Бенгт Даниельссон

Бумеранг

Перевод с шведского (с некоторыми сокращениями) — Л. Л. Жданов

Послесловие и примечания — В. М. Бахты

Художник А. Г. Шикин

Экспедиция нового рода

орошая карта Австралии? Конечно, есть, — сказал служащий «Дома Австралии» в Лондоне и развернул лист размером с добрую простыню.

Нарядная, многокрасочная (сколько штатов — столько красок) карта с паутиной сплошных и прерывистых линий, обозначающих шоссейные и железные дороги, авиалинии… Словом, как раз то, что мне нужно. Я заплатил около семи крон, с помощью учтивого служащего сложил карту (один я бы не справился) и, очень довольный, поспешил обратно в гостиницу, где меня ждала семья.

У меня были все основания радоваться: я раздобыл документы и средства, необходимые для научно-исследовательского путешествия по Австралии. Экспедиция была задумана давно, ее главная цель — изучить, что получилось, когда исконная культура аборигенов столкнулась с новой, англо-австралийской культурой. После моего первого послевоенного путешествия (в область Амазонки) я увлекся проблемой аккультурации. Иначе говоря: что происходит, когда соприкасаются народы, представляющие совершенно различные культуры. Это, без сомнения, одна из важнейших проблем нашего времени. Если бы мы знали несколько больше об истоках и характере взаимного влияния, возможно, удалось бы избежать многих предрассудков, конфликтов и столкновений там, где бок о бок живут люди разных рас. До сих пор большинство этнографов лишь вскользь касались этого вопроса, их занимала другая, тоже очень важная проблема: как спасти своеобразные культуры различных племен от полного забвения. Но число «настоящих дикарей» сокращается так быстро, что этнографам, если они не хотят остаться безработными, придется изучать и частично цивилизованные народы. Кстати, от этого только возрастет практическая ценность этнографических исследований, против чего, как ни странно, многие этнографы все еще восстают.

Специалисты, которые вплотную занимались проблемой аккультурации (их не так уж много), установили, что примитивные народы в разных концах света удивительно сходно реагируют на воздействие извне. Нашлись даже отважные теоретики, пытавшиеся сформулировать некоторые общие закономерности изменений. Для этого они делили подвергающихся воздействию аборигенов на группы, исходя из их экономической, социальной и религиозной организации, и систематически изучали, кто осуществляет воздействие (правительственные чиновники, миссионеры, коммерсанты, плантаторы и так далее), как они относятся к коренному населению, как обращаются с ним. Примерно этим я руководствовался во время своих исследований в Южной Америке и Полинезии. Однако мне нужен был еще сравнительный материал, и я давно хотел побывать в какой-нибудь другой части света, с совершенно иными условиями. Меня особенно манила Австралия, где едва ли не самые примитивные аборигены живут среди десяти миллионов белых, преимущественно британско-шотландско-ирландского происхождения[1].

Возвратившись в гостиницу, я расстелил карту на полу нашего номера и сел на одном углу; Мария-Тереза и Маруиа пристроились напротив меня. Предстояло решить много вопросов. Первый и самый важный — состав участников экспедиции. Я немного помялся, прежде чем заговорить, — чувствовал, что мои планы будут не по душе Марии-Терезе. Ничего не поделаешь…

— Как ты понимаешь, — осторожно начал я, — в Австралии условия совсем не такие, с какими мы сталкивались до сих пор. Это целый континент, такой же большой, как Европа, и племена аборигенов — вернее, то, что от них осталось, — разбросаны на огромной территории. Чтобы достаточно полно представить себе, что произошло с аборигенами с тех пор, как они сто пятьдесят лет тому назад впервые столкнулись с белыми, надо исколесить весь материк. Посетить кочевья, миссионерские станции, резервации, фермы, поселки, золотые рудники, забраться в самые глухие углы. Словом, работа будет утомительная, и продлится это не меньше года. Маруиа слишком мала для такого путешествия, оставлять ее кому-нибудь на столь долгий срок тоже нельзя, И выходит, что придется мне на этот раз ехать одному.

Мои слова не застали Марию-Терезу врасплох. Она кивнула в знак согласия, правда, без особенной радости на лице.

— Похоже, в самом деле другого выхода нет, — сказала она, подумав. — Но как ты собираешься путешествовать? Сам говоришь, что многие места находятся в далекой глуши.

— Известно как: самолетом, на автомашинах, на повозках, верхом. В худшем случае пешком пойду. Я переписывался с одним этнологом-любителем, он всю Австралию пешком обошел.

— И сколько же он шел? — сухо спросила Мария-Тереза.

— Гм… четыре с половиной года. Но я-то, где можно, на поезде проеду. Вот посмотри. Здесь, в юго-восточном углу, — столица Канберра. Сюда мне нужно попасть, чтобы получить разрешение посетить резервации, тут же я встречу этнологов и разное начальство. Словом, начинать надо в Канберре. Заодно уж побываю в Новом Южном Уэльсе и Виктории. Аборигенов здесь мало, долго не задержусь. Отсюда поездом в Перт, в Западной Австралии, туда (я смерял дважды, чтобы не ошибиться) …мда, четыре с половиной тысячи километров. Дальше — горы Кимберли, на северо-западе Австралии. От Перта две тысячи километров. Железной дороги нет, автодороги скверные, придется лететь. Следующая остановка в Дарвине. Каких-нибудь семьсот пятьдесят километров от Кимберли. Знаешь, пожалуй, лучше всю дорогу лететь, сберегу время. Затем Алис-Спрингс…

— Стой, стой, — прервала меня Мария-Тереза. — Уж больно просто у тебя получается. Ты забываешь, что аборигены, ради которых ты едешь, живут далеко от аэродромов Перта, Дарвина, Алис-Спрингса и прочих мест, куда ты можешь попасть самолетом. Как ты думаешь одолевать последний, самый трудный участок пути? Где будешь жить, питаться? Или ты собираешься, по примеру коренных жителей, спать под открытым небом, охотиться и ловить рыбу?

— Что ж, может быть, так и придется поступить, когда буду посещать самые примитивные племена.

А вообще-то найдутся же какие-нибудь администраторы, миссионеры, поселенцы, которые меня приютят. Могу взять с собой палатку, примус. На удобства я не рассчитываю.

Внезапно Мария-Тереза улыбнулась и гордо объявила, что ей пришла в голову блестящая мысль. Я примолк, чувствуя подвох.

— Знаешь, что тебе нужно? — сказала она. — Слушай: автомобиль с фургоном на прицепе, чтобы ты мог поехать куда угодно, останавливаться на любой срок, и у тебя всегда будет крыша над головой. Машина у нас есть. А фургон, наверное, обойдется не дороже, чем все твои поездки и гостиницы.

— А что, неплохо, — ответил я.

— И второе преимущество, — продолжала Мария-Тереза, не давая мне опомниться — Ты сможешь взять с собой меня и Маруиу.

— Ура! — вскричала Маруиа и кувыркнулась на карте.

Так и знал, что последует что-нибудь в этом роде. И ничего не возразишь… В три месяца Маруиа совершила путешествие от Гётеборга до Гавайских островов, в год объехала всю Новую Зеландию, в два года пересекла на автомашине Европу. Почему бы ей не объехать в фургоне Австралию, когда она достигла почтенного возраста — трех с половиной лет? Но тут я вспомнил все ужасы, которые слышал и читал о трудностях, подстерегающих автомобилиста в дебрях Австралии. Даже в самых цивилизованных частях страны дороги далеко не первоклассные.

Карта, которую я только что приобрел, давала лишь самое общее представление об автомобильных дорогах, и мы, теперь уже втроем, поспешили в «Дом Австралии», чтобы раздобыть подробный указатель и получить сведения о гаражах, заправочных станциях, техническом обслуживании. Служащий, все так же приветливо улыбаясь, тотчас извлек откуда-то желтую карту, сплошь исчерченную ярко-зелеными линиями. Линии потолще — шоссе, потоньше — проселочные дороги. Меня поразило количество дорог, особенно шоссе. Но служащий заверил нас, что карта абсолютно верна, он сам изъездил всю Австралию на автомобиле.

— Так вы, может быть, на «джипе» ехали, или «лендровере», или грузовике? — усомнился я. — У нас французская «ведетта», особой проходимостью не отличается. К тому же мы будем тащить на буксире фургон.

Учтивый служащий успокоил меня: он ехал на обычной легковой машине и видел по пути множество фургонов. Слушая его, я продолжал изучать карту. Особенно заманчиво выглядела жирная зеленая линия, которая окаймляла весь материк. Я спросил, можно ли проехать по этой дороге?

— Можно ли проехать? Конечно! — живо ответил служащий. — Правда, с октября по апрель в Северной Австралии сезон дождей, дороги часто затоплены. Но в остальное время года вам не грозят никакие трудности. Вы прибудете в Австралию в ноябре. Начните с южных областей, там в это время тепло, лето. На север отправляйтесь не раньше мая. Бывают, конечно, и в Южной Австралии сильные дожди, но вы всегда можете в дорожном управлении узнать, какие дороги лучше выбрать. У них есть специальный справочный отдел для автомобилистов, вы найдете их конторы в любом крупном поселке или городе.

Все это звучало настолько соблазнительно, что мы тут же решили отправиться в экспедицию всей семьей.

Но сперва надо было раздобыть подходящий фургон. Мы внимательно изучали английские, французские, немецкие проспекты. Отличные конструкции, многие с душем, холодильником, широкими диванами. Вот только очень уж большие, громоздкие, тяжелые. Самый легкий весил тонну и был длиной с трамвайный вагон. Для воскресной прогулки по бетонному шоссе — лучше не придумаешь, однако для нашего путешествия коттедж на колесах не годился. Нам требовался фургон легкий, маленький и в то же время вместительный. Разумеется, трудно соединить все эти качества, но мы продолжали терпеливо искать. И наконец нашли, к тому же совсем близко, не в каких-нибудь заграницах, а в Эребру, где завод «Сэрбю» изготовлял из фанеры и алюминия обтекаемый фургон весом всего триста шестьдесят килограммов, хотя в нем было четыре койки, кухонное отделение, чулан и умывальник. Высота на тридцать-сорок сантиметров меньше, чем в других конструкциях, которые мы изучали; значит, он будет устойчив на ходу, даже при быстрой езде и на плохих дорогах. А остроумное устройство, опускающее пол на стоянке, позволяло стоять в фургоне во весь рост. Словом, лучше не придумаешь! Мы очень обрадовались и заказали себе фургон. Придется немного подождать, но это не страшно, все равно зима.

К весне фургон был готов, а поскольку до отъезда оставался еще не один месяц, мы решили провести испытание. Приобретем все нужные навыки и сможем, прибыв в Австралию, сразу начать путешествие.

Оказалось, что водить машину с фургоном совсем нетрудно, он вел себя очень послушно и почти не влиял на скорость. На хороших бетонных и асфальтированных шоссе мы делали восемьдесят-девяносто километров в час. Правда, тормозить надо было раньше обычного, потому что фургон подталкивал сзади, однако к этому мы скоро привыкли. Боялись, что уменьшится видимость, но и это опасение не оправдалось: окна в его передней и задней стенках были размещены так, что мы видели все насквозь. К тому же зеркала показывали нам, когда кто-нибудь шел на обгон. А так как фургон был не шире нашей «ведетты», мы, в свою очередь, могли спокойно обгонять других.

Вызывал известные трудности задний ход. Чтобы заставить фургон пятиться вправо, я должен был вертеть руль влево. В принципе ничего сложного, но нужен какой-то срок, чтобы приучить себя автоматически действовать наоборот. Скажу по секрету, что первые недели я удивлялся и злился ничуть не меньше всех водителей, которые оказывались поблизости, когда я давал задний ход. А в самых безнадежных случаях, когда мой фургон останавливал все движение, я выходил из машины, отцеплял его, развертывал, затем разворачивал и машину, снова прицеплял фургон и ехал обратно. После небольшой тренировки я научился выполнять этот маневр в несколько минут.

Разумеется, не обошлось совсем без злоключений. В частности, мы извлекли следующие уроки:

1. Останавливаться на привал непременно до наступления темноты и тщательно осматривать место для лагеря. Иначе утром можно обнаружить, что фургон завяз в болоте или вас разбудит сердитый садовник, который потребует возмещения за растоптанную зелень.

2. Не отцеплять фургон на покатом месте. Как ни мел уклон, стоит фургону разогнаться, его уже не остановишь. (Пользуюсь случаем сердечно поблагодарить жителей голландской деревушки Эшен, которые, презрев смерть, бросились наперерез нашему взбесившемуся фургону и укротили его.)

3. Если утром, собравшись в путь, вы никак не можете двинуться с места, то это чаще всего потому, что вы забыли поднять пол.

4. Если вы по мокрому асфальту едете со скоростью больше тридцати пяти и меньше тридцати километров в час, то фургон ведет себя, словно потерявший управление корабль в шторм. (Пользуюсь случаем извиниться перед тремя владельцами «фольксвагенов» и одним водителем грузовика, которым неподалеку от Штутгарта пришлось спасаться от меня в кюветах.)

5. Нужны почти военная дисциплина и строжайший порядок, если вы не хотите тратить дорогое время на розыски запропавших вещей.

Заметно умудренные опытом и твердо убежденные, что, в какую бы часть света ни отправиться, лучшего способа путешествовать не придумаешь, мы в начале осени 1955 года вернулись в Упсалу и приступили к укладке вещей. Впрочем, «укладка», пожалуй, не то слово: мы отказались от чемоданов, сундуков и все — одежду, фотоаппараты, оружие, консервы, книги, обменный товар — просто-напросто рассовали в машине и фургоне. Так будет легче разобраться, когда мы доберемся до Сиднея.

Накануне нашего расставания с Упсалой выдался первый холодный денек, подморозило, а перед тем прошел дождь, так что дороги превратились в катки. Был миг, когда казалось, что наше путешествие в Австралию оборвется в каменном карьере поблизости от Хальсберга. Все-таки нам удалось выкарабкаться назад на дорогу и заблаговременно прибыть в Гётеборг, где нас ожидала «Баррандунья».

Погрузить «ведетту» оказалось просто, гораздо капризнее вел себя фургон. Он то и дело норовил соскользнуть с досок, которые подсовывали под него грузчики. С помощью толстых канатов и хитроумных узлов они в конце концов усмирили его. Вознесенный краном к небесам, фургон на фоне хмурого осеннего неба казался раскрашенным пасхальным яйцом. Вдруг его кач-нуло порывом ветра. Я трусливо зажмурился: сейчас будут грубо сокрушены мои радужные мечты… А когда решился открыть глаза, фургон уже стоял на палубе рядом с машиной.

— Раз до сих пор все шло хорошо, можно быть спокойным за будущее, — рассмеялась Мария-Тереза.

Я в душе надеялся, что она окажется права.

Обоюдное удивление

а неделю до того, как из моря вынырнул песчаный берег Австралии, я уже столкнулся с одним из острых вопросов австралийской политики и экономики. Первые же сообщения радиостанции Аделаиды, которые нам удалось поймать, были посвящены надвигающейся забастовке докеров. Эта новость стала предметом оживленнейшей дискуссии среди пассажи-ров-австралийцев. Я даже удивился сначала такому интересу, но потом смекнул, что это естественно. В стране, представляющей собой остров, длительная забастовка портовых рабочих парализует всю экономику и задевает каждого жителя. Пассажиры в один голос советовали нам высаживаться в первом же порту, то есть в Аделаиде, не ждать до Сиднея (еще три недели плавания в обход Тасмании).

— В год докеры устраивают с десяток небольших и не меньше одной продолжительной забастовки, — сказал один из наших австралийских друзей. — Похоже, что на очереди как раз большая забастовка. В Австралии чаще всего бастуют летом, получается как бы дополнительный отпуск…[2]

Другой пассажир поведал печальную историю о своем друге, который, прожив несколько лет в Англии, вернулся с семьей в Австралию в разгар большой забастовки. Докеры отказались сгружать даже их мебель, и пришлось беднягам два месяца жить в пустых комнатах, спать на полу. А машина, которую они отправили на другом судне, так и уплыла обратно в Англию!

Поздно вечером «Баррандунья» бросила якорь на рейде Аделаиды. Стоя на прогулочной палубе, мы смотрели на огни порта. Неужели застрянем? Буксир мешкал, и мы не выдержали, пошли спать. А когда проснулись утром, судно уже стояло у пристани. Я поспешно открыл иллюминатор и выглянул наружу. Прямо напротив меня вытянулся огромный железный пакгауз, поодаль стояло еще несколько. И все заперты на замок. На пристани ни души, мертвая тишина.

— Что, забастовка началась? — крикнул я штурману, который спускался по трапу, принарядившийся, щеголеватый.

— Нет, — ответил он смеясь, — просто сегодня воскресенье, а в воскресенье в Австралии никто не работает.

Мы облегченно вздохнули, оделись и пошли завтракать. В ресторане царило оживление. Особенно выделялся веселым нравом только что поднявшийся на борт симпатичный загорелый мужчина в рубахе с расстегнутым воротом, судя по всему пароходный агент. Он сообщил, что «Баррандунья» вполне успеет разгрузиться в Аделаиде, а вот поспеем ли мы в Сидней до начала забастовки, еще неизвестно. Выходит, лучше, чтобы не рисковать, сойти на берег в Аделаиде. Это означало лишних полторы тысячи километров по суше до столицы — Канберры. Ничего, надо же привыкать к австралийским расстояниям.

Прежде чем сходить на берег в чужой стране, положено поставить штемпель в паспорте, и я спросил загорелого весельчака, когда придет полицейский. Он ответил, что сам и есть полицейский, тут же проштемпелевал наши паспорта, сунул их в карман и попросил зайти за ними через несколько дней в иммиграционное управление.

— Охотно, — ответил я. — Но скажите, нельзя ли получить паспорта завтра, чтобы мы могли ехать в Канберру, как только сгрузят нашу машину и фургон?

— Пожалуйста, я все сделаю, но боюсь, вас так быстро не сгрузят. Желаю удачи. Привет!

Увы, на следующее утро я убедился в его правоте. В восемь часов появились пять-шесть рабочих, отворили двери пакгаузов. Дальше ничего не происходило до половины девятого. Затем четыре человека вышли из пакгауза на солнышко и сели вокруг радиоприемника, который принес один из докеров. В четверть десятого молодой парень привез на тележке канаты и сети и сбросил их на мостовую под застывшими стрелами корабельных кранов. Сбросил и исчез, опять воцарилась бездеятельная тишина. Наконец я не выдержал и заглянул в пакгауз, где к этому времени собралось уже четыре бригады. Несколько человек что-то переносили с места на место, остальные мирно беседовали.

— Здорово, приятель, — весело приветствовали они меня. — Чем можем быть тебе полезными?

Не совсем такого приема я ожидал от рабочих в порту, где вот-вот должна была разразиться забастовка. Не прошло и пяти минут, как мы уже были на «ты», друзья-приятели, и ребята обещали, как приступят к разгрузке, первым делом снять мою машину и фургон. А для начала они посоветовали мне разыскать таможенника. Их на пристани дежурит несколько человек, подходи к любому.

Я долго и терпеливо искал, но среди многочисленных рабочих, которые стояли, сидели и лежали на пристани, не мог найти никого в форме таможенного чиновника. Так и вернулся ни с чем к своим друзьям в пакгаузе. Они уже приступили к чаепитию.

— А что, — спросил я, — таможенники в Австралии носят какую-нибудь форму?

— Форму? Зачем она им? — рассмеялся один из докеров. — Да ты приглядись как следует, увидишь парней в шляпах. Они и есть таможенники.

Уже легче! Я вышел на пристань и сразу нашел таможенного чиновника. Он внимательно осмотрел мою машину, спросил, что за марка, удивился, почесал в затылке, наконец сказал:

— Первый раз вижу такое. Но бумаги как будто в порядке, ладно, поставлю печать. Только вы сперва побывайте в городском отделе уличного движения, получите там разрешение пользоваться у нас этой машиной. У вас же руль не с той стороны![3]

Мне явно не оставалось ничего иного, как поскорее заручиться позволением водить машину с неправильным расположением руля. Я остановил первое попавшееся такси, сказал водителю адрес и дернул заднюю дверцу, собираясь сесть.

— Сразу видно, ты приезжий, — произнес водитель, качая головой. — Ну-ка, садись рядом. Меня Билом звать. А тебя?

И машина покатила между складами и заводами к Аделаиде, а Бил принялся сурово разъяснять мне, что Австралия — страна демократическая и если пассажир один, он всегда садится рядом с водителем. Логика этого рассуждения показалась мне не совсем убедительной. Но поскольку представился случай запросто поболтать с Билом, я не стал возражать. Вернее, говорил-то все больше сам Бил. Он смекнул, что я приехал «оттуда», даже обронил какое-то замечание о «бедных европейцах», но вообще-то моя личность его мало интересовала. С тем большим рвением он рассказывал о себе, и уже через пять минут я знал все о Биле, его работе, семье, как он объяснился в любви своей Бесс.

— Австралия — самая демократическая страна в мире, — самодовольно твердил он. — Никто не может помыкать другими. Допустим, я работаю на владельца этой машины, все равно я сам себе хозяин — не захочу на работу выйти, могу дома остаться. Живу в таком же доме, как мой босс, у меня в комнатах не хуже, чем у него. Конечно, он владеет собственной машиной, зато я могу сколько угодно пользоваться этой. Каждое воскресенье вывожу семью за город.

Внезапно Бил нажал ногой тормоз, да так, что машина с полквартала ехала юзом. Я удивленно вертел головой: что случилось? Ничего особенного, просто Бил приметил еще двоих клиентов: тощего юнца и краснощекого здоровяка, от которого попахивало пивом. Им нужно было в совсем другой конец города, но это Била ничуть не смущало.

Новые пассажиры были поглощены обсуждением предстоящих скачек, они стали допытываться у меня, что я думаю о фаворитах. Пришлось с сожалением признаться, что я плохо осведомлен об австралийских рысаках. Оба чрезвычайно удивились, но их утешил Бил, великолепный знаток конного спорта. Обо мне они совсем забыли, и я даже обрадовался, когда Бил подобрал еще одного пассажира, который заговорил о погоде.

Тема и впрямь злободневная: было безветрие, температура воздуха — тридцать восемь градусов. Новый собеседник заверил меня, что в Аделаиде летом далеко не всегда так жарко. Обычная дневная температура — около тридцати градусов. Зато зимой холодно, приходится надевать пальто, шляпу, перчатки.

Аделаида оказалась почтенным и несколько престарелым городом; дома затейливо разукрашены в викторианском стиле. Внезапно Бил опять затормозил так, что нас всех швырнуло вперед. Я спрашивал себя, куда он втиснет еще людей, но оказалось, что любители скачек выходят. Расплатившись по таксе, которую Бил определил неведомо по какому принципу, они непринужденно перелезли через ограду великолепного парка и улеглись на травке под развесистым деревом. С удивлением я обнаружил, что всюду между роскошными клумбами лежат или сидят люди. Кто-то спал, кто-то ел, две женщины вязали, дети играли в прятки среди цветов, влюбленные нежно обнимались, точно они были в лесной глуши, а не в нескольких метрах от заполненного пешеходами тротуара.

— Видимо, в ваших парках нет объявлений «По газонам ходить воспрещается», — заметил я.

— Конечно, нет, — подтвердил Бил. — У нас свободная страна.

Немного погодя он снова остановил машину, теперь у большого здания, в котором помещались всякие учреждения. Я вышел, вышел и тот пассажир, которого занимала погода. По привычке я дал Билу чаевые, но он возмутился.

— Оставь их себе, приятель. Здесь демократическая страна. Привет!

Он дал газ и влился в поток машин.

— А что, все австралийские таксисты такие, как Бил? — спросил я нового знакомца.

— Конечно. А чему вы так удивляетесь?

Я пробормотал, что впервые приехал сюда, не знаю здешних порядков, попрощался и поскорее вошел в подъезд, над которым висела вывеска: «Отдел уличного движения». Обратился со своей проблемой к первому же служащему, но он счел, что дело слишком сложное, и предложил мне пойти к боссу. Начальник, плечистый мужчина лет шестидесяти, сидел за своим столом без пиджака, в одной рубашке, и пил чай. Только я открыл рот, чтобы объясниться, как он прервал меня, указав жестом на кресло:

— Садитесь. Как раз к утреннему чаю поспели. Вам с сахаром, с молоком?

— С сахаром, без молока, — ответил я, твердо решив отныне перенимать австралийскую простоту нравов, тем более что она пришлась мне по душе.

— С сахаром, без молока! — крикнул босс в полуоткрытую дверь, и тотчас появилась миловидная секретарша, неся стакан горячего чая.

— Слышу по выговору, вы из Европы, — продолжал босс. — Как там дела идут?

— Смотря где, — ответил я. — В некоторых странах…

Но босс, подобно Билу, явно предпочитал рассказывать, а не слушать.

— Я ведь побывал в Европе. Еще во время первой мировой войны. Вы знаете, конечно, что мы, австралийцы, помогли выиграть войну. Да, вот это жизнь была…

И он принялся со всеми подробностями описывать, как проводил отпуск в одном французском городишке. Я внимательно выслушал все до конца, после чего очень вежливо и скромно напомнил ему о своем деле.

— Ага, значит, вам нужно разрешение пользоваться в Южной Австралии машиной с левосторонним управлением.

— Простите, не только в Южной — во всей Австралии.

— К сожалению, — сказал босс, — я могу дать разрешение только для Южной Австралии. В каждом штате свои власти.

Достав бланк, он начал заполнять его, а потом спросил:

— У вас есть указатель?

— Указатель?

— Ну да, указатель поворота.

— Конечно, световой сигнал.

— Световые сигналы в Австралии не приняты. Нужно сигналить рукой или — если руль слева — указателем.

— Даже когда темно и руки не видно?

— Даже когда темно.

Он достал откуда-то длинный железный прут с большой жестяной рукой, выкрашенной в желтый цвет.

— А жена не годится? — осторожно справился я. — Я всегда с женой езжу. Она будет сидеть рядом со мной и высовывать руку, когда мне надо повернуть направо. Для левого поворота буду сам сигналить. Еще у меня есть дочь. Она сядет сзади и будет подавать сигнал «стоп».

— Ладно, — сказал босс. — Пойдем вам навстречу.

И он вручил мне разрешение.

— Спасибо, привет! — обрадовался я.

— Привет! — ответил босс.

Я возвращался в порт в отличном настроении. Шофер такси показался мне двойником Била, настолько он был на него похож. Как и надлежит настоящему австралийцу, я сел рядом с водителем и стал помогать Стану (так его звали) высматривать других пассажиров. В благодарность он не только подробно рассказал мне о последней рыбалке, но и одобрительно похлопал меня по плечу, когда мы расстались.

У докеров был обеденный перерыв, а после обеда они в рабочее время устроили собрание по важному вопросу — бастовать или нет. Так в тот день они и не приступили к разгрузке. Но мне сказали, чтобы я не волновался: моя машина и фургон стоят первыми на очереди. Их слова не очень-то меня успокоили, да что толку унывать? И под вечер я снова поехал в город, решил забрать паспорта.

В иммиграционном управлении меня встретили очень сердечно и тотчас провели в один из кабинетов.

— Рад видеть скандинава, — сказал гладко выбритый невысокий человек в ослепительно белой рубашке с «бабочкой» и засученными рукавами. — Садитесь. Как раз к чаю поспели.

— Спасибо, — ответил я. — Мне с сахаром, без молока.

В комнате собралось около десятка служащих, они весело переговаривались со мной, как со старым другом, и даже пригласили зайти в бар по соседству, где можно было развлечься, кидая стрелы в мишень.

— Где вы решили поселиться? — спросил меня коротышка в белой рубахе, когда я вернулся из бара и скова занял место в кресле у его стола.

— Извините, но я не иммигрант. Это полицейский почему-то отправил сюда мои бумаги.

Служащий уставился в потолок и после десяти секунд усиленного размышления радостно поделился со мной своим выводом:

— А ведь он прав. Иммигрантская книжка вам не повредит. Может быть, еще передумаете, захотите остаться в Австралии. Это же лучшая страна в мире, как вам известно.

— Если я соглашусь, бумаги можно получить немедленно? — справился я.

— Через десять минут.

Это решило вопрос. Действительно, через десять минут, получив три синие книжечки, я покинул управление. На пути у меня оказался книжный магазин, и я зашел туда, чтобы заодно купить путеводитель. Обожаю путеводители, особенно написанные чуть устаревшим языком и сообщающие вперемешку сведения о битвах, королевских любовницах, женских монастырях и национальных блюдах.

Выбор книг был очень богат. Я увидел десятки изданий, посвященных Англии, около дюжины повествующих о Париже и несколько путеводителей по прочим странам Европы, популярным среди туристов. Но сколько ни искал, не мог найти ни одной книги об Австралии.

— Об Австралии? — удивился продавец. — Таких нет.

Я ушел ни с чем. Было пять, час пик. Раздобыть такси удалось далеко не сразу, и в порт я попал не скоро: водителю нужно было сперва отвезти в четыре предместья других пассажиров.

На следующее утро докеры вообще не пришли. К счастью, забастовка еще не началась, просто они разгружали другие суда, почему-то пользовавшиеся привилегией. В среду грузчики появились снова, все такие же веселые и приветливые. Один бригадир даже поднялся на борт посмотреть мою машину. Он настолько увлекся, что попросил разрешения поближе ознакомиться с конструкцией фургона. Несколько рабочих его бригады тоже заинтересовались необычным экипажем.

— Да вы спустите их на пристань, там будет лучше видно, — предложил я.

Через полчаса машина и фургон стояли на берегу. Как только докеры окончили осмотр, мы попрощались с ними и тронулись в путь.

Я сравнительно быстро определил, какая из улиц выведет меня на нужное шоссе, но тут Мария-Тереза напомнила мне про совет служащего «Дома Австралии» в Лондоне: прежде чем отваживаться в путешествие, узнать в дорожном управлении, в каком состоянии дороги. Стоит ли? Мы ведь находились в наиболее густо населенной части Австралии, и купленная в Лондоне карта показывала, что местность здесь плоская, как блин. Подумав, я решил, однако, что Мария-Тереза права. Вдруг где-нибудь разлилась река или снесло мост. Это в Австралии не редкость. Но кого бы мы ни спросили, никто не мог сказать, где справочное бюро дорожного управления. Один полицейский надоумил нас обратиться в Королевский южноавстралийский клуб автомобилистов. Клуб помещался в великолепном здании, в нем были отделы регистрации, налогов, ремонта, путевого обслуживания, продажи карт, справок. Учтивый служащий, объявив, что Австралия сердечно приветствует членов всех королевских клубов мира, поглядел на нашу карту и показал совсем не на ту дорогу, которую я облюбовал.

— Послушайте моего совета, — перебил его другой человек, ожидавший возле конторки. — Если у вас возникнет сомнение насчет дороги, выбирайте ту, вдоль которой валяется больше всего пивных бутылок. Это и будет главное шоссе.

— Пивных бутылок?

— Конечно, я согласен, это дурная привычка выбрасывать из машины пустые бутылки. Но ведь не будешь останавливаться каждый раз, как управишься с пивом?

— Мда… — неуверенно согласился я.

— И не забудьте прикрыть радиатор сеткой от саранчи, — добавил служащий. — Как раз в эти дни большие рои пересекают дорогу.

— Ну, что тебе сказали? — спросила Мария-Тереза. Пока я наводил справки, она и Маруиа ходили по другим помещениям, любуясь спортивными призами — кубками и серебряными блюдами.

— Велели следить за пивными бутылками. Но сперва нужно раздобыть сетку от саранчи.

— Ты перегрелся на солнце. Скорей едем за город, пусть тебя продует немного.

По городу мы ехали без задержки: при виде нашего необычного экипажа регулировщики тотчас останавливали все движение и пропускали нас вперед. Но развить полную скорость за городом, как мы задумали, оказалось не так-то просто. Только мы оставили позади коттеджи предместья, как дорога полезла круто вверх. К тому же она была узкой и извилистой. Я справился со специальной картой, полученной в Клубе автомобилистов. Да, высота указана, и не такая уж она большая… Я спокойно включил вторую скорость и выжал до отказа педаль акселератора. Несколько сот метров все шло хорошо, но потом машина стала замедлять ход и в конце концов остановилась. Стрелка указателя температуры стояла на «опасно». Все понятно, перегрелась вода в радиаторе, только и всего. Задним ходом я свернул на проселок, чтобы выждать немного, пока остынет вода. Потом снова выехал на шоссе, но уже через несколько километров повторилась та же история.

— Что-нибудь неисправно, — сказала Мария-Тереза.

— Что ты, — возразил я. — Все нормально: тридцативосьмиградусная жара, крутой подъем и тяжелый фургон на прицепе — вот и закипает.

— Нормально, говоришь? Очень жаль: нам целый год возить этот прицеп, и жара будет похуже сегодняшней, и горки покруче.

Что верно, то верно… Я даже приуныл слегка, но тут меня осенило. Радиатор ведь полон антифриза, я сам его заливал в Швеции, когда начались заморозки! Спустив антифриз, я хорошенько промыл радиатор, и сразу дело пошло лучше. Мы быстро одолели горки и выехали на безбрежную травянистую равнину, среди которой кое-где торчали эвкалиптовые рощицы. Дорога была по-прежнему узкая, но прямая и асфальтированная.

Час за часом катили мы по бесконечной степи. Местность становилась все более пустынной. Машины встречались очень редко, и мы никак не могли взять в толк, кто накидал все эти бутылки, которые сплошной цепочкой лежали вдоль обочин. Жилья никакого; редкие поселки, отстоящие друг от друга на пятьдесят, а то и сто километров, представляли собой несколько деревянных строений, сгрудившихся вокруг церквушки или лавки. Красно-белые птицы безбоязненно порхали возле машины, точно мы попали в уголок девственной природы. Даже трудно поверить, что сейчас 1955 год, а не 1855-й или 1755-й.

— Так и ждешь, сейчас откуда-нибудь выскочат дикари с копьями, — сказал я. — Хотя всем известно, что их здесь давно истребили.

— А я пытаюсь представить себе, как выглядят внутренние области страны, если эта часть называется цивилизованной, — отозвалась Мария-Тереза.

Пустынная равнина напоминала море — то же ощущение широкого приволья, как на корабле посреди океана.

Начало нашего сухопутного плавания складывалось даже лучше, чем мы ожидали. Мы уже поговаривали шутя, что не худо бы плыть так всю ночь, пустив наш корабль по ветру. Но усталость взяла свое, и мы бросили якорь под одиноким эвкалиптом, который источал почти одуряющий аромат. Могучий ветер слегка покачивал фургон. Полная иллюзия морского путешествия… Мы уснули сразу.

На следующий день после нескольких часов езды бурый цвет степной травы сменился желтым. Присмотревшись, я, к своему удивлению, убедился, что это вовсе и не трава, а низкорослая чахлая пшеница. Эвкалиптов стало больше, и они были выше. Где-то я уже видел такой ландшафт… Ну конечно, в музее в Амстердаме. Именно такие пейзажи — светящиеся оранжевые поля и темно-зеленые деревья — писал Ван-Гог, живя в Арле. Не хватало только скособочившихся ослепительно белых строений. Вообще на нашем пути не было в поле ни одного строения. А так называемые поселки, помеченные на карте, чаще всего состояли из элеватора или сарая, заполненного в пять ярусов мешками с зерном. К зернохранилищам подходили железнодорожные пути.

В одном поселке я спросил автомеханика, где же обитают владельцы этих полей.

— Да тут кругом, — он обвел степь рукой. — Если посмотрите внимательней, приметите у дороги бочки на деревянных помостах. Каждая бочка — почтовый ящик. Где-то поблизости и ферма должна быть.

Мы стали наблюдать за почтовыми бочками, но они встречались редко, через десять-двенадцать километров. Не хотел бы я быть почтальоном в этих краях!

— Смотри, папа, — вдруг закричала Маруиа, показывая на странную тучу, повисшую над шоссе, — дождь идет, а на небе солнышко светит!

Это была не дождевая туча, а рой саранчи. Мы поспешили закрыть все окна и быстро промчались сквозь него. Все обошлось благополучно, только из мотора долго пахло жареными кузнечиками. За полчаса нам встретилось еще с полдюжины роев, и запах становился все сильнее. Мы решили последовать доброму совету, который получили в Аделаиде, и в первом же городке купить сетку для радиатора. Но нам попадались все какие-то крохотные поселения без магазинов.

Лишь возле Бендиго, старого города золотоискателей, расположенного в ста пятидесяти километрах к северо-западу от Мельбурна, началась более густо населенная местность. Вдоль шоссе потянулись ограды, и, когда подошло время остановиться на ночлег, мы не придумали ничего лучшего, как заехать на пашню. И были наказаны: за ночь сухая красная пыль проникла во все уголки фургона, а нас самих превратила в краснокожих…

До Канберры оставался всего один день пути, но мы решили, что в столицу надо въезжать при всем параде. Привести себя в порядок очень просто: в первой же реке умоемся сами и отмоем машину. И мы весело покатили по шоссе, соединяющему Мельбурн с Сиднеем, высматривая подходящий водоем. Вот уже и день на исходе, и хоть бы одна река! Правда, кое-где в поселках мелькали вывески: «Горячая вода». Не иначе пансионаты с горячим душем.

В конце концов мы остановились возле дома с надписями: «Место отдыха» и «Горячая вода». Вдоль обочины стояли другие машины, их владельцы выстроились в очередь перед домом. Мы присоединились к ним.

— Что тут происходит? — полюбопытствовал я.

— Как что — пора чай пить, — ответил, обернувшись, один из автомобилистов.

В самом деле, у каждого в руках был чайник с заваркой. За один шиллинг им наполняли чайники горячей водой. Только тут я заметил, что во многих машинах уже в разгаре чаепитие.

Хотя термометр показывал всего тридцать три градуса, на наш взгляд, было слишком тепло, чтобы пить горячий чай. Мы попытались незаметно отступить, однако хозяин уже приметил нас. Наше странное поведение убедило его в том, что мы иностранцы, и он предложил нам вместо чая горячий кофе. Вежливо, но твердо мы отказались и объяснили, что нам надо помыться.

