погас.

– Чертовы генераторы… – Гарус полез в карман за спичками.

– Пойду взгляну, что стряслось, – Килиан взял с соседнего стола масляную лампу.

Он вышел, обогнул дом и открыл дверь в генераторную.

Удар в спину вышиб из него дух.

Килиан не мог даже закричать. На него обрушился град ударов и продолжался, пока он не потерял сознание.

В столовой Гарус и отец Рафаэль забеспокоились. Когда они зашли в генераторную, Килиан в луже крови лежал на земле.

– Килиан, все готово, – сказал Хосе. – На той неделе ты улетаешь домой в Испанию. Ты летишь с Гарусом и отцом Рафаэлем. Последние из последних. Если откажешься, мы с Симоном затащим тебя в самолет силой. – Он вздохнул. – Скажи что-нибудь, Килиан! Не смотри на меня так. Я делаю это для тебя. Я делаю это для Антона. Я обещал твоему отцу. Обещал, что присмотрю за тобой!

– Бисила…

– Бисила, едем! Едем со мной!

– Я не могу, Килиан, и ты это знаешь.

– Я тоже не могу.

– Если ты не уедешь, тебя убьют.

– Если уеду, я все равно умру.

– Нет, не умрешь. Видишь? Духи указывают выход из твоего тупика. Ты должен ехать и зажить собственной жизнью, занять свое место в доме Рабалтуэ.

– Зачем ты говоришь мне о духах? Разве этого они хотят? Разве этого хочет Бог? Чтобы мы разлучились? А что будет с Инико и Фернандо? Что будет с тобой?

– Обо мне не беспокойся. У медсестер всегда есть работа, даже в дни вражды. Со мной ничего не случится, вот увидишь.

– Как я узнаю? Как стану получать вести о тебе?

– Ты узнаешь, Килиан. Почувствуешь. Мы будем далеко, но близко. Я всегда буду с тобой рядом.

Невозможно вспоминать то, что и так никогда не забывалось, что оставалось неизменно рядом, хотя порой и скрываясь в дымке.

Рукопожатие Вальдо…

Слезы Симона, произнесенное шепотом обещание никогда больше не говорить на родном языке друга…

Ворчливые наставления Гаруса Хосе, на которого он оставлял управление плантацией…

Безмолвные слезы отца Рафаэля…

Мягкость волос Фернандо Лаа…

Отчаяние, с которым они с Бисилой в последнюю ночь занимались любовью.

Ее запах. Вкус ее кожи. Блеск ее глаз. Тропический ливень. Молнии. Ожерелье из ракушек на его груди. Его хранительница, его вайрибо, его любовь, его маурана муемуе, его нежная поддержка в моменты слабости, в радости и печали, пока смерть не разлучит…

Мучительный последний поцелуй.

Всхлипы.

Королевские пальмы, вонзившиеся в небо, единственные не затронутые болью.

Слабое пожатие руки Хосе, долгое, крепкое и прочувствованное объятие. Обещание приносить цветы на могилу отца…

Самолет взмыл над зеленым островом, заполнившим всю его жизнь. Вскоре остров стал лишь бледной полоской на горизонте, а потом и вовсе исчез. Мигель и Бальтасар тоже летели этим рейсом.

Он вспомнил слова отца, произнесенные тысячу лет назад: «Не знаю, когда и как… Но придет день, когда этот маленький остров захватит тебя, и тебе не захочется уезжать… я не знаю никого, кто уезжал отсюда без слез».

Потом приземление в Мадриде, прощание с Гарусом и объятия его жены: «Выше нос, по крайней мере, мы живы».

Были слова Бальтасара: «Когда-нибудь мы вернемся, непременно».

И Мигеля: «Знаешь, что мне первым дело сказало телевизионное начальство, едва я сошел с трапа? Ни слова об этом прессе».

Поезд в Сарагосу, автобус в Пасолобино, одиннадцать лет тьмы, тоненький лучик света, когда родилась его дочь, – через несколько месяцев после его пятидесятилетия.

Даниэла. Ее подобие.

Глава 19

Террор

1971–1980 годы

– Если когда-нибудь выберешься отсюда, Вальдо, – сказал Густаво, опираясь на холодную стену камеры, – обещай, что разыщешь моего брата Димаса, сына Уреки, и расскажешь ему обо мне.

Вальдо кивнул. Самому себе он дал обещание, что точно отсюда выберется.

Внезапно их слуха достигли звуки ударов, крики и стоны – кого-то тащили по коридору. Заскрежетал замок, и два дюжих охранника втащили в камеру полуобнаженное тело.

– Вот вам еще сосед! – гаркнул охранник. – Объясните ему правила!

Густаво и Вальдо дождались, пока шаги затихнут, и склонились над избитым мужчиной. Они знали, что с ним произошло. Его привезли сюда, высекли до потери сознания, потом заперли в сыром каменном мешке – это называлось предварительное заключение. Потом – допросы, после которых выживали немногие, так что этому мужчине еще повезло. Пока повезло, потому что кошмар для него не закончился, как и для них.

Мужчина шевельнулся.

– Не двигайся, – тихо произнес Густаво. – Лучше лежи на животе.

На руках и ногах мужчины местами были вырваны куски плоти. Очевидно, на него спускали собак. Он отлежится в камере, потом его снова поведут на допрос и снова высекут. Если окажется живучим, его отправят на работы, как Густаво и Вальдо. Но держать все равно будут в тюрьме. И бить, бить, бить…

На вопросы Густаво и Вальдо сосед не отвечал. Но они на собственном опыте знали, как помогают слова утешения. Нельзя дать ему замкнуться. Они рассказали, где он находится, объяснили про распорядок кормежек и про то, что вместо туалета придется использовать жестянки. Не стали скрывать, что побои продолжатся, но выжить можно – они же выжили. А если повезет, когда-нибудь они выйдут на свободу.

Заметив, что дыхание незнакомца выровнялось, Вальдо спросил:

– Как тебя зовут?

– Максимиано… За что вы здесь?

– Как и все остальные.