— Тогда остановитесь в Яссе. Это перед самой Канберрой, там кемпинг для фургонов.

— Для фургонов?

— Ну да, в Австралии у каждого есть фургон.

Замечательно, даже не верится! Окрыленные приятной новостью, мы помчались дальше по извилистому шоссе. Найти кемпинг было очень легко: при въезде в Ясс путь к нему указывали две огромные стрелки. Приятный сюрприз: кемпинг располагался в небольшом красивом парке. Под елями выстроилось в два ряда около двадцати фургонов.

— Добро пожаловать, — приветствовал нас сторож. — Место стоит три шиллинга. Уборные и душевая прямо, вон в том кирпичном доме. Опустите в автомат один шиллинг, пойдет горячая вода. Рядом помещения, где можно постирать и погладить. Вечером привезут лед. Поставьте перед дверью фургона бутылку и положите деньги, в шесть утра получите молоко. Если думаете задержаться здесь подольше, предупредите, чтобы вам доставляли газету и почту.

Придя в себя, я спросил, есть ли подобные кемпинги в других местах Австралии. Разумеется, ответил сторож, в каждом городе есть, а в крупных городах даже несколько. Лишь столица представляет собой исключение, там кемпинг еще не достроили. К счастью, мы заблаговременно заказали себе номер в отеле, так что слова сторожа нас ничуть не смутили и не омрачили нашего восхищения отличным сервисом. В Европе, обкатывая фургон, мы убедились, что в больших городах главная трудность — найти место для стоянки. Тут эта проблема явно не существовала.

Поставив фургон на свободную площадку, мы поспешили в душ и потратили много шиллингов на мыло и горячую воду. Снаружи лежал подле стены аккуратно свернутый шланг; объявление сообщало, что он предназначен для мойки машин. Мы бодро принялись смывать трехдневный слой красной пыли и пятна от кузнечиков; скоро «ведетта» засверкала, как новенькая.

Осталось только выспаться как следует, и завтра мы будем готовы для торжественного въезда в федеральную столицу.

Потерянный город

каймленная серо-голубыми и фиолетовыми горами долина, которая открылась перед а нами в получасе езды от Ясса, была сказочно хороша. Но где же столица? Сколько мы ни всматривались, сколько ни искали, никаких признаков города… Наконец указатель возле дороги возвестил о том, что мы приехали. Показались первые дома — новенькие коттеджи, многие из них были еще не достроены. Их без всякого перехода сменили огромные, в целый квартал, здания, окруженные колоннадами в мавританском стиле. Мелькали лавки, кафе, всевозможные учреждения.

— Остановимся, спросим, как проехать в отель, — предложила Мария-Тереза.

— Зачем, доедем сначала до центра, — ответил я.

И был очень удивлен, когда за мавританскими колоннами застройка внезапно кончилась. Видимо, это было предместье города. Но куда ехать теперь? Впереди — пригорок, поросший травой и кипарисами. Налево — поле и дорога, ведущая к низенькой церкви. Справа — тоже поле и дорога, но она несколько более обнадеживала, так как упиралась в большие светлые дома. И мы повернули вправо. Пересекли временный деревянный мост, непомерно широкий для худосочного ручья, через который он был перекинут, и по великолепной аллее въехали в парк, где одиноко маячили два белых здания.

— Парк красивый, — заметил я, — но дома прескверные. Теперь спрашивается, как поскорее выбраться отсюда?

На дороге не было ни души, не нашли мы и указателей, пришлось наудачу свернуть налево. Короткая аллейка заканчивалась маленькой площадью, ее окаймляли церковь, кинотеатр, гараж и несколько лавчонок. Не сомневаясь, что путь выбран правильно, я промчался дальше между коттеджей и очутился… в поле. Куда ни глянь — поля, огороды, пашня. Поблизости от дороги мирно паслись овцы.

— Тебе не кажется, что пора все-таки кого-нибудь спросить? — терпеливо произнесла Мария-Тереза. — Вон там что-то вроде железнодорожной станции. Наверно, и люди найдутся.

Станция! Нехитрое деревянное сооружение, какие можно увидеть где-нибудь в шведской глуши. Войдя внутрь, я встретил человека, который, видимо, объединял в одном лице начальника, дежурного и кассира, и спросил, как называется станция.

— Канберра, как же еще! — Он заподозрил подвох в моем вопросе.

— Канберра! — ахнул я, обводя глазами грязный зал ожидания. — Уж не хотите ли вы сказать…

Меня перебил другой человек, который читал газету, сидя в углу на потертом чемодане.

— Он именно это хочет сказать. Здесь центральный вокзал Канберры. А точнее — единственная в городе станция. Большинство приезжих, как увидят этот сарай, тоже не верят, проводник долго уговаривает их выходить.

Я пробормотал что-то невнятное, потом спросил, где же город. Человек с газетой показал в ту сторону, откуда мы приехали, и громко рассмеялся.

— Я, конечно, видел какие-то предместья, парк, — подтвердил я, — но где центр города, отели, магазины, административные здания?

Он стонал от хохота.

— Центра нет. Канберра — семь небольших предместий без центра. Административные здания существуют только на бумаге, их, наверно, никогда не выстроят. Канберра — потерянная столица.

Потрясенные, но еще не совсем убежденные, что над нами не подшутили, мы повернули назад. После долгих поисков удалось-таки найти отель — он прятался в парке, который мы уже проезжали.

— Зачем вам отель, когда у вас есть фургон? — спросил один из постояльцев, глядя, как мы выгружаем свое имущество.

— По чести говоря, — отпарировал я, — мне не приходило в голову, что разрешается устраивать кемпинг на улицах столицы.

Он пожал плечами.

— Насчет разрешения вы, возможно, и правы. Но здесь можно совершенно спокойно ставить фургон где угодно, не боясь, что вас обнаружат. Только приметьте место хорошенько, а то еще потом не найдете дорогу обратно…

В самом начале путешествия идти на такой риск нам не хотелось, и мы поселились в отеле.

Конечно, я и не думал, что Канберра с ее тридцатью тысячами жителей окажется большим городом. Но исколесить столицу Австралии вдоль и поперек, не заметив ее, — этого я никак не ожидал. Впрочем, узнав, при каких обстоятельствах Канберра появилась на свет, я удивился, как тут вообще что-то построили. Обычно возникновение города связано с удобной гаванью, важным стратегическим положением, природными богатствами или иными, не менее существенными обстоятельствами. Канберра — плод неудачного компромисса, и обращались с ней, как с нелюбимой падчерицей.

Обеспокоенные германской экспансией в Тихом океане, особенно захватом немцами Новой Гвинеи, шесть самоуправляющихся австралийских колоний в конце девятнадцатого века поняли, что нужно объединиться в федерацию с общим правительством и вооруженными силами[4]. Но каждая колония ревниво стояла на страже местнических интересов, никто не хотел поступаться своими правами. Лишь после десяти лет бурных дискуссий представители колоний разработали проект конституции нового государственного образования. Чтобы осуществить мечту, оставалось только добиться одобрения конституции всенародным голосованием. Но как раз накануне голосования в Новом Южном Уэльсе и в Виктории началось движение протеста против одного из параграфов проекта. Злополучный параграф, который до тех пор никого не беспокоил, предоставлял парламенту будущей федерации решать, какой город будет служить резиденцией правительства. И вот оба штата ревниво принялись настаивать, чтобы этот вопрос был решен до плебисцита, путем переговоров. Они отказывались положиться на мнение парламента, о составе которого еще ничего не было известно. Нужно ли добавлять, что жители Нового Южного Уэльса предлагали сделать столицей Сидней, самый старинный город Австралии, а уроженцы Виктории возражали, доказывая, что Мельбурн, наиболее крупный и богатый из городов, подходит гораздо лучше.

Обе колонии стояли на своем, и весь великолепный план грозил рухнуть. Но тут некий остроумный деятель из третьей колонии выдвинул компромиссное предложение: последовать примеру американцев и построить для столицы новый город на «нейтральной» территории. Идя навстречу Новому Южному Уэльсу, постановили отвести эту территорию в его пределах. Но расстояние столицы от Сиднея должно было составлять не меньше ста английских миль — уточнение, которое потребовалось, чтобы уломать Викторию.

Это предложение ни у кого не вызвало особого восторга, однако иного выхода не было. Предложение утвердили и поспешили устроить плебисцит, пока не обнаружилось еще какое-нибудь яблоко раздора. Во всех колониях абсолютное большинство одобрило проект конституции, и появился наконец Австралийский Союз.

Впервые парламент федерации собрался в 1901 году в Мельбурне. Представители Нового Южного Уэльса отнюдь не намеревались долго засиживаться в оплоте своих врагов и потребовали тотчас выбрать место для новой столицы и начать строительство. Создали комиссию, раздобыли карту. Естественно, наиболее разумным решением казалось поместить столицу где-нибудь на полпути между Сиднеем и Мельбурном. После долгих переговоров комиссия остановилась на трех городках, расположенных в этом районе, и в полном составе выехала на место, чтобы сделать окончательный выбор. У кого не закружится голова при мысли о том, что его родной городок может стать федеральной столицей! К тому же это сулило блестящие экономические перспективы. И все три городка устроили комиссии великолепный прием, стараясь наперебой завоевать расположение гостей. Тут спохватились и мэры ближайших городов — роскошные банкеты и пикники последовали один за другим. Через два года не было городка или поселка в Новом Южном Уэльсе, который не заручился бы поддержкой одного или нескольких членов парламента. Шли бесконечные дебаты, надежды вспыхивали и гасли, цены на землю росли и падали, по мере того как депутаты склонялись то в одну, то в другую сторону. Спекулянты и биржевики загребали деньги лопатой.

Лишь в 1904 году парламент наконец остановил свой выбор на Делегите, небольшом городке в горах у границы Виктории. Одновременно приняли разумное решение включить в федеральную территорию также и ближайший порт Иден. Но забыли спросить хозяина, а Новый Южный Уэльс наотрез отказался уступить этот район. Дескать, в конституции сказано «в пределах территории Нового Южного Уэльса», а выбранный район граничит с Викторией. Подлинной причиной было скорее всего опасение сиднейцев, как бы Иден не стал опасным торговым конкурентом.

Снова начались разъезды и банкеты, и только в 1908 году вопрос был поставлен на голосование в парламенте. Теперь было предложено целых одиннадцать кандидатур, что, конечно, никак не облегчало выбор. Восемь голосований не дали результата. Лишь на девятый раз каким-то чудом с перевесом в один голос приняли предложение разместить столицу в неизведанной пустынной горной местности к северу от Делегита. Народ с естественным удивлением воспринял неожиданную новость.

Зато премьер-министр облегченно вздохнул — хотя решение трудно было признать мудрым — и тотчас послал землемеров установить границы нового федерального округа, площадь которого была определена в две тысячи четыреста квадратных километров. Густые заросли на склонах гор затрудняли работу; наконец в 1911 году граница была обозначена, и Новый Южный Уэльс официально передал округ в ведение федерального правительства. В ту пору на всей территории округа стояла только церковь да десяток ферм, владельцы которых держали овец. Чтобы побыстрее превратить пастбище в столицу, правительство, проявив похвальную беспристрастность, объявило международный конкурс на лучший проект. Победил чикагский архитектор У. Б. Гриффин, вторую премию получил финн Элиель Сааринен.

Великолепный проект Гриффина отлично учитывал природные особенности. Архитектор расположил все административные здания будущей столицы на холмах на фоне гор, отделив их от магазинов и жилых домов искусственными водоемами. Видимо, Гриффин вдохновлялся планировкой и Вашингтона, и Парижа одновременно: одни улицы лучами расходились от холмов, другие пересекали их прямыми или извилистыми линиями.

В 1913 году на самом высоком холме был заложен большой монумент, и новую столицу окрестили Канберрой. Подумывали о том, чтобы назвать ее Шекспир, но это предложение отклонили. До сих пор никто не установил происхождение названия «Канберра»; непонятно также, почему тогда же постановили выговаривать его «Канбра», с ударением на первом слоге. Впрочем, англосаксы, как известно, всех превзошли в искусстве затруднять произношение и написание.

Под руководством Гриффина приступили к прокладке улиц и посадке деревьев, но дома строить еще не начали — разразилась первая мировая война, и у австралийского правительства появились более серьезные заботы. Однако в 1921 году проект Гриффина был снова извлечен на свет. Основательно поразмыслив, парламентская комиссия по вопросам строительства столицы объявила, что этот план чересчур грандиозен, на первых порах лучше ограничиться зданиями попроще, не то члены парламента не доживут до переезда. (Разумеется, поторапливали со строительством представители Нового Южного Уэльса, которым надоело двадцатилетнее ожидание в Мельбурне.) Всем на удивление временное здание парламента в Канберре было готово уже в 1927 году. Открытие его было обставлено очень торжественно, пригласили даже тогдашнего герцога Йоркского, впоследствии короля Георга VI. Правда, из прочих объектов успели закончить только административное здание на 174 служащих. А так как намечалось перевезти 37.707 служащих, пришлось оставить все министерства в Мельбурне. Жилья вообще не было, даже для членов правительства и депутатов парламента, но эту проблему решили просто, соорудив два отеля — один для лейбористов, другой для консерваторов.

Строительство нового города стоит больших денег, а в эти годы в Австралии, как и в других странах мира, разразилась депрессия, с деньгами было туго, и работа почти не двигалась с места. Впрочем, и после кризиса строительство в Канберре развертывалось очень медленно. Его тормозили сами депутаты: они учитывали недовольство избирателей тем, что слишком много средств тратится на «непроизводительные» работы, да и полчищам чиновников не хотелось менять комфортабельную жизнь в Мельбурне на провинциальные условия Канберры. И когда началась вторая мировая война, лишь несколько учреждений успело переехать во временные бараки; многие ухитрялись работать одновременно в Канберре и в Мельбурне, и население столицы достигло всего десяти тысяч.

Даже в мирное время было затруднительно управлять страной из-за разбросанности министерств; еще труднее стало, когда Австралия в сентябре 1939 года выступила на стороне Великобритании против Германии. Дело в том, что все три военных министерства (авиации, флота и сухопутных сил) остались в Мельбурне, большинство новых военных учреждений тоже разместили в этом городе. Но когда американцы, придя после японской агрессии на помощь Австралии, учредили свою военную миссию в Сиднее за неимением места в Мельбурне — это было верхом нелепости.

Один из министров, которому довелось на себе испытать трагикомические последствия получившейся карусели, так описывает ее:

«Часто министрам или начальникам ведомств приходилось на протяжении одной недели поспевать во все три столицы. Скажем, отработает понедельник в своем ведомстве в Мельбурне, вечером садится на поезд и во вторник прибывает в Сидней. В тот же день снова на вокзал, ночь в пути, среду, четверг и пятницу проводит в Канберре. В ночь на субботу едет в Мельбурн, чтобы поработать там день в своем департаменте. В воскресенье либо высыпается, либо наверстывает упущенное по службе за неделю. Многие руководящие работники пять-шесть лет жили по такому расписанию. Ежедневно группа чиновников выезжала из Канберры в Мельбурн или Сидней на трех-четырехчасовое совещание, которое могло состояться только в одном из этих городов. Иногда в путь отправлялась целая армия, семьдесят-восемьдесят человек — министры, чиновники, журналисты, помощники и прихлебатели. Эта бессмысленная трата времени и денег порождала путаницу, раздражение, тормозила решения, вызывала конфликты, чрезвычайно затрудняла работу».

Учитывая все эти неприятности, естественно предположить, что парламент сразу после окончания войны должен был энергично взяться за дело и завершить строительство столицы. Но темпы прежние — одно временное административное здание в десять лет. Причина? Все та же. Канберра — вынужденный компромисс, который никак не может воодушевить политических деятелей, пораженных недугом местничества. Вот почему и сорок три года спустя после основания Канберра остается то ли прекрасной мечтой, то ли предварительным наброском столицы, далеко превосходящим нынешние потребности. Пожалуй, слово «набросок» подходит лучше всего. Ведь весь город — это десяток административных зданий да несколько дачных поселков, беспорядочно разбросанных на территории, почти равной площади Стокгольма.

Одиночные здания и коттеджи разделены участками почти нетронутой природы, и Канберра может похвастаться тем, что она единственная в мире столица, где чиновники могут собирать грибы по пути домой со службы и стрелять кроликов с балкона или террасы своего дома. В городе есть и пастбища, и луга — вот почему можно между временной резиденцией парламента и недостроенным военным музеем увидеть мирно жующих коров, а между американским посольством и анатомическим институтом — рокочущую молотилку. Кстати, анатомический институт занимается преимущественно вопросами питания и по праву гордится своей этнологической коллекцией.

Надо ли говорить, что временные правительственные здания уродливы. Чтобы увидеть красивый дом, нужно проехать в городок дипломатов. Здесь особенно выделяется простое и изящное белое двухэтажное строение шведской миссии, получившее недавно премию австралийских архитекторов. Наряду с домом американского посла это единственный во всей Канберре жилой дом с отоплением.

Но что в Канберре может вызвать только одобрение — это парки, аллеи, клумбы. Гриффин и его помощники посадили два миллиона деревьев всевозможных видов, и они успели основательно подрасти. Те чиновники, которым удалось обзавестись коттеджами, последовали примеру главного садовода и окружили свои дома деревьями и кустарниками, которые цветут круглый год. Но ориентироваться среди этой зелени довольно сложно, тем более что аллеи извиваются согласно замыслу Гриффина. Когда (вернее, если) город наконец достроят, найти дорогу в нем будет не труднее, чем, скажем, в Вашингтоне или Париже. Но пока нет приметных зданий, которые могли бы служить надежными ориентирами, здесь проще простого запутаться.

Да и постоянно забываешь, что в Канберре прямая не кратчайший путь между двумя точками. Наметишь себе цель вдали, смело двинешься к ней — ан нет, тебя ждет невообразимый лабиринт, и ты выезжаешь в поле. Ведь многие аллеи настолько схожи между собой, что различить их невозможно. В Канберре любят рассказывать историю о незадачливом сиднейце, который, покружив до одурения в одном из самых запутанных лабиринтов, где единственный ориентир — статуя Роберта Бернса, вернулся в отель, потрясенный тем, как много в городе памятников великому шотландскому поэту!

Страница австралийской истории

1606–1699 — Голландские и английские мореплаватели высаживаются на западном, северном и южном побережьях континента.

1770 — Кук открывает и наносит на карту восточный берег Австралии.

1788 — Прибывают первые транспорты заключенных из Англии.

1825 — Тасмания отделяется от Нового Южного Уэльса как новая колония.

1829 — Первые попытки колонизовать Западную Австралию.

1836 — Вольные поселенцы основывают колонию в Южном Австралии.

1841 — Эйр первым пересекает континент с востока на запад.

1850 — Население Австралии достигает 400 тысяч человек.

1851 — Виктория отделяется от Нового Южного Уэльса как новая колония.

1851–1856 — В Виктории, поблизости от Мельбурна, находят золото, и из Европы прибывает 500 тысяч эмигрантов.

1856 — Все колонии, кроме Западной Австралии, получают самоуправление.

1859 — Квинсленд отделяется от Нового Южного Уэльса как новая колония.

1862 — Стюарт первым пересекает континент с юга на север.

1868 — Прибывает последний транспорт заключенных из Англии.

1872 — Австралия получает телеграфную связь с Европой.

1890 — Западная Австралия также становится автономной.

1892 — Начало новой золотой лихорадки, на этот раз в Западной Австралии.

1901 — Создается общеавстралийское правительство.

1911 — Новое федеральное правительство распространяет свою власть на Северную Территорию.

1913 — Основана федеральная столица Канберра.

1914 — Австралия вступает в мировую войну на стороне Англии.

1916 — Население страны достигает пяти миллионов.

1917 — Закончено строительство трансконтинентальной железной дороги Аделаида — Перт.

1939 — Австралия вЛупает в мировую войну на стороне Англии.

1942 — В последний миг удается предотвратить вторжение японцев.

1943 — В Австралии размещаются американские войска.

1956 — Олимпийские игры в Мельбурне.

1959 — Численность населения достигает десяти миллионов, в том числе 1 миллион иммигрантов.

В Австралии немало критиков отвергает проект Гриффина на том основании, что Канберра «искусственный город». Они, видимо, считают, что город этот развивается не стихийно, а во всем тщательно распланирован, Но если вспомнить, сколько проблем для дальнейшего строительства и уличного движения возникает в непланируемых городах, то приходится отдать предпочтение «искусственным». Я вижу в проекте Гриффина только один минус: он не отвечает наличным ресурсам Австралии. Лучше было бы выбрать план, позволяющий строить этапами. Но власти были заворожены величественным видением и сознательно избрали проект, предусматривающий создание миллионного города и требующий для своего осуществления десятки лет. Вот почему Канберра с ее тридцатью тысячами жителей напоминает младенца в одежде взрослого. Когда дитя подрастет, все будет в порядке. Я не сомневаюсь, что в окончательном виде Канберра окажется изумительно красивым городом, одним из прекраснейших в мире.

Понятно, что отдаленная перспектива никак не утешает нынешних жителей столицы. Они скверно чувствуют себя в Канберре. Это относится даже к членам правительства и парламента, для которых в первую очередь был задуман город. Они предпочитают жить в других местах, а в «партийных» гостиницах встречаются только весной и осенью, во время сессий парламента. Да и в эту пору многие больше пяти дней не выдерживают: в субботу утром улетают домой и прилетают опять только в понедельник вечером.

Чиновники министерств и члены их семей, составляющие большинство населения Канберры, были бы рады последовать примеру политических деятелей. Это особенно понятно, когда читаешь, что пишут по этому поводу сами австралийцы:

«В Канберре царит невыносимо провинциальная атмосфера. Все ревниво следят друг за другом, готовые тотчас обрушиться на каждого, кто хоть чем-то нарушает правила приличий. За неимением иных занятий, процветает сплетня. Любой чиновник мечтает повыше подняться по служебной лестнице, отсюда всевозможные интриги. Круг знакомых определяется социальным положением главы семейства, и все население города делится на четко ограниченные группы или слои, они даже селятся в разных частях города. В общем и целом Канберра, конечно, наименее демократический и наименее типичный для Австралии город».

Естественно, труднее всего молодым, неженатым служащим. За недостатком жилья им приходится обитать в бараках или в коробках казарменного типа, где никакой личной жизни быть не может. В возрасте двадцати — тридцати пяти лет на одну незамужнюю женщину приходится четыре холостяка. И спасения от скуки ищут в пьянстве или лихих автомобильных гонках в Сидней.

Сравнительно недавно в эту не совсем обычную среду попала еще одна группа людей, которых можно назвать самыми несчастными из жителей Канберры. Я подразумеваю иностранных дипломатов, прибывших в столицу после второй мировой войны. Во многих случаях Австралию до сих пор представляет Великобритания, но около двадцати стран установили непосредственные дипломатические отношения. (У Швеции есть миссия в Канберре, однако австралийское правительство пока что не удосужилось прислать в Стокгольм своего представителя.) Состав дипломатического корпуса может с первого взгляда вызвать удивление — преобладают сиамцы, индонезийцы, бирманцы, индийцы, филиппинцы, китайцы, японцы и другие азиатские национальности, европейцев очень мало. Но, если разобраться, это естественно для страны, все ближайшие соседи которой (исключая Новую Зеландию) расположены в Азии.

Жизнь в Канберре кажется мрачной немногочисленным дипломатам старой школы. Мне довелось беседовать с одним элегантным представителем сего благородного сословия. Когда я, стараясь быть вежливым, попытался похвалить мирную, спокойную жизнь в Канберре, он буквально взорвался:

— Вот именно, тихо и мирно, как в могиле! Так и кажется, что тебя похоронили заживо. Выедешь в город — ни одной живой души, только такие же автомобилисты бесшумно скользят между деревьями, точно рыбы в аквариуме. Вы не поверите, в Канберре нет ни одной улицы, где бы можно было, как в других городах, пройтись, смешавшись с толпой, посмотреть витрины магазинов. Тротуаров не существует, немногочисленные магазины — те же деревенские лавки. Как мы поступаем? Заказываем все в Сиднее. Фрукты и овощи выращиваем на своем участке, так все делают. Чтобы развлечься, идем в один из двух городских кинотеатров, где показывают музыкальные комедии или вестерны[5]. Часто в обоих кинотеатрах идет один и тот же фильм. Словом, ведем здоровый семейный образ жизни, никаких ресторанов, ночных клубов, концертов, выставок.

Он продолжал, явно обрадованный возможностью излить душу:

— Представительские обязанности тоже не нарушают нашего покоя — дипломатов мало, австралийские министры и политические деятели редко бывают в городе. Один мой коллега восемь месяцев не мог застать на месте министра иностранных дел, пришлось ехать к нему на прием в Мельбурн. Слуг нанять негде, и чаще всего мы собираемся на чашку чая или кружку пива. Одна и та же скромная закуска, одни и те же лица… Очередь, самообслуживание, как и положено в демократической Австралии. Вместе с тобой в очереди стоит твой шофер-австралиец. В начале моего пребывания в стране я совершил длительную поездку в Сидней и Мельбурн, чтобы получше ознакомиться с этими городами. Мой шофер всегда садился за один стол со мной и вмешивался во все разговоры. Я хотел было уволить его за назойливость, потом привык. Здесь это считается в порядке вещей. Но я до сих пор не могу привыкнуть к тому, что он каждый день исчезает в пять часов, а в субботу и воскресенье вообще не приходит. Недаром мои азиатские коллеги, которые любят поговорить о демократии и правах человека, держат своих шоферов, преданных и послушных, готовых работать с утра до вечера все дни недели и сколько угодно ждать хозяина.

— Ну хорошо, зато климат здесь чудесный, — сказал я, пытаясь перевести разговор на менее щекотливую тему.

— Климат! Вам просто посчастливилось попасть сюда как раз в те дни, когда погода сносная. Но это продлится ровно неделю. Чуть позже, в разгар лета, будет страшная жара. Воздух, как в бане. А подует ветер, так непременно суховей, несет тучи песка и пыли. Конечно, и дожди бывают — ливни, от которых реки выходят из берегов. Впрочем, я все-таки предпочитаю лето. Зима отвратительно холодная, все зубами стучат, отопления ведь нет. Открытый камин или электрическая печь не спасают, отошел на три шага, и уже тебя дрожь бьет. Ночью под тремя одеялами спим, с грелками.

— Неужели нельзя сказать о Канберре ничего доброго? — удивился я.

— Доброго?.. Гм… Что ж, здесь не надо искать место для стоянки автомашины — не каждая столица может похвастать этим. Но вряд ли это уравновешивает недостатки.

Кажется, лишь сотрудники нового университета были вполне довольны Канберрой. Ученые жили в очень красивом колледже с одно- и двухкомнатными квартирами, общей столовой, библиотекой, баром, клубными помещениями. Они были в восторге от спокойной рабочей обстановки и тишины; мало того что университет расположен очень уединенно, в нем нет студентов!.. Профессора и доценты занимаются только научными исследованиями, и, хотя среди них нет еще Эйнштейнов, университет играет в научной жизни Австралии такую же роль, как, скажем, Принстон в США.

В университете работало трое квалифицированных этнологов. Я удивился, когда выяснилось, что они совершенно не занимаются аборигенами, а специализировались на культурах Африки, Индонезии, Меланезии[6]. Зато среди гостей университета была американская исследовательница-этнолог, которая собиралась провести год у одного из племен Северной Австралии. Она уже так долго ждала разрешения, что почти потеряла всякую надежду.

— Вечная история, — сказала мне американка. — Власти подозрительно относятся ко всем этнологам, особенно иностранцам. Всегда стараются помешать научным экспедициям, ссылаются на отсутствие транспорта и жилья в удаленных областях страны.

Неутешительная новость. И я не без трепета отправился на прием к одному из руководящих работников министерства по делам туземцев. Однако он встретил меня очень любезно (спасибо послу Кастенгрену, который подготовил почву) и сказал, что я, как и было мне обещано, смогу посетить Северную Территорию. Он тотчас напишет местным властям и попросит, чтобы мне показали подходящие резервации.

— Спасибо, — сказал я с облегчением. — Но мне хотелось бы побывать не только в северных резервациях. Вы можете мне помочь?

— Я бы рад, — ответил начальник отдела улыбаясь. — Да, к сожалению, надзор за аборигенами в различных штатах не входит в компетенцию федерального правительства. Северная Территория непосредственно подчинена ему, потому что еще не созрела для автономии. А в каждом из шести штатов свое законодательство, свои министры по делам аборигенов. Туда вам и придется обращаться за разрешениями.

Заручившись рекомендательным письмом, но не совсем уверенный, как понимать слова «подходящие резервации», я поспешил в отель, где Мария-Тереза и Ма-руиа уже приступили к сборам. На следующее утро мы в последний раз распутали клубок столичных аллей и быстро покатили вниз по трехсоткилометровому склону, который соединяет Канберру со столицей Нового Южного Уэльса, крупным морским портом — Сиднеем.

С той минуты, когда мы ступили на берег Австралии, мы не видели еще ни одного аборигена.

Невесело быть чернокожим

осле Канберры с ее мертвой тишиной мы искренне обрадовались шуму и толчее Сиднея, который на несколько недель стал нашей базой. Первый день в большом городе показался нам настоящим праздником, мы выбирали самые оживленные улицы, где двухэтажные автобусы и трамваи то и дело блокировали движение, а остановившийся автомобиль тотчас тонул в потоке пешеходов. Но вскоре былое отвращение к городской суете возродилось, мы стали раздражительными и даже начали склоняться к тому, что надо все города проектировать так же обдуманно, как Канберру.

Мне не терпелось поскорее встретиться с коренными жителями страны, и сразу по прибытии в Сидней я поспешил в Управление по делам аборигенов. Скромное помещение, занимаемое управлением в подвальном этаже одного из самых старых административных зданий, подтвердило мои подозрения, что в Новом Южном Уэльсе не очень-то озабочены делами аборигенов. Это учреждение, как ни странно, подчиняется департаменту иммиграции и кооперации, очевидно, потому, что надо же было отвести ему какое-то место в административном аппарате. Правда, в одном отношении оно оказалось неожиданно прогрессивным: мне гордо сообщили, что во всей Австралии только это управление располагает советником, который по профессии этнограф. Немногочисленные служащие приняли меня радушно и не замедлили объявить, что для этнолога в Новом Южном Уэльсе нет ничего интересного.

— Здесь не осталось ни одного чистокровного аборигена, — добавил один из них. — Вы бы лучше поехали на север.

Услыхав, что меня интересуют все коренные жители, даже те, которых считают цивилизованными, он не поверил своим ушам. Начальник управления тоже очень удивился. Все-таки я сумел убедить его, что мне необходимо побывать хотя бы в некоторых из сорока девяти резерваций Нового Южного Уэльса, и он поручил одному из служащих составить список «заслуживающих интереса» объектов.

— Кто-нибудь из ученых исследовал современные условия жизни аборигенов? — спросил я.

— Вон там в углу целая полка этнографических книг, — ответил начальник. — Но они описывают жизнь туземцев до того, как те расстались со старой культурой. У нас неплохое представление о том, как они жили лет сто — сто пятьдесят назад. Что же касается наших дней, тут я вам не могу быть полезен — таких трудов просто нет.

Принесли перечень рекомендуемых мне резерваций. При первом же взгляде на него я обнаружил, что в нем отсутствует ближайшая к Сиднею резервация Лаперуза (названа в честь французского путешественника).

— Я пропустил ее потому, что она малоинтересна, — объявил служащий.

Объяснение мне показалось настолько странным, что я решил начать с этой резервации.

Резервация Лаперуза расположена на северном берегу залива Ботани, к югу от Сиднея. Найти ее оказалось нелегко. Наконец я обратился за помощью к обитателям одного из коттеджей красивого дачного поселка. Пожилая дама ответила, что сама там ни разу не бывала, но слышала, будто туземцы живут где-то по соседству, примерно в одной миле. Удивленный столь малым интересом к жизни соседей, я поспешил дальше. Действительно, вскоре опрятные белые домики кончились, и я увидел травянистый холм с деревьями, под которыми стояло несколько сарайчиков. К ним вела извилистая тропка. Я пошел вверх, вдруг из какой-то ямы донеслись звонкие мальчишеские голоса. Свернул туда: любопытно, какими играми увлекаются дети аборигенов. Сначала я ничего не понял. Сидя на корточках, темнокожие ребятишки в грязных лохмотьях смотрели на землю и о чем-то горячо спорили. Наконец договорились. Один из них встал и сделал рукой очень знакомое движение. Ну конечно! Они играли в «денежку», популярную и распространенную в Австралии игру.

— Кто выигрывает? — спросил я весело.

Никакого ответа. Они даже виду не подали, что заметили меня. Я сделал новую попытку пробить стену отчужденности. Тщетно. Тогда я спросил, где находятся остальные жители резервации. На этот раз мне повезло больше: один из мальчишек, смекнув, что представляется возможность избавиться от моего присутствия, махнул рукой в сторону вершины холма.

Что меня ждет там?.. Я уныло побрел дальше и был приятно удивлен, когда группа темнокожих мужчин, которые непринужденно лежали под деревом, радостными возгласами приветствовала мое появление. Правда, причина веселья выяснилась тотчас: просто они выпили. Я сел с ними рядом и попытался найти собеседника. Чахоточного вида мужчина, назвавшийся Чарлзом, в ответ на мое обращение схватил меня за руку и произнес какие-то английские слова. Я никак не мог разобрать, в чем дело. Кажется, что-то насчет бумеранга.

— Бумеранг? — сказал я на всякий случай.

— Да, да, ты хочешь купить бумеранг? — спросил он, на этот раз вполне отчетливо.

Что ж, пусть думают, что я пришел за бумерангом. Я поспешил согласиться:

— Конечно, хочу. Только я боялся, что их больше никто не делает.

— Постой здесь, — распорядился Чарли и куда-то исчез.

Немного спустя он вернулся с деревяшкой, которую при желании можно было принять за бумеранг. На одной стороне написано слово «Сидней», над ним изображено что-то вроде кенгуру, на другой красной краской начерчены контуры Австралии. Чарли запросил за свое изделие десять шиллингов.

— Но, дорогой Чарли, это изделие сломается после первого же броска, — возразил я.

— А зачем же бросать? — обиделся Чарли. — Повесь его на стене.

Я не знал, что ответить. Но тут поднялся на ноги один из приятелей Чарли и предложил мне следовать за ним.

Скрепя сердце я вернул Чарли его чудо-бумеранг и пошел за своим новым знакомым. Молча, понурив голову, он добрел до сараев. Они были сколочены из каких-то плит, краска давно облезла. Несколько деревьев папайи да зреющие в траве дыни свидетельствовали, что некогда здесь была сделана робкая попытка разбить сад. Кругом на земле валялся мусор, старые газеты.

Мой молчаливый проводник вошел в барак, на крыльце которого неподвижно сидела полная женщина в грязном шелковом платье голубого цвета. Через несколько минут он появился снова и протянул мне настоящий бумеранг, очень красивый, с коричневыми прожилками. Бумеранг был изогнут под углом сто двадцать градусов, лопасти чуть смещены относительно друг друга в горизонтальной плоскости. Очевидно, это возвращающийся бумеранг.

— Неплохо сделано, — сказал я. — Старая семейная реликвия?

— Нет, мой брат только что сделал его.

— В самом деле? А можно посмотреть, как он работает?

Мой гид ответил, что это легко устроить. Я обрадовался, так как совершенно не рассчитывал встретить коренного австралийца, знающего старое ремесло. Подошли к другому сараю, поменьше первого, проводник отворил дверь и крикнул:

— Джо!

Показался мужчина лет сорока и очень сердечно, на хорошем английском языке пригласил меня войти. Я заглянул внутрь — настоящая мастерская! Правда, не совсем такая, какую я ожидал увидеть: в распоряжении Джо был токарный станок, ленточная пила, электрический рубанок и целый набор других инструментов, многие из шведской стали. На стене висела фотография королевы Елизаветы и герцога Филиппа, снятая во время их визита в Австралию в 1954 году. Они сидели на стульях с высокими спинками, перед ними стоял абориген с бумерангом в руке. Под фотографией была пришпилена газетная вырезка с крупным заголовком: «Молодец, Джо»!

— Видно, ты искусно бросаешь бумеранг, Джо, если тебя представили королеве, — сказал я, придя в себя от неожиданности.

— Возможно, — ответил сияющий Джо. — Пойдем, я покажу тебе, как это делается.

Мы спустились на площадку для игры в крикет за бараками. По дороге Джо принялся с жаром объяснять мне технику метания бумеранга.

— Смотри внимательно, я захватываю конец лопасти правой рукой. Вторая лопасть направлена вперед и вверх. Изгиб обращен ко мне. Крутить, вертеть рукой не надо. Приметь какую-нибудь точку на земле ярдах в пятидесяти и бросай бумеранг так, как ты обычно бросаешь камень. А чтобы он вращался, не сжимай лопасть слишком крепко и в момент броска чуть дерни кистью.

Джо отклонился назад и легко, без видимых усилий метнул бумеранг. Он пролетел прямо метров пятьдесят, наклонился вправо, взметнулся на несколько метров вверх и стал забирать влево. Бумеранг вращался, словно пропеллер, но, присмотревшись, я увидел, что ось вращения проходит не через центр, как мне сперва показалось, а через конец лопасти. Три-четыре секунды, и бумеранг уже летит к нам жужжа. Джо отступил на шаг, вытянул обе руки в сторону, ладони хлопнули — и бумеранг пойман.

— Никогда не пытайся задержать бумеранг поднятой рукой, останешься без пальца, — предупредил Джо. — А когда ловишь его вот так, как я показал, никакой опасности. Конечно, следить надо внимательно, чтобы вовремя прихлопнуть бумеранг ладонями.

Джо еще раз метнул бумеранг так, что он задел листву деревьев на другом конце площадки. Я измерил расстояние шагами — почти девяносто метров! (Рекорд Австралии — сто пятьдесят метров с лишним.) Затем Джо вручил бумеранг мне. Я постарался не ударить лицом в грязь; бумеранг описал красивую петлю, но вернулся далеко от того места, где мы стояли. Я не сдавался, метал его снова и снова и наконец освоил технику настолько, что с трудом уклонялся от возвращающегося бумеранга.

— А это не так уж и трудно, — заметил я, когда мы вернулись в мастерскую.

— Конечно, — согласился Джо, — даже очень просто, если у тебя хороший бумеранг, с правильным изгибом. А вот как такой сделать, в этом-то и заключается мой маленький профессиональный секрет.

Оказалось, подобная мастерская есть еще у одного жителя резервации Лаперуза; во всем Новом Южном Уэльсе только он и Джо умели делать настоящие бумеранги.

— А чем занимается остальное население резерваций? — полюбопытствовал я.

— Берутся за любую случайную работу. А о настоящей работе нам и мечтать не приходится. Да, невесело быть чернокожим в Австралии. За нами признают только право плясать, метать бумеранги — словом, вести себя, как положено «настоящим аборигенам». А попытаешься устроиться по-человечески, жить среди белых, как белый, сразу на место поставят… Сколько раз я собирался переехать отсюда, но разве найдешь себе приличное жилье! Никто не согласится сдать хороший дом чернокожему.

В последующие недели я посетил много резерваций, побывал в трущобах, всюду говорил с аборигенами и всюду слышал одно и то же. Среди них редко попадались такие красноречивые, как Джо. Большинство угрюмо отмалчивалось, но вид их свидетельствовал о том, как худо им живется. Согласно последней переписи, в Новом Южном Уэльсе двенадцать тысяч человек, относимых к категории «туземцев», из них лишь немногим больше сотни чистокровные аборигены, у остальных более или менее европейские черты. Впрочем, австралийцы со всеми ними обращаются одинаково плохо.

Много резких слов написано о расовой дискриминации в Южной Африке и Америке. О горькой жизни австралийских аборигенов в Новом Южном Уэльсе (про другие штаты расскажу позже) известно поразительно мало. Объясняется это, по-видимому, тем, что они составляют здесь ничтожное меньшинство по сравнению с белыми, которых три с половиной миллиона. Кроме того, из двенадцати тысяч аборигенов пять упрятаны в резервации, куда доступ белым закрыт, а остальные семь тысяч разбросаны на огромной территории и поглощены большими городами. Еще одна причина: формально у «цветных» равные права с белыми. Единственное официальное ограничение — запрет посещать пивные и покупать вино. Белые австралийцы говорят, что это сделано ради блага самих же аборигенов.

Конечно, если сравнить с Южной Африкой, то может показаться, что это не так уж страшно. Однако стоит изучить вопрос поближе, как выясняется, что этот запрет — пережиток того времени, когда коренных жителей считали совершенно неправомочными, стоящими вне закона. Аборигенам закрыт доступ туда, где чаще всего собираются люди: пивные в Австралии — те же клубы. Это тем более унизительно для них, что запрет не распространяется на представителей других рас, приезжающих в страну. Так, среди первых иммигрантов были погонщики верблюдов афганцы, которые занимались переброской грузов во внутренние области Австралии. С ними австралийцы обращались, как с равными.

Рассказывают об аборигене, который решил показать всю нелепость дискриминации и оделся афганцем, обмотав голову полотенцем наподобие тюрбана; это позволило ему беспрепятственно заходить во все пивные.

Не будем, однако, долго задерживаться на факте, который в конечном счете не так уж и значителен, обратимся к куда более серьезным примерам. Дискриминация подстерегает аборигенов с малых лет. Дети, как правило, не могут рассчитывать на такое же образование, как белые. Учителя городских и сельских школ обычно отказываются принимать ребят коренных жителей, ссылаясь на то, что есть школы в резервациях (вернее, в некоторых из них). А если какой-нибудь учитель и пустит в класс детей аборигенов, белые родители тотчас запрещают своим детям ходить в одну школу с «негритятами». Вместо того чтобы поддержать учителя, органы народного образования в таких случаях обычно уступают родителям.

Нужно ли добавлять, что в школах резерваций преподавание поставлено скверно и никто по-настоящему не следит за тем, чтобы все дети аборигенов учились. Военная обязанность в Австралии существует тоже не для всех. Хотя по закону каждый гражданин обязан отслужить три месяца в армии, большинство аборигенов и метисов призывного возраста оказываются забытыми: белые австралийцы не хотят жить с ними в одних казармах. Нельзя сказать, чтобы эти формы дискриминации возмущали всех небелых, но если быть объективным, то очень жаль, что упускаются возможности для сближения двух населяющих страну рас.

Зато искреннее негодование всех небелых вызывает то обстоятельство, что они могут получить только неквалифицированную работу и им не приходится рассчитывать на сколько-нибудь приличное жилье.

Предрассудок против найма «цветных» на работу укоренился в Австралии очень глубоко. Даже официальные источники признают, что предприниматели и не пробуют испытать небелых на деле, причем оправдываются ссылками на отзывы других предпринимателей, которые сами никогда не нанимали «цветных».

Один абориген рассказывает:

«В Лисморе дали объявление, что нужен кондитер, Я послал заявление, приложил все необходимые документы. Меня попросили зайти. Я пришел в магазин и объяснил жене владельца, которая меня встретила, в чем дело. Она пошла в соседнюю комнату переговорить с мужем. Я слышал, как она сказала: «Он чернокожий». Муж подошел к двери, поглядел на меня и велел ей ответить мне, что место уже занято».

Вот откровенные строки из официального отчета Управления по делам аборигенов:

«Большинство туземцев обычно может рассчитывать только на временную, сезонную работу в сельскохозяйственных районах. Поэтому так много аборигенов все время переезжает и лишено возможности прочно обосноваться на одном месте. Понятно, в таких условиях не приходится говорить о нормальном воспитании и обучении детей. Семьям предлагают оставаться в резервации, тем не менее жена и дети чаще всего следуют за кормильцем, иначе он может оставить их без средств к существованию».

А как живется коренным жителям в резервациях? Лишь кое-где в домах есть водопровод и печки, в большинстве случаев люди зимой мерзнут, а летом изнывают от жары в сараях, где нет даже самых элементарных удобств. Да и то они живут роскошно по сравнению со своими собратьями (их больше половины), которые обитают в палатках или в сараях из ящиков и жести на окраинах городов и деревень. В этих лачугах чаще всего земляной пол, мебель заменяют ящики. Пищу готовят на костре, в лучшем случае на примусе. Водопровод и канализация, разумеется, отсутствуют.

Многие лишены и такого жилья, ютятся в конурах из двух листов гофрированного железа. Я часто слышал от обитателей этих трущоб, что строить что-нибудь получше просто нет смысла, ведь тебя могут в любой момент прогнать. Опасение вполне обоснованное: полиция часто проводит так называемые чистки и разрушает лачуги. С точки зрения гигиены такая мера оправдана, но в нынешней обстановке она приводит к трагедии: люди не получают взамен других, лучших жилищ и вынуждены снова сооружать лачуги, только в другом месте.

На каждом шагу «цветным» напоминают, что они парии. В гостиницы их не пускают. В кафе (под кафе в Австралии понимают обыкновенные столовые) если и пускают, то сажают где-нибудь в самом темном углу. Бани для них закрыты, в кино они могут сидеть только в первых рядах, в поезде им отводят самые плохие вагоны. Редкий парикмахер согласится стричь «цветного», а в магазинах я сам не раз видел, как темнокожим женщинам приходится ждать, пока продавцы обслужат всех белых. В больницах аборигенов размещают в особых, плохо оборудованных палатах, а на севере Нового Южного Уэльса была больница, которая вообще их не принимала. Аборигены и метисы, живущие по соседству с белыми или работающие с ними вместе, подвергаются унизительному обращению, ни о каком товариществе не может быть и речи.

Как правило, коренные жители мирятся с несправедливостью. В этом кроется еще одна из причин того, что возмутительные факты дискриминации в Новом Южном Уэльсе (и всей Австралии в целом) так мало известны. Казалось бы, аборигены в знак протеста будут намеренно нарушать законы. Но этого нет. Напротив, если обратиться к статистике, окажется, во-первых, что преступность среди аборигенов и метисов ничуть не выше, чем среди белых, во-вторых, чаще всего речь идет не о серьезных преступлениях (грабеж, взломы), а о таких проступках, как пьянство, бродяжничество, проституция.

Может быть, слепой протест выражается в отказе вносить «квартирную плату», которую власти требуют с обитателей резервации, чтобы «воспитать в них чувство ответственности»?

Единственный известный пример сравнительно энергичного протеста со стороны аборигенов — матч, который закончился дракой. Это небывалое событие произошло в одном из северных районов Южного Уэльса, где после долгих колебаний допустили команду резервации участвовать в первенстве по регби. Поначалу все шло хорошо, и доброжелательные люди радовались, что наконец-то нашлась область, где белые и небелые выступают наравне. Но давний антагонизм в конце концов прорвался. Вот что писали об этом газеты:

«Шестнадцать игроков и судья получили повреждения вчера во время десятиминутной потасовки в Вуденбонге, в которой участвовало пятьдесят человек. Один отправлен в больницу. Драка началась после того, как судья прекратил матч между туземной командой Вуденбонга и командой Маллангани, которая состояла только из белых».

Хотя газетный отчет основан на интервью с руководителем команды белых, чувствуется, что «цветные» не одни были повинны в скандале. Еще больше настораживает то обстоятельство, что команду Вуденбонга затем дисквалифицировали без какой-либо попытки провести объективное расследование.

Но даже в этом уникальном случае речь шла не о сознательном, организованном протесте. Да и откуда ждать протеста в Новом Южном Уэльсе, где аборигены и вообще «цветные» до такой степени угнетены, расколоты и пассивны[7].

Чем объяснить, что дружелюбные и гостеприимные австралийцы так бессердечно обращаются с коренным населением? Нельзя же все сваливать на «недомыслие и злонравие» отдельных лиц (как это иногда наивно делают)! Попробуем взглянуть на дело глазами самих же белых австралийцев.

Если спросить их, чем им не нравятся аборигены, смысл ответов сводится к тому, что те сами виноваты: они-де аморальны, ленивы, недобросовестны, нечистоплотны… Если подходить с нашими мерками (вернее, с нашими идеалами), можно даже обосновать это обвинение. Но тогда выходит, что достаточно «цветным» исправиться во всех перечисленных отношениях, как белые тотчас их признают.

Порочность этой подкупающе простой и удобной теории заключается в том, что недостатки «цветных» — следствие всех несправедливостей и предрассудков, а не причина.

Начнем с аморальности — под ней подразумевают проституцию и случайные связи. Она чаще всего вызвана тем, что семьи подолгу оказываются разрозненными, так как кормилец вынужден куда-то ехать на заработки. «Лень» и «недобросовестность» — естественные следствия того, что аборигены не могут рассчитывать на постоянные, хорошо оплачиваемые должности и продвижение по службе. Нечистоплотность не искоренишь, покуда люди не получат надлежащего жилья и детям не будут прививать нужные навыки в школах. Трудно бороться за чистоту без воды, а во внутренних областях страны, куда оттеснили аборигенов, с водой туго. Нет слов, многих несправедливостей удалось бы избежать, если бы коренные жители славились чистотой, трудолюбием, безупречным поведением. Но ведь сами же белые обрекли их на жалкое существование, так почему не проявить теперь добрую инициативу, не помочь аборигенам стать на верный путь?

Просто удивляешься, насколько распространено среди австралийцев убеждение, будто нет никакого смысла помогать коренным жителям. Дескать, они просто не поддаются перевоспитанию, в этом корень зла. Это более или менее осознанное стремление белых уйти от ответственности основано, разумеется, на старом, сто раз опровергнутом и сто раз возрожденном представлении, будто некоторые расы наделены менее развитым интеллектом. (При этом сторонников расистской теории нисколько не смущает вопрос: почему аборигены не стали умнее после длительного смешения с белыми?..)

Очень часто можно слышать, что аборигены будто бы в своем умственном развитии стоят на уровне одиннадцати-двенадцатилетнего ребенка. В подтверждение приводят почти единогласные свидетельства учителей, преподающих в смешанных классах. Учителя утверждают, что дети аборигенов нередко идут в числе лучших в первые годы обучения, но затем начинают заметно отставать от белых.

Нет никакого основания сомневаться в достоверности наблюдений опытных, заслуживающих доверия преподавателей; казалось бы, и впрямь получается, что от природы аборигены одарены хуже нас.

Но существует другое, гораздо более простое объяснение этого загадочного отставания, и я ни на минуту не сомневаюсь, что именно оно является правильным. До одиннадцати-двенадцати лет дети аборигенов резвятся и играют без забот, почти не задумываясь о несправедливостях. Позднее они начинают понимать, что принадлежат к дискриминированной группе общества. Они видят, что с их родителями обращаются иначе, чем с белыми мужчинами и женщинами, на каждом шагу слышат, что «цветному» нечего рассчитывать на такое же положение и заработок, как белому, и сами убеждаются в том, что их родители и родственники получают только черную или сезонную работу. Ясно, их самих ждет такое будущее. Чего же ради учиться, стараться быть лучшими в классе? Постепенно интерес к учебе падает. Примечательно, что одновременно в корне изменяется и характер: раньше веселые, доверчивые, жизнерадостные, дети становятся вялыми, замкнутыми.

Если требуются еще доказательства, подтверждающие верность нашего суждения, прочтите красноречивую выдержку из отчета, посвященного выбору профессии детьми белых и детьми аборигенов и метисов.

«Почти все белые дети не сомневались, что смогут добиться тех мест, о которых мечтают. Большинство цветных считали, что их мечты не сбудутся. Лишь немногие белые дети опасались, что получат неинтересную, неквалифицированную работу. Цветные дети чаще всего полагали, что им не достанется желанная работа».

Разумеется, есть в Австралии люди, отдающие себе ясный отчет в неприглядности положения аборигенов и пытающиеся хотя бы отчасти его улучшить. Один клуб организовал недавно в провинциальном городе соревнование матерей — у кого самый красивый и здоровый малыш. К всеобщему удивлению, в этом соревновании, имевшем большой успех, наряду с аборигенами приняли участие и белые. Религиозные организации проводят сбор одежды, устраивают для аборигенов рождество. Некоторые спортивные клубы принимают в свои члены коренных жителей. Известны случаи, когда белые родители охотно усыновляют «цветных» детей. В 1956 году Управление по делам аборигенов впервые смогло обеспечить «цветную» семью приличной квартирой в Сиднее.

Но эти единичные усилия слишком скромны, чтобы существенно изменить положение. И, к сожалению, нет никаких оснований ожидать, что будут приняты серьезные меры. Нужен смелый, бесстрашный трибун, который пробудил бы белое население, заставил бы его действовать. Однако трибуна нет, нет и ярких протестующих романов, подобных тем, которые заставили обратить внимание на судьбы «цветных» в Южной Африке и Америке. Вот почему белые австралийцы до сих пор преспокойно отбрасывали в сторону проблему аборигенов, ничуть не опасаясь, что она вернется, как бумеранг, и поразит их самих[8].

Австралоиды и австралийцы

едалеко от того места, где я встретился с обитателями резервации Лаперуза — метателем бумеранга Джо и его товарищами по несчастью, — ста восьмьюдесятью пятью годами раньше произошла первая в Новом Южном Уэльсе встреча европейцев с аборигенами. Ведь именно на южном берегу Ботани, круглого, мелководного залива, в десяти километрах к югу от Сиднея, Кук в 1770 году ступил на землю Австралии.

Иногда пишут, что капитан Кук открыл Австралию. Это неверно: еще в семнадцатом веке к западным берегам материка подходило не менее десятка голландских и английских капитанов. Но западная часть континента самая скудная и негостеприимная, поэтому ни одна из великих держав не стремилась утвердиться здесь. И никто не спешил посетить восточное побережье, пока капитан Кук, возвращаясь с Таити, не открыл его и не нанес на карту область от нынешнего штата Виктория на юге до самого северного мыса Квинсленда. Он был немало удивлен, обнаружив, что восток в отличие от запада богат плодородными землями, лесами и реками, берущими начало на склонах протянувшегося параллельно берегу хребта.

В короткой истории Австралии это событие, понятно, занимает видное место. Но и для нас, северян, оно не лишено интереса: одним из спутников Кука был ученик Линнея, швед Даниель Соландер, веселый, добродушный толстячок, который любил пестрые жилеты и шумную компанию. Кстати, Кук назвал залив «Ботани» потому, что Соландер и его начальник, состоятельный английский ботаник-любитель сэр Джозеф Бенкс, нашли на здешних берегах множество новых, удивительных растений.

Через два-три дня после посещения резервации Лаперуза мы снова приехали к заливу Ботани, чтобы на пароме переправиться в парк Кернелл, разбитый на тоал самом месте, где высаживался капитан Кук. Но паром не появлялся — то ли был поломан, то ли команда бастовала заодно с докерами. Пришлось объезжать залив, а это было два часа пути, притом куда более утомительного, чем мы ожидали. Сперва — задымленные фабричные кварталы, затем — длинный-предлинный дачный поселок, дальше — забитая машинами дорога вдоль пляжа и через мангровое болото, из которого торчали тысячи жердей — признак устричной плантации. И, наконец, мы забуксовали в песке, в окружении серебристых нефтяных цистерн. Едва не сдались, но все-таки нам удалось пробиться сквозь песок к парку Кернелл. Здесь воздвигнут обелиск в честь Кука; есть памятник и Соландеру, но, разумеется, поскромнее, он сделан из шведского гранита на средства шведов, переселившихся в Австралию. Весь мыс севернее Кернелла, названный именем Соландера, превращен в заповедник.

Мы сели отдохнуть на траве. Рядом два семейства пили чай, чуть дальше молодежь играла в крикет. Маленькая речушка, низкие, сильно разрушенные береговые скалы… Место, где Кук впервые увидел австралийских аборигенов.

На островах Тихого океана капитан Кук повидал всяких дикарей, но обитатели здешнего побережья поразили даже его странным поведением. Вот что он записал:

«Корабль бросил якорь по соседству с поселением в шесть-восемь хижин. Пока спускали на воду шлюпку, мы приметили выходящих из лесу старуху и троих детей, каждый из них нес вязанку дров. Навстречу им из хижин вышли еще трое детей, поменьше. Старуха то и дело поглядывала на корабль, но не обнаруживала никаких признаков страха или удивления. Она быстро разожгла костер. Вернулись с рыбной ловли четыре лодки, которые мы видели раньше. Мужчины втащили лодки на берег и принялись готовить обед, по-видимому, ничуть не обеспокоенные нашим присутствием, хотя мы стояли всего в полумиле от них».

Конечно, Кук не ждал, что аборигены примутся плясать от радости, что их наконец-то открыли, но столь явное равнодушие хоть кого могло озадачить. Впрочем, как только он приблизился к берегу, картина изменилась. Двое отважных воинов — юноша и пожилой абориген — подошли к воде, грозя копьями и что-то сердито крича. Кука сопровождало человек сорок, вооруженных мушкетами. Разумеется, аборигены не могли знать, что такое мушкеты, и все-таки нужно отдать должное мужеству этих людей, не побоявшихся выступить против многочисленного противника.

Кук велел гребцам сушить весла и попытался знаками объяснить воинам, что хочет лишь пополнить запасы пресной воды. Однако те продолжали угрожать копьями; тогда по приказу Кука один из моряков выпустил в воздух заряд дроби. Юноша от испуга уронил копье, но второй воин стал кидать камни в гребцов и не унялся, пока новый выстрел не попал ему в ногу. Он отступил, однако тут же появился снова, держа в руках деревянный щит, и вместе с осмелевшим юношей перешел в наступление. Но запас копий скоро кончился, и, когда англичане выстрелили еще раз, оба отошли. Кук добавляет, что, как ни странно, все это время множество аборигенов спокойно глядели на них со стороны, точно речь шла о состязании копьеметателей на стадионе…

Кук провел неделю в заливе Ботани, но так и не разобрался в психологии аборигенов. С присущей ему откровенностью он записал напоследок в судовом журнале:

«Все виденные нами туземцы ходили совершенно нагие, их численность здесь, по-видимому, невелика. Они живут не общинами, а разбросанно вдоль побережья, точно животные. Мы мало что узнали про их образ жизни, так как нам не удалось поближе соприкоснуться с ними. Они не трогали тех предметов, которые мы оставляли в их хижинах».

Продолжая свое плавание вдоль побережья, Кук и его спутники не узнали о местных жителях почти ничего нового, отметили только, что аборигенов отличает «чрезвычайно своеобразная внешность». Подобно тем путешественникам, которые еще раньше посетили западное побережье, Кук нашел обитателей Австралии очень некрасивыми: темная кожа, низкий лоб, широкий нос, длинные руки и ноги, густые волосы и бороды. Конечно, красота и уродство — вопрос вкуса (кстати, аборигены, в свою очередь, считают нас, европейцев, отвратительными на вид), но можно согласиться с Куком, что аборигены показались ему необычными людьми. Первые поселенцы называли их ниггерами или — если хотели выражаться повежливее — австралонеграми; последний термин доныне часто употребляется различными авторами. Однако с неграми здешних аборигенов объединяет только цвет кожи, а одного этого признака, разумеется, мало, чтобы относить их к одной расе. К желтой или белой расе коренных жителей Австралии тоже не отнесешь — слишком мало общего. Поэтому большинство антропологов теперь согласились рассматривать их как четвертую расу — австралоидную. Англичанин Артур Кизс предположил, что они, быть может, представляют собой остаток прарасы, от которой пошли черные, белые и желтые; другие исследователи оспаривают эту гипотезу.

Многие ученые мужи ломали себе голову над тем, где была древняя родина аборигенов Австралии. И хотя мы сегодня знаем гораздо больше того, что было известно во времена Кука, вопрос о происхождении коренных австралийцев все еще неясен. Не один антрополог полагает, что в Южной Индии, на Цейлоне, на некоторых островах Индонезии есть родственные племена, тоже австралоиды, осевшие на пути доисторического переселения народа. Трудно судйть, насколько это верно, ведь все эти разрозненные группы пока мало изучены. Можно, однако, смело утверждать, что австралоиды пришли откуда-то с севера — только в той стороне есть достаточное количество разделенных небольшим расстоянием островов, которые могли служить промежуточными станциями. Австралоиды были плохие моряки, пользовались хрупкими лодчонками из коры, они не могли — в отличие от полинезийцев — совершать дальние плавания через океан. В книгах часто встречается другой вариант: будто бы аборигены пришли из Азии по материковому мосту. Но эту гипотезу нельзя принять; геологи доказали, что мост исчез пятьдесят миллионов лет назад, другими словами, минимум за сорок девять миллионов лет до того, как на земле вообще появился человек.

Когда произошло переселение, мы не знаем, но, видимо, очень давно, так как ко времени открытия материка европейцами аборигены успели распространиться по всей его территории. Еще одно подтверждение — наличие более пятисот диалектов, во многих случаях настолько различных, что говорящие на них друг друга совсем не понимают. Наиболее надежные сведения для датировки дает археология. Вот почему я, услышав, что в одном из краеведческих музеев в Виктории будто бы хранятся окаменевшие отпечатки ног человека, поспешил туда. Музей помещался в двух залах в здании городской библиотеки. На его витринах можно было рядом увидеть черепа аборигенов, старую швейную машину, календарь 1819 года, пивную кружку немецкого происхождения, японские рыцарские доспехи, чучело утконоса, кружевной воротник, средневековое орудие пытки, монеты (в том числе шведский пятак и норвежский гривенник). Почетное место занимала чурка тутовника, выращенного из побега дерева, которое посадил сам Шекспир!

Нашел я и кусок песчаника с отпечатками. Их было шесть: два круглых и четыре продолговатых, расположенных попарно перед круглыми. Печатный текст сообщал, что «некогда, сотни тысяч лет назад, два человеческих существа пришли на берег и сели на песок. Возможно, они говорили о красотах природы или же, если это были мужчина и женщина, о любви. Конечно, мы не можем точно знать содержание их разговора, но они были там, об этом свидетельствуют отпечатки, которые мы видим».

Этот новый пример того, какой романтической и очаровательной наукой является археология, оказался, однако, при ближайшем рассмотрении не таким уж убедительным. Может быть, у мужчины была изуродованная ступня, а женщина носила чересчур тесную обувь? Очень уж мало эти следы напоминают отпечатки нормальных человеческих ног. Несколько неопределенная датировка тоже не отвечает требованиям научной точности. Как ее установили, не мог объяснить даже библиотекарь, ярый сторонник этой историко-романтической теории.

Зато единственный в Австралии археолог-профессионал Норман Тиндаль[9] с помощью радиокарбонного метода недавно датировал находку в южной части страны, определив ее возраст в восемь тысяч семьсот лет. Вполне вероятно, что аборигены жили на австралийском материке и гораздо раньше, скажем, двадцать-тридцать тысяч лет назад, как полагают многие исследователи. Будем надеяться, что дальнейшие раскопки и изыскания ответят на этот вопрос.

Мы подошли к гораздо более сложной проблеме: оказалось, к всеобщему удивлению, что обитатели Тасмании отличаются от австралоидов материка и относятся к другой расе. Правда, родственные тасманийцам расы было куда легче найти: они принадлежат к той же группе, что папуасы и меланезийцы на островах к северу и северо-западу от Австралии. Предположим, что они попали на Тасманию именно с этих островов. Но на чем и каким путем? Есть ученые, которые считают, что они приплыли вдоль восточного побережья Австралии. По-чему же будущие тасманийцы великому континенту предпочли далекий, холодный остров, о существовании которого не могли знать заранее? И как после такого подвига могли они начисто утратить все свои мореходные и судостроительные навыки — ведь когда их открыли европейцы, тасманийцы были настоящими сухопутными крабами, не могли даже пересечь пролив, отделяющий их от континента…

Скорее всего они сперва пришли на материк, но последующие переселенцы, австралоиды, потеснили их, и негроиды наконец нашли себе убежище в изолированной Тасмании. Правда, в этом случае хоть где-то на континенте должны были остаться скелеты тасманийцев или характерные для этого народа изделия. Сторонники материковой теории отвечают, что такие находки, наверное, еще предстоят. А пока пути переселения тасманийцев — это одна из множества неразрешенных загадок, которые делают историческую этнологию столь увлекательной наукой.

Зато на вопрос об уровне культуры австралийских аборигенов ко времени их открытия европейцами можно ответить достаточно полно. Есть много описаний очевидцев, которые знакомились с бытом и нравами племен до того, как они вымерли. Естественно, племена жили по-разному, но в общем-то речь шла о небольших отклонениях; ими можно пренебречь в кратком обзоре жизни аборигенов в момент их первого соприкосновения с белыми. Этот образ жизни сохранился и по сей день во многих внутренних областях материка.

В своих записках Кук говорит о низеньких «хижинах», в которых жили обитатели побережья залива Ботани. На деле речь шла просто о шалашах из ветвей или коры, так как австралийские аборигены в ту пору были еще кочевниками, постоянного жилья не строили. Чаще всего они обходились даже без шалашей, спали прямо на земле между двумя кострами. Ходили нагие, только на крайнем юге зимой прикрывали тело шкурами. Пищу жарили на костре или пекли в золе; посуды не было. Растениеводством не занимались, домашних животных не держали, исключая собаку. Металла не знали, и все их имущество сводилось к немногим простейшим предметам. Орудиями труда мужчины были каменный топор и каменный нож, оружие составляли несколько копий с копьеметалками, палицы или бумеранги, иногда еще и щит. К плетеному поясу подвешивались бурдюк из кожи кенгуру для воды и корзиночка. А вот имущество женщины: деревянное корытце, которое служило и миской, и колыбелью, палка для копания, ковш из коры, корзина с плечевым ремнем, иногда шкура, в которую заворачивали младенца. Сотрудники одного этнографического музея как-то взвесили все эти предметы и оказалось, что орудия и оружие мужчины вместе весили девять килограммов, ноша женщины была наполовину легче. Правда, ей еще приходилось тащить на руках малыша.

Культура австралийских аборигенов была настолько проста, что некоторые исследователи считают ее пережитком каменного века, который сохранился в Австралии благодаря ее географической обособленности. Многие полагают даже, что жизнь наших далеких предков во всем была похожа на быт австралийцев. Конечно, орудия австралийских аборигенов принадлежат к числу наиболее примитивных из тех, которые мы знаем. Но вряд ли можно на этом основании отождествлять их культуру с культурой наших палеолитических предков.

На первый взгляд может показаться невероятным, как человеческие существа могли довольствоваться столь простыми, примитивными условиями. Легче всего сказать, что недостаток предприимчивости и изобретательности объясняется слабым развитием ума. Но ведь в отличие от прочих континентов в Австралии не было ни пригодных для возделывания растений, ни поддающихся одомашниванию животных. Если австралоиды и везли с собой на хрупких суденышках растения и животных, то они, очевидно, не выжили. (Сделаем исключение для собаки динго, верного спутника аборигенов; правда, недавние ископаемые находки позволяют предположить, что собака каким-то образом попала в Австралию задолго до человека.)

В итоге первые австралийцы могли кормиться только охотой, в прибрежных районах еще и рыбной ловлей. Дичь быстро истреблялась или же уходила, поэтому аборигены поневоле кочевали. Рабочий скот отсутствовал — значит, можно было переносить с собой только самое необходимое. Впрочем, традиционный багаж оказался вполне достаточным, так зачем нагружаться сверх меры? Что касается глиняной посуды, металлических орудий и прочих предметов, то они ничего о них не знали по той простой причине, что были совершенно отрезаны от остального человечества. Ведь известно, что наша высокая культура — результат оживленного обмена идеями и предметами. В одиночку ни один из европейских народов не ушел бы далеко от каменного века. В своей классической книге об Австралии Гуннар Андерссон метко замечает: «…нельзя забывать, что нынешняя Австралия создана не только интеллектом, знаниями и энергией современного белого человека, но и — пожалуй, прежде всего — овцами, крупным рогатым скотом, кроликами, лошадьми, верблюдами, пшеницей, кукурузой, люцерной, овсом, яблоками, апельсинами, виноградом, табаком, ананасами, сахарным тростником — словом, множеством растений и животных, собранных со всех континентов, за исключением одного — Австралии!»

В пользу аборигенов можно напомнить, что они, во всяком случае, изобрели бумеранг, а следовательно, и пропеллер, ведь в принципе это одно и то же. Конечно, бумеранги были в Древнем Египте, в Скандинавии каменного века и в других местах, но только обитатели Австралии сумели создать возвращающийся бумеранг. (Правда, его знали не все австралийские племена — лишнее свидетельство того, как велика была изоляция даже в пределах одного материка.)

Как родилась эта идея в голове аборигена, не берусь объяснить. Но уж, во всяком случае, думаю, что мы можем сразу же отвергнуть чрезвычайно распространенную теорию, будто некий местный гений, подобно Ньютону, сидел под деревом и был вдохновлен зрелищем изогнутого эвкалиптового листа, который, вращаясь, медленно падал на землю. Кстати, заодно уж опровергнем распространенное заблуждение, будто бумеранг был боевым оружием. Его употребляли в лучшем случае для охоты на птиц, а чаще всего он представлял собой игрушку.

Простота орудий, отсутствие одежды и домов еще не означают, что у народа примитивная общественная организация и религия. Культура австралийских аборигенов лишний раз подтверждает эту истину, которую так часто забывают. Каждое племя, в среднем пятьсот-шестьсот человек, делилось на группы; они охотились только в пределах своих участков. Руководил группой, как правило, наиболее опытный из старейших, поэтому обязанности вождя редко передавались по наследству. Вожди групп составляли племенной совет, который собирался для обсуждения важных вопросов. Порядок демократический и пока что несложный для понимания, но племена делились также и по другому принципу, объединяющему представителей различных групп, населяющих разные территории, но связанных определенным родством по отцовской или материнской линии. Эти люди считали себя потомками одного тотема, воплощенного в животном, растении или каком-нибудь явлении природы, и собирались вместе только для магических ритуалов плодородия и других религиозных обрядов; у членов такой группы были общие права и обязанности.

В простейших случаях племя делилось на две половины, но часто процесс деления продолжался, возникали четыре, восемь групп, или секций, как они называются в специальной литературе[10]. Особенно сложны правила брака. Это хорошо видно из приводимых ниже сведений о вымершем ныне племени Нового Южного Уэльса, которые я взял наудачу из этнографического труда.

В этом племени было четыре секции: камбу, каби, ипаи, мари. По правилам, если данное лицо принадлежало к секции камбу, его мать принадлежала к той же матрилинейной половине, а именно камбу-ипаи. Но ведь она принадлежала одновременно и к патрилинейной половине, то есть ипаи-мари, следовательно, она входила в секцию ипаи. Точно так же отец должен быть каби, так как принадлежит к той же патрилинейной половине, что и данное лицо, а именно камбу-каби, но к противоположной матрилинейной половине, то есть каби-мари. Жена данного лица не должна входить ни в матрилинейную, ни в патрилинейную половины, следовательно, она должна быть из секции мари. Ребенок от брака, в котором отец был камбу, а мать мари, попадал в патрилинейную половину отца, но так как он в то же время принадлежал к матрилинейной линии матери, то, естественно, входил в секцию каби.

Надеюсь, все разобрались?..

Намного легче это понять, если составить таблицу, тогда правила обретают почти математическую строгость и красоту. В нашем примере получается следующее:

Как видите, в конце концов этот пример не так уж сложен. Но было много племен с восьмью секциями, и часто брачные правила оказывались настолько замысловатыми, что родственные отношения можно описать только графически или с помощью формул, напоминающих алгебру. Предлагаю тем белым, которые до сих пор верят, что умственное развитие рас неодинаково, в доказательство своего превосходства выучить наизусть системы родства «простодушных дикарей».

В мире религиозных представлений аборигенов главную роль играл обожествленный герой, который часто являлся людям во сне и говорил, когда проводить те или иные ритуалы. У каждого племени был свой герой, его считали открывателем и защитником племенной территории. Связи между племенем и населяемой им областью еще больше усиливались благодаря вере аборигенов в переселение душ; эта вера напоминает индийскую. Так, они полагали, что после смерти человека (естественную смерть не признавали, человек погибал либо от оружия, либо от магии) душа его вселяется в камень, дерево или иной предмет и обитает там, пока снова не оживет в новорожденном ребенке. С их точки зрения, без такого воплощения женщина вообще не могла родить, для них плод был мертвым телом, пока в него не оселится душа. Отсюда довольно распространенное убеждение, будто беременность не связана с половым актом. Один этнолог в разговоре с аборигеном попробовал шутя поколебать его в этой странной для нас вере. В ответ он услышал, что иначе просто быть не может:

«Ведь круглый год мы, мужчины, почти каждый день спим с нашими женщинами, но дети бывают у них только несколько раз за всю жизнь, а то и вовсе не бывают».

Казалось бы, раз физическое отцовство отрицается, роль отца в семье должна быть скромной. Однако его связь с ребенком и матерью очень тесна: не мать, а отец видит во сне, какая душа ожидает воплощения, и может, следовательно, определить имя будущего ребенка. Верования аборигенов вполне допускали, что муж благодаря своим видениям мог установить беременность жены до того, как она сама ее заметила. Вообще сны играли в жизни аборигенов большую роль; не удивительно, что они сильно занимали всякого рода психоаналитиков.

Поскольку обожествленный герой и предок воплощались в окружающей природе, а души умерших вселялись в различные предметы на территории племени, оно старалось любой ценой удержать свою область. В то же время было бессмысленно завоевывать область соседей — ведь обитающие там герои могли только навлечь беду на завоевателей. Вот почему аборигены Австралии отличались великим миролюбием и никогда не вели захватнических войн. А если возникала необходимость отомстить за действительные или мнимые обиды, в схватках участвовали двое-трое, от силы несколько человек.

Такой миролюбивый и примитивно вооруженный народ, как австралийские аборигены, разумеется, не мог противостоять чужеземным захватчикам. Но если их соприкосновение с европейской культурой оказалось столь катастрофическим, то причиной этому прежде всего несколько необычный и весьма жестокий способ колонизации страны. Открытый Куком континент сначала не заинтересовал английское правительство, однако после утраты американских колоний оно стало срочно искать какой-то замены. Одной из причин поспешности была страшная перегрузка тюрем Англии: вдруг оказалось, что некуда ссылать преступников (только с 1717 по 1776 год в Америку было сослано пятьдесят тысяч человек). Правительство стало закупать старые, гниющие корабли, которые тотчас переоборудовали во временные тюрьмы. Понятно, что смертность среди заключенных была очень велика, однако численность их неуклонно росла из-за строгих законов: ведь даже за мелкие кражи и браконьерство полагалось длительное тюремное заключение, а то и ссылка.

И вот тут-то одного из членов парламентской комиссии, созданной для разрешения проблемы, осенило: Австралия! Обратились за советом к Джозефу Бенксу; он ответил, что лучше всего для лагеря заключенных подходит залив Ботани. Конечно, дороговато отправлять преступников в такую даль, но зато навсегда избавишься от них. И парламент, не видя лучшего выхода, решил основать тюремную колонию на берегу залива. В январе 1788 года в Австралию прибыл первый транспорт. Комендант колонии, капитан Филипп, установил, что Ботани не подходит, и проследовал до залива Порт-Джексон. Здесь он распорядился построить укрепление, которое в честь министра внутренних дел почтительно назвал Сиднеем.

Вслед за первым транспортом последовали еще и еще. Множество заключенных умирали в пути от цинги и других заболеваний, просто от тесноты, ведь судовладельцы получали вознаграждение с «головы»: чем больше узников они грузили, тем выше была прибыль… Впрочем, высокая смертность мало кого тревожила. Главное — отделаться от заключенных. При этом не делали различия между повинными в тяжелых преступлениях и осужденными за нищенство, садистами и малолетними преступниками, проститутками и политическими заключенными; кстати, по прибытии в Сидней все они были одинаково истощенные, грязные и отупевшие. Голод, лишения и смерть ожидали большинство из них, так как не один год ушел на то, чтобы вырубить лес, обработать землю и обеспечить колонию собственными продуктами сельского хозяйства. Первое время жители Сиднея всецело зависели от продовольствия, присылаемого из Лондона, а оно далеко не всегда доходило своевременно.