Густаво не хотел вдаваться в подробности. С тех пор как к власти пришел Масиас, началась бесконечная кровавая охота на оппозицию. Густаво был политиком, с ним все ясно, а Вальдо подвел язык: он отпускал едкие комментарии в адрес власти, за что и поплатился. У Масиаса везде были шпионы. Доносительство процветало даже внутри семей, если родственники хотели продвинуться по карьерной лестнице или свести с кем-то счеты.

– А ты за что?

– Кто-то донес, что я жаловался на зарплату.

– О, это серьезно! – едко пошутил Густаво.

На самом деле серьезно. Никто не знал, когда им заплатят и сколько. Бюджета как такого не было – Масиас распоряжался деньгами, будто они лежали в его собственном чулке.

– Был тут у нас один… его посадили за критику китайского риса… Помнишь, Вальдо? Не нравился ему китайский рис.

– И что с ним стало? – спросил Максимиано с нотками отчаяния в голосе.

– Его от нас перевели, – соврал Густаво.

Вальдо сидел у стены. Прошли недели с тех пор, как он сам лежал, глотая слезы ярости и боли. Как теперь Максимиано. И только одна мысль заставляла его мириться с избиениями: однажды он сбежит, хотя пока еще не знал как.

– Итак, Лаа, кто изгнал империалистов и колониальные власти Испании из Экваториальной Гвинеи?

– Его сиятельство Франсиско Масиас Нгема Бийого Ньеге Ндонг!

– Молодец. А кто раскрыл заговор испанских империалистов пятого марта шестьдесят девятого года?

– Его сиятельство Великий магистр искусств и культуры, неутомимый слуга Отечества.

– А кто построил лучшие здания в Малабо?

Лаа вспомнил название компании на рекламном щите.

– Компания «Трансметал»! – ответил без запинки.

Учитель ударил его тростью, Лаа вскрикнул и потер плечо.

– Нет! Его сиятельство построил. Будь внимательнее, Лаа! Через несколько дней наш президент приедет к нам и будет задавать те же вопросы.

На следующей неделе Лаа с другими учениками, причесанный и чисто одетый, сидел в классе в ожидании. Он слышал, как к школе подъехал кортеж. Однако прошло несколько минут, но к ним никто не пришел, зато раздались крики. Учитель бросился к окну. Несколько охранников выводили директора школы и трех его коллег. В руках одного из охранников была фотография президента: накануне плакатики развесили по всему зданию. Кто-то нарисовал петлю вокруг шеи Масиаса.

Учитель вернулся за стол. Он не стал говорить, что увидел, – начал вести урок дрожащим голосом.

Посреди урока Лаа, выглянув в окно, застыл. Его одноклассники повскакивали и уткнулись носами в стекло. Там стояли старшие ребята, среди них был Инико, и другой учитель раздавал им какие-то инструкции. Их учитель тоже спустился во двор. Взрослые нервно жестикулировали, говоря что-то, старшеклассники, выслушав их, куда-то исчезли. Лаа уперся ладонью в раму. Куда мог пойти его брат?

Когда учитель вернулся, он подошел к Лаа, наклонился и прошептал:

– Скажи матери, что Инико отправился в Бисаппо. Там он будет в безопасности.

– Эй, ты! Что ты там делаешь?

Вальдо, впервые попавший в такой большой город, и не куда-нибудь, а в Мадрид, стоял напротив полицейского, опустив глаза.

– Я просто хотел поспать.

– А ты хорошо говоришь по-испански. Откуда ты?

– Из Экваториальной Гвинеи…

– Покажи документы.

Вальдо вытащил маленькую заламинированную карточку, которую нашел рядом с доками в Бате, и протянул, уверенный, что офицер не заметит разницу между ним и человеком, изображенным на фото.

– Твоя карточка недействительна. Главный департамент безопасности распорядился изъять карточки у граждан Гвинеи.

– Ноу меня больше ничего нет…

Вальдо потер предплечья. Ему было холодно, и он несколько дней ничего не ел. Глаза наполнились слезами. Все усилия тщетны!

Он все еще не пришел в себя после побега. Он удрал во время работ в аэропорту. Полз в зарослях тростника и чуть не наткнулся на удава. Несколько часов спустя он уже греб с острова на каноэ, направляясь к материку, потом провел несколько полных ужаса ночей в джунглях, потом пересек Камерун, пробрался на торговое судно, идущее на Канары, а после пересел на другое – до Кадиса. В Кадисе он работал несколько дней в доках, пока не скопил денег на автобус до Мадрида. В автобусе он постоянно ловил на себе косые взгляды пассажиров, которые боялись сидеть рядом с чернокожим оборванцем, несмотря на то что он отлично говорил по-испански. По простоте душевной Вальдо надеялся, что они, услышав его речь, тут же распахнут ему объятья.

– У меня больше ничего нет, – повторил он.

Офицер приподнял край фуражки и поскреб затылок.

– Нам тут не нужны бездомные и попрошайки. Поехали в участок.

Вальдо посмотрел на него удивленно. Он рисковал ради того, чтобы все закончилось вот так? Хотел сбежать, но не было сил.

– В участке ты хотя бы поешь, и мы найдем тебе одежду, – продолжил полицейский. – А дальше решим, что с тобой делать.

Вальдо вяло кивнул, и офицер посадил его в машину.

Участок располагался в многоэтажном бетонном здании. В вестибюле его просили подождать. После нескольких минут, длившихся вечность, офицер вернулся не один.

– Повезло тебе, – сказал он. – Мой коллега знает кое-кого, кто заботится о таких, как ты. Мы отвезем тебя.

– Да чего везти? Пешком пойдем. Приют отца Рафаэля не так уж далеко, – добавил второй.

Вальдо воспрянул духом. Может, это отец Рафаэль из Сампаки?

Так и оказалось. Завидев грузную фигуру священника, Вальдо вознес молитвы небесам и духам. Вскоре он, заливаясь слезами, рассказывал свою историю перед распятием. И в тот же день отец Рафаэль позвонил Мануэлю и поведал ему об ужасных новостях из Гвинеи, а Мануэль отправил срочную телеграмму Килиану, чтобы тот поскорее вышел на связь.

«Я знаю, как помочь Бисиле», – написал Мануэль.