Ну и что ж?.. Правительство отнюдь не мечтало сделать Сидней образцовой колонией, он должен был служить своего рода человеческой свалкой. Мало наций начинали свою историю таким унизительным и трагическим образом, как австралийская…

Аборигены, обитавшие поблизости от залива Ботани и Сиднея, в испуге отступили перед внезапным и непонятным вторжением, тщательно избегая соприкасаться с удивительными существами, которые даже друг друга не щадили. С величайшим трудом капитану Филиппу удалось поймать и укротить двух дикарей. Он хотел сделать из них гонцов и переводчиков, однако один умер от оспы, а другой сбежал. И только третьего удалось «цивилизовать» настолько, что он научился потреблять спиртное.

Поскольку вся эта новая колония представляла собой огромную тюрьму, а бежать было некуда, не стали даже делать ограды. Военная охрана в случае нужды всегда могла защитить заключенных от аборигенов. О необходимости защищать аборигенов от заключенных никто, разумеется, не подумал. В итоге болезни и пороки очень быстро распространились среди обитавших в этой области племен.

Колония росла, тесня коренных жителей. Иногда они пытались отбиваться или мстить, но разве могло их примитивное оружие сравниться с ружьями, штыками и ножами захватчиков! Особенно позорными были 1792–1795 годы, когда заправлявшие в Сиднее офицеры монополизировали торговлю и с большой выгодой для себя продавали спиртное не только солдатам, но и заключенным.

Долго ром был единственным платежным средством; нетрудно представить себе, как это отразилось на дисциплине и морали. Нападения на аборигенов стали обычным явлением, и больше всего доставалось женщинам. Силой, угрозами или обманом их уводили от мужа и детей солдаты и заключенные, которые не могли дождаться, когда прибудет очередная партия «добродетельных девиц» (для первых) и «покаявшихся блудниц» (для вторых), изредка направляемых английским правительством в Австралию, чтобы восполнить катастрофическую нехватку женщин. Порой мужчины-аборигены тоже более или менее добровольно приходили в колонию. Новая, непривычная обстановка совершенно сбивала их с толку, и они превращались в отупевший рабочий скот, если не погибали от руки белых или от болезни. Власти колонии — офицеры и коммерсанты, — которые и с преступниками-англичанами обращались, как с отщепенцами, разумеется, проявляли еще большую жестокость по отношению к аборигенам.

В 1818 году в Сиднее с военно-морским отрядом побывал один французский художник; его записки дают хорошее представление о порядках той поры. Так, во время праздника в честь французских гостей местные власти потехи ради заставили драться между собой аборигенов, которых перед этим подпоили. Два человека были убиты, «их тела унесли, и не успел еще утихнуть ликующий смех, как подали чай».

Заключенных, которые по прибытии в Сидней совершали те или иные проступки, ссылали в еще более глухие и пустынные места. Так появились новые колонии — на Тасмании и в нынешнем Квинсленде. Всюду местных жителей оттесняли в глубь страны, снова и снова они познавали насилие, болезни, страдания. Привлеченные слухами о превосходных пастбищах для скота во внутренних областях страны, в Новый Южный Уэльс стали прибывать и свободные переселенцы. Спеша сделать колонию экономически самостоятельной, губернатор охотно по дешевке продавал им землю; многие заключенные, отбыв свой срок, в награду за примерное поведение получали в дар обширные земельные площади. Наиболее предприимчивые субъекты обходились без дарственных и купчих, они просто шли со своими стадами на запад и по своему усмотрению занимали землю.

Никому не было дела до того, что страна издревле населена различными племенами, которые не смогут существовать, если исчезнет дичь и будут отняты немногочисленные колодцы и источники…

Многие аборигены поначалу только обрадовались новой «дичи» — овцам и коровам; ведь коренные жители ничего не знали ни о животноводстве, ни о частной собственности. К своему удивлению и возмущению, они скоро обнаружили, что поселенцы смотрят на дело иначе. Начались «карательные экспедиции»: выбрав погожий день, все белые мужчины района собирались и устраивали облаву на аборигенов, пойманных убивали. (Такая охота происходила в Австралии вплоть до тридцатых годов нашего столетия!) Постепенно белые перешли к систематическому истреблению коренных жителей. Выследить и застрелить всех было трудно, и колонизаторы прибегали к более эффективному и безопасному способу: они подбрасывали аборигенам отравленную пищу, словно крысам.

С обеих сторон дороги Аделаида — Канберра простирались пастбища и поля. Хотя эта часть Австралии наиболее густо заселена, от фермы до фермы не один десяток километров

Федеральная столица Канберра еще далеко не достроена. Между зданиями немногочисленных официальных учреждений и посольств пасутся коровы и козы. Белое здание в глубине — временная резиденция парламента

Те аборигены, для которых не нашлось места в резервациях, поселяются на окраинах городов в лачугах из сучьев, жести, старых мешков

В руках этого полуцивилизованного аборигена — обычный, невозвращающийся бумеранг. Им можно убить птицу, небольших сумчатых

Несмотря на тридцативосьмиградусную жару, аборигены резервации Ялата по случаю приезда миссионера надели на себя всю свою одежду

Аборигены мстили как могли; по примеру колонизаторов они не делали различия между правым и виноватым. У них не было организации, военного искусства они не знали, а потому просто подкрадывались к врагам ночью или бросались на них из засады. За это их назвали коварными и трусливыми. Иногда племя, изгнанное из своей области, поневоле вторгалось во владения другого племени, вытесняя или истребляя его. Своими злодеяниями белые поселенцы подчас вызывали подлинную цепную реакцию схваток среди окружающих племен. И заявляли после этого, что-де аборигены без войны не могут, даже между собой в мире не живут. Лишнее основание объявить этих «коварных и кровожадных» аборигенов вне закона!

Один антрополог, посетивший Австралию в восьмидесятых годах прошлого века, приводит пример, ярко рисующий отношение поселенцев к коренному населению. Он решил собрать черепа для исследования и спросил одного овцевода, не знает ли тот места захоронения аборигенов.

— А сколько черепов вам надо? — в свою очередь спросил фермер.

— Возможно больше.

Фермер кивнул, взял свою винтовку и сел на коня. Антрополог заподозрил неладное и деликатно осведомился, где находятся черепа. На это фермер бодро ответил, что черепа пока находятся на плечах туземцев, но все будет в порядке — он достаточно меткий стрелок. И овцевод был очень удивлен, что антрополога такой способ сбора не устраивает…

Сто лет назад Англия перестала отправлять преступников в Новый Южный Уэльс, но уже задолго до этого вольные поселенцы оказались в большинстве, и число их росло с каждым годом. Аборигенам было просто некуда отступать, а сопротивляться — бессмысленно. Оставалось покориться. Это отлично устраивало поселенцев — лишь бы удалось «цивилизовать» аборигенов настолько, чтобы они работали на колонизаторов. Блага цивилизации, на которые мог рассчитывать коренной австралиец, ограничивались скудной одеждой и однообразным питанием: баранина, чай, сахар. Но многие аборигены были рады и этому. Правда, белые хозяева требовали, чтобы они за такое «жалованье» весело и бодро работали с рассвета до ночи. Отсутствие трудового энтузиазма возмущало хозяев. Ясно: аборигены глупы, не могут приспособиться к новым условиям. Но других рабочих, которые довольствовались бы столь малым вознаграждением, не найти, вот почему и поныне в наиболее глухих местах на фермах овцеводов трудятся коренные австралийцы.

Полагают, что ко времени прибытия в Австралию первого транспорта заключенных на всем материке было около трехсот тысяч аборигенов, на Тасмании еще тысячи три-четыре. Уже через сто лет численность коренного населения настолько сократилась из-за расправ и болезней, что полное истребление аборигенов считали только вопросом времени. Приблизительно тогда же исследователи, которым удалось добиться доверия местных племен, открыли, что культура аборигенов чрезвычайно богата и разнообразна. До тех пор проводили знак равенства между их духовной и материальной культурой, и новые открытия вызвали сенсацию в ученом мире.

Интерес ученых к жизни коренных австралийцев, вполне понятно, повлек за собой более пристальное внимание к ним миссионеров и благотворительных организаций. Даже власти отдельных штатов стали осознавать, что надо сделать что-то для коренного населения. Ограничились тем, что учредили резервации — пусть-де вымирают спокойно, без помех. Правда, пришлось вернуть аборигенам часть их земель, но против этого никто не возражал: «Все равно, возвращение резерваций в государственное владение — только вопрос времени», — как дипломатично выразился один из членов парламента в Новом Южном Уэльсе.

Коренных жителей согнали в наскоро сколоченные лачуги, в некоторые из новых деревушек назначили белых начальников и на том успокоились. Однако аборигены вопреки всем ожиданиям не вымерли; в Новом Южном Уэльсе их численность даже стала возрастать в двадцатых годах. Конечно, среди детей было мало чистокровных, так как связи между белыми мужчинами и черными женщинами стали обычными. Но дети от таких связей считались аборигенами, и вскоре резервации оказались перенаселенными.

Правительство долго не хотело верить фактам, и только в середине тридцатых годов поневоле пришлось согласиться с необходимостью что-то предпринять. Но что именно? Никто не помышлял о том, чтобы вернуть аборигенам их исконные охотничьи угодья, помочь им вернуться к прежнему образу жизни. Да из этого все равно ничего бы не вышло. В резервациях они забыли не только охотничье искусство, но и всю свою древнюю культуру, даже родной язык. Хуже того: в новой, чужой обстановке, вдали от родных мест они совершенно утратили веру в самих себя. Заблудший народ оказался на перепутье меж двух культур, оторванный от обеих. Путь назад был отрезан, оставалась только ассимиляция обществом белых. И официальная политика поставила цель: превратить аборигенов в полноценных граждан, способных позаботиться о себе.

В Новом Южном Уэльсе даже переименовали Управление защиты аборигенов в Управление благосостояния аборигенов. Были разработаны обширные планы, заговорили о «новой жизни» для аборигенов. Увы, эти планы постигла та же судьба, что и многие другие широковещательные проекты в Австралии. «Новый курс» требовал денег, а парламент всякий раз находил более неотложные дела, требующие ассигнований. Потом разразилась война, и тут, разумеется, уже было не до заботы о нескольких тысячах аборигенов. Служащие управления делали что могли, но могли они очень мало в условиях общественного равнодушия, даже враждебности, и при ежегодном бюджете всего в два миллиона крон (из них одна треть идет на жалованье белым чиновникам). К тому же несчетные злодеяния, которые испытали на себе аборигены, сделали их противниками ассимиляции. Если им даже предлагают приличную работу, они предпочитают оставаться в резервации, где чувствуют себя среди равных и никто не помыкает ими.

Двадцать лет спустя после провозглашения «нового курса» он оставался на бумаге. «Цветные» ничуть не приблизились к тому, чтобы их признали полноценными австралийцами в их собственной стране…[11]

Открытия продолжаются

ак ни упорствуют белые австралийцы в своем предвзятом отношении к аборигенам, я не мог по-настоящему сердиться на них — настолько просто, непринужденно и весело меня всюду встречали. Даже в государственных учреждениях люди приветливые, простые. Сколько раз какой-нибудь служащий, словно так и положено, принимался составлять для меня программу экскурсий или выходил со мной на улицу, чтобы проводить до другого учреждения. Так и в Сиднее: несмотря на множество отталкивающих сторон, там мне с каждым днем все больше нравилось.

Подобно Стокгольму, Сидней раскинулся по берегам морского залива, который на тридцать километров врезался в материк; длина всей береговой линии, изобилующей мысами и бухточками, достигает трехсот километров. Но в отличие от шведской столицы здесь нет ни красивой набережной, ни чудного парка. Южный берег залива — сплошные пристани и уродливые пакгаузы, на северной стороне к самой воде спускаются заводы, пакгаузы, частные коттеджи. Горожане молчаливо мирятся с тем, что их отрезают от морского простора.

Хуже всего обошлись с Серклер-Кей — маленькой бухтой, на берегу которой основатель города Филипп в 1788 году поставил первые бревенчатые дома. Здесь стоят неизбежные пакгаузы и возведен двухэтажный виадук для железнодорожного и автомобильного транспорта. Центр города сгрудился на холме позади Серклер-Кей. Вдоль крутых улочек — беспорядочное нагромождение правительственных зданий, учреждений и торговых комплексов, словно в маленький ящик набросали кубики разной формы и величины.

Давно уже оставлены все надежды упорядочить уличное движение в центре. Хорошо хоть удалось несколько уменьшить постоянную сутолоку на тротуарах; для этого их разделили пополам желтой чертой. Прохожие строго соблюдают свой ряд. Горе тому, кто нарушит строй, — это единственный проступок, который может по-настоящему разгневать сиднейца. Порядок превосходный, если исключить те случаи, когда вам из внешнего ряда нужно пройти в магазин и вы вынуждены силой пробиваться сквозь людской поток. Людям хилым и сердечникам рекомендуется идти в своем ряду до угла, там повернуть и с внутренним рядом возвращаться к магазину. Если вы хотите полюбоваться витринами, сразу же займите место во внутреннем ряду, не то увидите только сердитые лица.

Архитектура поразительно старомодная для такого молодого города, как Сидней. О большинстве административных зданий, увы, нельзя даже сказать того, что написано в туристских брошюрах о здании парламента: «Оно примечательно не столько своей архитектурой, сколько интересной историей». Почему-то на самом виду стоят самые некрасивые строения. Так, ратуша, расположенная у одного из наиболее оживленных перекрестков, напоминает громадный подарочный торт. Губернаторский дом, окруженный красивым парком, построен в стиле тюдор[12] с множеством никчемных башенок и шпилей. Но всех превзошла консерватория. Она стоит по соседству и прежде была губернаторской конюшней, потом ее перестроили; теперь консерватория напоминает рыцарский замок, какие мы склеивали в детстве из картона. Когда я увидел этот замок в первый раз, то даже подошел и потрогал стену пальцем, чтобы убедиться, что он не картонный.

Магазины и учреждения в центре поражают пестротой стиля. Банк с дорическими колоннами стоит рядом с универмагом, построенным в стиле барокко. Функционалистские здания страховых компаний (ни в одном городе не видел их столько!) соседствуют с постройками, украшенными викторианской лепниной. Дома, которые обычно можно увидеть только во французских боевиках, зажаты между маленькими небоскребами, а постройки в немецком стиле югенд неожиданно чередуются с эдвардианскими коттеджами. Очень распространены балконные решетки из чугунного литья, которые украшают фасады многих зданий. При желании можно даже найти мавританского стиля дворцы и виллы в восточном вкусе. Нет только зданий в австралийском стиле. Его не существует. Единственный своеобразный элемент городской архитектуры — навесы над тротуарами, которые защищают пешеходов от ливней и солнца. Но и это не австралийское изобретение; такие навесы можно найти в любой тропической стране.

При всей пестроте стилей Сидней ухитряется сохранять солидную английскую внешность. Можно подумать, что вы находитесь в Лондоне начала нашего столетия.

Специалисты подсчитали недавно, что сиднейцам приходится в среднем ехать на работу час семнадцать минут. Сидней растет вширь. Из жилых домов строят только коттеджи, в пригородах можно ехать часами и не увидеть ни одного высокого дома. Даже двухэтажные дома редки, но и существующие, как правило, заняты одной семьей. Несколько цифр: за последние пять лет в Сиднее строилось в среднем ежегодно пятнадцать тысяч квартир, из них четырнадцать тысяч семьсот — индивидуальные коттеджи. Нужно ли объяснять, что ощущается огромная нехватка жилья. И нет никаких надежд выправить положение, число нуждающихся в жилплощади возрастает вдвое быстрее, чем где-либо еще в стране, так как немалая часть прибывающих в Австралию сотен тысяч эмигрантов оседает в Сиднее.

Как и многое иное в Австралии, представление о том, что только собственный дом — настоящий дом, это чисто английская традиция, ставшая со временем чуть ли не религиозной догмой. Иначе трудно объяснить, почему сиднейцы добровольно забираются все дальше и дальше на окраины, отказываясь от центрального отопления (а оно здесь нужно минимум полгода), мусоропровода, современных прачечных и прочих удобств. Единственное разумное объяснение, какое способны дать австралийцы, — мол, они предпочитают жить без помех своей частной жизнью, иметь свой сад, где можно покопаться в земле в свободное время. Это звучит убедительно, пока вы не обнаружили, что большинство коттеджей расположено чуть ли не вплотную, владельцы могут пожать друг другу руку, не выходя из дома, а так называемый сад немногим больше цветочного ящика… Есть другое объяснение, еще менее убедительное: дескать, вредно для семейного благополучия жить в многоэтажном здании. И в доказательство вам напомнят о высокой преступности молодежи в больших городах Европы, где люди вынуждены тесниться в многоквартирных блоках.

Чтобы как следует подчеркнуть, что «мой дом — моя крепость», а не какая-нибудь стирающая индивидуальность жильца квартира в стандартном корпусе, владельцы не вешают номера на свои коттеджи. Найти нужного человека очень трудно, как бы тщательно хозяин ни описал свой коттедж — они похожи друг на друга, точно две капли воды.

Но в одном отношении сиднейцы отступили от английских традиций и обычаев, приспособились к новым условиям. Пуритански воспитанные английские эмигранты, которые поселились в Сиднее в прошлом веке, мало-помалу превратились в загорелых спортсменов. Взгляните на пляжи — и вы поймете, почему. Ни один другой большой город мира не может похвалиться таким количеством красивейших пляжей. Они настолько великолепны, что, если бы их перенести в Европу, фешенебельные курорты Ривьеры были бы тотчас забыты. От Палм-Бич на севере до Кронуллы на юге на шестьдесят километров тянется песчаный берег шириной в несколько километров, разгороженный скалистыми мысками на два десятка заливов, и у каждого свое название. Большинство названий заимствовано из языка абориген нов, они звучат так же мелодично и ритмично, как омывающие берег волны. Судите сами: Курл-Курл, Наррабин, Ди-Уай, Бильгула, Куги…

Сто лет сиднейцы только заглядывались на солнечные пляжи. Сила традиции велика, и англосаксы консервативны, они долго противились искушению. Еще в начале нашего столетия закон запрещал купаться в море с восхода и до захода солнца, так как даже тогдашние очень строгие купальные костюмы, намокнув, выдавали формы тела больше, чем это почиталось полезным для морали. Запрет этот вызывал недовольство многих; число лиц, которые рисковали здоровьем и добрым именем, плескаясь в воде по ночам, постоянно росло. И вот настал исторический летний день 1902 года. Этого дня благодарная нация никогда не забудет: один решительно настроенный человек, предварительно объявив во всеуслышание в газетах о своем намерении нарушить запрещение, среди бела дня вошел в воду в заливе Менли. Тысячи людей, которые собрались, чтобы лицезреть неслыханное деяние, кричали «ура!», но блюстители закона были начеку, и едва преступник вышел из воды, его схватили. Однако Вилли Гошер (так звали этого национального героя Австралии) был человек на редкость настойчивый и неустрашимый. Как ни увещевала его полиция, он повторил свое незаконное купание…

Подвиг Гошера вызвал всеобщее воодушевление, сотни людей последовали его примеру. Полиция пугала тюрьмой, но купальщики сплотили свои силы и устроили демонстрацию протеста. Ее участники шли в теплых жилетах, кринолинах и чепчиках. Их поддержали многие политики. В конце концов полиция решила смотреть сквозь пальцы на нарушителей, а через несколько лет запрет и вовсе был отменен. Теперь плавание — один из самых популярных видов спорта в Австралии. Летом ежегодно сотни тысяч устремляются на пляжи. Впрочем, старое представление, будто опасно слишком уж выставлять напоказ человеческое тело, отчасти сохранилось. Среди купающихся все время ходят особые полицейские (обычно в гражданской одежде, даже в купальных костюмах), которые следят за пристойностью. Женщинам строго воспрещается появляться в купальных трусиках и бюстгальтере. Если иностранка по неведению покажется на пляже в таком костюме, она не попадет в тюрьму, но полиция выпроводит ее с пляжа.

Есть, однако, опасности похуже, чем полиция нравов. Австралийский берег здесь не защищен коралловым рифом. Восточный ветер нагоняет большую волну, прибой обрушивается прямо на пляжи и может вышибить дух даже из очень сильных пловцов. Неожиданные течения и противотечения выносят купающихся далеко в море, где множество акул. Правда, эту угрозу не следует преувеличивать — акула редко-редко, да и то по недоразумению, нападает на человека. (Конечно, жертве от этого не легче.) Чтобы каким-то образом защитить сотни тысяч людей от всех этих опасностей, учреждены общества спасателей, отвечающие за определенные участки берега. Это общественная работа; больше того, спасатели платят немалый ежегодный взнос за право жертвовать свободным временем и рисковать жизнью ради других людей. Недаром к ним относятся с большим уважением.

Спасатели организованы в отряды по шесть человек. Главную роль в отряде играет пловец, который должен подойти к утопающему. Его называют поясным: на нем надет белый матерчатый пояс с тонким, но очень прочным линем. Длина линя около четырехсот метров, он намотан на барабан, у которого стоит второй номер. Задача третьего, четвертого и пятого номеров — выдавать линь и потом быстро выбирать его, как только поясной поймает утопающего. Казалось бы, простая задача, но это далеко не так: если линь натянуть слишком туго или если выбирать его слишком быстро, ничего не стоит утопить самого спасателя. Вот почему три линевых стоят с интервалом пятнадцать-двадцать метров и пропускают линь под ладонью, положив руку на голову. Своеобразный маневр: с непривычки может показаться, что люди стоят и машут руками своим друзьям, но опыт показал действенность такого способа. Шестой номер выступает на сцену, когда поясной доставит на берег пострадавшего; его задача делать искусственное дыхание.

Такое спасание происходит на первый взгляд очень медленно. Особенно раздражает зрителей то, как осторожно вытягивают поясного с утопающим. Наиболее нетерпеливые не выдерживают и бросаются помогать. Но спасатели придумали отличный способ избавляться от непрошеных помощников: кидают им песок в глаза! И довольно безжалостно усмиряют спасаемых, если те отбиваются.

Мне пришлось повидать немало спасателей, и, смею заверить, я бы ни за что не стал спорить с линевым или поясным — это настоящие тарзаны, быстрые, как боксеры, и сильные, как штангисты. (Замечу в скобках, что великолепные результаты австралийских пловцов связаны с их привычкой тренироваться среди прибоя. Для сравнения напомню, что шведские легкоатлеты охотно бегают зимой по рыхлому снегу.)

Помимо этих спасателей на каждом пляже есть один или несколько дежурных, которые сидят на наблюдательных вышках. Если купающийся чувствует, что ему изменили силы, достаточно лечь на спину и поднять вверх руку — тотчас примчится спасатель. У каждого общества есть лодка и доски для сёрфинга[13], но из-за сильного прибоя легче и быстрее добраться до утопающего вплавь. Я сам был свидетелем того, как четыре лодки и шесть человек с досками для серфинга не смогли одолеть прибой, а поясной с линем с третьей попытки добрался до утопающего, у которого случилась судорога.

Всего со времени учреждения первого общества в 1906 году спасено — вернее, вытащено на берег спасателями — девяносто шесть тысяч человек. Трудно, разумеется, сказать, сколько из них могли бы погибнуть, не будь спасателей, но знатоки утверждают — не меньше четверти. Я готов согласиться с ними после того, как меня самого пошвыряло волнами в одном из самых тихих заливов.

Большая трагедия произошла 6 февраля 1938 года. Шесть огромных валов один за другим ворвались в залив Бонди и унесли в море около двухсот купающихся. Пятеро утонули, всех остальных удалось вытащить на берег и откачать. Понятно, что спасатели пользуются великим доверием. Один чудак едва не утонул потому, что признавал лишь «настоящих» спасателей и стал изо всех сил отбиваться, когда к нему на помощь поспешили обыкновенные купающиеся…

По сравнению с опасностью утонуть угроза нападения акул незначительна (если они и нападают, то преимущественно в пасмурные дни, когда вода становится мутной). Ежегодно на пляжах Австралии бывают миллионы людей, а за последние пятьдесят лет акулы погубили только двадцать человек. Еще тридцать пять были вовремя спасены. Перед второй мировой войной над пляжами летали небольшие патрульные самолеты, и пилот, завидя акулу, подавал сигнал сиреной. Потом от этого способа отказались: если предупреждать о каждой акуле, сирена будет звучать непрерывно, а решить с воздуха, какая из хищниц замышляет недоброе, довольно трудно. Теперь есть специальные рыбаки, которые вылавливают акул вдоль побережья. Несколько бухточек, отведенных для детей, огорожены с моря прочными сетями.

— Послушайте, вы же совершенно забыли про мост! — возмущенно воскликнет сиднеец, если ему попадет на глаза моя книга.

Мост, о котором идет речь, связывает две половины города и представляет собой исполинскую дугу с подвешенной к ней автомобильной дорогой. Он бесспорно красив и производит внушительное впечатление, но в мире много красивых мостов, а из иностранных гостей мало кто специально интересуется мостостроительском. Сиднейцы никак не могут этого понять. Забыть похвалить мост — самое страшное преступление; о нем положено говорить с великим уважением, даже с благоговением. Когда мельбурнцы, заклятые враги сиднейцев, хотят как следует поддеть их, они называют мост «вешалкой». Но эти завистливые недотепы из Мельбурна только на глупости и способны. От иностранного гостя ждут большего ума, и его без конца спрашивают, видел ли он мост.

Долго я по своей наивности ограничивался кратким «да». Действительно, странный вопрос — мост огромен, его видно на десятки километров вокруг. Я добавлял еще, что проезжаю по нему несколько раз в день. Но постепенно до меня дошло, что собеседники ждут не просто более внимательного отношения к мосту — я должен был при каждом удобном случае по собственному почину подробно излагать, какие эмоции вызывает во мне контакт с мостом. Как меня ни наставляли на путь истинный, я не мог заставить себя стать паломником и лишь в один из наших последних дней в Сиднее отправился в экскурсию на мост. А точнее, меня туда чуть не силой затащил один местный патриот, от которого я надеялся получить сведения, касающиеся трудоустройства аборигенов. Рой (так звали моего добровольного гида) работал в конторе по трудоустройству, он очень любезно принял меня в своем кабинете, и мы долго говорили о проблеме аборигенов, пока я — не помню уж по какому поводу — не обмолвился, что еще не побывал на обзорной вышке моста. Он тотчас вскочил на ноги и вызвался мне помочь.

— Но разве тебе можно сейчас уходить с работы? — неуверенно осведомился я.

— Конечно! — рассмеялся Рой. — В другой день посижу подольше.

Мне оставалось только сказать спасибо и следовать за ним. Через полчаса мы стояли на верхней площадке одной из двух башен в южной части моста. Рядом выстроилась группа туристов, которым гид читал лекцию.

— Вы находитесь на самом большом в мире висячем мосту, с самой широкой в мире проезжей частью — шесть рядов автомашин, два трамвайных пути, два железнодорожных, два тротуара для пешеходов, — скромно начал гид.

Далее последовала лавина английских мер, которые я, чтобы не скучать, переводил в метрические. Действительно, внушительные цифры: длина моста 1150 метров, ширина 48,8 метра. Длина висячего пролета 503 метра, полотно шоссе находилось в пятидесяти двух метрах над водой. Гид бодро перечислял, сколько заклепок и краски ушло, но меня это не увлекало, я попросил у одного туриста бинокль и стал смотреть вокруг. Забастовка докеров (которую мы так удачно опередили, сойдя в Аделаиде) продолжалась уже три недели, и «Баррандунья» с явным нетерпением дергала якорные цепи, стоя на рейде под нами в обществе еще десятка судов. Рой все время помогал мне направлять бинокль на объекты, заслуживающие внимания, громко шептал и бурно жестикулировал. Гид сердито взглянул на него и принялся рассказывать, сколько людей попрыгало или упало в воду со времени открытия моста. Оказалось — пятьдесят пять, причем только семеро спаслись. Сообщив это зловещим тоном, гид снова метнул яростный взгляд в Роя, точно предостерегал его. А тот как ни в чем не бывало продолжал громко шептать. В конце концов гид сдался и отступил вместе со своим отрядом. Осталось только двое обвешанных фотоаппаратурой «посторонних», вроде нас.

Рой не замедлил воспользоваться своим торжеством и рассказал все сначала. Потом показал дом губернатора, ботанический сад, Роз-Бэй с роскошными виллами на берегу, самый большой в мире плавучий док, остров, возле которого японские карликовые подводные лодки в войну пустили на дно австралийский транспорт, зоопарк, вход в заброшенные угольные копи под заливом Порт-Джексон и прочие достопримечательности, упущенные гидом. В заключение Рой, взмахнув рукой, сказал:

— Правда, в Сиднее есть что-то американское?

— Американское? — удивился я. — Вот уж не сказал бы.

— Я, конечно, подразумеваю вид, — поспешно добавил Рой. — Образ жизни, разумеется, чисто австралийский, сколько бы ни говорили мельбурнцы, что у нас такие же гангстеры, как в Чикаго. Да ведь ты сам знаешь, мельбурнцы мастера клеветать на нас.

— Ты меня прости, — перебил я его, — но, по-моему, Сидней не американский и не австралийский, а английский. И это относится не только к виду города, но и к нравам, ко всему стилю жизни.

— Возможно, ты прав. Я не был ни в Америке, ни в Англии. И бог с ней с Америкой, а вот дома хотелось бы побывать…

— Дома? Разве ты не здесь родился?

— Как же, — здесь — и я, и отец мой, и дед. И все-таки для меня, как для всех австралийцев, дома — это в Англии.

— Типично английский парадокс, — заметил я.

— Пойдем запьем его кружечкой австралийского пивка, — смеясь, предложил Рой. — Все равно на работу возвращаться поздно.

Я надеялся услышать что-нибудь еще о трудоустройстве коренного населения. К тому же после часа, проведенного на солнцепеке, очень хотелось пить, и я принял приглашение. Найти пивную было нетрудно — они есть в каждом квартале Сиднея. Возможно, слово «пивная» покажется непочтительным в отношении этого замечательного заведения, которое тоже подарено Австралии метрополией. Как и все пивные, которые я видел, она представляла собой комнату с кафельными стенами и цементным полом. В центре была стойка по грудь высотою. Ни столов, ни стульев, никаких украшений. Помещение было битком набито посетителями, которые стояли кучками, держа свои стаканы и беседуя. Мы пробились к стойке и не успели слова сказать, как один из двух барменов подал нам стаканы с пивом. Рой одним духом опустошил свой стакан и заказал еще два.

— Знаю, что можно назвать типично австралийским! — торжествующе воскликнул он, расправляясь со вторым стаканом. — Язык. Мы на свой лад говорим по-английски, верно, соbbеrs?

Все, кто стояли рядом, дружно обернулись и хором ответили:

— Тоо right!

— Мой друг из самой Швеции приехал, — представил меня Рой.

— Му word! — так же дружно удивились они и сердечно пожали мне руку.

Эти два распространенных оборота, выражающие согласие и удивление, я слышал ежедневно с той минуты, как ступил на землю Австралии; знал я и слово соbbеrs — товарищ. Но большинство остальных австралийских слов и выражений, которые я тут же услышал от своих новых друзей, были мне непонятны. Не без удивления я узнал, что fair cow — неприятный человек или неприятное дело, что lolly water означает освежающий напиток, что в Австралии вместо о'кей говорят righto или good-oh, а нашему «у него не все дома» отвечает австралийское to have kangaroos in the paddock. Я решил записать самые выразительные обороты; получился изрядный список. Число добровольных учителей быстро росло, и они старались научить меня также правильному австралийскому произношению. Вскоре я уже усвоил, что все звуки «эй» надо менять на «ай». В этом — главное отклонение от английского произношения; для австралийца rain рифмуется с fine, say с buy, lady с tidy. Не мудрено и запутаться! Так что если австралиец скажет вам, что он going to die, не спешите вызывать врача, возможно, он всего-навсего подразумевает going to-day.

Я угостил своих жизнерадостных преподавателей пивом, но это был явно необдуманный поступок, потому что каждый счел себя обязанным ответить тем же! Уже после семи или восьми стаканов (стаканы были большие) у меня закружилась голова (пиво было крепкое), и я начал опасаться за исход. Меня ожидало чудесное спасение: после еще двух стаканов вдруг раздался повелительный крик хозяина. Половина седьмого, закрываем! Меньше чем через пять минут пивная опустела.

— Рано вы закрываете, — облегченно заметил я.

— Это всего лишь перерыв, — весело объявил Рой. — Чтобы молодожены и те, у кого строгая жена, вспомнили о доме. Через час опять откроют.

Я уже хотел проститься с Роем, но тут он наконец заговорил о теме, ради которой я его, собственно, разыскал. Тогда я передумал и предложил зайти в какой-нибудь ресторанчик или кафе, чтобы спокойно побеседовать. Рой решительно отверг мое предложение; он горячо советовал зайти в другую, очень уютную пивную, она мне непременно понравится. К тому же там мы, наверное, застанем его друзей, которые знают все об аборигенах. Я нерешительно поблагодарил и пошел с Роем. «Другая, очень уютная пивная» (она находилась в противоположном конце города), на мой взгляд, ничем не обличалась от первой. Впрочем, одну разницу я нашел: на стойке высилась колонка монет достоинством в одно пенни. Их очень аккуратно клали друг на друга, и колонка дотянулась почти до потолка.

— На благотворительные цели, — объяснил Рой, видя мое удивление. — Колонка стоит двадцать шесть фунтов. Когда дотянется до потолка, состоится аукцион.

— Аукцион? Кто заплатит за эти монеты больше того, что они стоят?

— Аукцион не из-за монет, а за право сшибить колонку. В прошлый раз до тридцати пяти фунтов цена дошла. Здорово придумано, правда? Хорошо бы сегодня дотянулась.

Рассказывая, Рой успел осушить стакан пива и представить меня — a Swedish bloke[14] — нескольким десяткам посетителей. Последовало неизбежное взаимное угощение. Друзья Роя, знатоки проблемы аборигенов, явно отсутствовали — здесь говорили только о лотереях, сколько тот или иной выиграл или почти выиграл.

— Купим на пару билет тасманийской государственной лотереи? — вдруг спросил меня один из моих новых приятелей по имени Фред.

— А сколько можно выиграть?

— Самый большой выигрыш — пятьсот тысяч фунтов, есть выигрыши поменьше, по пятидесяти тысяч.

Пятьсот тысяч фунтов! Это же шесть миллионов шведских крон. Нет, я ослышался. Спросил снова. Пятьсот тысяч, совершенно точно. И никаких налогов. Правда, лотерейный билет стоил сто фунтов (тысячу двести крон). Даже десятая часть полного билета для меня дорого, к тому же выигрыш составит каких-нибудь шестьсот тысяч крон… И я отклонил предложение. Фред почему-то твердо вознамерился выступить в роли моей фортуны и вытащил с десяток других, более дешевых лотерейных билетов. Пока я выбирал, в одном углу пивной поднялся страшный шум.

— Скорей, — поторопил меня Фред, — будем участвовать в тираже.

Странно — уже тираж, и прямо в пивной!.. Но я скоро выяснил, что речь идет о совсем другой лотерее, организованной только что. Главным выигрышем был почему-то живой гусь, который сидел в машине организатора лотереи.

Приобретя билет и возвратившись к стойке, я увидел, что Рой включился в бурную дискуссию об Ага-Хане. Я с ходу присоединился, рассказал об удивительных последствиях столкновения восточной и западной культур, провел сравнение с условиями в Австралии, назвал несколько актуальных примеров, но когда я наконец остановился, выяснилось, что они говорили о лошади по Имени Ага-Хан и ничуть не интересовались коренным населением. Тогда я опять присоединился к лотерейщикам. С большим трудом мне удалось заставить их поделиться своими взглядами на аборигенов. Они единодушно утверждали, что аборигены — безнадежный народ, совершенно не могут приспособиться к новой жизни.

Время текло так же быстро, как пиво, я уже давно потерял счет выпитым стаканам. Шум, гам, жара оглушили меня, ноги подкашивались. Я бы упал на пол, но мы стояли вплотную, подпирая друг друга. Я искренне восхищался поразительной жаждой и выдержкой моих новых друзей. Если верить им, они ежедневно по нескольку часов пили пиво с таким прилежанием.

Я уже хотел предложить Рою прогуляться на воздухе, вдруг воцарилась тишина, и все встали навытяжку. В чем дело? Но тут динамик под потолком грянул «Боже, спаси королеву», и я тоже попытался вытянуться во фронт.

Возле пивной стояли, переговариваясь, двое полицейских. «Что-то будет?» — спросил я себя, когда Рой, покачиваясь, прошел к своей машине и открыл дверцу. Ничего: полицейские радушно пожелали нам спокойной ночи и продолжали свою беседу.

— Добрые полицейские, — сказал я, когда мы отъехали.

— А что, я ведь держусь на ногах.

— Кое-как. Но в Швеции, если бы ты после нескольких часов в пивной вот так проковылял к своей машине на глазах у полицейских, не миновать бы тебе участка. Взяли бы анализ крови.

— Анализ крови? — удивился Рой. — У нас понюхают тебя — и все. Анализ крови — это посягательство на человеческое достоинство. Австралия свободная страна.

Он ловко вел машину по тесным улочкам среди множества гуляк, которые покидали пивные. Не успел я оглянуться, как уже был дома.

— Привет! — весело попрощался Рой и исчез.

Приключения на устричном берегу

динственный австралийский штат, не знающий проблемы аборигенов, — Тасмания.

Причина такой удачи очень проста: на острове не осталось коренных жителей, последние, кто выжили после жестокой, даже по австралийским меркам, войны, умерли в семидесятых годах прошлого столетия[15]. Поэтому мне незачем было посещать Тасманию. Да если бы я и захотел побывать там, из этого ничего бы не вышло: все места на единственный паром, который осуществляет сообщение между островом и материком, были заказаны за полгода вперед отпускниками из Сиднея и Мельбурна. Но в штате Виктория еще оставалось около тысячи человек цветного населения, и, приступая к своему долгому путешествию вокруг всей страны, я решил сделать там остановку.