Дорога к Бисаппо была расчищена мачете и утрамбована десятками ног. У Хосе было дурное предчувствие. Он сожалел о том, что его тело утратило проворство. Его сына Собеупо разыскивали – об этом ему сказал Симон, – и он собирался предупредить жителей деревни. Но не успел. Сильно пахло дымом, и по приближении к деревне он заметил пламя. Пожар сопровождался криками и причитаниями жителей, которых вооруженные люди согнали в толпу. Хосе схватился за голову, и тут кто-то ткнул его под ребра.

– Шевелись, старик.

Его отправили к остальным. Первым, кого он узнал в толпе, был Инико. Но еще так молод! Старики, женщины и дети тоже были здесь.

Хосе вычислил старшего офицера и направился к нему, чтобы показать документ, который всегда носил при себе.

– Я отвечаю за плантацию Сампака, – сказал он.

Офицер изучил бумагу и вернул с презрением. Тогда Хосе достал несколько банкнот.

– Простите, я забыл остальные документы.

– Так-то лучше, – кивнул тот.

И снова Хосе в душе возблагодарил Килиана. Если б тот знал, как пригодились деньги, которые он высылал ему и его семье!

– Я прибыл отобрать работников для своей плантации, – сообщил он. – Мне нужна дюжина.

– Возьмешь пятерых. Остальные нужны для других работ.

– Но зачем сжигать деревню? Неужели нельзя просто увести людей?

– Они отказались выдать опасного преступника.

– Вы его нашли?

– Нет.

Хосе выдохнул с облегчением: его сына Собеупо не так-то просто найти, если он скрылся в лесу.

Он с тяжелым сердцем наблюдал, как дома пожирает пламя. Женщин отделили от мужчин и они с плачем прощались со своими мужьями.

К Хосе подошли две женщины.

– Куда нам теперь идти? – спросили они.

– В Реболу. Там вам помогут.

– А наши мужья? Что с ними сделают? Мы еще увидимся?

– Я постараюсь выяснить, на какую плантацию их повезут. Там нужны рабочие. Их буду кормить, и с ними ничего не случится. Однажды все это закончится… – Но он сам не верил тому, что говорил.

Он указал на Инико и нескольких племянников примерно того же возраста.

– Я забираю этих, – сказал офицеру.

– Они молоды. Ты не дурак!

– Молоды, да, но у них нет опыта. Придется потрудиться, чтобы научить их всему.

– Ладно, только не забудь про два часа военной подготовки в день!

Все шестеро бросили последний взгляд на пожарище и отправились прочь без уверенности, что когда-нибудь еще увидят своих соседей.

Радио занудно перечисляло титулы и подвиги Масиаса, затем прозвучало несколько хвалебных песен. Бисила выключила приемник.

– Тебе не нравится музыка? – спросил доктор Эдмундо, дружелюбно улыбаясь.

– Просто я пытаюсь сосредоточиться.

Бисила вздохнула. Жизнь никогда не была легкой, но теперь стало еще хуже. Они испытывали недостаток во всем, даже в самом необходимости: не было ни соли, ни сахара, ни молоко, ни мыла. Не было воды и электричества, дороги пришли в негодность, в городе по улицам ездили только правительственные машины. Несколько дней назад полиция обыскивала ее дом, когда Лаа был в школе. Они стремились уничтожить все следы колониального периода, а ей не забыли напомнить, что у нее были хорошие отношения с испанцами.

По глупости она спросила:

– На Фернандо-По полно домов. Не устали еще обходить их?

– Этот остров теперь зовется не Фернандо-По, а Остров Масиаса Нгемы Бийого Ньеге Ндонга, – угрожающе навис над ней офицер. – Или ты все еще скучаешь по испанским друзьям?

Ее могли бы забрать, но она дала им взятку, несмотря на риск, что они придут снова и поинтересуются, откуда у нее деньги. Откуда… Она выживала только благодаря своему ангелу-хранителю.

– Ты поможешь? – осведомился Эдмундо. – Роды могут быть сложными.

Когда она пришла работать в больницу Санта-Исабель – теперь больницу Малабо, они с Эдмундо подружились. Он был отличным врачом и благодаря своим связям всегда мог достать еду на черном рынке.

Вдвоем они вошли в родильную палату. Лицо женщины было серым.

– Она отказывается помочь, – шепнула сиделка. – Говорит, что ей плевать, выживет ли ребенок. Мол, сами доставайте как хотите, а тужиться она не будет.

Бисила нахмурилась, а Эдмундо спросил:

– Как же так? Мать не желает родить своего ребенка?

– Похоже, ее изнасиловали парни из отряда Президентской молодежи, – тихо пояснила сиделка.

Бисила подошла к женщине, спросила, как ее зовут.

– Весеппа.

– Ты правда не хочешь родить этого ребенка?

Темные глаза женщины наполнились слезами. Бисила взяла ее за руку, наклонилась и что-то зашептала на ухо.

Она сама прошла через это, так что лучше других понимала ее.

– Нам надо спешить, – заметил Эдмундо, стоя у изножия кровати.

Бисила, взглянув на него, кивнула:

– Весеппа поможет.

Роды были трудными, но спустя два часа Бисила положила на грудь матери хорошенькую девочку.

– Как ты ее назовешь?

– Еще не думала об этом, – отозвалась женщина, поглаживая крошечную ручку малышки.

И тут Бисила вспомнила милое имя из мифологии буби.

– Как насчет Бёрии?

Женщина согласилась.

Вдруг распахнулась дверь, и в палату ворвался полицейский.

– Как вы посмели сюда зайти?! – гневно воскликнул Эдмундо. – Вы же в больнице!

– Мы ищем Бисилу.

– Меня? – изумилась она. – Зачем?

– Вы сестра Собеупо из Бисаппо?

У Бисилы замерло сердце, а малышка вдруг расплакалась.

– Да.

– Говори, где скрывается преступник! – потребовал офицер и повернулся к кровати, на которой перепуганная женщина прижала к себе ребенка. – Заткни его!

Женщина прикрыла головку дочери рукой.

– Понятия не имею, где он, – ответила Бисила.

Полицейский схватил ее за руку.

– Ты пойдешь с нами.

Бисила не шелохнулась. Инико, у которого сейчас переходный возраст, в безопасности в Сампаке, вместе с дедушкой Йозе. Но что будет с Лаа? Кто заберет его из школы после обеда?

– Немедленно отпустите ее! – вмешался доктор Эдмундо.

– Что, тоже хочешь пойти с нами? – вступил второй полицейский.

– Я – Эдмундо Нсуэ, а Бисила – сотрудник больницы. Я знаком с президентом лично, и если надо, я сам с ним поговорю.

Полицейские переглянулись, но не двинулись с места. Бисила высвободилась и отступила в сторону.

– Так-так, – продолжал Эдмундо, снимая халат. – Сейчас пойдем к президенту, нашему великому учителю. Он знает, как разрешить проблему. И он отлично ее разрешит, как и всегда.

Настойчивость врача сбила полицейских с толку. Один подал знак другому и направился к двери.

– Мы проверим ваши слова, – добавил офицер угрожающе, перед тем как выйти.

Бисила вздохнула и опустилась на стул.

– Спасибо тебе, Эдмундо. Ты сказал им правду?

– Да, успокойся, ты в безопасности, – кивнул доктор. – В жизни не встречал такого ипохондрика, как Масиас. Кстати, я давал ему твои травяные настойки. Они работают.

Бисила улыбнулась. Из Эдмундо мог бы получиться хороший спутник жизни. Она понимала, что он ждет от нее больше, чем простой дружбы, но переступить через себя не могла.

Она встала и подошла к окну. Лучи полуденного солнца силились пробиться сквозь дымку. Время летит быстро, через несколько часов подкрадется ночь, а вместе с нею – воспоминания. Она коснулась губ ладонью, мечтая о поцелуях Килиана. Много лет прошло с его отъезда, но она все еще помнила его запах, вкус, звук голоса… Он часто снился ей, и образы были такими яркими, что она не желала просыпаться. Интересно, чем он сейчас занят? Тоскует ли по ней так же, как она по нему?

– Дай мне ребенка, – Кармен забрала Даниэлу у Килиана. – Мы идем домой, Кларенс. Холодает.

– И мы тоже, – поддержал Хакобо.

Последние лучи осеннего солнца проникали в окна недостроенного отеля на берегу реки. Килиан и Хакобо шли следом за Кармен, но гораздо медленнее, и вскоре потеряли ее из виду.

– Как все изменилось! – произнес Хакобо.

Килиан кивнул. Тропинка, прежде вившаяся вдоль деревни к полям, превратилась в широкую дорогу с многоэтажными домами по обе стороны. Но в его памяти все осталось прежним. И здесь, в Пиренеях, и там, на острове в океане. Он часто думал о людях, которых не видел много лет и о которых ничего не слышал в тех пор, как пришли вести от Вальдо.

Хакобо откашлялся. Он не знал, как лучше подвести разговор к нужной теме. Многое случилось в последние годы. Переговоры о передаче земли лыжному курорту затягивались, и Хакобо закипал на собраниях. Застройщики пытались скупить местные земли по мизерной цене, обещая, что в будущем жители долины смогут получить участки под строительство. С ними разговаривали, как с неотесанными болванами, которые понятия не имеют, как устроен мир.

– А ты помнишь, как нам достались земли буби? – спросил Килиан брата. – Нам стоит поблагодарить их за хороший урок.

Хакобо взглянул на брата. Откуда у него берутся силы продолжать жить после всего, что случилось? Килиан потерял жену… Пилар, тихая женщина, пришла в их дом, чтобы ухаживать за Марианной в последние месяцы ее жизни. Мало-помалу она заполнила пустоту в сердце брата, и он повел ее к алтарю. Килиан ни секунды не сомневался, жениться ли на ней, когда узнал о ее беременности. Благодаря Пилар брат смог успокоиться и освободиться от мрачных дум, которые привез с собой из Африки. Но Пилар ушла, и снова нахлынула угрюмость. Хакобо догадывался, почему.

– Думаю, ты читал газеты…

Килиан кивнул.

– Мы много лет ничего не знали. А сейчас приходят только ужасные новости.

– Ну, не только ужасные. Говорят, что их новое правительство хочет дружить с Испанией.

– Посмотрим, посмотрим…

Килиана мало интересовала политика, но конечно же он следил за тем, что происходит. В августе 1979 года подполковник Теодоро Обианг возглавил военный переворот, осуществленный с помощью наемников из Марокко. Он сверг Масиаса, своего родного дядю, а потом расстрелял его. Репортеры из Малабо писали, что после «переворота освобождения», как его назвали, двери домов распахнулись и люди, хлынув на улицу, радостно обнимали друг друга. Масиас довел страну до катастрофы, везде были руины и нищета, процветала коррупция. Верили ли люди, что кошмар наконец закончился? Что больше не будет рабского труда? Что у них не будут отбирать урожай? Трудно сказать. Гвинея чуть не канула в Лету. А он, Килиан, оставил там свою Бисилу с двумя детьми на руках. Как сильно он презирал себя за это! Если бы не помощь Мануэля, он бы, наверное, сошел с ума. Килиан выписывал чеки, передавал другу, а тот передавал деньги через врачей, отправлявшихся в страну с гуманитарной миссией. Но только деньги – и ни строчки, это было опасно. Он знал, что она жива, что ее сердце еще бьется, и старался довольствоваться этим.

– Не зацикливайся, – произнес Хакобо. – Я рад, что у них все налаживается. Но для нас это все осталось в прошлом. Разве нет?

Он потер глаз, который когда-то подбил ему брат. Он знал, что Килиан ничего не забыл и никогда не простит его за то, что он сделал.

Килиан молчал. Для него ничего не кануло в прошлое. Каждое мгновение жизни он отказывался верить, что разделявшее их расстояние означало конец всему.

Глава 20

Конец или начало?

2004 год

– Мама? – спросила Даниэла, нахмурив брови от непонимания и облегчения. – Какова же была ее роль в истории?

Когда Килиан раскрыл наконец правду, которую хранил в глубине сердца больше тридцати лет, не все вопросы иссякли. Мало было узнать, что Лаа был сыном Хакобо, а значит, сводным братом Кларенс и кузеном Даниэлы. Оставалось еще кое-что.