Моя роскошная карта показывала два шоссе между Сиднеем и столицей Виктории Мельбурном. Оба были обозначены линиями одинаковой толщины; одна, пересекающая горы, называлась Хьюм-хайвей (у всех главных дорог Австралии есть свои наименования, и надо быть внимательным, чтобы не спутать их с реками), другая, протянувшаяся вдоль тихоокеанского побережья, — Принсиз-хайвей. По пути из Аделаиды в Канберру мы уже видели большую часть Хьюм-хайвей, поэтому предпочли теперь для разнообразия ехать по Принсиз-хайвей, тем более что второй путь был лишь немногим длиннее (1088 километров, по Хьюм-хайвей — 888 километров) и славился своей красотой.

На всякий случай перед отъездом мы наведались в автоклуб в Сиднее. Нас заверили, что шоссе превосходное, даже с фургоном на буксире мы шутя одолеем это расстояние за три дня. Единственная трудность — частые летом лесные пожары в этом районе. В крайнем случае мы можем просто вернуться в Сидней и поехать другим путем, бодро объяснил служащий автоклуба. Что верно, то верно… Конечно, не совсем приятно повторять путь сначала, как в детском лото. Но к чему заранее тревожиться? И мы весело двинулись в дорогу, провожаемые друзьями из многочисленной и радушной шведской колонии в Сиднее.

Выехав из предместий, очутились в огромном эвкалиптовом лесу. Кое-где его однообразную зелень нарушали осыпанные желтым цветом акации. Как обычно, мы выехали с опозданием, и уже через несколько часов стало смеркаться. Заглянули в список кемпингов Австралии, который нашли в книжной лавке перед самым отъездом из Сиднея. Брошюрка подробно описывала, чем замечателен каждый кемпинг. Мы выбрали один, расположенный у самого моря. Если верить описанию, он должен был обеспечить особый уют и удобства; по карте до него оставалось несколько миль. С трудом нашли дорогу, соединявшую шоссе с лагерем. Почему-то она смахивала на коровью тропу. Проехав по ней несколько сот метров, мы увидели крутой пригорок, увенчанный дряхлым строением. Слегка озадаченный, я вышел из машины и поднялся к дому. С полдюжины охотничьих собак набросилось на меня, громко лая от радости, что попалась совершенно беззащитная добыча. Спасаясь от них, я вскочил на террасу и чуть не наступил на кошачье семейство. Потом едва не провалился в дыру в прогнившем полу. На шум вышли хозяева — женщина с растрепанными волосами и унылого вида мужчина.

— Простите, — сказал я, — в этой брошюре указано, что здесь должен быть кемпинг.

— Значит, они забыли вычеркнуть мой, — ответил хозяин. — Я содержал кемпинг во время войны, но прикрыл его, когда отправились домой американские солдаты, — перестал окупаться. Если хотите, можете переночевать на берегу, там, где прежде был кемпинг.

Уже совсем стемнело, и у нас просто не было выбора. Понатужившись, форсировали пригорок и скатились на лужайку у широкого пляжа. Свет фар падал на пенные гребни прибоя. Площадка нам понравилась, мы уснули в отличном настроении. Но рано утром нас разбудил ливень, и тут оказалось, что место для привала было выбрано не так уж удачно: тропа, по которой мы съехали накануне, превратилась в бурный ручей. Только вмешательство бывшего владельца кемпинга — он пришел с лошадью — помогло нам выбраться на, шоссе.

Дождь усиливался, и я так пристально смотрел вперед сквозь мокрое ветровое стекло, что не заметил беды, пока мотор вдруг не начал сипеть. Вышел, поднял капот. Откуда-то била вода. Видимо, насос прохудился. Но воды в этот день было вдоволь, и мы благополучно добрались до автомастерской в городке Кайама. Здесь я гордо вытащил ящик с запасными частями, который предусмотрительно захватил с собой, зная, что для «ведетты» в Австралии частей не найдешь. Увы, водяного насоса в ящике не было… Все, что угодно, кроме того, что нужно.

Ресурсы мастерской были очень ограниченны, оставалось только возвращаться в какой-нибудь городок побольше и поискать там. Мы поставили фургон в красивом кемпинге на высоком утесе, и я покатил в Уоллонгонг, где часа два ползал среди складских полок крупнейшей местной автомобильной фирмы. (Как на зло, все ящики с водяными насосами были расставлены внизу.) Никогда не подозревал, что может существовать столько видов такой простой детали. Я уже начал терять надежду, когда заведующий складом, который любезно жертвовал своим временем и брюками, ползая вместе со мной по полу, торжествующе заявил, что насос грузовика «додж» выпуска 1949 года подойдет как раз.

Возвратившись в Кайаму, я застал Марию-Терезу за работой. Она подкладывала булыжники под колеса фургона: сильный ветер грозил столкнуть его в море. Были заняты делом и соседи по кемпингу: кто догонял сорванную штормом палатку, кто рыл канавы, чтобы дать сток дождевой воде. Как хорошо, что у нас есть теплый, сухой, вместительный фургон! Мы забрались внутрь и включили радио, чтобы убить время, пока в мастерской наладят нашу машину. Вдруг программу грамзаписи перебил голос диктора. Он сообщил, что из-за ливней вдоль всего побережья разлились реки. Принсиз-хайвей затоплена в нескольких местах.

— Вообще-то в это время года у нас лесные пожары, наводнения начинаются позже, — виновато объяснили местные жители, когда я попытался узнать, сколько может продлиться ливень.

Ответ не очень вразумительный…

Зато диктор, который время от времени перебивал музыку, не сомневался, что ливень продлится долго, и настойчиво советовал всем автомобилистам не пользоваться Принсиз-хайвей. Увы, прогноз оправдался. Дождь лил еще двое суток, и лишь на пятый день после выезда из Сиднея, когда нам давно уже полагалось быть в Мельбурне, мы смогли покинуть свой кемпинг.

Было пасмурно, но дорога производила хорошее впечатление, и мы прибавили газу, чтобы хоть немного наверстать упущенное. Вот и солнце выглянуло. Мы совсем воспрянули духом и остановились у маленького кафе отпраздновать событие хорошим завтраком. Побережье к югу от Сиднея представляет собой чуть ли не сплошную, устричную отмель, в каждой деревне есть одно или несколько кафе, где подают свежих устриц. Как раз тот район, который мы проезжали, славился лучшими, самыми крупными устрицами. Понятно, что мы и в обед решили воздать им должное. Да и выбирать не приходилось, в меню просто не было других блюд. Цена вполне доступная, в нее входила еще и стоимость чая.

Названия всех устричных деревень на нашем пути были взяты из языка аборигенов — единственное напоминание о том, что некогда здесь обитали многочисленные племена. Улладулла, Каолоа, Будалла, Миннамурра, Кайанга, Корунна — одно название звучнее другого.

Но если названия заимствованы из языка коренных жителей, это еще не означает, что они сами так окрестили населенные пункты. Эмигранты и аборигены не понимали языка друг друга, поэтому редко какое-нибудь поселение сохраняло свое первоначальное наименование. Обычно крещение происходило таким образом: поселенец спрашивал по-английски первого попавшегося аборигена, как называется это место. Тот отвечал на своем языке «не понимаю» или что-нибудь в этом роде. И поселенец спешил записать услышанное. Если результат его не удовлетворял, он менял букву-другую, чтобы легче было выговаривать.

Происхождение английских наименований на австралийской карте куда более прозаично и традиционно: большинство просто перенесено из Англии или представляет собой фамилии дворян и политиков, которым местные деятели хотели польстить. Сидней, Хобарт, Мельбурн — фамилии английских лордов, занимавших пост министра по делам колоний; Брисбен назван в честь одного из губернаторов. Некоторые штаты метили еще выше: Виктория и Квинсленд, разумеется, получили свое наименование в честь королевы Виктории.

Под вечер мы добрались к городку, который называется Бега. В местном кемпинге было много жизнерадостной молодежи, нас тотчас пригласили к костру. Юные путешественники обитали в фургонах с алюминиевой обшивкой и надписью «Карапарк». В тот день нам встретилось уже немало фургонов с такой надписью. Оказалось, это название сиднейской фирмы, выдающей фургоны напрокат. Увидев, какими роскошными кроватями они оборудованы, я понял, почему эти фургоны пользуются успехом среди молодых автомобилистов, которые, судя по возрасту, явно предавались недозволенным утехам.

Отпуска и каникулы только что начались, и в кемпинге собралось довольно много путешественников — я насчитал двадцать семь фургонов. Веселому настроению у костра способствовали двое овцеводов. Они знали множество ковбойских песенок и лихо аккомпанировали себе на гитаре. Увы, увеселениям быстро пришел конец: снова полил дождь. Всю ночь в окно барабанили тяжелые капли, и весь следующий день тоже не прекращался ливень. В шесть часов вечера радио объявило, что за сутки выпало шесть дюймов (152 миллиметра) осадков и город совершенно отрезан наводнениями. А всего за неделю в Бега выпало восемнадцать дюймов, или четыреста пятьдесят два миллиметра. (Для сравнения напомню, что в Гётеборге, известном своим влажным климатом, выпадает 700 миллиметров в год.) Наше затворничество лишь изредка прерывалось короткими вылазками к южной дороге, когда мы проверяли, насколько поднялся уровень воды в озере, окружившем город.

На третий день ожидания в Бега (восьмой день после выезда из Сиднея) дождь наконец прекратился, и озеро стало быстро высыхать. Несколько наиболее нетерпеливых автомобилистов решили ехать дальше и застряли в луже метровой глубины. Хотя нам тоже надоело сидеть на месте, мы предпочли подождать еще сутки. Похоже было, что где-то южнее Бега дорога перерезана: с самого начала дождей оттуда не появлялась ни одна машина. Мы обратились в полицейский участок, в дорожное управление. Никто не мог нам ничего сказать точно — телефонная связь была нарушена. Зато все знали, что севернее Бега шоссе затоплено во многих местах. Нельзя было даже последовать доброму совету, который нам дали в автоклубе в Сиднее, — если что, возвращаться и ехать по другой дороге… Так или иначе обитатели кемпинга твердо вознамерились на следующий день продолжать путь.

На всякий случай те, кому надо было в Мельбурн, утром объединились в колонну. Ее возглавила боевая женщина, местная жительница, — ей наводнения были не в новинку. Долли (как ее все звали) вела зеленый «зефир» и везла с собой двоих ребятишек и кошку. Видимо, это были ее постоянные спутники: Долли рассказывала потрясающие истории о том, как трудно порой найти молоко детям, когда попадешь вот в такую переделку. Но она же бодро заверила нас, что пробиться в Мельбурн ничего не стоит. Было бы немного терпения, лопата, несколько досок и хорошая веревка. Терпение мы уже успели выработать, все прочее (стандартное снаряжение австралийских автомашин) удалось раздобыть очень быстро. Долли посигналила, и колонна из десяти машин тронулась.

Долго все шло хорошо (если не считать, что несколько раз нам приходилось искать объезд в лесу, так как размыло полотно). Но затем шоссе пошло вверх-вниз, вверх-вниз, а это было совсем ни к чему. Внизу непременно оказывалась бурная и подчас глубокая речка — и никаких мостов. Правда, в помощь автомобилистам всюду, где дорогу пересекал поток, были вбиты в землю мерные столбики с крупными цифрами. Некоторые столбики достигали двух с половиной метров. К счастью, уровень воды редко превышал два фута. Один раз я не удержался, спросил, почему же нет мостов. Мне ответили, что строить их слишком дорого, да к тому же бессмысленно — большинство речек тотчас пересыхает, едва прекратится ливень. Убедительное возражение. И все-таки, когда мы плескались в каком-нибудь особенно широком и стремительном потоке, я сетовал на чрезмерную скупость властей. Что ни говори, это одно из двух главных шоссе, соединяющих города с миллионным населением — Сидней и Мельбурн…

Километрах в сорока южнее Бега путь нам преградило продолговатое озерко шириной с километр. Оно не значилось на наших картах, и мы решили, что это просто затопленное поле. Но как проходит дорога? Здесь над водой не торчало никаких столбиков, и мы могли только гадать. Бесстрашная Долли заявила, что тут есть отличный объезд, которым она всегда пользуется. Мы робко последовали за ее зеленым «зефиром». Оказалось, что налево вдоль опушки и впрямь тянется нечто вроде проселка. Вдруг он тоже нырнул в озеро. Долли сбросила туфли, вошла в воду и доложила:

— Пройдем! Надеть мешки и трубки!

Послушно, точно солдаты, все вылезли из машин, прикрыли радиаторы мешками, надели на выхлопные трубы изогнутые кверху трубки из резины или жести. Тут выяснилось, что мешков я запас достаточно, а трубкой обзавестись как-то не догадался. Хорошо, у Долли нашлась лишняя. Мы ее изогнули, наподобие перископа, и привязали кожаным ремешком. Для полноты картины не хватало рулевого весла, но тут даже Долли не могла нас выручить.

Плавание прошло благополучно, десять минут спустя мы выехали на противоположный берег, а поискав, нашли и продолжение шоссе. Приятно было прокатиться с ветерком по сухому асфальту! Увы, через двадцать километров мы увидели возле обочины огромную доску с черными буквами, обведенными блестящими стеклышками: «Стоп! Дорога закрыта из-за наводнения. Справляться в полицейском участке Идена».

Я мрачно заметил, что наводнение, должно быть, началось очень давно, раз уже успели сделать такое роскошное объявление.

— Это еще ничего не значит, — возразила неунывающая Долли. — Почти всюду держат в запасе такие доски. Слишком долго делать новые всякий раз, когда начинается наводнение. Кажется, здесь разлилась настоящая, не пересыхающая река.

Мы въехали в рыбацкую деревушку Иден. Она упустила возможность стать крупным портом, когда австралийский парламент постановил сделать столицей Канберру, а не Бомбалу, расположенную в горах над Иденом. В полицейском участке был всего один человек, он очень радушно принял нашу пеструю делегацию и вынес приговор:

— Это, конечно, Кайа опять разлилась… Сейчас над мостом воды метров на шесть, если, конечно, мост вообще сохранился. Приходите опять через несколько дней. Надеюсь, у меня будут более утешительные новости.

Долли незамедлительно повела за собой нашу колонну в частный кемпинг по соседству с деревней. Должно быть, ей уже доводилось ждать здесь, когда войдет в свои берега Кайа, потому что владелец кемпинга и его жена приняли Долли как старого друга. Машины поставили под цветущими акациями, и, пока родители разжигали костры и вешали чайники над огнем, дети затеяли игры.

Мы чувствовали себя хорошо, у нас ведь был и фургон, и все прочее, но многие наши товарищи по несчастью были вынуждены спать в машинах, а из посуды располагали только чайниками. Впрочем, с присущей австралийцам бодростью они все неурядицы воспринимали чуть ли не как развлечение. Кажется, только один был не совсем доволен — водопроводчик из Сиднея, который собрался навестить в Мельбурне свою замужнюю дочь. У него было только три недели отпуска, половина времени уже прошла, и он начал опасаться, не придется ли возвращаться в Сидней ни с чем.

— Это просто что-то роковое, — вздыхал он. — В прошлом году я весь отпуск провел на затопленной овцеферме, на севере Нового Южного Уэльса. Ждал, когда откроется проезд по побережью Квинсленда. На этот раз решил ехать на юг. И вот пожалуйста, та же история.

Десятый, одиннадцатый, двенадцатый и тринадцатый дни после выезда из Сиднея мы успокаивали свои нервы, прогуливаясь в эвкалиптовом лесу вокруг кемпинга. Первое время мы, кроме того, частенько наведывались к мосту через Кайа. Несмотря на ясную погоду, уровень соды падал очень медленно, и мы решили не мучить себя зря. Владелец кемпинга Дан, обитавший в каком-то жалком сарайчике (я даже принял его поначалу за временную конюшню), пытался утешить нас тем, что засуха куда хуже. Он подробно рассказал о всех лесных пожарах, которые ему пришлось пережить. А их было много, чуть ли не больше, чем наводнений! Последний крупный пожар опустошил область в 1952 году, тогда-то и сгорели дом и хозяйственные постройки Дана. (Страховая компания не торопилась выплатить премию, вот они и жили в сарае.) В огне погиб весь скот. Дан и жена еле спаслись.

Во время прогулок мы видели несколько опаленных или обгорелых деревьев, но лес в целом был такой же высокий и зеленый, как по всему побережью. Поэтому рассказ Дана о сравнительно недавнем сильном пожаре удивил меня. Он объяснил, в чем дело:

— Совершенно верно, лес уцелел. А дело все в древесине эвкалиптов. Она такая плотная, что, как бы деревья ни обгорели, через несколько месяцев уже появляются свежие побеги. Но лесной пожар от этого ничуть не менее опасен. Здесь даже опаснее, чем в странах с хвойным лесом: очень уж быстро распространяется огонь. В листьях эвкалипта есть эфирные масла, их используют для изготовления лекарств. И сухое эвкалиптовое дерево воспламеняется мгновенно, будто пропитанная бензином тряпка. Даже при полном безветрии огонь молниеносно перебрасывается с кроны на крону, потом спускается вниз и принимается истреблять подлесок. Так что, если вы попадете в лесной пожар, ни в коем случае не спасайтесь бегством. Огонь распространяется во все стороны и все равно вас опередит. У наших соседей были две дочери, подростки. Когда начался последний пожар, они хотели уйти от него верхом на лошадях, но обе погибли. Мы с женой забрались в реку, только носы высунули, и отсиживались в воде, пока огонь не прошел дальше. Может быть, вы слыхали про страшный пожар в тридцать девятом году? Тогда сотни людей именно так спаслись, а человек семьдесят, которые пытались бежать, погибли. Запомните: как запахнет дымом, тотчас прыгайте в воду! Но только не следуйте примеру двух жителей из соседнего штата: они залезли в жестяную цистерну с водой и сварились.

Мы обещали Дану последовать его совету. К счастью, пока что в этом надобности не было. Лес был совсем еще мокрый, а грунтовая дорога, сменившая за Иденом асфальт, настолько раскисла, что колея тут же заполнялась водой. В этом мы убедились на следующий день, когда спустились к мосту через Кайа. Дан заверил нас, что река спала. Он явно преувеличил: поток еще перехлестывал через мост. Но Долли, как обычно, смело двинулась вперед, и мы чуть не вплавь форсировали реку. Был четырнадцатый день после выезда из Сиднея. На противоположном берегу тоже стояло два десятка машин; их владельцы рассказали нам, что почти неделю были заперты между Кайа и следующей рекой. Правда, последний в их колонне — он прибыл только что — ехал из Мельбурна уже без помех. Видимо, наши главные трудности остались позади. И хотя у нас было условлено держаться заодно до самого конца, тут нетерпение взяло верх — через несколько часов колонна сама собой рассыпалась.

Как только мы въехали в штат Виктория, началась отличная сухая дорога. По-прежнему шоссе окаймлял густой эвкалиптовый лес. Устроили привал на ночь всего в ста метрах от дороги, но нам показалось, что мы очутились среди дикой, нетронутой природы, перенеслись назад во времени на сотни, если не на тысячи лет. Это впечатление усиливалось при виде больших ящериц, которые бегали по зарослям. А когда в сумерках начали безумно хохотать кукабурры[16], мне даже стало не по себе. На Маруиу таинственная обстановка никак не подействовала, может быть, потому, что она слишком была занята погоней за ящерицами. Закончив в фургоне приготовления на ночь, я отправился к ней на лужайку помочь. Пока что Маруиа ничего не поймала. Ящерицы размерами не уступали ей, а бегали, словно борзые. Когда я пришел, Маруиа стояла неподвижно под деревом и смотрела вверх.

— Тихо, папа, осторожно… Там на дереве мишка сидит, — взволнованно прошептала она.

«Мишкой» Маруиа называла австралийского сумчатого медведя. В самом деле: вниз по стволу медленно сползал светло-серый коала. Не обращая внимания на нас, он продолжал спуск, пока не сел на землю. Затем так же неторопливо, точно во сне, побрел к соседнему эвкалипту, с черепашьей скоростью вскарабкался на него, выбрал себе ветку, удобно сел и принялся жевать листья. Только когда Маруиа окликнула его, коала удостоил нас своим вниманием. Но мы его не очень-то заинтересовали; он только сморщил свой носик и продолжал с отсутствующим видом уписывать жесткий эвкалиптовый лист.

Его поведение нас не удивило. Мы видели немало коал и знали, что эти миролюбивые животные больше всего на свете любят покойно сидеть на дереве и спать или есть листья. Но у коалы очень строгие вкусы. Из трехсот пятидесяти видов эвкалипта, известных в Австралии, он ограничивается примерно дюжиной. Если не будет нужных листьев, коала умрет от голода, другая пища ему не подходит. Интересно: в листьях эвкалипта достаточно влаги, чтобы коала мог совершенно обходиться без воды. Недаром его имя, взятое из языка одного австралийского племени, означает «непьющий». Переваривать однообразную и суховатую пищу коале помогает слепая кишка двухметровой длины. Изрядно для животного, рост которого не превышает полуметра, а вес — десяти килограммов. Как правило, коала сидит на одном дереве, пока не съест все листья. На землю спускается несколько раз в месяц, когда переходит с дерева на дерево.

Хотя коалу прозвали сумчатым медведем, он не родственник наших европейских медведей, а относится к семейству, которое широко представлено в Австралии. Останки ископаемых сумчатых обнаружены и в Азии, и в Европе, и в Америке, но кроме Австралии они дожили до наших дней только в Америке, где известно несколько видов опоссума. Материковый мост, по которому сумчатые перешли в Австралию, был разрушен до того, как в Старом Свете появились хищники и домашние животные. Вот почему они смогли без помех приспособиться к условиям жизни на новом месте. Некоторые, например кенгуру, стали степными или лесными жителями, другие, как барсуки, поселились в норах, третья группа облюбовала деревья; к ней, естественно, относится и коала. Как и все сумчатые, коала появляется на свет удивительно маленьким: длина около двух сантиметров, вес пять граммов. И, однако, сразу может без посторонней помощи перебраться в мамину сумку, где пять-шесть месяцев подряд непрерывно сосет молоко. По истечении этого времени он уже достигает семнадцати-восемнадцати сантиметров и начинает выглядывать из сумки. Подрастет еще — вылезает и висит у мамы на спине. Но только с года коала становится полностью самостоятельным.

Самка может произвести на свет одного детеныша в два года; вероятно, поэтому она так привязана к своему малышу и всячески о нем печется. Часто, совсем как человек, держит его «на руках», качает. Директор одного зоопарка рассказал мне про мамашу, у которой погиб детеныш. Она попыталась украсть малыша у другой самки и утешилась, лишь когда директор подарил ей игрушечного медвежонка.

Приручить коалу, как приручают собаку или кошку, нельзя, но коалы, которых держат в неволе в многочисленных частных зверинцах Нового Южного Уэльса, очень привязаны к людям. Даже дикий коала не боится человека, сидит на дереве совершенно спокойно — снимай его, точно спелую грушу. Соседство фермы не смущает коалу, если он найдет эвкалипты по вкусу. В небольшом горном городишке, где мне довелось побывать, коалы часто забирались в дома, даже в стоящие на улицах автомашины. Один такой разбойник уснул в машине, навалившись на руль, и надавил при этом сигнал. Все жители города переполошились, а возмутитель спокойствия спал как ни в чем не бывало…

Трудно найти более беззащитное животное: медлительный коала ни от кого не может спастись бегством. Поразительно поведение раненого коалы — в отличие от большинства других зверей он не приходит в ярость, а принимается плакать, прикрывая глаза передними лапами. Казалось бы, такое славное, миролюбивое и беззащитное существо может только вызывать общую симпатию. Нет никакого сомнения, что австралийцы любят его куда больше, чем известного за границей кенгуру, однако они истребляют его с таким рвением, что была пора, когда опасались полного исчезновения коалы. Кульминация была достигнута в Новом Южном Уэльсе и Виктории в 1924 году, тогда страна вывезла целых два миллиона шкурок. Через несколько лет коалы почти исчезли в этих штатах, и охотники перешли севернее, в Квинсленд, где за один сезон было выдано десять тысяч охотничьих лицензий и убито не менее шестисот тысяч животных. Недавно власти образумились, и теперь запрещено даже держать коалу дома. Увы, охранные меры (как это было и в отношении аборигенов) приняты с большим опозданием. Еще неизвестно, удастся ли спасти коалу.

Исстари моря, озера и пустыни отгораживали восточную половину австралийского материка от западной, поэтому животный и растительный мир в разных частях страны очень различен. Так, коалы есть лишь в восточных штатах. Это же относится и к другому, еще более удивительному животному, с которым мы познакомились в последний день пути. Перед тем как въехать в густонаселенные земледельческие районы восточнее Мельбурна, мы свернули в Хилсвилл, чтобы поближе взглянуть на знаменитых утконосов.

Утконос — одно из самых странных творений природы. Если бы я не слышал о нем прежде и увидел вдруг чучело, я решил бы, что подвыпившие студенты-зоологи смеха ради собрали его из остатков других животных. У утконоса тело жирного щенка со шкурой, которая ему заметно велика. Между пальцами ног — перепонки, на голове — утиный клюв, хвост, как у бобра, а передние лапы — барсучьи. В довершение ко всему у самца на задних лапах петушиные шпоры, которые выделяют яд, вроде змеиного! Не удивительно, что европейские ученые отказывались верить в существование такой твари, когда впервые услышали о ней лет сто пятьдесят назад. Еще больше они засомневались, когда им сообщили, что утконос откладывает яйца, подобно рептилиям, но вылупившихся детенышей кормит молоком, как млекопитающее! Однако прибывшие в Австралию зоологи подтвердили правильность всех слухов.

Если сумчатые представляют сравнительно поздний этап в эволюции млекопитающих, то утконос — пережиток древнего переходного типа от рептилии к млекопитающим. Зоологи не совсем вразумительно назвали животных этого типа клоачными (у них один выделительный канал). Единственный кроме утконоса представитель этой группы — ехидна, обитающая только в Австралии и Новой Гвинее. Ехидна видом напоминает ежа, но питается муравьями. Это сумчатое животное; самка терпеливо носит в сумке детеныша, пока он не отрастит совсем длинные иглы. Австралийцы называют утконосов «плати-пус» и держат их в платипусариях — слово почти такое же странное, как сам утконос.

Хотя это поразительное существо давно привлекало к себе усиленное внимание (в отличие от сумчатых утконос не известен в ископаемых формах), до последнего времени очень мало было известно о его повадках. Дело в том, что утконосы живут в самых глухих местах Восточной Австралии и Тасмании под землей или в воде и почти не выходят на поверхность. Только двадцать лет назад в Хилсвилле двое зоологов принялись внимательно изучать утконосов в неволе. Эти ученые в большой мере смогли рассеять наше неведение.

На воле утконосы живут по берегам речушек. Хотя они млекопитающие, но пищу находят себе в воде: червей, насекомых, головастиков и прочую мелкоту, которую отыскивают на ощупь своим мягким, чувствительным клювом. Под водой утконос не видит и не слышит. Он может выдержать без воздуха около минуты, если же застрянет среди корней или ловушек, то утонет. Аппетит у утконоса потрясающий. В Хилсвилле каждый обитатель платипусария поглощает в день не менее килограмма пищи (единственное добавление к обычной диете — мелко нарубленное крутое яйцо), то есть почти половину своего собственного веса. Со стороны кажется, что утконос жует, но у него нет зубов, он растирает пищу о нёбо. Между утренней и вечерней трапезой утконос отсиживается в прибрежной норе глубиной от пяти до двадцати метров. Ход обычно расположен совсем близко к воде, чтобы можно было мгновенно нырнуть за пищей. Это сокращает до минимума опасность нападения на утконоса врагов, среди которых наиболее грозные — орлы. Шкура этого скрытного животного не представляет никакой ценности, поэтому ему удалось избежать преследования со стороны человека. Нет никакого риска, что утконосы вымрут; кстати, установить, даже примерно, сколько их сейчас, невозможно.

Самец и самка живут вместе, пока не наметится прибавление семейства, — тогда самка принимается рыть поблизости новую нору, выстилая ее травой, которую «скашивает» хвостом. Приготовив травяную постель, будущая мамаша хорошенько запирает длинный ход в нору, возводит в двух-трех местах земляные барьеры — чтобы было теплее и не проникли непрошеные гости. Самка откладывает два, иногда три круглых белых яйца диаметром около двух сантиметров и высиживает их две недели, свернувшись в клубочек. Только когда детеныши вылупятся, мать выходит из норы на добычу. Пять месяцев выкармливает она малышей, которые слизывают молочко, сочащееся из пор кожи. В шесть недель детеныши уже ползают, но остаются слепыми до одиннадцати недель. Первое купание разрешается им в четырехмесячном возрасте. После этого они уже вполне самостоятельны, хотя совершенно взрослыми становятся к двум годам, когда достигают примерно полуметра в длину.

* * *

В страшный зной, изучив платипуса со всех точек зрения, мы покидали Хилсвилл. В машине было, как в бане. Предстоял последний этап нашего шестнадцатидневного путешествия по бесспорно примечательному шоссе Принсиз-хайвей. Жара преследовала нас с тех пор, когда мы пересекли границу между Новым Южным Уэльсом и Викторией. Через каждые две мили у дороги стояли щиты с призывом осторожно обращаться с огнем. Некоторые призывы звучали очень остроумно, я даже записал их. Например: «Matches have heads but no brains» (у спичек есть головка, но нет мозга), «Fire sense is only common sense» (остерегаться огня только разумно), «Fire is a flame without heart» (пламя пожара — бессердечно)[17].

На других щитах были стрелки, указывающие степень пожарной опасности: «малая», «средняя», «высокая», «угрожающая». Сейчас все стрелки указывали на «угрожающая» — и не удивительно, ведь стояла тридцатидевятиградусная жара. В Хилсвилле мы встретили туристов, которые рассказали нам, что юг и восток Виктории поражены страшной засухой. А в Мельбурне уже тридцать два дня не было ни капли дождя. Я прочитал также в сиднейской газете сообщения о новых сильнейших наводнениях в северной и центральной частях Нового Южного Уэльса. Вода затопила города, снесла множество мостов, были человеческие жертвы. Из статьи, посвященной состоянию дорог, я узнал, что Хьюм-хайвей тоже была перерезана наводнениями.

И я с беспокойством спросил себя: сколько же в Австралии шоссе, которые, подобно Хьюм- и Принсиз-хайвей, следовало бы обозначить на карте не сплошной, а прерывистой линией?

Миссионеры с ограниченной ответственностью

олимпийский город Мельбурн мы, разумеется, въезжали по марафонской трассе — бетонно-асфальтовому шоссе, обсаженному деревьями в два ряда. Как и в Сиднее, пространные пригороды, уродливые деловые кварталы… Судя по плану города, которым мы предусмотрительно запаслись, марафонская трасса вола прямо в центр.

В большом парке с прудом бетонное шоссе перешло в Сен-Килда-Роуд — широкий, красивый проспект, разбитый в 1901 году, когда герцог Йоркский прибыл в Мельбурн, чтобы открыть первый парламент только что созданной федерации.

Еще пять километров, и мы очутились на берегу реки Ярра. За ленивым серым потоком начинался центр. Решив проследовать по марафонской трассе до самого старта, мы свернули направо и через небольшой мост въехали в олимпийский парк. Тишина, покой, ни в парке, ни на прилегающих улицах — ни души. Достав карманный календарик, которым мы давно не пользовались, я при помощи простых арифметических действий установил, что сегодня — воскресенье. И без календаря можно было догадаться…

— Воскресенье? — удивилась Мария-Тереза. Она тоже успела потерять счет дням. — Вот некстати: кладовка-то пустая. Я как раз надеялась сегодня сделать новые закупки.

— Ничего, — утешил я ее, — найдем какую-нибудь столовую, хоть и не любят австралийцы работать в воскресенье. Поехали в центр.

С висячего моста длиной 1150 м видны некрасивые пристани Сиднея. Знаменитый мост связывает обе половины города, раскинувшегося по берегам глубоко врезанного в сушу залива Порт-Джексон

Удивительное создание утконос: самки откладывают яйца, но вылупившихся детенышей выкармливают молоком. Эти своеобразные животные обитают по рекам восточной части материка и символизируют Австралию даже больше, чем кенгуру

Так называемое шоссе Аделаида — Перт не ремонтировали и не расчищали со времени его строительства. Мы с трудом лавировали между ямами, которые далеко не всегда были отмечены сучьями и ящиками

Трудно представить себе более смирное и доброе животное, чем кенгуру. Обычно кенгуру без сопротивления позволяют убить себя, только в «рукопашной» схватке они пускают в ход острые когти на задних лапах

«Мишка», который так ласково обнимает Марию-Терезу, совсем не мишка, а миролюбивое сумчатое животное, родственное кенгуру. Все очень любят это беспомощное и доброе создание

Оказалось, что центр Мельбурна — сплошь деловые кварталы, состоящие из таких же затейливых зданий, как в Сиднее. Почему-то все магазины сосредоточились на нескольких улицах. Зато повсюду сверкали великолепием фасады фирм или страховых компаний. Правда, в отличие от Сиднея центральная часть Мельбурна распланирована разумно. Основатель города (не обремененный совестью овцевод, который в 1835 году «купил» эту местность у аборигенов) позаботился о том, чтобы улицы были тридцатиметровой ширины. Параллельно главным проспектам идут узкие бульвары. У Коллинз-стрит есть младшая сестра Литл Коллинз-стрит, у Бурк-стрит — Литл Бурк-стрит и так далее. Лучи солнца не проникали в каменные каньоны улочек, и, когда нам казалось, что мозг вот-вот расплавится, мы прятались в них. И как же мы обрадовались, обнаружив, что многие кварталы пронизаны прохладными туннелями, в которых приютились магазинчики.

Но моя мечта где-нибудь поесть не осуществилась: все столовые были закрыты. И вообще, куда ни глянь, — замки да решетки, на улицах ни машин, ни пешеходов. Припомнился известный анекдот про двух американцев: попав вот так же в воскресенье в центр Мельбурна, они потом рассказывали, что город наполовину меньше нью-йоркского кладбища, но вдвое безжизненнее. Похоже, они правы… Впрочем, может быть, все дело в жаре и ближе к вечеру город все-таки оживет? Но и эту надежду самым безжалостным образом развеял единственный человек, которого мы встретили, — молодой, элегантно одетый мужчина. Мы окликнули его в тот миг когда он садился в свою автомашину; на мой вопрос, где найти ресторан, он иронически рассмеялся и сказал:

— Только иностранцы могут задать такой вопрос. В Мельбурне не только рестораны — все пивные и кафе закрыты в воскресенье. Надеюсь, вы приехали не для того, чтобы поразвлечься? Увеселительные заведения тоже не работают сегодня, запрещены даже самые невинные развлечения — кино и спортивные состязания. В Сиднее в воскресенье хоть газеты выходят, здесь это считается в высшей степени непристойным. Так что, если хотите знать новости, поезжайте на вокзал, там есть смелый человек, несмотря на возмущение общественности! он продает сиднейские газеты.

— А вы, случайно, не из Сиднея? — спросил я.

— Из Сиднея, и несколько лет жил в Европе. Уж я знаю, что говорю, когда называю Мельбурн самым скучным городом в мире. Не подумайте, что в будни тут намного веселее. Нет ни оперы, ни театра, в кино показывают только респектабельные английские фильмы или безобидные американские комедии. Ни французских, ни итальянских кинокартин цензура не пропустит. Хотите развлечься — выбирайте между дорогими ресторанами в английском стиле или пивными, которые закрываются в шесть часов вечера. Ничего не изменилось с конца прошлого столетия. Обычаи и нравы, о которых в Европе давно забыли, благополучно здравствуют в Мельбурне.

Я вежливо поблагодарил за эти сведения. Они подтвердили мои собственные наблюдения, что в общественной жизни Австралии есть множество пережитков.

Так ничего и не купив, мы отыскали в пригороде кемпинг и остановились там. Добрые соседи одолжили нам несколько банок консервов.

Начав изучать положение «цветного» населения Виктории (около тысячи человек смешанной расы и двести чистокровных аборигенов), я скоро убедился, что они ведут еще более жалкий и тоскливый образ жизни, чем их братья по несчастью в Новом Южном Уэльсе. Хотя Виктория после открытия там в середине прошлого столетия сказочных месторождений золота стала богатейшим штатом Австралии и не так уж много денег требуется, чтобы помочь столь малому количеству людей, власти палец о палец не ударяют. Даже не учредили Управления по делам аборигенов, хотя такие управления есть во всех других штатах (разумеется, за исключением «белой» Тасмании).

Новых фактов, заслуживающих внимания, я здесь не собрал. Поэтому сразу перескочу на несколько недель вперед.

В жаркий летний день мы въехали в Аделаиду, тот самый город, где сошли на берег с «Баррандуньи». Таким образом, наш «бумеранг» облетел весь юго-восточный угол страны. Но теперь нам предстояло задержаться подольше в Южной Австралии. Я хотел поближе изучить, что делают власти этого штата для коренного населения. Мне казалось, здесь положение должно быть лучше, чем на востоке, ведь Южная Австралия — единственный штат, в колонизации которого не участвовали ссыльные. С самого начала его белое население отличалось необычной (по австралийским условиям) религиозностью и благочестием. Первые поселенцы не изгоняли и не эксплуатировали аборигенов так беззастенчиво, как, скажем, в Новом Южном Уэльсе. Объясняется это прежде всего несколько своеобразными принципами колонизации.

До конца двадцатых годов прошлого столетия единственные поселения в Австралии составляли немногочисленные лагеря заключенных на восточном побережье и на Тасмании. Английское правительство предусмотрительно не разрешало поселенцам обосновываться в других частях материка, подчеркивая, что в Новом Южном Уэльсе земли более чем достаточно. Первым сумел поколебать решимость правительства состоятельный делец Томас Пил. В 1829 году ему разрешили в качестве частного предприятия учредить колонию на западном побережье, которое тогда было почти неизведанным. (Возможно, снисходительность правительства объясняется тем, что он был в родстве с премьер-министром Робертом Пилом.) Но это предприятие провалилось с треском. Поселенцы так обрадовались низкой стоимости земли, что сразу потратили все сбережения на закупку участков, не оставив ничего на первые трудные годы, пока поля еще не начали давать урожай.

Впрочем, даже наиболее богатые, располагавшие, подобно Томасу Пилу, значительным капиталом, не увидели большой радости от своих обширных владений: новоприбывшие предпочитали обзавестись собственным поместьем, а не работать на других. Отсутствие рабочей силы обрекало на провал грандиозные планы Пила. Двадцать лет новая колония влачила жалкое существование. Наконец ее управители не нашли ничего лучшего, как попросить английское правительство прислать заключенных. Правительство охотно согласилось, потому что поселенцы восточного побережья были сыты по горло ссыльными и отказывались их принимать.

Многочисленные попытки колонизовать новые земли в других концах света тоже кончались неудачно. Отсюда следовало, что старые методы не годились, требовалась новая, научная теория колонизации. Первым на создание такой теории претендовал англичанин Уэйкфилд. Его идеи были встречены с восторгом многими государственными деятелями и мыслителями. Один политик объявил даже, что «принцип Уэйкфилда»[18] навсегда сделает человечество «богатым, благонравным и счастливым».

«Принцип Уэйкфилда» мог и впрямь показаться гениально простым и логичным. Главной его идеей было добиться гармоничного соответствия между землей, капиталом и рабочей силой. В Австралии было сколько угодно земли, в Англии — избыток капитала и рабочей силы. Уэйкфилд подметил, что неудача в Западной Австралии вызвана невозможностью найти рабочую силу для тех, кто прибыл в новую колонию во всеоружии капитала. И он предложил найти способ принудить неимущих эмигрантов работать на помещиков-капиталистов. Проще всего казалось ему поднять цены на землю до такого уровня, чтобы только немногие могли ее покупать. А все вырученные от продажи земли средства должны идти на привлечение новых эмигрантов. В итоге всегда будет достаточно рабочей силы, даже когда первые эмигранты, заработав у капиталистов деньги на покупку участка, сами станут землевладельцами. Без каких-либо затрат для английского правительства возникнет и расцветет новая колония. Надо только, чтобы непрерывно повторялся экономический цикл: продажа земли — отправка рабочих на вырученные деньги — рабочие возделывают землю и сами покупают участки — от продажи участков поступают новые суммы — на эти деньги отправляют еще рабочих и так далее, до бесконечности. Во всяком случае, пока хватит земли.

Почему-то Уэйкфилд и его друзья сочли, что Южная Австралия — самое подходящее место для проведения теории в жизнь. Пустить в ход чудесное экономическое перпетуум-мобиле казалось очень просто: надо, чтобы один-два богача начали скупать землю. Так велика была вера в «принцип Уэйкфилда», что вскоре появилась компания для колонизации Южной Австралии. (Уэйкфилд предусмотрительно ограничился ролью теоретика этого предприятия, он не стал ни вкладывать в него денег, ни участвовать в организационной работе.) Английское правительство сдержанно отнеслось к «принципу Уэйкфилда». Но когда компания решительно заявила, что берет на себя расходы, оно все же дало свое разрешение. Ни один из учредителей компании не бывал в Южной Австралии и не представлял себе тамошних условий, поэтому границы новой колонии установили так же, как и для других австралийских штатов (если не считать границу между Новым Южным Уэльсом и Викторией): на карте, представлявшей собой почти сплошное белое пятно, провели несколько прямых.

В июле 1836 года, в разгар зимы, прибыла новая группа эмигрантов. Руководитель (по специальности землемер), не долго думая, распорядился высаживаться на пустынном, негостеприимном острове. Бедные поселенцы стучали зубами в жалких лачугах, но руководитель тотчас принялся закладывать город на побережье материка. Он так спешил, что не посчитался с минусами выбранного места, с тем, что поблизости не было ни рек, ни удобной гавани. В честь кроткой и безобидной супруги Уильяма IV город назвали Аделаидой.

Огромные территории продавались по цене двенадцать шиллингов за акр. Касса быстро пополнялась, за год прибыло около двух тысяч новых поселенцев. Пока все шло, как задумано, но затем чудесное перпетуум-мобиле Уэйкфилда вдруг стало из-за одного маленького просчета: вместо того чтобы нанимать рабочих и возделывать свои обширные владения, помещики выжидали прибытия новых денежных тузов и с большой выгодой для себя перепродавали землю им! Те следовали их примеру, и вскоре в руках спекулянтов оказалась вся лучшая земля, а все землевладельцы стали спекулянтами. Пять лет спустя после основания колонии ее население насчитывало десять тысяч человек. Было продано триста тысяч акров земли, но возделано только две с половиной, и большинство поселенцев ходили без работы. Не видя иного выхода, губернатор принялся сам печатать бумажные деньги и устраивать чрезвычайные работы. Однако деньги оказались без покрытия, и колония потерпела банкротство. Пришлось английскому правительству взять ответственность на себя и начинать все сначала. На этот раз обошлись без советов Уэйкфилда.

Впрочем, многие принципы, провозглашенные при основании штата Южная Австралия, сами по себе были превосходными. Так, в отношении аборигенов губернатор сразу заявил следующее:

«Они будут пользоваться той же защитой, теми жо привилегиями, что и британские граждане.

Всякие насильственные действия и несправедливости по отношению к ним будут караться строго и незамедлительно.

Долг поселенцев не только хорошо с ними обращаться, но и всячески помогать им приобщиться к цивилизации».

В соответствии с этой необычно гуманной политикой несколько поселенцев вежливо сообщили встреченной ими группе не очень-то радушных аборигенов, что они «прибыли для осуществления принципа мистера Уэйкфилда и просят извинить их за вторжение». Разумеется, аборигены не понимали английского языка, но по тону уразумели, что эти длинноносые белолицые не замышляют ничего дурного, и воздержались от применения оружия. Намеренные строго придерживаться заповедей губернатора, поселенцы взяли с собой аборигенов в Аделаиду, чтобы те могли получить представление о благах цивилизации. Вышел страшный скандал — ведь коренные австралийцы ходили нагие, а среди поселенцев было много женщин. Аборигенам предложили надеть рубашки и брюки, но они упорно отказывались одеваться. В конце концов удалось уговорить их закутаться в шерстяные одеяла. И они вернулись к озабоченным соплеменникам, вполне довольные визитом.

Уже в 1839 году губернатор назначил чиновника «для защиты туземцев», поручив ему охранять их интересы и изучать нравы. Этот же чиновник должен был позаботиться о том, чтобы аборигенов обучали «читать, писать, строить дома, шить одежду, выращивать сельскохозяйственные растения, а также всем прочим достижениям нашей цивилизации». Но паче всего он был обязан печься о том, чтобы «привить им знание о господе боге и основах христианства». Не было забыто и телесное благополучие аборигенов: в случае нужды чиновник выдавал больным и престарелым продовольствие и одежду.

Поскольку власти почитали важным обратить аборигенов в истинную веру и цивилизовать их, они при первой возможности поручили заниматься этим различным миссионерским обществам.

Многие аборигены — кочевники, поэтому в Южной Австралии невозможно провести полную перепись населения, но приблизительно считают, что в штате осталось две тысячи пятьсот чистокровных аборигенов и столько же метисов. Лишь около семисот человек живут в двух правительственных резервациях в южной части штата, остальные поселились возле миссионерских станций, учрежденных в огромной области пустынь и степей на севере и западе Южной Австралии[19]. Две станции находятся в ведении южноавстралийской лютеранской церкви, две — в ведении пресвитерианских церквей, четыре — учреждены «Юнайтед эбориджайнс мишн» (сектантское миссионерское общество). Правительственное управление в Аделаиде (его начальник по-прежнему носит титул «защитника») официально призвано контролировать деятельность миссионерских станций, однако на деле очень мало интересуется ими и не располагает штатом инспекторов. Хотя многие налогоплательщики в Южной Австралии против государственной поддержки церкви, в этом случае никто не протестует, считая, что это самый простой и дешевый способ решить проблему аборигенов. Государственные ассигнования миссионерским станциям, распределяемые через Управление по делам аборигенов, составляют всего пятнадцать фунтов в год на каждого школьника-аборигена и двадцать пять шиллингов в неделю на каждого ребенка, находящегося в детском доме. Сверх этого управление выдает несколько тысяч фунтов в год на строительство, ремонт и подобные цели; в остальном миссионерские общества должны обходиться своими силами.

Большинство станций представляет собой несколько зданий тюремного вида с мощными каменными стенами; мрачный вид этих построек усугубляется тем, что их окружает скудная однообразная природа. Разумеется, главное здание — церковь, далее следует школа и спальни тех детей аборигенов, которые находятся всецело на попечении миссионеров. При каждой станции живет не больше десятка семей аборигенов, остальные «прихожане» либо остались кочевниками, либо работают в окрестных поместьях.

Живущие при станциях выполняют черную работу на огороде, в конюшнях, на кухне, получая за это гроши, а то и одно лишь питание. Скупость государства принуждает многие миссии выращивать пшеницу или держать овец, чтобы сводить концы с концами; в таких случаях еще нанимают десяток-другой аборигенов. Жилищами для рабочих служат каменные или деревянные дома с железной крышей. Люди одеты как положено: мужчины носят длинные брюки и рубаху, женщины — дешевые платья. Они обречены на однообразную и унылую жизнь, но им хоть лучше, чем спившимся, отупевшим беднягам в правительственных резервациях Нового Южного Уэльса и Виктории.

Миссионеров часто критикуют за то, что единственный видимый результат их трудов — регулярное посещение аборигенами церкви и умение кстати и некстати тараторить молитвы. Действительно, иные святые отцы нетребовательны. Так, один глава миссионерской станции писал в своем журнале о великих победах христианства:

«Сердце радуется, когда видишь успехи воздействия святого духа на наших прихожан, особенно на детей. Недавно все дети нашей школы-интерната ходили в лес ловить кроликов, чтобы потом жарить их на углях. Время шло, но удачи не было. Тогда один из них предложил прочесть молитву. Все мальчики стали на колени, и двое старших обратились к господу с просьбой помочь им. Как же они возликовали, когда вскоре после этого вернулись каждый с кроликом в руках».

Впрочем, если вдуматься как следует, трудно требовать от южноавстралийских миссионеров, чтобы они за пятьдесят, даже за сто лет сделали из аборигенов настоящих христиан: таких и в Европе-то тысяча девятьсот шестьдесят с лишним лет после рождества Христова почти нет…

Очень веско звучит довод критиков, подчеркивающих, что немногочисленные «спасенные души» завоеваны слишком уж дорогой ценой. Есть все основания полагать, что число аборигенов, которые не смогли приспособиться к новым условиям и были зацивилизованы до смерти, намного превосходит число обращенных. Я не допускаю, чтобы миссионеры сами не видели этого. Однако они явно рассуждают по примеру одного англиканца, бывшего епископом в Южной Австралии сто лет назад. В южноавстралийском парламенте обсуждали политику по отношению к аборигенам, и между членом комиссии по расследованию и епископом произошел следующий обмен мнениями:

Вопрос. Считаете ли вы необходимым обращение чернокожих для спасения их душ или допускаете, что всемогущий, руководствуясь своей безграничной любовью, не станет осуждать этих язычников, лишь бы они вели праведную жизнь в соответствии со своими законами и верой?

Епископ. Нет, я не допускаю, что праведной жизни в соответствии с их собственными законами достаточно для спасения души. Для этого нужно сделать их христианами, и мы обязаны при возможности обращать их в истинную веру. Обязаны просвещать язычников. Я убежден, что сам буду не достоин спасения, если откажусь от этого. Я не знаю, в чем заключается промысел божий, но уповаю на него, ведь он послал собственного сына на искупительную смерть за грехи всего мира.

Вопрос. Представьте себе, что, обращая их, вы по сути дела только губите их тело. Не лучше ли в таком случае воздержаться?

Епископ. Во-первых, не думаю, чтобы тело их пострадало больше, чем если предоставить им вести дикий образ жизни. Во-вторых, что бы ни говорили, я не вижу никаких оснований отказаться от обращения туземцев. Пусть лучше умрут христианами, чем влачат жалкое существование язычников…

* * *

Оценивая методы, которыми действуют южноавстралийские миссионеры, нужно сказать следующее (руководствуясь соображениями гуманности и тем, что методы эти непригодны для осуществления цели, поставленной самими миссионерами, — обратить в «истинную веру» возможно большее число аборигенов).

Во-первых, миссионеры, вместо того чтобы вводить постепенные изменения, основанные на традициях коренного населения, поторопились искоренить местную культуру и заклеймить все обычаи и представления аборигенов как греховные и сатанинские. Это привело к сопротивлению и страху со стороны обращаемых, вызвало совершенно нежелательные конфликты между обращенными и необращенными членами одного рода или племени.

Во-вторых, миссионеры отождествляют христианство с английским мелкобуржуазным образом жизни. Словно для спасения души непременно надо пить чай, прикрывать тело одеждой и жить в каменных домах. Навязанные аборигенам условия жизни сделали их чрезвычайно восприимчивыми к туберкулезу, лишили сопротивляемости к пневмонии. Две станции вынуждены были прекратить свою деятельность по той простой причине, что все аборигены умерли…

В-третьих, миссионеры не знакомы с этнологией, социологией, социальной психологией и другими науками об обществе. Поэтому они сплошь и рядом не знали, как добиваться желаемых изменений, и не раз своей беспардонностью и эгоизмом создавали не менее серьезные и роковые конфликты, нежели поселенцы в других штатах.

Иные воображают, что такие ошибки, мол, дело прошлое. К сожалению, это не так, о чем говорит история миссионерской станции Улдеа-Ялата. Станция была учреждена в 1933 году «Юнайтед эбориджайнс мишн» на окраине пустыни Виктория в нескольких километрах от железнодорожной станции Улдеа, на линии Аделаида — Перт. Пустыня Виктория — один из самых страшных уголков земли. Температура воздуха здесь часто превышает сорок градусов, доходя в отдельных случаях до сорока девяти. Немногочисленные источники разделены большими расстояниями, к тому же они постоянно пересыхают. Растительность состоит из жесткой травы и низкого кустарника. Кенгуру, птицы и ящерицы — единственные животные, которые могут прокормиться в столь скудном краю. Однако с незапамятных времен в этой пустыне обитало несколько племен — охотники, кочевавшие от источника к источнику.

С появлением миссионерской станции в Улдеа аборигены, влекомые естественным любопытством, стали сюда наведываться. Они охотно брали у миссионеров муку и сахар, но, увы, безучастно относились к попыткам обратить их на путь истинный. Тогда миссионеры решили начать с другого конца. Удалось уговорить многих родителей оставить своих детей на попечение миссии, Мальчики и девочки в возрасте от года до пяти лет были помещены в простые деревянные постройки, спали на полу. У них не было забот, но не было и радостей. На ночь детей запирали в спальнях. Родители иногда навещали их, но от посещения до посещения проходили месяцы, а то и годы. Дети росли, отчуждение тоже росло, и случалось, возмущенные родители забирали обратно своих чад.

А миссионеры терпеливо продолжали кормить, одевать и воспитывать своих питомцев, надеясь вырастить поколение христиан. Дети и впрямь стали верующими, ведь учеба заключалась главным образом в чтении Библии, псалмопении и зубрежке катехизиса. Но что ждало их после школы? Чтобы удержать подросших воспитанников, миссионеры ставили их на работу: кухня, заготовка дров и тому подобное. Однако станция не могла без конца содержать их. А воспитанники, закончив курс наук, требовали, чтобы им предоставили такую же свободу, какой пользовались их языческие родичи. Единственное, что смогли придумать миссионеры, — посадить новых христиан делать бумеранги и прочие сувениры для продажи пассажирам поезда, который три раза в неделю останавливался в Улдеа.

Ирония судьбы: наибольшим спросом пользовались копии резных жезлов знахарей и «магических» заостренных палочек или косточек, которыми аборигены на расстоянии убивали своих врагов. Скоро все христиане были заняты изготовлением отвратительных языческих предметов. Сбыт своих изделий молодые христиане совмещали с проповедью среди пассажиров.

Кое-кому из молодежи быстро опостылело столь жалкое существование, и они вернулись в свои племена. Однако там им тоже пришлось несладко: охотиться они не умели, жить в пустыне не привыкли. Родные считали их только обузой, а тут еще молодые отказались подчиняться старикам, которые, согласно древнему обычаю, возглавляли племя. Строптивцев изгнали, и они поселились возле миссионерской станции.

Здесь уже раскинулся лагерь, населенный больными и престарелыми аборигенами. Люди жили в примитивнейших лачугах, им негде было помыться, постирать, эпидемии не прекращались. Миссионеры раздавали кое-какие продукты, лекарства, иногда поношенную одежду, и многие из «подшефных» постепенно приняли христианскую веру.

Число учеников в школах непрерывно росло. Постороннему могло показаться, что миссия действует чрезвычайно успешно. Если обратиться к журналу, издаваемому «Юнайтед эбориджайнс мишн», то там, что нив год — восторженные отчеты о новых рекордных урожаях на духовной ниве… Но этот восторг был совсем неоправданным. Станции стала угрожать катастрофа пострашнее всех болезней и трудностей со снабжением. До появления миссионеров Улдеа был всего лишь одним из многих источников, возле которого кочующие аборигены время от времени разбивали лагерь. Уйдут — снова накопится вода, восстановится растительный и животный мир. Но с учреждением миссии здесь круглый год стали жить сотни людей. В итоге вода в источнике пропала, дичь кругом перевелась, деревья и кусты срубили на дрова для кухни, траву съели козы, которых миссионеры завели, чтобы обеспечить самых маленьких детей молоком. И когда растительность исчезла, станцию стало заносить песком.

Долго миссионеры не соглашались переводить аборигенов в другое место. В конце концов Управление по делам аборигенов в Аделаиде нашло отличный повод настоять на закрытии станции. После войны Австралия предоставила английским вооруженным силам большую область в пустыне Виктория, чуть севернее Улдеа, для экспериментов с ракетными снарядами. Из вежливости к коренным жителям, у которых отняли охотничьи угодья, базу назвали Вумера, что означает на языке аборигенов копьеметалка. Правда, обитатели станции Улдеа больше охотой не занимались, но управление, сославшись на близость ракетной базы, в 1952 году закрыло миссию. Тактичный способ спасти репутацию миссионеров…

К сожалению, взамен управление смогло предложить только Ялату, в ста пятидесяти километрах южнее. Там была и дичь, и вода, редкий лесок. Словом, новый участок был хорош во всех отношениях, кроме одного. По мнению миссионеров из Улдеа, он находился слишком близко к другой станции, состоявшей в ведении лютеран. Управление настаивало на своем; тогда миссионеры бросили своих питомцев и перебрались в Западную Австралию. Пришлось управлению передать брошенных аборигенов на попечение лютеранской миссии. «Юнайтед эбориджайнс мишн» страшно возмутилась и в своем журнале обратилась с призывом к читателю: «Дорогие друзья, вознесем вместе молитвы к господу, чтобы он воспрепятствовал этому. Мы уверены, что такая перемена повлечет за собой беду». Многие аборигены тоже были недовольны — одни из них ушли в пустыню, другие попытались сесть на поезд, чтобы последовать за своими пастырями в Западную Австралию. Не один человек погиб при этом, попав под вагон. Но большинство перебралось в Ялату — им некуда было деться.

Итак, одну проблему в конце концов решили. Но что было сделано, чтобы исправить те ошибки, которые совершили в Улдеа, и избежать новых? Желая получить ответ на этот вопрос, а заодно собственными глазами посмотреть, как обращают в истинную веру язычников (в бюро мне сказали, что многие переведенные из Улдеа аборигены еще не обращены), я отправился на миссионерскую станцию Ялата.

Меня встретил молодой миссионер в выцветшей рубашке и широкополой шляпе. Он сообщил, что дома еще не построены и аборигены живут во временном лагере в лесу, на расстоянии двадцати миль от станции. Он как раз собирался туда, чтобы раздать недельные пайки и прочитать проповедь, и согласился показать мне путь.

Поскольку дороги не существовало, а грунт был песчаный, я отцепил фургон и попросил миссионера ехать не слишком быстро, чтобы я мог поспеть на своей машине за его мощным грузовиком. Только мы выехали со двора, как этот пастырь развил совершенно безбожную скорость, петляя между деревьями, и я безнадежно отстал. Впрочем, потерять его из виду я не мог — за грузовиком стлалось огромное облако пыли. Вместо двадцати миль оказалось добрых сорок, но в конце концов лихач остановился и выскочил из машины. Термометр показывал тридцать восемь градусов, и я пытался найти тень для стоянки.

Грузовик миссионера окружила группа темнокожих мужчин в длинных брюках, рубашках и фуражках или вязаных шапочках. Не говоря ни слова, они принялись выгружать ящики и мешки. Чуть поодаль я увидел между деревьями накрытый мешковиной низкий шалаш, перед которым сидело около десятка женщин и детей. На женщинах были надеты широкие юбки, шерстяные кофты и вязаные шапочки, а одна старушка напялила на себя рваное зимнее пальто. Пастырь рассказал мне, что одежда — подарок миссионерского общества, регулярно устраивающего в больших городах сбор в пользу аборигенов, а правительство присылает мундиры.

— Как только мы уедем, они разденутся, — мрачно продолжал он. — Когда я приезжал неожиданно, почти всегда заставал их голыми. Сегодня они знали, что я буду.

Я обошел весь лагерь — три десятка жалких шалашей, сооруженных из сучьев и мешковины. Сидевшие тут и там аборигены встретили наше появление совершенно безучастно, зато отовсюду сбежались любопытные собаки всевозможных пород и помесей, страшно тощие и грязные. Повсюду валялись тоненькие азбуки. Я подобрал голубую брошюрку и перелистал ее. Цветные картинки на библейские мотивы, каждой букве отвечает какое-нибудь изречение. Я прочитал: «А — is for Angels who came in the morn, D — is for the Darling on whom the angels smiled, F — is Friend Jesus from up in the skies, N — is for Name above every other, R — is righteous Redeemer in whom we find rest»[20].

Интересно, неужели я найду здесь и Ксеркса из азбуки моего детства? Но на букву X (икс) в этом издании было вот какое остроумное предложение: X — ray of light from God’s blessed Son[21].

Под деревом сидела группа молодых парней в синих ковбойских штанах и пестрых рубашках. Очевидно, обращенные… Сев рядом с ними, я затеял разговор. Многие совсем неплохо объяснялись по-английски и явно были рады новому лицу. Я спросил, чем они занимаются.

— А ничем, — ответил один из них. — Железной дороги тут нет, сувениры продавать некому.

— Как же вы проводите дни?

— Читаем молитвы, Библию, поем псалмы.

— Спойте что-нибудь для меня.

Они переглянулись, потом какой-то верзила — видимо, вожак — кивнул, и парни затянули «Я омыт во крови агнца». Куплетов было невероятное множество, а меня донимали мухи, на редкость злые и упрямые. Они лезли в глаза, уши, даже в рот. Аборигены явно привыкли к ним, я же был готов взбеситься.

В другом конце лагеря отдельно сидели старики. Несколько человек делали бумеранги, другие выпрямляли палки над костром. Лоб каждого украшала сплетенная из волоса красная повязка, знак того, что в юности они прошли длительную и весьма болезненную церемонию инициации[22]. Один из них кое-как говорил по-английски. Он сразу же обрушился на парней, с которыми я только что беседовал. Особенно его возмущало их нежелание подчиняться советам старших и ходить на охоту, вообще заботиться о своем племени.

Выпрямив над огнем палки, мастера отложили их в сторону и принялись откалывать твердым камнем от кремня наконечники для копий. Сделав копье, один старик взял вумеру — своего рода катапульту длиной полметра, шириной около пяти сантиметров, с длинным желобом посередине. Он положил копье в желоб так, что оно уперлось в пенек на конце вумеры. Потом, придерживая копье посередине левой рукой, сжал правой копьеметалку и несколько раз замахнулся, точно хотел метать копье.

— Бззз, вумера, — сказал другой старик, зажимая себе уши ладонями.

Не иначе он видел сверхсекретные снаряды на базе Вумера, прежде чем покинул пустыню Виктория. Первый старик все еще примерялся.

— Почему он не кидает? — спросил я.

— Плохо для наконечника. Сломается. Потом делай новый.

Я как-то не подумал о том, что кремневые наконечники хрупкие, после первого же броска выходят из строя. Но тем большего восхищения заслуживают местные охотники: ведь они берут с собой всего два-три копья — значит, им нельзя промахиваться.

— Бумеранги лучше, они не ломаются, — в шутку заметил я.

Один старик заключил, что я хочу посмотреть его искусство, и метнул только что вырезанный бумеранг. Как и все бумеранги в этой части Австралии, он был слабо изогнут и не возвращался. Но старик просто решил эту проблему: он свистнул, и тотчас его собака сбегала за бумерангом.

Мне пришла в голову отличная (на мой взгляд) идея, Я сходил за возвращающимся бумерангом, который купил у Джо в резервации Лаперуза, и несколько раз метнул его. Увы, моя попытка произвести впечатление на стариков не возымела успеха. Они глядели на меня совершенно равнодушно и что-то бормотали себе под нос.

— Что они говорят? — обескураженно спросил я своего переводчика.

— Что им возвращающиеся бумеранги ни к чему. Они всегда с первого раза попадают в цель. Возвращающиеся бумеранги — это для детей.

Эх, надо было показать им мое охотничье ружье! Но только я направился за ним, как послышался голос миссионера, созывающего все племя. К моему удивлению, никто не двинулся с места, хотя они явно слышали зов, потому что вдруг оживленно стали что-то обсуждать. Наконец встали.

— No bloody tucker, no bloody sermon, — перевел мой собеседник содержание беседы стариков. Иными словами, они отказывались слушать проповедь, пока их не накормят.

Мужчины в вязаных шапочках уже начали вскрывать ящики и развязывать мешки; к ним со всех сторон спешили обитатели лагеря. У миссионера был список, и он попытался выстроить людей в очередь, но из этого ничего не вышло. В ящиках оказался чай, мыло, табак, в мешках — мука и сахар. Маленький сверток содержал несколько луковиц и картофелин.

Помощники в шапочках быстро присвоили лук и картофель и поторопились набрать побольше чаю, сахару, муки. Лишь после этого они стали раздавать паек своим соплеменникам, которые пришли с жестяными банками, тряпицами и картонными коробками.

— Кроме чая, сахара и муки они что-нибудь получают? — спросил я миссионера.

— Нет, это все, что мне присылают из управления. Еще мыло и табак. Картофель и лук я сам раздобыл, иногда мне удается купить сухое молоко для детей.

Как это принято здесь, в глухих местностях, аборигены не пекли настоящего хлеба, довольствуясь так называемыми йатрегз — замешанными на воде лепешками. В большом котле заварили чай (заварки и сахару поровну). Я и без того обливался потом, а глядя на то, как они глотают кипяток, совсем взмок. А жители лагеря продолжали пить в свое удовольствие, даже самые маленькие получили по огромной кружке.

* * *

Возвращаясь на своей машине через эвкалиптовый лес, я был во власти печального раздумья. Ясно: в Яла-те повторится та же ошибка, которая была совершена в Улдеа. Аборигенам навязывают чужой и вредный для них образ жизни. Но главное: даже если миссионерам удастся в конце концов превратить аборигенов в безупречных мелких буржуа, все равно белые не признают коренных жителей равноправными. В Южной Австралии расовые предрассудки так же широко распространены и так же глубоко укоренились, как в восточных штатах. Поневоле пожелаешь, чтобы миссионеры начали с белых — попытались сперва их сделать добрыми христианами…

С востока…

з десяти миллионов жителей Австралии девять сосредоточено на узкой полоске земли вдоль восточного и южного побережья, от Кэрнса в Квинсленде до Аделаиды в Южной Австралии. Более половины миллиона живет в южной части Западной Австралии, остальные обитают в нескольких портовых городках на северо-западном побережье и вокруг двух-трех приисков в сердце обширного континента. Густо населенные области востока и запада разделены почти безлюдными степями и пустынями. Их нужно было преодолеть, чтобы достигнуть ближайшей цели нашего путешествия — столицы Западной Австралии Перта.

До 1941 года восток и запад не были соединены шоссе. Но в начале второй мировой войны немецкие каперы стали угрожать морскому сообщению между восточными штатами и Западной Австралией. Тогда федеральное правительство поручило армии построить трансконтинентальную автомагистраль. «Строительство» длилось всего три месяца и заключалось в том, что все наличные тракторы и бульдозеры пропахали широкую колею через полупустыню неподалеку от побережья. Ее назвали Эйр-хайвей в честь первого путешественника, которому удалось благополучно пройти из Южной Австралии в Западную. Но более распространено название Нулларборская дорога (по пустынной равнине, которую пересекает шоссе; слово «нулларбор» — латинское, означает безлесный).

От Аделаиды до Перта две тысячи восемьсот километров, столько же, сколько от Стокгольма до Рима. Всю первую половину пути почти нет населенных пунктов, и я очень обрадовался, когда мой друг и соотечественник Стен Якобссен вызвался быть нашим попутчиком. Стен много лет жил в Сиднее. Он не только хорошо разбирался в автомобилях, но был веселым и добродушным человеком; лучшего спутника трудно себе пожелать.

На моей роскошной автомобильной карте Нулларборское шоссе было тоже помечено жирной зеленой линией. Но, наученный опытом, я решил на этот раз как следует все разузнать, прежде чем трогаться в путь. В дорожном управлении мое желание вызвало недоумение. Зато в автоклубе Аделаиды меня встретили с неизменной любезностью. Один из служащих мигом достал из высоченного шкафа с множеством отделений десятка два карт и протянул мне:

— Здесь вы найдете все сведения. Внимательно их изучите, остальное будет очень просто.

Я не очень-то надеялся найти на картах абсолютно все, что нужно знать бедному невежественному иностранцу. Выбрал себе уголок тут же в клубе и стал их рассматривать, сопоставляя с моей собственной чудесной картой. Странно, на картах клуба не хватает многих населенных пунктов, даже один город куда-то запропастился. Я робко спросил служащего, в чем дело. Он не смог мне ответить ничего определенного. Разве что составитель моей карты пометил несколько лишних поселков «ради лучшего впечатления».

Ладно, будем верить клубным картам. Я продолжал изучать их. На первом же листке безымянный автор горячо советовал всем путешествующим перед выездом позаботиться о том, чтобы машина была в безупречном состоянии. Естественное требование. Но когда я дальше прочитал, что надо запастись продовольствием, водой и бензином на весь путь, мне стало не по себе. И уж совсем я опешил, узнав, что на протяжении тысячи ста шестидесяти четырех километров не встречу ни одной автомастерской.

Попросив служащего еще раз извинить меня за беспокойство, я осведомился, не знает ли он случайно, как быть, если посреди пустыни откажет мотор? Он удивленно поднял брови и ответил:

— Очень просто. Вы отдадите сломанную часть первому же автомобилисту и попросите его отвезти ее в ближайшую мастерскую. Когда деталь починят, владелец мастерской перешлет ее с оказией. Только ставьте машину на видном месте, чтобы вас можно было найти. Если любите охотиться, можете убить время, убивая кроликов. Их там миллионы.

Действительно, куда проще. Конечно, если будут другие автомобилисты. И я спросил, насколько это вероятно.

— Не волнуйтесь, — сказал служащий. — Сейчас на этом шоссе оживленное движение, в сутки по нескольку машин идет. День, от силы два прождете. Что вам стоит, с фургоном-то.

Тоже верно. Но можно ли вообще проехать там с фургоном на буксире?

Служащий был совершенно уверен в этом.

— Многие едут с фургонами. Конечно, кое-где рыхлый грунт, и в дождь не везде пробьешься. Но сейчас, по нашим данным, все в порядке. Дальше на запад есть кемпинг и мастерская. Там вам все в точности разъяснят. Счастливо!

Мне не очень улыбалось проехать половину пути лишь для того, чтобы потом услышать, что проезд закрыт из-за наводнения, или лесного пожара, или еще какого-нибудь стихийного бедствия. Но что делать? И пока Стен проверял мотор, Мария-Тереза и я занялись пополнением наших запасов воды и провианта.

Во вторник рано утром мы покинули Аделаиду и, миновав густонаселенный район с великолепными виноградниками, через каких-нибудь семь часов завершили первый этап в Порт-Огасте, в трехстах тридцати семи километрах северо-западнее Аделаиды. Другими словами, мы ехали со средней скоростью почти пятьдесят километров в час. Не так уж плохо, учитывая, что машина и фургон были тяжело нагружены.

Клубная карта сообщала, что сразу за Порт-Огастой кончается асфальт. Самое время навести справки. Мы отправились в справочное бюро дорожного управления, однако часы показывали четверть пятого, и бюро уже было закрыто, чтобы служащие, согласно доброму австралийскому обычаю, могли поспеть домой к пяти, когда официально кончают работать все учреждения. Обратились к владельцу бензоколонки, которая стояла на самой магистрали. Он любезно ответил, что дорога очень пыльная. Этим все его познания исчерпывались.

Кемпинг оказался всего-навсего одним из многочисленных лагерей, где прочно обосновались люди, потерявшие надежду получить жилье. Почти все фургоны были поставлены на колодки. Я все-таки нашел фургон на колесах и вежливо постучался в дверь. Выглянул мальчуган лет десяти. Он сказал мне, что папы нет дома, в порту картину пишет, а мама здесь, жарит котлеты. Мама сообщила, что они сами едут на запад и, следовательно, знают о дороге не больше нашего.

— Значит, вместе поедем? — весело спросил я.

— Да, если вы подождете недельку-другую или месяц. Муж хочет задержаться здесь. Он художник, нашел тут много интересных сюжетов. Мы постоянно путешествуем, и заранее не угадаешь, сколько где простоим.

Завидная жизнь… Но тут же я подумал, что, наверно, не так-то просто бродяжничать, когда сын в школьном возрасте. Может быть, они его сами обучают? Меня тоже вскоре ожидали подобные проблемы, поэтому я не смог удержаться от вопроса.

— Он ходит в школу, как все, — отвечала мамаша. — Где остановимся, там я его и определяю в ближайшую школу. В пути он теряет очень мало дней, их можно быстро наверстать. Не помню уж, сколько всего школ Питер посещал, но в год набирается около десяти. Только в Западной Австралии, куда мы теперь направляемся, еще не учился.

— И учителя не возражают, когда вы вдруг приводите в класс нового ученика?

— А почему они должны возражать? Их долг обучать детей. В Австралии многие путешествуют с детьми. Мне кажется, перемена обстановки им только на пользу.

Восхищенный этим новым доказательством простоты нравов в Австралии, я поблагодарил за сведения (хотя ничего нового не узнал о дороге!) и вернулся к своей машине. Быть может, нам скажут что-нибудь в следующем кемпинге? До него было триста девяносто пять километров, а дальше начиналась полупустыня…

В среду асфальт уже через полчаса езды сменился грунтовой дорогой шириной около десяти метров. Но километрах в ста от Порт-Огасты пошли ухабы, дорожное полотно уподобилось стиральной доске, и я невольно сбавил ход. Стен тотчас напомнил мне, что до Перта целых две тысячи четыреста километров, и подробно изложил интереснейшую теорию: если ехать быстрее, будет меньше трясти. Когда настал его черед садиться за руль, он не замедлил провести теорию в жизнь. И доказал свою правоту. Мы действительно могли разговаривать друг с другом без помех: грохот кастрюль и прочей утвари не заглушал наши голоса.

Но что делать с дорожной пылью? Она окутала облаком всю машину и превратила нас в краснокожих. Попробовали закрыть окна — стало невыносимо душно, даже вентилятор не помогал. Пыль все равно проникала в щели. Мы снова открыли окна.

— Гляди, папа, — радостно кричала Маруиа, — на сиденье можно рисовать человечков!

Однако толстый слой пыли на сиденьях и полу нас не радовал. Мы поминутно вытирали лица бумажными салфетками.

Не будь поселков, которые попадались нам каждые сто метров (если можно назвать поселком пивную, церковь, автомастерскую и бакалейный магазин), я бы подумал, что мы уже в полупустыне. Карты уверяли, будто нас окружает mixed farming and grazing country (район пастбищ и полеводства), но я, честное слово, не видел никаких посевов. Правда, тощих овец было множество, но они смиренно жевали жесткие листья низких кустарников, единственной растительности этих мест. Возможно, где-то в самом деле находились фермы; с дороги их не было видно.

Усталые, разбитые тряской, грязные и голодные после десяти часов езды, мы въехали наконец в кемпинг в Седуне и тотчас повалились спать. А ведь наше путешествие только начиналось…

В четверг нас разбудил оглушительный рев мотора. Выглянув в окна, мы увидели источник шума — машину, которая остановилась возле нашего фургона. Совершенно разбитый «форд», настолько запыленный, что цвета не разберешь, без глушителя, без выхлопной трубы, ветровое стекло разбито, два боковых стекла выбиты, бампер погнут, одна рессора, судя по крену, сломана… Двое чумазых, обросших щетиной путешественников выбрались на волю и с наслаждением потянулись. Сразу видно — из Западной Австралии приехали! Я поспешил представиться, надеясь узнать побольше о катастрофе, в которую они попали.

— Катастрофа? — переспросил меня один из бородачей. — Что вы, на этот раз все сошло на редкость благополучно. Мы и раньше ездили по этой дороге, бывали переделки, но катастроф — никогда.

Заднее сиденье «форда» было завалено частями: выхлопные трубы, глушители, покрышки, детали мотора…

А они говорят — благополучно!

— Кое-что сами обронили, это верно, но большинство нашли на дороге, — объяснил мой собеседник. — Вдруг пригодится.

— Гм… Значит, дорога не очень-то гладкая?

— Ну что вы, — вступил другой. — Вполне сносная. Пожалуй, только в двух местах можно назвать ее скверной.

Два места? Не так уж страшно. Но когда они показали на карте участки скверной дороги, оказалось, что первый протянулся на двести, а другой на четыреста километров. Да и в других местах попадаются выбоины, одна настолько большая, что за неделю в ней застряло пять автомашин. Мда, похоже, у нас разное представление о хороших дорогах… Так я ему и сказал.