Килиан вздохнул. Пилар никогда не спрашивала, а он и не рассказывал, но она всегда знала, что его сердце принадлежит другой. Единственное, о чем она его попросила, когда они поженились, – это снять ожерелье с ракушками, которое он носил.

– Мы прожили много счастливых дней с твоей мамой, она подарила мне тебя, – наконец сказал он. – Но Богу было угодно, чтобы она покинула нас.

Он не открыл, что предчувствовал ее ранний уход и что после этого душа его полностью стала принадлежать Бисиле.

– Дядя Килиан, – встряла Кларенс, – ты не думал о том, чтобы поехать в Гвинею?

– Я бы не посмел.

Килиан прошелся по гостиной и остановился напротив окна, устремив пристальный взгляд на яркий июньский пейзаж. Ему было трудно объяснять. С течением времени он помнил больше то, что утратил, чем то, что обрел.

Без сомнения, он струсил, но что гораздо хуже – он неплохо зажил потом в родной долине. Он прекрасно помнил все, что прочитал в газетах о событиях в Экваториальной Гвинее и ее отношениях с Испанией. Как они переросли из тесного союза в болезненный конфликт. Правительство не стало поддерживать Обианга после падения Масиаса, потому что опасалось обвинений в неоколониализме. Испания могла бы оказать правовую и экономическую поддержку Экваториальной Гвинее для создания стабильности, но не сделала этого.

Прогрессивные журналисты писали, что у испанцев никогда не было четкого плана действий после того, как Гвинея получила независимость, в отличие от французов. Франция вложила в бывшие колонии миллионы, а Испания – ни гроша. Мануэль рассказывал – многие землевладельцы сетовали, что не могут вернуть людей с опытом работы в Гвинее, а ведь они могли бы помочь восстановиться, повысить экономическую активность. Короче говоря, все эти новости подчеркивали несопоставимо сложную ситуацию. С одной стороны – противоречивость гвинейской администрации, большинство чиновников которой служили еще при Масиасе, с другой – недостаток координации со стороны испанских властей и невозможность справиться с задачей такого уровня, толком не имея опыта.

В результате испанские власти просто перестали обращать внимание на проблему, частично потому, что погрязли в других – провал переворота Тахеро[11], баскский терроризм, НАТО, Европейский экономический союз, – частично потому, что так было проще. А когда нашли многообещающие запасы нефти, было уже поздно: ее поделили другие страны[12].

Килиан был нерешителен, он сомневался. По большому счету, ему было наплевать, что там происходит. Он любил Бисилу, но не верил, что она все еще может любить его, после того как он ее бросил.

– Папа, почему ты не хочешь поехать со мной? – настаивала Даниэла. – Лаа задержится в Малабо на несколько дней перед отъездом в Калифорнию. И я с ней встречусь.

Кларенс внимательно следила за выражением лица дяди, а тот сжал губы, стараясь сдержать эмоции. Трудно было представить, что за мысли роились сейчас в его голове.

– Даниэла, спасибо, но нет.

– Ты не хочешь снова ее увидеть?

Кларенс не могла взять в толк, что было причиной вопроса: любопытство или ревность к сопернице матери, которая теперь должна была стать ее свекровью.

Килиан опустил голову. Снова ее увидеть… Он отличное помнил Бисилу: легкое платьице, кожу оттенка темной карамели, огромные ясные глаза и заразительный смех. Если бы он мог стать тем мускулистым парнем в белой рубашке!..

– Мы были бы счастливы встретиться, но все изменилось.

– Не понимаю…

– Как может современный цветной мир понять чернобелый мир прошлого? Я хочу помнить Бисилу такой, какой она запечатлена в моем сердце. В наших сердцах еще тлеют угольки, но больше нет хвороста, чтобы разжечь их. Оставим все как есть, Даниэла.

Оставим все как есть… Быть может, где-то вдали от этого нетерпимого мира существует место, где мы могли бы встретиться вновь. Нет, не загробный мир. Это мир неживых, так?.. Вот в это я верю.

– Неужто так важно, что вы оба состарились? Ты думаешь, она не увидит фотографии? Я привезу целый альбом из Пасолобино.

– Я не хочу видеть ее фото и не хочу, чтобы ты показывала мои. Пообещай мне, Даниэла. Не показывай нам, как мы изменились. Зачем разрушать мечты двух стариков? Неужели не хватит того, что ты обо мне расскажешь? Скажи ей, что я так и не забыл ее. Что не было и дня в моей жизни, когда я не вспоминал бы о ней. Она всегда останется моей маурана муэмуэ. Она поймет.

Даниэла подошла к отцу и обняла его. Ей открывалось новое будущее – будущее с Лаа. Но отец… Она все еще обнимала его, но уже начала скучать. Удивительно, но она вступает в новую жизнь в том же возрасте, как и он, когда отправился на остров, заросший пальмами и какао, оставив позади деревушку, утонувшую в снегу.

– Все, хватит, дочка, – Килиан с нежностью коснулся щеки Даниэлы, его глаза влажно блестели. – Устал я, пойду отдохну.

– Я буду скучать, Даниэла, – сказала сестре Кларенс. – Все теперь будет иначе.

Даниэла барабанила пальцами по столу. И она, и Лаа пережили шок, когда узнали правду. Ведь помимо всего прочего, Хакобо убил отца Инико. То, что это была самозащита, мало что меняло. И тем не менее, они теперь хорошо понимали значение слова «освобождение».

С Кларенс было сложнее. С одной стороны, она была рада, что их с Лаа связывает не просто дружба, да и Инико превращался для нее в сводного брата. Они будут связаны навеки, даже если пойдут разными путями. С другой стороны, ей было сложно примириться с ролью ее отца в этой истории. Она ведь с ним так и не поговорила.

– Кларенс, – вздохнула Даниэла, – Тебе не кажется, что пора поговорить с отцом? Рано или поздно все же придется.

– И что я ему скажу? Я не могу понять, как Килиан мог утаить существование Лаа в секрете от всех нас? Это больно, и он и так много мучился, когда расстался с Бисилой. А отец… – Ее глаза наполнились слезами, – отец насиловал и убивал, и это сошло ему с рук. Не понимаю, как мама с этим жила! То, что он творил, – немыслимо. Сильно ли прошлое довлеет над нами? По маме этого не скажешь. Знаешь, что она мне недавно выдала по телефону? Что они уже старые, а все это случилось тридцать лет назад. Мол, неужели нельзя забыть и простить события одной пьяной ночи? – Она протерла глаза. – Это так ужасно! Я не понимаю своих родителей.

Даниэла обняла ее.

– Нет, моя дорогая. Хакобо это не сошло с рук. Африканская кровь, текущая в венах его внуков, всегда будет напоминать твоему отцу о том, что случилось. А теперь, когда он узнал о существовании нежеланного сына, он боится потерять единственную дочь.

– Но он даже не захотел поговорить с сыном!

Кларенс закусила губу, чтобы сдержать рыдание. Она закрыла глаза, вспоминая все, что случилось с тех пор, как в руки ей попался этот злосчастный клочок бумаги в шкафу. Правда навеки связала жителей острова и жителей гор узами, которые невозможно разрушить. Ее мир теперь никогда не будет прежним. Он изменился навсегда, и неизвестно – к лучшему или к худшему. «Так близко и все же так далеко», – думала она. Или наоборот? Как бы ей хотелось, чтобы все случилось иначе: «Так далеко – и все же так близко»! Формоза, Фернандо-По, остров Масиаса и Бьоко. Рипото, Порт-Кларенс, Санта Исабель и Малабо… Пасолобино. Так далеко и так близко…

В доме Рабалтуэ теперь говорили на английском, испанском и пиджине, на буби и одном или двух местных диалектах. Кларенс позаботилась, чтобы ее племянники знали язык предков. Самуэль и его младшая сестренка Эноа, дети Даниэлы и Лаа, впитывали все как губки. Кларенс была уверена, что если бы они проводили больше времени в Гвинее, чем в Калифорнии, то заговорили бы на французском, португальском, фанг, аннобонском, баленге, ибо и ндове. Этот Бьоко – настоящая Вавилонская башня в миниатюре!

Глядя в огромные глаза Самуэля, Кларенс вспоминала Инико, которому однажды сказала, что владеть двумя языками – значит, обладать двумя душами. А сейчас Самуэль и Эноа знали множество слов на разных языках, и она надеялась, что они научатся строить из них прекрасные фразы.

Кларенс всегда радовалась визитам Даниэлы, Лаа и их детишек: во время их приездов пустой унылый дом наполнялся свежим воздухом. Старые стены звенели от голосов нового поколения. Даниэла донимала сестру, почему она так и не нашла себе подходящего мужа. Кларенс бросала взгляд на игрушки, разбросанные по полу, и улыбалась. Ну, не нашла и не нашла.

Когда в доме были дети, его захватывал веселый торнадо, силой которого наслаждался лишь дедушка Килиан, поскольку Хакобо и Кармен больше не покидали Бармон. Кармен ухаживала за Хакобо, страдающим от Альцгеймера и ныне практически беспомощным. А для Кларенс болезнь отца казалась трагикомичным перстом судьбы. Он утратил память о прошлом – для него это было и наказанием и спасением.

Приезжая в Пасолобино, Даниэла рассказывала о множестве изменений, коснувшихся Бьоко, начиная от восстановления старого казино, и заканчивая политическими, экономическими и социальными реформами. Она с жаром говорила о достижениях на почве демократии и прав человека, о кампаниях в запрет детского труда, о мерах, которые принимаются, чтобы положить конец дискриминации представителей других рас и вероисповеданий, о спасении женщин, пострадавших от жестокости, о борьбе со СПИДом, о развитии образования и здравоохранения; о внедрении новых технологий… Прежнюю Даниэлу было не узнать.

Кларенс очень удивилась, когда узнала, что реальная информация о стране не соответствует той, что она читала в Интернете. А сестра вправляла ей мозги:

– Кларенс, Гвинее нужна международная поддержка, но если ее оказывать, придется иметь дело с диктатором, каковым по сути является Теодоро Обианг Нгема Мбасого. Вот ведь дилемма! Но для меня самой ответ прост. Трудно отстаивать моральные принципы, когда кругом нищета. А чем больше вкладываешься, тем больше появляется рабочих мест, и прогресс идет быстрее. И все будет идти гладко.

– Ну, не знаю… Не проще ли свергнуть ненавистный режим и избавиться от тирании навсегда?

– Ты правда считаешь, что переворот, организованный третьей стороной, произойдет в интересах людей? Думаешь, страна кому-то была бы интересна, не будь там нефти? Но там живут люди! Они создают политические партии и институты, хотят изменить страну изнутри и верят, что однажды перемены придут. Они слишком много вынесли. По-моему, сейчас самое важное – перестать критиковать других, принять гвинейцев такими, какие они есть, и позволить им строить будущее таким, каким они его видят.

Кларенс хотелось ей верить – верить в то, что ситуация изменилась и сейчас на острове не так, как рассказывал Инико.

Последний визит Даниэлы в Пасолобино отличался от прочих: не было ни веселья, ни шуток, ни жарких дискуссий. Кларенс вызвала сестру, чтобы сообщить грустные новости: Килиана увезли в больницу и прогнозы были неутешительные. Он него скрыли, насколько серьезна ситуация, но однажды, войдя в комнату дяди, Кларенс поняла, что он обо всем знает.

Килиан лежал, устремив взгляд на небо за окном. Даниэла держала его за руку, рядом с ней был Лаа. Кларенс стояла у двери, чтобы никто не видел ее слез. Сама Даниэла не проронила ни слезинки на глазах умирающего отца. Наоборот, она старалась выглядеть веселой, чтобы не показывать охватившего ее горя, и ей это даже удавалось.

Килиан смотрел на ясное небо за окном и думал, куда же подевался дождь, сопровождавший самые грустные моменты его жизни?

– Даниэла, дочка, ответь мне на один вопрос. Я сейчас спокоен, как никогда… – Он помолчал и продолжил: – Но мне важно знать, был ли я хорошим отцом?

У Кларенс сжалось сердце. С тех пор как болезнь разрушила разум ее отца, он не смог бы задать ей такого вопроса. Но если б смог, она бы не проронила ни слова. А что скажет сестра?