— Возможно, — ответил мой первый собеседник.—

У нас в Австралии так: если дверцы автомашины открываются сами — такую дорогу мы называем плохой.

И оба, смеясь, исчезли в душевой. Они провели там целый час, пытаясь восстановить первоначальный цвет кожи и волос.

В кемпинге было еще трое автомобилистов, которые направлялись в Западную Австралию. Они не могли понять, зачем я так настойчиво допытываюсь о состоянии дороги и предстоящих трудностях. Эти беспечные австралийцы уповали на свою фортуну и даже не запаслись картами.

— На что карта? — удивился румяный букмекер, владелец роскошного американского лимузина. — До самого конца пустыни не будет ни поворотов, ни перекрестков. А там можно у людей спросить.

Пока мы управились с завтраком, солнце поднялось довольно высоко. Пора было ехать дальше. Но Стен под впечатлением услышанного решил сперва раздобыть кое-какой инструмент и стальную проволоку, а я отправился искать градусник; наш, привезенный из Швеции, сдал. Стен вернулся, сгибаясь под тяжестью ноши, я же, увы, возвратился ни с чем.

— А я знаю, где можно найти градусник, — лукаво сказал Стен. — В порту стоит судно компании «Трансатлантик». Во всяком случае, в городе все говорят, что это шведское судно.

Судно «Трансатлантик» в этой дыре, на краю пустыни? С какой стати? Мы все-таки поехали в гавань. И увидели там «Ярравонгу»! Команда пребывала в унынии: работали уже две недели, а погрузили каких-то несколько тысяч тонн пшеницы. Зерно доставили в мешках, их надо было расшивать и вручную опоражнивать в трюм. До конца погрузки оставалось не меньше недели.

Капитан Оскар Фредик Ульссон угостил нас в своей прохладной каюте напитками со льда и подарил градусник, размеченный на привычный нам лад, по Цельсию.

Из Седуны мы выезжали с зарядом бодрости.

Вот и последняя деревушка, Пенонг, осталась позади. А впереди — совершенно прямая дорога, метров двенадцать шириной. Мы не верили своим глазам, даже боялись прибавить ходу — вдруг это мираж? Потом мало-помалу стали увеличивать скорость. Вихри красной пыли нас не смущали. Мы уже привыкли, к тому же нам удалось приобрести головные уборы. (Мария-Тереза и Маруиа нашли отличный выход — надели купальные шапочки!)

Внезапно машина куда-то провалилась, и с ней упало наше настроение. Толчок, глухой стук снизу… В чем дело, ведь никакой выбоины вроде не было? Озадаченные, мы вышли из «ведетты» и увидели, что она по ось зарылась в мелкий-мелкий песок, который заполнил яму до краев и совершенно замаскировал ее. Прошли немного вперед — ямы на каждом шагу. Точно идешь по тонкому насту. Да, тут надо быть начеку. Дальше мы ехали значительно медленнее, и все-таки машина то и дело проваливалась в волчьи ямы. Когда мы поздно вечером остановились в глухой степи, где выли дикие собаки, оказалось, что за день пройдено всего двести семь километров.

В пятницу возобновилось наше движение по хорошей на вид, но ненадежной дороге. Через несколько часов пошли такие ухабы, что песок уже не мог скрыть самые большие ямы. Так нам было даже легче ориентироваться. Только я заметил с гордостью, что мотор работает легко и бесшумно, вдруг раздался отвратительный скрежет сминаемого металла, и мотор взревел, словно разъяренный бык.

— Глушитель и выхлопная труба полетели, — спокойно заметил Стен.

Он не первый год ездил по австралийским дорогам, ему можно было верить. Все-таки мы остановились посмотреть. Выхлопная труба отлетела у самого мотора и вместе с разбитым глушителем валялась далеко позади машины. Что делать? Поехали дальше под аккомпанемент грохота.

Такие злоключения явно были обычным делом на Нулларборской дороге. С самой Седуны вдоль обочин вереницей лежали стертые покрышки и сломанные авточасти.

Вскоре нам встретилась компания, которой не повезло еще хуже нашего. Возле «бьюика» довоенной модели сидели на земле, попивая чай, пожилой мужчина, три женщины и шестеро детишек в возрасте от нескольких месяцев до шести-семи лет. Мы спросили их, как дорога?

— Не опишешь, — ответил мужчина.

— Попробуйте, — попросил я.

В сбивчивом рассказе, который мы услышали, главную роль играли пыль, ухабы, глубокая, с метр, колея, жара, жажда, разбитые машины. Но еще хуже было два месяца назад, когда они ехали в Западную Австралию. Стояла такая жара, что не только вода, масло кипело. Приходилось охлаждать мотор мокрыми тряпками.

Я попытался поточнее выяснить, где нас подстерегают особенно коварные ямины и бугры. Владелец «бьюика» отвечал очень неопределенно. У него не было даже такой карты, как у меня. Прощаясь с ним, я услышал возглас Стена:

— Ты смотри, у них ведущая ось полетела!

— Да, — спокойно отозвался мужчина. — Как раз перед тем, как мы остановились пить чай. Но теперь до Седуны близко, не страшно. Кто-нибудь поедет в ту сторону, попрошу, чтобы выслали подмогу. Мы уже неделю в пути, днем больше, днем меньше роли не играет.

— Но где же вы все спите? — не удержалась Мария-Тереза.

— Большинство в машине умещаются. А мы с женой на кровати, вон, сверху привязана.

Когда мы поехали дальше, одна из женщин с «бьюика», сидя на обочине, кормила грудью младенца, другие растягивали тент между высокими кустарниками. Никто не унывал, словно так и надо.

Дорога становилась все хуже, жара сильнее, пыль гуще. А нам еще прибавилось хлопот: приходилось отворять и затворять множество калиток. Калитки и изгороди в полупустыне! Не совсем обычно, не правда ли? Столь же необычна причина, вызвавшая их появление: изгороди должны препятствовать распространению одичавших кроликов.

Первых кроликов (если не считать нескольких штук, которые прибыли еще с транспортом ссыльных в 1788 году и вскоре сдохли) завез в 1859 году в Австралию один скваттер из Виктории. Десять лет спустя восточная часть штата кишела грызунами. Фермеры страшно возмущались. Четвероногие переселенцы опустошали пастбища (семь кроликов съедают столько же, сколько одна овца), и пришлось резать скот. Устроили облаву на кроликов, но этот способ себя не оправдал.

В 1880 году они появились в Южной Австралии, через десять лет распространились не только по всему этому штату, но и в Новом Южном Уэльсе. Не видя другого выхода, стали обносить проволочными изгородями оставшиеся пастбища. В Западной Австралии через весь континент в несколько рядов натянули проволочную сетку. Одна из самых длинных изгородей достигала свыше двух тысяч километров; на ее ремонт тратили пятнадцать тысяч фунтов в год.

Однако и эта мера не помогала. В конце концов изгороди забросили, но ржавые калитки остались, и, сражаясь с ними, мы одинаково проклинали кроликов и человеческую глупость.

На калитках висели всевозможные щиты и объявления, рекламирующие мороженое, прачечные, плавательные бассейны, кемпинги с душами. Все это ждало нас в Перте, до которого было еще тысяча восемьсот километров. Бассейн… Душ… Нам вдруг нестерпимо захотелось смыть с себя красную пыль, облепившую лицо гипсовой маской. Судя по карте, километрах в ста на запад нас ожидали цистерны с водой, пригодной, во всяком случае, для умывания. Увы, когда мы часа через два, основательно разбитые, подъехали к первой цистерне, оказалось, что она не только пустая, но еще и дырявая. Так же обстояло дело и со всеми остальными цистернами. Вероятно, в последний раз вода в них была пятнадцать лет назад, пока строители дороги не выпили всю.

— Надо ехать до хуторов Уайт-Уэлз, — сказал Стен. — По названию видно, что там должно быть вдоволь воды. Нажмем, успеем дотемна.

Мы не возражали, и Стен прибавил ходу. Опыт и водительское искусство выручали его: он ловко огибал все выбоины. Я же, когда садился за руль, то и дело въезжал в ямы или разворачивал машину поперек дороги, пытаясь вильнуть в сторону.

Солнце опускалось все ниже, а так как мы по-прежнему ехали строго на запад, оно светило прямо в глаза. До Уайт-Уэлза было еще далеко, когда кончилась смена Стена и я повел машину.

Я честно старался не сбавлять хода и был доволен своими успехами. Вдруг «ведетта» подпрыгнула, мы все повалились друг на друга.

— Стой! Стой! — закричала с заднего сиденья Мария-Тереза. — Фургон падает!

Она могла и не кричать, мотор сам остановился. Я обернулся. Фургон еще лихо раскачивался, но угроза падения миновала. Облегченно вздохнув, мы вылезли из машины посмотреть, что же остановило наше стремительное движение. Оказалось — очередная огромная выбоина, засыпанная песком. Из-за солнца я не заметил ее. Машина по инерции проскочила всю яму, но фургон глубоко зарылся в песок. Я нажал стартер. Кажется, все в порядке. Включил первую скорость, выжал газ. Ни с места. Снова. Тот же результат. Страшное подозрение овладело нами. Мы бросились к фургону и раскопали песок. Ось сломана у самого колеса…

По правилам полагалось спокойно, не торопясь, снять ось, отдать первому проезжающему мимо автомобилисту и терпеливо ждать, когда другой автомобилист привезет ее в отремонтированном виде. Однако нам почему-то совсем не хотелось торчать в этой яме, и мы принялись лихорадочно искать другое решение. Выход был один: оставить фургон и доехать до Уайт-Уэлза, может быть, там у фермеров есть сварочный агрегат. Надежда на успех невелика, но почему не попробовать? Все равно до ночи уже никто не проедет.

Верная своим убеждениям, что ребенку необходим строгий режим, Мария-Тереза осталась в фургоне, чтобы уложить Маруиу спать, а мы со Стеном покатили дальше. Проехав километр, уперлись в шлагбаум с объявлением: «Дорога неисправна, объезд влево». Мы подчинились, но вскоре колея разделилась. Выбрали левую — и она разделилась. Чем дальше, тем больше ответвлений и хуже грунт. Мы пожалели, что не запаслись компасом. Звезды помогли нам примерно определить, в какой стороне запад.

Мы оказались неплохими навигаторами: через полчаса в свете фар вдруг появилась белая стена.

— Осторожно! — крикнул Стен. — На дороге что-то лежит!

Я круто повернул руль вправо и в последний миг избежал столкновения с какой-то бурой массой. Оказалось — дохлая лошадь. Чуть дальше лежал скелет другой лошади. На хуторе темно, мертвая тишина. Подъехав вплотную, мы увидели, что окна и двери заколочены досками. В конюшне и гараже тоже было пусто.

Шансы на помощь уменьшились на пятьдесят процентов: ведь на карте было показано всего два хутора. Вдруг со стороны другого здания, стоящего поодаль, донесся какой-то скрип. Мы затаили дыхание, прислушались. Скрип… скрип… Точно кто-то пытался отворить дверь, у которой заржавели петли. Привидение? Но даже самое нелюдимое привидение не поселилось бы в таком мрачном месте. Видимо, дикая собака или еще какой-нибудь зверь. Я развернул машину, чтобы осветить фарами подозрительное строение. Скрип… скрип… И тут мы усидели, в чем дело: ветер медленно вращал пропей пер ветряного двигателя.

Едем к второму хутору. Пустая железная бочка с красной надписью «NULLARBOR HOMESTEAD»[23] служила дорожным указателем. Но когда мы добрались, то увидели такие же темные и безмолвные строения, как на первом хуторе. Тоже заброшен? Ничего удивительного: трудно представить себе худшее место для фермы, нежели эта унылая полупустыня. На всякий случай я несколько раз посигналил. И правильно поступил: одна из дверей открылась, и показался косматый парень лет двадцати с керосиновым фонарем в руке. Придя в себя от неожиданности, мы объяснили ему, что произошло, и спросили, нет ли у них случайно сварочного агрегата.

— У нас нет, — ответил он. — Поэтому мы вызвали мастера из Пенонга. Он приехал вчера, будет ремонтировать наш трактор и грузовик, на прошлой неделе поломались. Останется здесь до конца пасхи. Если хотите, завтра утром пораньше приедем, поможем вам.

Мы не верили своему счастью. Но тут появился второй мужчина, постарше, который, судя по винному духу, на полный ход справлял пасху. Он назвался автомехаником и подтвердил, что у него есть все необходимое для починки нашей оси.

Мы возвращались к фургону в хорошем настроении. Был бодрящий холодок. (За два часа температура с тридцати пяти градусов упала до восьми.) Мария-Тереза уже приготовила суп, но у меня почему-то пропал аппетит. У нее тоже. Не иначе за день досыта наглотались пыли и песка…

В субботу утром мы съели на завтрак яйца (как-никак пасха), после чего сели на обочину ждать своих спасителей. Смотрели на запад так пристально, что даже не заметили, как с востока подъехал целый караван автомашин. Маленький грузовик, две легковые, два больших грузовика с мебелью и огромный грузовик, над высокими бортами которого торчали головы двух лошадей. Из первой машины выскочил коренастый мужчина.

— Вижу, ось полетела, — сказал он. — Помочь? У меня есть сварочный агрегат.

Я горячо поблагодарил его и объяснил, что единственный сварщик на тысячу сто шестьдесят четыре километра, отделяющих Седуну от Норсмена, уже обещал нас выручить. Мужчина присел рядом со мной и рассказал, что едет в Западную Австралию вместе с двумя сыновьями и их семьями. Собираются там выращивать пшеницу. Прежде занимались овцеводством, но это им надоело, и они продали все свое имущество, исключая двух рысаков и мебель. Где осесть, еще не решили, однако не сомневались, что на западе больше возможностей и на пшенице они быстро наживут себе состояние. Накануне полетели обе рессоры самого большого грузовика, но глава семейства сам их сварил.

Как это я не догадался прицепить к фургону тележку со сварочным агрегатом? Вероятно, в таком путешествии это самое важное снаряжение.

Только мы проводили отважных переселенцев, как увидели вдалеке облако пыли. Наши спасители, наконец-то. Было десять часов, по их мнению, очень рано. Подправив ось, они пригласили нас к себе на хутор и вихрем умчались обратно.

Из-за темноты я накануне мало что успел разглядеть. Оказалось, я ничего не потерял. Дневной свет обнажил безотрадную картину. Низкий жилой дом из пожелтевшего камня, два амбара из того же материала, деревянный сарай — гараж и свинарник. Ни сада, ни клумб и всего четыре дерева, которые жались в кучку, точно искали тени друг у друга. Кругом, куда ни погляди, полупустыня и низкий кустарник; зной становился все сильнее, и негде укрыться от солнца. Только присядешь, лицо и ноги облепляют полчища мух. По голому двору уныло бродили две девочки лет десяти и мальчуган.

Кошка с густым мехом, изнывая от жары, лениво гоняла тощих кур с голыми красными шеями.

— А где овцы? — спросил я Чарли, сына фермера. — Мне кажется, кроме овец, никакая скотина не выживет на таком скудном пастбище?

— А кто их знает, где они, — ответил он. — Земли-то у нас миллион акров с четвертью.

Несмотря на огромные размеры владения, у них было всего две тысячи овец. Впрочем, это меня не удивило. В Австралии пастбища настолько скудные, что там привыкли считать, сколько квадратных миль приходится на овцу, тогда как в Европе считают, сколько овец на гектар. Чарли рассказал, что они с отцом работают на ферме только вдвоем. Отец сейчас отправился за водой к железной дороге, это в ста километрах на север. (Вода доставлялась по железной дороге из Порт-Огасты.) Уже восемь месяцев не было дождя, как бы стадо опять не погибло от жажды. Такие вещи не раз случались во время засух.

— Нам бы хоть один дождь в год, чтобы цистерны наполнить, — продолжал он. — Уж польет — в несколько часов вся степь превращается в кашу. Последний раз, когда дождь был, в сентябре прошлого года, в Уайт-Уэлзе двадцать машин застряло на десять дней. После того там еще долго дорога была непроезжая. Да вы сами видели, до сих пор шоссе перекрыто. Поскорей бы еще такой дождь. Нельзя же без конца за водой к железной дороге ездить.

Я не разделял его надежд, но на всякий случай уговорил их поторопиться с ремонтом. Наконец все было сделано, и мы Приготовились трогаться. Только выехали со двора, навстречу нам показалась легковая машина какой-то очень старой модели.

— Здесь можно купить покрышку? — крикнул водитель.

— Вряд ли! — ответил я. — А вы не захватили запасную?

— Нет, не думал, что понадобится. Ладно, на худой конец подложу резину.

Я не разделял его оптимизма: все четыре покрышки были стерты до корда. Да, нужно быть смелым человеком, чтобы с такой резиной отважиться в долгое путешествие. А он еще вез с собой жену: задумали перебраться в восточные штаты, там, говорят, большие возможности… Я пожалел его, не стал говорить, что мы несколько часов назад встретили людей, которые в поисках «больших возможностей» ехали в Западную Австралию.

Твердо решив осей больше не ломать, мы осторожно покатили дальше по изрытой полоске земли, которая некогда была автомагистралью. А через два-три часа вдруг начался твердый грунт и можно было прибавить ходу. И когда мы остановились на ночь у самой границы Южной и Западной Австралии, то обнаружили, к своему удивлению, что за день приблизились к цели на двести сорок пять километров!

…На запад

оскресенье приготовило нам новый сюрприз, на этот раз приятный. По карте было видно, что сразу после пересечения границы Нулларборская дорога спускается к морю у Юклы. Мы знали, что до нее осталось совсем немного, и все-таки принялись удивленно тереть сонные глаза, когда уже через четверть часа увидели с крутого обрыва океан. Сами того не замечая, мы после Седуны все время ехали в гору и теперь очутились на высоте ста метров над уровнем моря, над огромной бухтой, которая довольно прозаически называется Большим Австралийским заливом.

На востоке пустынное плато круто обрывалось в море, но на западе вдоль воды протянулась поросшая редким эвкалиптовым лесом полоска земли шириной четыре-пять километров. Ее окаймлял крутой уступ, которого ни человеку, ни зверю не одолеть.

На берегу, будто снежные сугробы в лучах утреннего солнца, громоздились нанесенные не то ветром, не то волнами белые песчаные дюны. Прикрыв глаза ладонью от света, мы различили среди дюн несколько строений. Хутор Юкла, там мы найдем бензин. Если хозяин дома.

— Ура! Асфальт! — крикнул Стен, когда мы подъехали к краю обрыва.

Но радость наша длилась лишь несколько минут. Ровно столько понадобилось, чтобы скатиться по склону вниз на ровное место, где дорога была такая же разбитая, как прежде. Мы проехали мимо какой-то обгоревшей машины и затормозили у хутора. С десяток больших каменных строений, почти все сильно запущенные, а три или четыре были совершенно занесены песком. Маруиа никогда в жизни не видела столь чудесной песочницы и тотчас побежала играть. Мы продолжали осматриваться. Кругом ни души, если не считать небритого водителя мощного грузовика. Он сидел на подножке своей машины, читая газету. Грузовик был поддомкрачен, рядом на песке лежали два колеса. Мы разговорились с шофером, узнали, что поломка произошла неделю назад и он сразу послал за запасными частями. Но когда они прибыли, оказалось, что по ошибке прислали не то. Теперь торчи тут еще неделю…

Впрочем, водитель спокойно переносил неудачу. Совершая регулярные рейсы между Аделаидой и Пертом, он привык к злоключениям. Я поспешил достать карту: вот кто расскажет нам, где самые товарные ямы и самые хорошие водяные цистерны! Увы, шофер ответил, что ничего не может сказать и вообще не обращает внимания на такие пустяки.

Пока мы разговаривали, из ближайшего дома вышел загорелый человек в кожаной куртке — владелец Юклы Рой Герни. Гордо указав на новенькую бензоколонку в углу двора, он спросил, не надо ли нам заправиться. Это было очень кстати, хотя мы еще далеко не исчерпали своих запасов.

— Никогда не думал, поселяясь здесь, в Нулларборской степи, что стану продавать бензин, — сказал он, снимая с крюка шланг. — Ведь я почему купил этот хутор — ради кирпичей, хотел построить новый дом на пастбищах, там, наверху. Но потом все не было ни времени, ни денег заняться строительством. Может быть, так и оставлю хутор на старом месте. Проезжающие охотно останавливаются здесь передохнуть, и спрос на бензин большой. Это жена надоумила меня поставить бензоколонку, когда кончилась война и снова стали ездить частники. Обычно она и занимается заправкой. Да вот прихворнула, пришлось к врачу отвезти.

— Какому врачу?

— Который в Норсмене живет, тут недалеко.

Я поглядел на карту: до Норсмена четыреста сорок четыре мили, семьсот десять километров.

— Точно, — смеясь подтвердил Рой Герни. — Но разве это расстояние, когда есть машина. Тем более, в войну дорогу проложили. То ли было в моей молодости — только верблюжьи караваны ходили. Хоть бы жена скорей возвращалась, а то надоело возиться со всеми ма< шинами. На ферме в Куналде куда спокойнее.

До Куналды было семьдесят миль. Рой Герни обычно жил там один; жена и пятеро детей хозяйничали в Юкле. Такой порядок отлично устраивал всю семью (по словам Роя), вот только воспитание детей трудно наладить. Правда, теперь-то эта проблема решена. Наняли бывшую учительницу, она на пенсии, ей восемьдесят семь лет; превосходно чувствует себя в Юкле.

Рассказы Роя Герни о жизни в Нулларборских степях так увлекли меня, что я совсем забыл спросить его, не может ли он заправить водой радиатор. Хорошо, Мария-Тереза напомнила мне про эту немаловажную деталь. Я не сразу решился заговорить об этом: наверно, у него и для себя-то воды в обрез. Но Рой только рассмеялся и принес большой бидон с прозрачной водой.

— Берите воды сколько угодно, — сказал он. — Люди считают нашу степь безводной, но все дело в том, где и как искать. Это же сплошное известняковое плато, образовалось в доисторические времена, когда часть материка была затоплена морем. А известняк-то рыхлый, вода его легко точит. Конечно, дожди здесь бывают редко, иногда годами ни капли не упадет. Но того, что выпало за последние несколько миллионов лет, было достаточно, чтобы промыть глубокие гроты и шахты. В степи на каждом шагу ямы глубиной до нескольких сот футов. Так что вы, если будете гулять, смотрите под ноги. У меня работал один человек, чуть в беду не попал. Пошел изгородь ставить и только ткнул разок ломом, как у него под ногами земля провалилась. Хорошо, сам туда не угодил. Оказалось, как раз в том месте пещера с тонким сводом. Сюда из Аделаиды приезжал один моряк, капитан, любитель изучать пещеры. Прямо в восторг пришел. Несколько лет тому назад пролетал он над нашей местностью на самолете и насчитал целых сорок три провала. Потом вернулся на автомашине, чтобы взглянуть поближе. Выяснил, что многие провалы служат входами в пещеры. Рассказывал, в Европе есть сотни любителей лазить по пещерам. Кажется, он их спелеологами называл. Да их всех сюда привези, они и за год не осмотрят все пещеры.

— Ив каждой пещере есть вода?

— Вот именно. Почти в каждой. В некоторых она слишком соленая, пить нельзя. Но мы в Юкле получаем хорошую, чистую воду из родника у подножия обрыва, поблизости от дороги. В пещере у Куналды тоже отличная вода, потому я и смог завести овец. Когда только начинал, все говорили, мол, безнадежное это дело, заниматься овцеводством в полупустыне. Слыхали, может, на ферме Уайт-Уэлз в засуху сотни голов теряют, а то и все стадо, как кончится запас воды в цистернах. А я на дне пещеры, возле озера, поставил насос, который подает воду наверх по трубе. Конечно, помучился, пока водопровод тянул, — стены отвесные, озеро на глубине трехсот футов под землей. Но труды себя окупили. С тех пор мои овцы никогда без воды не оставались. И не похоже, чтобы убывала, хотя насос вот уже десять лет качает.

Рою Герни захотелось установить протяженность и глубину неисчерпаемого озера, и он через несколько лет после того, как поселился в Куналде, решил тщательно обследовать пещеру. О своих подземных приключениях он рассказывал очень лаконично.

Ему не хотелось плавать в ледяной воде, и он сделал лодку из жести. С большим трудом спустил ее в пещеру. В подземной пустоте, где стоял насос, ширина озера была тридцать метров, глубина — двадцать. Но, двигаясь вдоль стены, Рой убедился, что пещера сообщается с другой, более обширной. Лодка была маленькая, удалось пробраться на ней по туннелю, и в соседней пещере он увидел новое озеро, круглое, шириной больше ста метров. Посередине был островок, точнее, высокий утес, который вздымался к самому своду. Только Рой решил возвращаться, как лодка зацепила дно и затонула. Фонарь погас, а он не помнил точно, где выход. Плавал-плавал, наконец отыскал туннель. Несколько раз судорога одолевала, чуть не утонул.

Казалось бы, после такого приключения Рой Герни перестанет добиваться славы первого человека, утонувшего посреди пустыни. Но он продолжал свои изыскания. Недавно получил надувную резиновую лодку — подарок от циркачей, которым помог поймать убежавших из цирка рысаков. Идеальное судно для подземных плаваний! Если какой-нибудь ход оказывается слишком тесным, достаточно выпустить воздух из лодки, и можно вплавь пробраться до более просторного места. Потом надуй лодку и продолжай путешествие.

Вместе с Роем Герни я обошел все строения Юклы. Узнал, что первоначально здесь была промежуточная станция трансконтинентальной телеграфной линии, проложенной еще в 1877 году. Потребность в такой станции посреди пустыни возникла не по техническим причинам, а потому, что в Западной и Южной Австралии были разные коды. И приходилось все телеграммы «переводить» на границе. Нагрузка была большая, требовалось много телеграфистов. К тому же Юкла служила базой для линейных надсмотрщиков, которые верхом объезжали линию. Несколько десятков лет тут был целый поселок, свыше двухсот жителей. Дороги тогда не существовало, все доставлялось по морю, поэтому соорудили грузовой причал, который сохранился до наших дней.

Во время первой мировой войны в ста километрах севернее через пустыню прошла трансконтинентальная железная дорога, и телеграфную линию перенесли туда. Надобность в промежуточной станции отпала, однако власти не знали, как поступить с Юклой, и оставили там четырех сторожей. Трое были отозваны в 1923 году, а четвертый, который отлично чувствовал себя в одиночестве и сумел накопить порядочно денег, еще жил в Юкле в 1927 году, когда станцию продали афганцу, погонщику верблюдов. Правда, строения давно начало заносить песком, не было уже ни морского, ни сухопутного сообщения, но афганец купил станцию исключительно для того, чтобы в тиши доживать свои дни. Для такой цели место идеальное. После кончины афганца станция перешла к одному оптимистически настроенному переселенцу. Он несколько лет сражался с песком и после второй мировой войны охотно продал все видимые строения Рою Герни. Здания, которые поглотил песок, пошли в придачу.

Рой поделился со мной своей мечтой — раскопать занесенные строения и подзаработать на продаже материала. Увы, пока что было похоже, что ему и уцелевших-то зданий не отстоять. Дюны наступали; ни Рой, ни кто-либо другой еще не придумали средства остановить их.

У Роя Герни был неистощимый запас увлекательных историй. Мне очень хотелось на несколько дней задержаться в Юкле, тем более что хозяин приглашал поохотиться на диких собак и одичавших верблюдов. Но в Западной Австралии меня ждали еще более важные и интересные задачи, и я уже сильно отстал от графика. Условились, что я навещу Роя в другой раз.

— Наверно, не скоро здесь появится следующая иностранная машина, — сказал я, прощаясь.

— Пожалуй, — ответил он. — А вообще-то бывали. Первыми сразу после войны проехали американцы. Через несколько лет нас навестили две английские машины, а в прошлом году — французская. Иностранцы не только на машинах путешествуют. Однажды появился немецкий фотограф, он вез все свое имущество на двухколесной тележке. Ему предлагали подвезти — отказывался. Был тут ирландец, совершавший кругосветное путешествие пешком. Слыхал я недавно, будто его убили индейцы в Южной Америке. Так что мы тут всяких чудаков повидали. Кстати, поедете дальше — будьте осторожней, не нарвитесь на разбойника.

— Какой еще разбойник?

— Разве я не рассказал о нем? Какой-то молодой дурень вчера остановил машину в шестидесяти километрах на запад отсюда и ограбил водителя и пассажира. Не очень-то нажился — у них было всего семь фунтов. Потом велел им выпустить воздух из камер. Пришлось подчиниться, у него крупнокалиберное ружье. Когда бедняги добрались сюда и рассказали мне про нападение, я, конечно, попытался дозвониться до Норсмена, сообщить в полицию. Но он, видно, перерезал провода, потому что в телефоне ни звука. Тогда я позвонил в Южную Австралию, в Седуну, попросил оттуда отправить телеграмму в Норсмен. Так что теперь полиция уже ждет этого субчика на дороге. Он то ли ничего не смыслит, то ли просто дурак — разумный человек разве нет грабить посреди пустыни, где есть только одна дорога. Словом, будьте начеку. Как увидите, гоните его в сторону Норсмена, в руки полицейским. У него голубой «моррис», возраст — лет около двадцати.

— Простите, — сказал я, — вы не научите нас, каким образом гнать перед собой вооруженного преступника?

Герни удивился.

— Что, разве у вас нет ружья?

— Есть.

— Так в чем же дело? Зарядите его и держите наготове. Разбойник, наверно, думает, что о нем еще никто не проведал, вот вы и застигнете его врасплох.

Действительно, очень просто. Я достал ружье, вручил его Стену, назначил Марию-Терезу вторым номером, а Маруиу подносчиком боеприпасов. Стен был в диком восторге. Как только мы выехали из Юклы, он принялся составлять лихие планы поимки преступника. Мол, фургон — идеальная тюрьма на колесах; значит, нам сам бог велел охотиться на разбойников. Откровенно говоря, я не разделял воодушевления Стена и охотно уступил ему роль героя.

Прошло несколько часов, а мы не видели ни разбойника, ни других путников. Дорога почему-то была превосходная — широкая, ровная, грунт твердый, и впервые со дня выезда из Седуны мы могли дышать полной грудью, не глотая в огромных количествах красную пыль.

В каких-нибудь двухстах километрах от Юклы нам попался следующий хутор — Мадура. Естественно, мы решили справиться, не появлялся ли тут грабитель. По данным автоклуба, мы могли рассчитывать здесь на питание и кров. Да и в пути мы видели указатели, которые называли Мадуру отелем и мотелем. На деле оказалось, что это обычная австралийская пивная, где в определенные часы можно скромно закусить. И я понял, почему последние двести километров вдоль обочин лежало особенно много бутылок. Владелец пивной, пучеглазый мужчина по фамилии Андерссон (он уверял, что его дед был швед), и не скрывал, что обосновался в Мадуре, чтобы подзаработать на пиве и бензине. Наше описание разбойника он выслушал совершенно равнодушно и сказал:

— Все точно. Он ночевал здесь, утром поехал дальше. Но за все полностью рассчитался, так что у меня к нему никаких претензий нет.

— Небось крадеными деньгами рассчитывался, — заметил Стен.

— Деньги как деньги. Краденые ли, нет ли — на вид не отличишь.

Меня заинтересовало большое строение, из которого доносилось какое-то жужжание.

— Холодильник для кроликов, — гордо объяснил Андерссон. — Тут охотники живут, по десять тысяч штук в неделю ловят. Связывают по два. Я им плачу три шиллинга шесть пенсов за пару. Скупщик в Перте платит мне по семь шиллингов шесть пенсов. Выручка хорошая, хотя холодильник и доставка в Перт тоже денег стоят.

Андерссон дал нам немало советов, как быстро сколотить состояние, но мы гораздо больше обрадовались советам, которые получили от автомобилиста, остановившегося в Мадуре для ремонта рессоры. Услышав, что мы едем на запад, он по собственному почину вызвался показать на карте все трудные участки. Через несколько минут мы знали не только, в каких местах нас подстерегают ямы и какие объезды лучше, но и где находится единственная в этой части пустыни цистерна с хорошей водой. Этих сведений я тщетно добивался с тех самых пор, как мы выехали из Аделаиды. Откуда взялся этот достойный человек? Хотя он безупречно говорил по-английски, мне почудился в его произношении иностранный акцент. Смеясь, он признался, что эмигрировал из Германии. Ну, конечно…

Сразу после Мадуры дорога снова взобралась на плато. За последние три дня только Маруиа умывалась как следует, но мы надеялись, что и нам доведется испытать это неслыханное наслаждение: до источника, который пометил на нашей карте немецкий австралиец, было уже недалеко. Мы спешили добраться туда до вечернего холодка. Он давал себя знать, как бы тепло мы ни одевались.

Нас действительно ожидала колонка с чудесной чистой водой. Качать было очень удобно. Из земли торчала изогнутая вверху труба длиной около двух метров; видимо, кто-то набирал здесь воду в автоцистерну. Мы стали под трубой, покачали, и прохладная струя смыла с нас пот и грязь. Заодно можно было напиться. Хотели даже устроить ночевку возле колонки, но пожалели кроликов, верблюдов и прочих зверей, которые, наверное, ходили сюда на водопой.

Едва начало смеркаться, через дорогу стали бегать кролики. Чтобы Маруиа не скучала, мы, как и во все предыдущие вечера, поручили ей считать их. За полчаса она насчитала сорок три штуки, да и то не всех приметила.

Я уже успел забыть, что мы охотимся на разбойника, когда увидел впереди тлеющий костер. Стен был уверен, что это грабитель устроил привал, и потребовал остановиться. Я по той же причине настаивал, что надо ехать дальше. Лишь когда Стен торжественно поклялся в одиночку схватить негодяя, я выпустил его из машины. Увы, оказалось, что костер разожгли шоферы, которые мирно спали в своих грузовых машинах.

Становилось трудно различать все выбоины, к тому же мы сильно устали, а потому решили последовать примеру шоферов и остановились на ночевку чуть поодаль.

В понедельник у нас появился еще один повод воздать хвалу немецкому австралийцу. Без его описания мы, наверное, застряли бы в одной из многочисленных ямин. На протяжении двадцати километров выбоина следовала за выбоиной. Мы поминутно останавливались и искали объезд. Самые коварные ямы помечали прутиками и петляли между ними, вздымая облака уже знакомой нам мелкой пыли. Скоро мы были такие же грязные, как до купания.

Только мы выбрались из последней ямины, как увидели идущий нам навстречу полным ходом «холден»; эти машины изготовляет австралийское отделение «Джене-рал моторе». Выскочив из машины, мы отчаянно замахали руками, чтобы предупредить водителя об опасности. Он помахал нам в ответ и, не сбавляя скорости, влетел в яму. Из-под колес вырвались фонтаны песка. Сейчас перевернется… Но в последний миг водитель резким поворотом руля выровнял свой «холден» и понесся дальше.

— Видели, как пассажирка была одета? — спросила Мария-Тереза.

Конечно, все приметили пожилую женщину в пальто, шляпе и перчатках. Если бы нам прежде не встречалось столько примеров того, как австралийцы умеют сочетать строго консервативный, мелкобуржуазный стиль жизни с удалью и отвагой, мы решили бы, что нам привиделось. Теперь же эпизод был забыт, как только прошло первое удивление.

В пятистах тридцати шести километрах от Юклы и трехстах сорока двух километрах от Мадуры нас ожидала Балладунья, третий и последний хутор в западноавстралийской части пустыни. Интересно, разбойник все еще впереди нас? Мы спросили мужчину в запачканном комбинезоне, не видал ли он парня в голубом «моррисе».

— Только что был здесь, — ответил мужчина. — Но он не сам вел машину, за рулем был один из двух полицейских, которые схватили его как раз за источником, в той стороне, откуда вы едете.

Мы поблагодарили за сведения и поехали дальше. Меня нисколько не огорчало, что мы случайно разбили лагерь и не догнали грабителя. Зато Стен долго убивался, что погоня кончилась так прозаически.

Всего сто тридцать километров отделяло нас от Нор-смена, первого города в западноавстралийской части полупустыни. Мы предвкушали душ, мороженое, холодные напитки… Увы, наша радость была преждевременной. Последний участок дороги оказался похожим на гофрированное железо. Просто удивительно, как мы обошлись без сотрясения мозга. После четырех мучительнейших часов машина перед самым городом наконец въехала на асфальт. Мы даже «ура!» закричали.

— Кажется, путешествие по пустыне окончено, — сказала Мария-Тереза, когда за деревьями показались первые дома. — Может быть, вам интересно узнать о подсчете, который мы провели с Маруиой? Так вот, за четыре дня после Седуны мы встретили два мотоцикла, шесть грузовиков и восемнадцать легковых машин, из них две с фургонами на буксире. Две легковые машины обогнали нас. Пять разбитых и брошенных автомобилей в счет не идут.

Теперь надо было отыскать кемпинг, помеченный на карте. Проехав несколько кварталов, мы дружно заключили, что более уродливого и запущенного города еще не видели в Австралии. Мало того, что крыши ржавые и стены позеленели; вокруг коттеджей громоздились кучи мусора: бутылки, железный лом, ящики, поломанная мебель. Деревянные уборные торчали на самых видных местах, и ни кустарника, ни деревьев, которые скрывали бы безобразие. Трудно было поверить, что Норсмен в прошлом — цветущий город с пятью тысячами жителей, которые зарабатывали немалые деньги на золотых приисках поблизости.

Первой живой душой на нашем пути в этом безлюдном городе была женщина с записной книжкой в руках. Она вышла на середину дороги и жестом руки остановила нас. Я хотел выйти из кабины, но передняя дверь не отворялась. Зато одна из задних дверец, открывшись, не хотела закрываться. Сказывалась тряска последних часов.