– Ты самый лучший, папа! – прошептала Даниэла и покрыла его лицо поцелуями. – Самый лучший на свете!

Килиан закрыл глаза, довольный ответом. Наконец его жизнь, ставшая бесполезной после разрыва с Бисилой, обрела смысл.

Горькие слезы текли по лицу Кларенс. Она сама никогда бы так не ответила. Но ей было безумно жаль, что она не сказала Хакобо, когда он еще понимал ее слова, что тот, кто больше всего пострадал от его действий, – почти простил его. Почти – поскольку забыть такое невозможно, но он сумел выкинуть из сердца ростки ненависти, обиды и стыда. Слишком поздно она поняла, что предала отца самой жестокой каре: отвернулась от него.

Килиан открыл глаза и, повернув голову к Даниэле, заговорил:

– Твоя мама говорила, что хочет, чтобы нас похоронили рядом. И я не буду возражать.

Она едва заметно кивнула и крепко сжала губы, не позволяя чувствам выплеснуться наружу.

– Но я попрошу тебя кое о чем, – продолжил Килиан. – Сделайте с Лаа кое-что для меня… Когда будете возвращаться на Фернандо-По, прихватите мешочек с двумя горстями земли из моего сада и развейте одну на аллее королевских пальм в Сампаке, а вторую – на могиле дедушки Антона на кладбище Санта-Исабель.

Лаа заметил, что Даниэле все труднее сдерживаться. Он положил руку ей на плечо, и Килиан подарил ему слабую улыбку. Их путям с Бисилой вновь суждено было пересечься. И они пересекутся еще, когда их души обрекут покой, это лишь вопрос времени. Он был совершенно уверен, что Бисила рада тому, что их дети теперь вместе. Ради этого стоило жить.

Килиан погладил ожерелье на шее.

– Помоги развязать узелок.

Даниэла послушалась. Он некоторое время подержал ожерелье в кулаке, а потом протянул дочери.

– Отвези его Бисиле и скажи, что там, куда я отправляюсь, оно мне не нужно. И я надеюсь, что оно защитит ее так же, как защищало меня. – Он вновь обратил взгляд к небу. – Теперь все. Я хочу спать…

Он мечтал обрести покой на маленьком острове, поросшем пальмами и деревьями какао с яркими стручками и листьями, где дни и ночи равны и где он помогал растить и собирать пищу богов. Он мечтал вдохнуть аромат маленьких белых цветков тропического миндаля, слушать шутки, смех и песни нигерийцев, мечтал раскачиваться в ритмах барабанов. Он мечтал наполнить взор красками улиц чудесного городка у подножия туманных гор, гулять под райскими кронами пальм и кедров, среди папоротников и сейб, посмотреть на пестрых пташек и юрких ящериц. Он мечтал кожей ощутить прохладу ливня во время тропического шторма, а потом окунуться в заботливое тепло бриза, наполненного запахом жареных бобов. Но больше всего он мечтал оказаться на острове и поймать на себе взгляд Бисилы!

Тем же вечером Килиан потерял сознание. Он пребывал два дня в лихорадке и в бреду повторял слова, которые ни Даниэла, ни Кларенс понять не могли, а Лаа не стал переводить. Иногда умирающий звал Бисилу, и тогда страдания ненадолго оставляли его. Перед самым концом ему, казалось, полегчало. Так продолжалось до тех пор, пока он не издал последний вздох и не упокоился навсегда.

Через неделю после похорон Лаа уехал на работу, а Даниэла осталась с детьми, чтобы разобрать вещи Килиана и привести в порядок дела. Сестры не могли позволить себе плакать, чтобы не расстраивать Самуэля и Эноа, которые не понимали, куда это делся дедушка Килиан и почему его больше нет в Рабалтуэ, хотя он был там всегда. Пришлось сказать детям, что дедушка превратился в бабочку и улетел в рай.

Однажды днем, разложив последние вещи по коробкам, Кларенс заметила, что Даниэла убирает ожерелье из ракушек. Это показалось ей странным.

– Мама заслуживает справедливости, – объяснила сестра. – Если я передам его Бисиле, то признаю, что папа был нечестен с мамой. Я не хочу больше оглядываться на прошлое, мы с Лаа хотим наслаждаться настоящим и грядущим. Нам еще столько предстоит сделать! Слишком долго ностальгия владела этими стенами. Это и тебя касается, Кларенс.

Она села на кровать, сжимая ожерелье в руке, и все-таки расплакалась. Кларенс молчала. Пусть сестра освободится от всей той тоски, которая наполняет сердце с уходом близких.

Даниэла вытерла слезы и протянула ей ожерелье.

– Вот, – заявила она решительно, – делай с ним что хочешь, а я больше не желаю об этом думать.

Кларенс вспомнила, как Инико повязал ей на шею оберег от злых духов; она все еще носила его. Она подумала, насколько разные истории связывают обитателей одного дома. Килиан и Бисила любили друг друга всю жизнь и, несмотря на время и расстояние, разделявшие их, ухитрялись таинственным образом поддерживать связь. Они с Инико, напротив, полюбили друг друга, но расстались по обоюдному согласию, решив, что ни один из них не будет жертвовать собственной жизнью ради другого. А Даниэла и Лаа, которые больше всего пострадали из-за событий прошлого, смогли сбросить оковы, найти себе место под солнцем и обрести свободу.

Кларенс вздохнула. Даниэла права, сказав, что она слишком предается ностальгии. Действительно, она больше жила воспоминаниями – своими и чужими, – чем реальностью. С всей серьезностью взялась за восстановление традиций и держала на своих плечах крепость дома Рабалтуэ. Но что ей делать дальше? Через пару дней дом опустеет. И именно на нее ляжет ответственность запереть двери… до лета или до Рождества, ведь сюда они будут приезжать только на праздники. А внутри останутся отголоски жизней всех его обитателей, кто запечатлен на семейном древе. Такова жизнь…

Она посмотрела на ожерелье Килиана и Бисилы, зажатое в ладони, и поняла, что именно стоит сделать. Она сама приготовит посылку с двумя горстями земли, положит в нее ожерелье и отправит Инико. Пусть он передаст его Бисиле, как и последние слова дяди. Она отказалась от мысли перевезти останки дедушки Антона в Пасолобино, но земля из его родной деревни будет рядом. Кларенс не сомневалась, что Инико найдет нужные слова. Для посторонних такая забота о предках могла бы показаться глупой, но Инико поймет. Также она была уверена, что никто, кроме Бисилы, не сумеет правильно выполнить последнюю волю Килиана, как он сам того хотел.

Маленькая девочка с косичками, в обнимку с плюшевым мишкой, появилась в дверях, но Даниэла взяла дочь на руки и отнесла в кровать. Кларенс подумала о племянниках, и ее сердце наполнилось радостью. Сестра выбрала для детей самые подходящие имена. «Эноа» означает «море», а Самуэль – это память о Сэме Паркере, чье имя на питчи звучит как «Сампака». Рано или поздно настанет день, когда прошлое забудется, но племянники смогут соединить его с будущим. Море и аллея королевский пальм – символы воскрешения и победы над временем.

Сердце Кларенс исполнилось радости, когда она подумала о детях, но была в ней и капелька ревности. Дети могут не думать о разнице между черными и белыми, островитянами и жителями гор. Она расскажет им историю их семьи – о предках из Пасолобино и о предках буби. Она свяжет ее с историей любви бабушек и дедушек, и эту историю они смогут слушать без боли в сердце. Дети принадлежат к иному поколению – поколению, которое не заметит странности в том, что крошечная община в Пиренеях навеки связана с островом у берегов Африки.

Но для нее самой это будет история горстки людей, чья сила навеки изменила судьбу многовекового дома, над которым теперь будет порхать еще одна хрупкая бабочка.

Эпилог

Я говорил тебе, Килиан, что вначале я поступил правильно. Вы испугались, что снег на пальмах растает, превратится в пар и навеки исчезнет. Вы испугались, что пальмы не пустят корни в снегу. Встаньте же! Расправьте крылья, взгляните на свой дом с высоты гор! Река бытия, что несет свои воды через сад дома Рабалтуэ, уже наполнила множество мелких ручейков из разных мест.

Я говорил тебе, Килиан. Ты думал, что вы больше никогда не увидитесь, но теперь… Воспользуйся силой северного ветра и лети в долину! Пронесись над равниной и остановись у скал. Оседлай горячий африканский пассат и спланируй на остров. Ты больше не потеряешься в пучине, не окажешься на мели. И набат не собьет тебя с пути.

Видишь? Бисила улыбается. Она скоро будет с тобой. Вы будете вдвоем там, где нет ни времени, ни спешки, ни границ; вдали от злобы, в безмятежности, где сможете испить дождевой воды. Теперь, когда ты возродился в объятиях барибо, ты наконец сможешь понять, что всегда хотела тебе сказать Бисила: «Следы двоих, что идут рядом, никогда не сотрутся».

Примечания

1

Ambos Mundos (исп.) – два мира. – Здесь и далее примеч. ред.

2

Небольшие птицы; употребляются в пищу.

3

Пиджин – упрощенный язык, который используется как средство общения между людьми, говорящими на неродственных и взаимно непонятных языках.

4

Кру – группа родственных народов, населяющих прибрежную часть Либерии.

5

Луис Карреро Бланко (1904–1973) – в 1951–1967 годах министр-секретарь, курирующий деятельность испанских секретных служб. Будучи франкистом, исключал демократизацию общественной жизни, но поддерживал курс на экономическую интеграцию с Европой. За год до падения колониального режима в Экваториальной Гвинее (независимость была провозглашена в октябре 1968 года) – заместитель председателя правительства Испании, в июне-декабре 1973 года – председатель правительства. Убит террористами.

6

Продолжение истории такое. В августе 1957 года Марокко объявило франко-испанский договор 1912 года о статусе анклава недействительным. Под контролем Испании фактически осталась только столица Сиди-Ифни. Марокко заняло территорию, с которой ушла армия. В апреле 1958 года Испания и Марокко подписали соглашение, согласно которому Марокко отходил мыс Хуби. Окончательно (и официально) анклав был передан Марокко в январе 1969 года.

7

Франсиско Масиас Нгема – первый президент Экваториальной Гвинеи, диктатор, находился у власти с 12 октября 1968 по 3 августа 1979 года. Своими неумелыми действиями привел страну к полному экономическому и политическому коллапсу. Свергнут в результате военного переворота, организованного его племянником, подполковником Теодоро Обиангом Нгемой Мбасого, и был казнен.

8

Лаа имеет в виду американский фильм 1998 года «Плезан-твилль», где все неправдоподобно хорошо и правильно.

9

В 1959 года колония Испанская Гвинея получила статус Экваториального региона Испании, а значит, формально черные жители Гвинеи были уравнены в правах с испанцами. В 1964 году расширение прав дойдет до создания автономного Правительственного совета и Генеральной ассамблеи Экваториальной Гвинеи. В 1968 году на референдуме будет одобрен проект конституции независимого государства, а сама независимость провозглашена 12 октября 1968 года.

10

Трава, похожая на ковыль, из волокна эспарто делают ткани.

11

Антонио Техеро (род. 1932) – испанский военный; один из руководителей провалившейся попытки государственного переворота в Испании 23 февраля 1981 года.

12

Большие запасы нефти и газа были обнаружены на морском шельфе в 1984 году; в 1991 году началась коммерческая добыча, главную роль в которой играют американские и (меньше) французские компании.

Content

Лус Габас
Пальмы в снегу

Отзывы членов редакционного совета книги «Пальмы в снегу»

Пролог

Глава 1 Записка

Глава 2 Соленая вода за бортом

Глава 3 Зеленый остров

Глава 4 Красивый город

Глава 5 Дело закрыто

Глава 6 В зарослях

Глава 7 Торнадо

Глава 8 Аллея королевских пальм

Глава 9 Бисила и Мама Сад

Глава 10 Хранитель острова

Глава 11 Возвращение Кларенс

Глава 12 Рождество

Глава 13 В лунном свете

Глава 14 Тяжкое время

Глава 15 Ветры перемен

Глава 16 Рибала ре риоле, союз по любви

Глава 17 Семя зла

Глава 18 Дни скорби

Глава 19 Террор

Глава 20 Конец или начало?

Эпилог

Примечания