Женщина оказалась редактором местной газеты. Она собирала материал о грабеже на большой дороге и задумала опросить всех, кто появится со стороны Нулларборской равнины. Мы были ее первыми жертвами. Удивительно: она была финкой, приехала в Австралию несколько лет назад вместе с мужем-инженером, который теперь работал на приисках. Госпожа Уркко (так звали эту оптимистку) решила вдохнуть новую жизнь в прозябающую местную газетку и добилась своего. От нее мы узнали, что лучший способ изучить английский язык — это делать репортажи и издавать газету. Вероятно, это так и есть, но нам такой способ показался слишком хлопотливым и дорогостоящим, чтобы его можно было рекомендовать всем и каждому.

Ответив на все вопросы редактора Уркко, я в свою очередь взял у нее интервью о жизни в Норсмене. Выяснилось, что местные жители нисколько не заинтересованы в том, чтобы зарабатывать на проезжающих путешественниках: в городе не было ни кемпинга, ни ресторанов, ни кафе. А сегодня по случаю праздника (пасха) закрыты к тому же все лавки и автомастерские. Зато в Кулгарди, в ста шестидесяти километрах от Норсмена, мы найдем гараж с мастерской, там есть душевая, можно взять напрокат пылесос.

Было два часа дня, а сто шестьдесят километров — пустяк после всего, что мы перенесли. И мы без особой грусти двинулись дальше. Приятно было катить по ровному, гладкому асфальту. Но радость продлилась недолго. Через десять километров асфальт кончился, сменившись песком и гравием.

— Что-то фургон ведет себя странно и сильно кренится! — крикнула Мария-Тереза.

Ей пришлось основательно напрячь голосовые связки, чтобы перекричать пулеметную дробь гравия о шасси.

— Это просто кажется, потому что дорога неровная и скорость большая, — ответил я. — А медленнее нельзя, застрять можем.

Вдруг машина остановилась — словно некое существо, обладающее сверхчеловеческой силой, потехи ради схватило фургон сзади.

— На фургоне только одно колесо осталось, — доложил Стен, первым выскочив из кабины. — Опять ось лопнула, теперь уже в другом месте.

Второе колесо лежало на дороге в нескольких стах метрах позади нас. Впрочем, нам и на этот раз повезло: мы совсем недалеко отъехали от Норсмена. Вот только найдем ли механика, который согласится работать в праздник? Чтобы сберечь время, мы со Стеном решили сами снять ось. Храбро легли на песок у фургона, и тотчас нас атаковали тысячи мух и огромных клещей. Пришлось Марии-Терезе и Маруие вмешаться и отгонять их. Мы трудились в поте лица, а мимо с отчаянной скоростью проносились машины. Одна остановилась возле нас, путники спросили, чем помочь. Они были навеселе, причем до такой степени, что им нельзя было поручить даже борьбу с мухами. К тому же мы отлично управлялись сами, а потому ответили, что обойдемся своими силами. Вместо того чтобы ехать дальше, гуляки вышли из машины и принялись снабжать нас добрыми советами. Потом осведомились, не из восточных ли мы штатов, уж больно номер странный. Я вяло указал на знак, обозначающий национальную принадлежность. Они заключили, что это мои инициалы. К счастью, следующая машина заехала в кювет, и зрители кинулись выручать ее. Должно быть, они толкали не в ту сторону: колеса только зарывались все глубже в песок.

Машины продолжали идти вереницей, еще одна очутилась в кювете. И к нам без конца подходили добровольные «помощники».

— Куда это все машины идут? — спросил я.

— Пасха кончилась, — ответил один автомобилист. — Вот мы и возвращаемся в Калгурли. Слыхали небось — большие золотые прииски. Жара и сушь такая, что все, как представится случай, едут к морю покупаться, рыбу половить.

Да, не вовремя ось полетела… Что поделаешь? Оставалось только прилежно работать, невзирая на пыль, жару, клещей и гуляк. Когда ось наконец была снята, Мария-Тереза, Маруиа и Стен поехали в мастерскую в Норсмен, чтобы отдохнуть от назойливых советчиков. Я остался охранять фургон.

Немного погодя подъехал очень любезный мужчина в тройке. Он предложил мне выпить чаю. Должно быть, все остальные автомобилисты как раз в это время тоже устроили чайный перерыв, потому что на ближайшие полчаса всякое движение прекратилось. Чай был приготовлен по типично австралийскому способу, заслуживающему более подробного описания.

Мужчина достал из багажника топор, порубил им хворост, собранный тут же возле дороги, потом отыскал в машине тяжелую чугунную печурку — этакий ящик с решеткой вместо крышки. Снял решетку, положил внутрь дрова, растопил с помощью газеты. Сходил за закопченным жестяным чайником, наполнил его водой из парусинового бурдюка, подвешенного на переднем бампере. Как только вскипела вода, он снял чайник палочкой (ручка накалилась так, что нельзя было притронуться), ногой опрокинул печурку и затоптал огонь. Снова взял бурдюк и полил печурку водой. Когда она остыла, отнес ее в машину. Наконец заварил чай и налил себе и мне.

После чая он укатил восвояси, а я снова занял свой пост и успел убить сто восемьдесят три клеща, прежде чем появились еще автомобилисты — пожилая пара, владельцы поразительно маленькой машины и поразительно огромного фургона.

— Какой у вас вид! — сказала женщина. На ней был стандартный наряд: пальто, шляпа, перчатки. — Вы не из Южной Австралии? Мы туда едем.

Я понял эти слова как призыв помочь им советом и принялся подробно описывать дорогу, но, заметив, что они слушают безучастно, смолк.

— Ничего, справимся, — бодро сказал мужчина. — Спасибо!

Они уселись в свою невероятно маленькую машину с невероятно большим фургоном на прицепе и взяли курс на пустыню.

Я как раз убил девяносто третьего клеща (пришлось начать счет сначала), когда Стен и моя семья с грохотом подъехали на нашей «ведетте». Глушитель по-прежнему отсутствовал, но ось была починена, а это — главное! Часы показывали половину пятого, на установку оси ушло полчаса. Уже смеркалось (апрель здесь осенний месяц), когда мы наконец возобновили движение.

Один из гуляк предупредил меня, что первая половина дороги между Норсменом и Кулгарди «не совсем ровная». Я настроился на самое худшее, но действительность все превзошла. В темноте трудно было различать препятствия, и мы еле ползли, лишь к полуночи добрались до Кулгарди. К этому времени гараж с душевой и пылесосом, конечно, давно уже был закрыт.

Однако ничто не могло омрачить нашу радость: трансконтинентальное путешествие окончено! Последний участок до Перта в счет не шел. Каких-нибудь пятьсот километров, и всю дорогу — асфальт…

Бунт и реформа

уть расовой проблемы в Австралии можно выразить одним вопросом: что будет с аборигенами, когда их обратят на путь истинный и принудят отказаться от привычного образа жизни?

В восточных штатах и в Южной Австралии они предоставлены самим себе и лишь при наиболее счастливом стечении обстоятельств могут рассчитывать на случайную работу, да и то самую неквалифицированную. Я очень скоро убедился, что в Западной Австралии их ждет та же участь. Но здесь хоть два человека восстали против таких порядков и предприняли энергичные попытки дать «цветным» производственные навыки и обеспечить им более достойную жизнь.

Наиболее решительная (а потому и наиболее одобряемая и критикуемая) попытка была сделана золотоискателем Дональдом Маклеодом, которого называли мошенником, подстрекателем, сумасшедшим, идеалистом, доброжелателем и святым. Маклеод жил и работал на северо-западном побережье, поблизости от Порт-Хедленда и Марбл-Бара. Это один из самых жарких и засушливых районов на земле, дневные температуры почти круглый год тридцать-тридцать восемь градусов, но бывает, что больше месяца держится сорок пять градусов. Мне не пришлось отправляться в этот ад, чтобы встретить Маклеода, мы случайно застали его в Перте. Поставив фургон в третьем ярусе своеобразного террасированного кемпинга и сдав машину в мастерскую для текущего ремонта, я отправился к нему.

Дональд Маклеод поселился в скромном пансионате недалеко от центра (такого же старомодного, как во всех других больших городах Австралии), Он принял меня, облаченный в поношенный халат. Мебель была бесхитростная: раскладушка, шаткий стол и два стула. Судя по листку бумаги, который торчал из видавшей виды пишущей машинки, Маклеод явно составлял очередное ходатайство к властям.

Худой, сутулый человек, который выглядел намного старше своих сорока лет, указал мне на стул, убрал одежду со второго и сел на него так бережно, точно опасался, что он вот-вот рассыплется. Изможденное смуглое лицо обрамляла короткая бородка; глубоко сидящие глаза смотрели пристально и требовательно.

Для начала он расспросил меня о моих поездках и впечатлениях. Видимо, ответы убедили его, что я всерьез интересуюсь проблемой аборигенов, потому что Маклеод откинулся поудобнее на скрипучем стуле и сказал:

— Значит, по-вашему, об аборигенах мало пекутся, их угнетают в восточных штатах и Южной Австралии… А ведь там еще хорошо по сравнению с тем, что творится здесь, в Западной Австралии. Есть, конечно, исключение — пять-шесть тысяч человек, которые ведут вольный кочевой образ жизни в Большой Песчаной пустыне и пустыне Виктория. Их миновало проклятие цивилизации. Но остальные пятнадцать тысяч более или менее чистокровных аборигенов живут в ужасных условиях.

Иные утверждают, будто хуже всего дело обстоит на юге Западной Австралии — там-де коренные жители бездомные, заблудшие, позабытые. Но ведь на севере аборигены крепостные, если не рабы при больших поместьях. Я родился и вырос на северо-восточном побережье, знаю, о чем говорю. Как ни странно, и у меня глаза не сразу открылись. До двадцати восьми лет я, как и большинство других австралийцев, верил, что аборигены в общем-то довольны своим существованием. Они же никогда не протестовали, не устраивали бунта. Первое зерно сомнения в моем сознании посеял один иностранец. Я встретил его в 1946 году, когда в районе Порт-Хедленда искал золото, олово, вольфрам, колумбит и другие руды. Чтобы проверить его слова, я побеседовал в одном большом поместье с аборигенами, которые были наняты пасти скот. В конце концов несколько человек решились открыть мне душу. И оказалось, что они давно не довольны своим существованием.

До сих пор Маклеод качался на стуле, теперь он сел прямо, и стук ножек словно подчеркнул его последующие слова:

— Да и как им быть довольными?! Рабочий день мужчин был напряженным и долгим, а получали они всего десять-двадцать шиллингов в неделю. Их жены вообще ничего не зарабатывали, хотя были обязаны выполнять разного рода домашнюю работу в поместье. И вы не подумайте, что мужчинам выдавали деньги на руки, нет! При каждом поместье была небольшая лавка, рабочим продавали в кредит продукты и разную мелочь. И задолженность рабочих всегда превышала их заработок. Они не могли расплатиться с долгами, следовательно, не могли никуда уйти. Вот почему я называю эту систему крепостничеством. Многие скваттеры, с которыми я разговаривал, возмущались, дескать, аборигены зарабатывают хорошо, кроме жалованья получают бесплатно жилье и питание! Однако ценность этих льгот весьма сомнительна… Дома — жалкие лачуги, в питание входил только чай, сахар, мука и говядина или баранина низшего качества. Ни овощей, ни фруктов, ни молока они не знали. Большинство рабочих болели, даже умирали от истощения. Если бы еще дела скваттеров шли плохо, но ведь многие выручали по десять-двадцать тысяч фунтов в год. Жили роскошно, покупали автомашины, путешествовали в свое удовольствие…

— Аборигены, конечно, давно надеялись, что кто-нибудь обратит внимание на их положение, — продолжал Маклеод. — Уже вскоре после того, как я стал изучать условия их жизни, ко мне обратилась группа животноводов. Они спросили, согласен ли я передать в Управление по делам аборигенов их просьбы. Требования были весьма скромными — повысить жалованье до тридцати шиллингов в неделю, только и всего. Я долго колебался, знал, что тотчас против меня ополчатся все белые этого края. В конце концов решил попытаться. И все — как об стену горох… Их просьбы повсюду отвергали, называли вздорными. А мне посоветовали не совать нос в чужие дела. Тут я по-настоящему разозлился. Как поступает белый рабочий, когда он недоволен условиями труда или считает, что ему мало платят? Бастует! Не видя иного выхода, я созвал животноводов и предложил им испытать это средство. Они до тех пор даже не слыхали слова «забастовка», но после моего объяснения решили, что это будет здорово. Как пожар в степи, распространился по всем поместьям области Порт-Хедленда призыв бастовать. Спустя несколько недель восемьсот аборигенов, включая женщин и детей, оставили работу. Забастовочной кассы, разумеется, не было, сбережений тоже, и большинство забастовщиков столько лет прожили в поместьях, что уже не могли вернуться к вольной жизни предков. Чтобы они не умерли с голоду, я научил их добывать оловянный концентрат на месторождениях района Марбл-Бара. Там олово попадается в крупинках, и его добывают, как золото, отделяя на деревянных лотках, только без воды. Они помогали друг другу, заработок делили поровну, и удавалось сводить концы с концами. Скваттеры были в ярости, большинство пертцев их поддерживало. Заклеймив меня безответственным подстрекателем и заручившись поддержкой властей и общественного мнения, скваттеры перешли в контратаку.

— В контратаку? — удивился я.

Маклеод иронически улыбнулся.

— Естественный вопрос… Тут дело вот в чем: что в Австралии разрешается белым, очень редко дозволяется чернокожим. Оказалось, есть старый закон, который запрещает аборигенам без разрешения управления бастовать или оставлять работу. Прежде этот закон не приходилось применять, «цветные» рабочие всегда мирились со своим подневольным положением. А тут его вытащили на свет и немедленно приговорили тринадцать руководителей к крупному штрафу. Заплатить им, разумеется, было нечем, пришлось надолго сесть в тюрьму. Мне вменили в вину подстрекательство аборигенов на забастовку, приговорили к штрафу — девяносто семь фунтов десять шиллингов. Однако аборигены единодушно решили продолжать забастовку. Посадить всех — выгоды мало, и скваттеры избрали тактику измора, дескать, голод и лишения заставят рабочих вернуться.

Забастовщикам и впрямь скоро стало тяжело. Запасы оловянной руды истощались, не одна семья познала голод. В лагере, где жили забастовщики, распространились из-за плохого быта всякие болезни. Несколько человек нашли месторождения золота и вольфрама, но есть закон, запрещающий аборигенам владеть землей и недрами, и заявки на месторождения были поданы белыми. Я умолял управление сделать что-нибудь для бедняг, но, хотя оно обязано помогать всем нуждающимся аборигенам, тут про закон забыли! Я писал в правительство, влиятельным деятелям, в разные общества и получал только уклончивые ответы — если мне вообще отвечали. Все явно сговорились принудить строптивых аборигенов вернуться на работу — иначе не исключено, что и в других частях страны последуют их примеру.

Однажды из Перта приехал по собственному почину один видный церковный деятель. Он хотел сам ознакомиться с положением. Я отвез его в лагерь бастующих, там уже несколько человек умерли от истощения. Вдруг появляется полицейский — он явно все время следил за нами — и забирает священника, меня и двоих аборигенов, сидевших в моей машине. Власти откопали еще несколько позабытых законов: запрещение белым посещать лагеря аборигенов и без особого разрешения перевозить «цветных» с одного места на другое. Священника приговорили к штрафу — десять фунтов. А мне дали три месяца тюрьмы, ведь я теперь считался рецидивистом. Аборигенов, которых я подвез, тоже бросили в тюрьму. Мы обратились в верховный суд. Священника освободили, а мне пришлось отсидеть срок. Когда я вышел на волю, за мной следили так строго, что я ничего не мог сделать для забастовщиков. По истечении года некоторые из них сдались, возвратились на работу. Правда, им обещали повысить жалованье, как они требовали. Постепенно и другие последовали их примеру, и еще через год на месторождениях оставалась лишь горстка людей. Фактически забастовка кончилась.

Маклеод сделал паузу. Встав со стула, он пересел на кровать; очень разумный шаг, если учесть, что стул угрожающе скрипел под его тяжестью. Я пытался представить себе, каково жилось обитателям лагеря забастовщиков, но Маклеод прервал мои размышления:

— Я уже оставил все надежды чего-либо добиться для аборигенов, но тут положение изменилось. Арест священника встревожил церковные круги, они поняли, что нужна какая-то перемена. Конечно, забастовки их не устраивали, и они стали требовать отмены или пересмотра устаревших законов. Ко всеобщему удивлению, сторонники реформ победили в парламенте в конце 1949 года. Как только я узнал, что могу жить среди аборигенов, не опасаясь тюрьмы, я начал обучать немногих оставшихся на разработках, как лучше добывать олово и другие металлы.

Сначала нас было человек двадцать пять, через год стало двести, а в 1951 году уже четыреста. Шли к нам главным образом бывшие забастовщики с семьями, потом стали приходить другие. В конце концов из восьмисот аборигенов района шестьсот шестьдесят три стали членами нашей группы. Чтобы получить законное право вести переговоры от их имени, я организовал паевое товарищество. Все решения принимались после общего обсуждения голосованием, правление в составе четырех человек проводило их в жизнь. Жалованья не платили никому, но все рабочие и их семьи получали здоровую сытную пищу, бесплатное медицинское обслуживание, два раза в год выдавалась новая одежда. Половину прибыли расходовали на покупку горнорудного снаряжения и новые заявки, вторая половина шла на улучшение наших условий. Наконец-то плоды труда аборигенов доставались им самим! Работали они живо, с огоньком, к началу 1953 года мы закупили машин на пятнадцать тысяч фунтов и три овцефермы общей стоимостью двадцать пять тысяч фунтов.

— Замечательно! — воскликнул я.

— Увы, чересчур замечательно… — ответил Маклеод. — Общественное мнение опять обратилось против меня. Скваттеры меня ненавидели за то, что я отнимал у них рабочих. Купцы были недовольны тем, что мы устроили собственные лавки и закупали все необходимое прямо у поставщиков или оптовиков. Владельцы приисков считали наше предприятие проявлением нелояльной конкуренции. Миссионеры корили меня тем, что от них уходят прихожане. Чиновники Управления по делам аборигенов, относились ко мне критически, даже враждебно, после того как я прямо высказал им, что о них думаю. И все старались найти против меня ту или иную юридическую зацепку. В каких только преступлениях меня не обвиняли. Приходилось нанимать адвокатов, подолгу торчать в Перте.

И надо же было случиться, что однажды в мое отсутствие наши люди, ничего не подозревая, сдали вместо колумбита почти ничего не стоящий гравий. Я успел получить крупный аванс за колумбит, а тут пришлось возвращать деньги. Еще хуже то, что пропала многомесячная работа, теперь нужно было трудиться столько же, чтобы добыть хорошую руду. Только заем или кредит могли нас спасти, но я не имел возможности получить их. Другие фирмы отказывались брать у нас руду, боялись, что у них конфискуют поставки в уплату за наши долги. Нам нечем было платить за купленные в рассрочку машины, пришлось их возвращать. Без машин мы не могли производить столько, сколько прежде производили. И вот недавно обанкротились. Очутились там, где были семь лет назад. Аборигены отказываются возвращаться к прежним хозяевам, а куда они денутся, я не знаю… Только что завершил большую поездку, пытался докладами открыть глаза общественности, увы, без особого успеха. Разве можно надолго заинтересовать их судьбой аборигенов… Теперь вот пишу новые заявления властям, а на следующей неделе опять поеду к своим друзьям в Марбл-Бар. Не могу, что бы ни случилось, бросить их после стольких лет. Это было бы несправедливо.

Когда я уходил от Маклеода, он уже яростно барабанил на своей разбитой пишущей машинке. Я очень быстро убедился в правильности всех фактов, которые сообщил мне Дональд Маклеод. Впрочем, поговорив и с белыми, и с небелыми участниками или свидетелями этой трагедии, я понял также, что Маклеод отчасти сам был повинен в финансовом крахе. Он поспешил развить деятельность и закупил слишком много снаряжения в кредит. Но ведь это не редкость, что самоотверженные идеалисты оказываются скверными дельцами, к тому же заслуги Маклеода вполне возмещают его промахи. Управление по делам аборигенов придерживалось иного мнения. Когда оно наконец вмешалось и вызвалось помочь нуждающимся аборигенам, то первым условием поставило, чтобы Маклеод был отстранен от руководства группой. Взамен управление предложило знающего, толкового человека, обещало также не только дать денег, но и построить школы, душевые. Аборигены молча выслушали заманчивое обещание и грустно ответили: если их заставляют выбирать, то они предпочитают нужду, голод и Маклеода[24].

Пока сторонники Маклеода добивались признания своих прав, бастуя на опаленной солнцем равнине в тысяче пятистах километрах к северу от Перта, не менее примечательная драма разыгралась в Керролапе, в двухстах пятидесяти километрах южнее столицы Западной Австралии. Мне уже удалось в других местах собрать кусочки этой новой человеческой мозаики, и я вряд ли мог рассчитывать на новый материал, но хотелось все-таки съездить туда, чтобы на месте познакомиться с обстановкой, в которой жили аборигены.

Наш фургон нуждался в кое-каком ремонте, поэтому мы сдали его в мастерскую в Перте, надеясь воспользоваться каким-нибудь из отелей, которые нам рекомендовали в туристском бюро. Едва остались позади последние коттеджи Перта, как машина рванулась вперед, словно спущенная со сворки борзая. Мы очутились среди безбрежных полей и пастбищ; изредка встречались города. Красочная брошюра, которой меня снабдили в туристском бюро, очень подробно описывала населенные пункты. Непонятно зачем: они были похожи один на другой и на все остальные примитивные городишки, виденные мной в восточных штатах и в Южной Австралии.

Обычно такой городок состоит из отеля, молитвенного дома, банка, автомастерской, кафе, кегельбана и десятка коттеджей. Большинство покупателей и клиентов живут разбросанно в округе. Все строения стоят вдоль единственной улицы, а вернее — посыпанной гравием проезжей дороги. Лавки размещены в одноэтажных деревянных зданиях с навесами над фасадом для защиты от солнца. Коттеджи, банк и молитвенный дом сколочены из досок и крыты железом. Только одно строение претендует на большую роскошь — отель с кафельными стенами и затейливыми чугунными решетками балконов. В действительности эти отели не что иное, как пивные, вроде тех, с которыми я познакомился в Сиднее. Откуда столь пышное название? Очень просто: власти, борясь с недостатком гостиничных номеров, выдают разрешение на продажу напитков лишь тем кабатчикам, которые обязуются одновременно держать гостиницу. Но этим проблема не решена: большинство владельцев пивных совершенно запустили свои гостиничные пристройки и всячески отпугивают постояльцев. Доход от отеля все равно не идет ни в какое сравнение с выручкой от продажи пива. Вот почему номера выглядят очень жалко, всю мебель, как правило, составляют продавленная кровать, комод с кувшином и тазом, дешевый стул. Под потолком висит голая лампочка. Где-нибудь в конце коридора находится общий туалет и душевая, обслуживающего персонала нет. Если нужно такси — ищите сами; женщина с тяжелым багажом вынуждена уповать на помощь какого-нибудь мускулистого постояльца. К тому же часто в номере стоит несколько кроватей, и постояльцу нельзя рассчитывать на спокойное существование, потому что хозяин в любой момент способен без предупреждения вселить к нему новых клиентов.

Если число жителей превышает тысячу, в городке непременно найдется еще ипподром, кинотеатр, площадка для игры в крокет (любимое занятие пожилых дам) и памятник: заржавленная фигура солдата, или крест, или улыбающаяся богиня победы на каменном цоколе с перечнем воинов, павших в бурской и двух мировых войнах. Жилые дома такие же, как в самых маленьких городишках; разница только количественная, здесь больше улиц, и они длиннее. Унылое впечатление подчеркивается расположенными на видном месте кладбищами без единого дерева. На могилах — цементная плита или крест; ни цветов, ни дерна нет. Конечно, кладбища предназначены скорее для мертвых, чем для живых. И все-таки их запущенный вид не может не огорчать.

…Дорога вступила в густой лес, населенные пункты стали еще реже. Лес состоял из эвкалиптов, но здесь их для разнообразия называли карри и джарра. Мы остановились у могучего дерева и, взявшись за руки, вчетвером еле-еле смогли обхватить его. Прямой голый внизу ствол оставляет много места для пышного подлеска, ветви которого нависают над дорогой. Мы ехали под двойным зеленым сводом, было сумеречно и сыро, как в туннеле. Казалось, вот-вот появятся между деревьями тролли, гномы и эльфы… Но тут я вспомнил, что эти нежные создания не перенесли долгого плавания из Англии. (Кроме шуток: переселенцы оставили на родине все сказки и народные предания.) Лишь иногда в просвет сверху проглядывало небо — там, где погибли «окольцованные» деревья. Сдирание колец коры — обычный в Австралии способ сводить лес для расчистки пастбища. Таким образом поселенец освобождается от необходимости заниматься валкой, но эти мертвые леса-привидения никак не назовешь красивыми. Кое-где встречались блокгаузы, вроде тех, которые в прошлом веке строили американские пионеры «дикого запада». По соседству с блокгаузами можно было увидеть полуголых чумазых мужчин, занятых палом.

Под вечер нам посреди дремучего леса встретился городок. Стуча зубами в сыром, холодном воздухе, мы подхватили свой багаж и ринулись в отель. Туристское бюро сулило нам здесь все удобства, но отопление отсутствовало; и в номерах был страшный холод. Утром, когда мы проснулись, можно было видеть пар от собственного дыхания, а вода в тазах умывальной комнаты, расположенной в деревянном сарайчике, подернулась ледком. Осень только начиналась, и на мой вопрос владелец гостиницы честно ответил, что зимой без второго одеяла вообще не уснешь. Однако он не считал нужным установить отопление. И постояльцы не жаловались, лишний раз подтверждая своим поведением, что австралийцы народ закаленный и выносливый. Я увидел даже двух бодрячков, которые принимали холодный душ в умывальной!

Неподалеку от того места, где мы провели нашу первую леденящую ночь в эвкалиптовых лесах, в начале двадцатых годов учредили резервацию Керролап, которая с самого начала была призвана играть роль «человеческой свалки». Туда отправляли без разбору всех «цветных», от которых хотели избавиться, будь то просто неудачники или преступники-рецидивисты, подкидыши или беспомощные старики, сумасшедшие или проститутки, больные или отупевшие алкоголики и даже семьи, признанные «опасными для санитарного состояния» районов, населенных белыми. Их дальнейшая судьба никого не заботила, попасть в Керролап было все равно, что оказаться заживо похороненным. Честно говоря, было бы милосерднее просто застрелить несчастных людей, однако так далеко власти не решались пойти.

Нетрудно представить себе, как складывалась жизнь в такой резервации. (Или, быть может, для этого как раз нужно очень яркое воображение?..) Драки, избиения, пьянки были в порядке дня, быстро распространялись самые худшие болезни и пороки. Ничто не предпринималось для предоставления работы или обучения трудоспособных. Семей не было, никто не вступал в брак, однако на свет появлялось множество детей, которые были всецело предоставлены самим себе и воспитывались на примерах повседневного произвола. Как обычно, выдавали муку, сахар, чай. Жильем служили каменные постройки с пустыми комнатами без света и отопления, куда детей и взрослых запирали в пять часов дня до следующего утра. Немногочисленная охрана считала своих подопечных лживыми, наглыми, коварными и обращалась с ними соответственно.

Двадцать лет спустя после учреждения резервации Керролап пертское Управление по делам аборигенов вдруг решило, что тамошним детям, пожалуй, нужна школа. Послали туда ничего не подозревающую учительницу. Она, разумеется, тотчас сбежала из резервации обратно в Перт, и чиновники оставили мысли о реформах. Но тут вдруг на сцену выступил пожилой учитель Ноэль Уайт. Он вызвался заняться обучением керролапских детей. Как и Маклеод, Уайт много лет и не предполагал, что существует проблема аборигенов. Случайная встреча с бежавшей учительницей открыла ему глаза и побудила принять смелое решение.

Ноэль Уайт и его жена знали, что условия жизни в резервации очень примитивны, но увиденное на месте потрясло их. Прибыли они холодным осенним днем 1946 года и первым делом убедились, что квартира учителя не имеет водопровода и электричества, а мебель состоит из старых ящиков. Утром следующего дня Уайт созвал детей школьного возраста — около полусотни запущенных ребятишек, одетых в грязное тряпье. Ни душа, ни бани в резервации не было, но Уайт придумал выход: он велел детям собрать пустые жестяные банки, согреть в них на кострах воду и отмыть друг друга дочиста. Угрюмые и не очень довольные этой процедурой, ребятишки затем пришли в пустой каменный дом, отведенный под школу. Уайт оказался хорошим психологом. Решив, что английский и математика могут подождать, учитель достал из футляра свою флейту и заиграл. С удивлением слушали дети неожиданный урок, еще больше они удивились, когда учитель предложил им петь и танцевать. Выходит, школа не такое уж скучное дело!

С самого начала Уайт строго следил за тем, чтобы дети регулярно мылись. И они стали делать это охотно, потому что в награду получили новую одежду, пошитую миссис Уайт. По истечении нескольких недель контакт учителя с учениками упрочился настолько, что он стал преподавать им чтение, письмо, арифметику, естествознание и труд. Чтобы было интереснее и легче учиться детям, которые ничего не знали о мире и жизни за пределами резервации, Уайт отказался от твердой программы. Вместо этого он ходил с детьми в небольшие походы, помогал им ставить различные сценки и вскоре убедился, что они особенно быстро схватывают всякие знания, когда рисуют животных и растения, которых видели, или события и страны, о которых читали в учебниках истории и географии. Школьное управление предоставило Уайту вести преподавание, как он хочет, лишь бы это не влекло за собой дополнительных расходов. И уже через год детей было не узнать — они оказались веселыми, энергичными, любознательными.

Обязанности Уайта ограничивались школьными делами, но он не мог этим довольствоваться. Его особенно возмущало, что детей запирают в холодные мрачные спальни уже в пять часов дня. Заведующий резервацией посоветовал ему не соваться не в свое дело, но Уайт проявил упорство и добился после повторных обращений в пертское Управление по делам аборигенов разрешения детям ложиться позже. Супруги Уайт к этому времени стали как бы приемными родителями своих учеников. Вечерами они играли с детьми, устраивали спортивные состязания или у себя дома пели с учениками, рассказывали им истории. Как-то двое мальчуганов спросили, можно ли им самим иногда заниматься рисованием и живописью? Разумеется, Уайты не возражали. Целая группа детей стала собираться по вечерам в школьном помещении, рисуя красками, которые им купил учитель. Правда, большинству это занятие скоро надоело, но около десяти мальчиков упорно продолжали увлекаться рисованием.

Чаще всего юные художники рисовали деревья, цветы, животных, которых видели сами. Они любили мрачные краски, ландшафты были обычно погружены в сумрак, в лучшем случае освещены призрачным лунным сиянием. Сам Уайт не был художником и не мог ими руководить, но они делали быстрые успехи, даже самостоятельно открыли законы перспективы. Работали всегда группой, оживленно обсуждали и критиковали свои произведения. Во время прогулок по лесу обнаруживали необычайную наблюдательность и, бывало, бегом мчались домой, в школу, чтобы закрепить на бумаге свежие впечатления. Несколько мальчиков сделали даже рисунки на подушках, а девочки эти рисунки вышили яркими нитками.

Уайт не видел ничего выдающегося в произведениях своих учеников, но когда в 1948 году был объявлен конкурс детского рисунка для школьников Западной Австралии, он отправил жюри несколько произведений питомцев резервации. Рисунки получили высшую награду, попали на выставку, и многие учителя даже сомневались, что дети сделали их без всякой помощи. Уайт ответил, что можно прислать юных художников, чтобы они сами показали, на что способны. Предложение было принято, и пять мальчиков в зале выставки на глазах у публики нарисовали каждый по картине. Через несколько месяцев то же самое повторилось в Перте, куда супругов Уайт и нескольких воспитанников пригласил в целях рекламы крупный универмаг. Все хвалили примерное поведение мальчиков и их произведения, в газетах появились огромные статьи, общественность осыпала юных художников подарками. Какой-то остроумный журналист даже сводил мальчиков в скромный пертский Музей искусств, но им тут мало что пришлось по вкусу. Лишь наиболее известные французские импрессионисты удостоились похвалы. Про Сёра они сказали даже, что из этого парня может со временем выйти толк. О том, что сами они наделены дарованием, ребята и не думали; вся эта суматоха их ничуть не трогала. Гордые и довольные, хотя и несколько озадаченные, супруги Уайт вернулись со своими питомцами в Керролап.

Интерес к «вундеркиндам из дебрей» быстро выдохся: уже через полгода их забыли, публика увлеклась новыми сенсациями. Уайт был даже рад этому и считал, что мальчики слишком много времени уделяют рисованию, забывая о других, более важных предметах. Но тут в резервацию явилась энергичная англичанка Флоренс Раттер, которая приехала из Перта специально затем, чтобы познакомиться с юными художниками. Миссис Раттер представляла женскую организацию, которая занималась различными общественными вопросами в США и Англии; в Перте она случайно увидела несколько картин из Керролапа и тотчас решила, что ее организация должна поддержать мальчиков из резервации.

Приехав, она первым делом справилась, какие у них планы на будущее, и очень возмутилась, когда узнала, что ни о каких планах не может быть и речи: окончив школу, ребята будут предоставлены самим себе. Уайт мечтал хоть кого-нибудь из своих учеников определить батраками в поместья… Миссис Раттер поспешила обратно в Перт, примчалась в Управление по делам аборигенов и гневно спросила, почему никто не позаботится об одаренных мальчиках, не устроит их учиться в школу живописи или прикладного искусства. Чиновникам такая революционная мысль и не приходила в голову, и они отвергли ее как нереалистичную. Да и откуда взять денег на рискованный эксперимент? Неугомонная миссис Раттер заверила, что деньги будут. Управление согласилось подумать… Миссис Раттер стала устраивать выставки в крупнейших городах Австралии, выступала в газетах, по радио, собирала средства. Через несколько месяцев она, торжествующая, приехала опять в Перт и передала управлению собранные деньги. Их было не так уж много, но миссис Раттер заверила, что сбор средств будет продолжен в Европе; к тому же она разместила заказы на несколько сот картин и обещала найти покупателей на все будущие произведения мальчиков из Керролапа. В конце концов управление взялось устроить юных художников.

Вернувшись в Европу летом 1951 года, Флоренс Раттер вскоре устроила выставку в Англии, затем в Голландии. Критики очень хвалили картины, восхищались дарованием их авторов. Миссис Раттер сообщила о достигнутом в Перт и попросила прислать еще картины. Однако полученный оттуда ответ был немногословным и уклончивым, а картин больше не поступало. Окольными путями она в конце концов узнала, что Керролапская школа закрыта, и мальчики разъехались.

Что же произошло?

Очень просто: в пертском Управлении по делам аборигенов никто не верил в будущее одаренных ребят. Чиновники посчитали идеи англичанки нелепой причудой и, как только она уехала, поспешили забыть о своем обещании. Правда, энергичные действия миссис Раттер побудили их вызвать из резервации троих наиболее талантливых воспитанников; двоих определили рассыльными в управлении, третьего отдали в ученики-маляры в департамент общественных работ. Всем троим предложили вечерами учиться на курсах, готовящих художников-рекламистов. Не совсем так Флоренс Раттер представляла себе заботу об одаренных мальчиках. Им было всего по тринадцати лет, и, очутившись в большом городе, они чувствовали себя одинокими и заброшенными. Уже через несколько месяцев все трое куда-то исчезли. В управлении сочли этот своеобразный эксперимент достаточно ясным свидетельством того, что дети аборигенов не способны быть художниками, и сделали свои выводы: запретить школьникам Керролапа рисовать в свободное время! И послали им мячи, биты, боксерские перчатки — пусть выкинут дурь из головы и займутся более полезными увлечениями. Ребята не возражали против спорта, но почему-то заметно приуныли, учение пошло хуже. Чиновники решили, что во всем виноват Ноэль Уайт. В один прекрасный день ему сообщили, что он переводится в другое место, а Керролапская школа закрывается.

Детей поменьше разместили по миссионерским школам, старших (в том числе художников) выпустили из резервации на все четыре стороны. У кого были родичи, поселились с ними, другие поступили работать в поместья, несколько человек стали бродягами. Сейчас точно известно местонахождение единственного юного художника. Этот бедняга в тюрьме: решив отомстить обществу, он изрубил топором чью-то автомашину. В Керролапе без успеха пытались организовать сельскохозяйственное училище, а в 1952 году все здания были переданы миссионерам, которые переименовали поселок в Меррибенк. Видно, их смутило, что Керролап означает «потерянные души»…

Афганский экспресс

конце апреля прекратились тропические ливни в северной части Австралии. Это значило, что в ближайшие месяцы мы сможем без особых затруднений разъезжать по огромной Северной Территории, единственной части Австралии, где нам еще не удалось побывать. Но как туда попасть? Задолго до приезда в Западную Австралию я начал подозревать, что шоссе, соединяющее этот штат с севером, может оказаться довольно скверным. Однако действительность приготовила мне сюрприз похуже: большая часть шоссе существовала только на карте! Я долго отказывался верить этому, но, побеседовав с десятком фермеров, правительственных чиновников, землемеров и других лиц, знающих северную часть штата, убедился, что премудрые австралийские картографы еще раз подвели меня.

Я сказал одному зоологу из местного университета, что служащий «Дома Австралии» в Лондоне заверил меня, будто нет ничего проще, как объехать вокруг Австралии на машине. Мой собеседник чуть не умер со смеху.

— Должно быть, этот служащий подразумевал гонки «Редекс», — объяснил зоолог. — Действительно, раз в год устраивают автомобильные гонки вокруг всей Австралии, и отдельные участники добираются до цели. Но на что похожи к этому времени их машины! И большая часть их застревает как раз на границе Западной Австралии и Северной Территории. Я хорошо знаю те места, участвовал во многих научных экспедициях. Там песок и низкие горные гряды, иссеченные множеством лощин. У нас были «лендроверы» и специальное снаряжение, и то мы сплошь и рядом попадали впросак. Будь у вас машина с повышенной проходимостью, да если бы вы могли рассчитывать на бензозаправочные станции и автомехаников, которых на время гонок размещают по этапам, я бы, возможно, посоветовал вам интереса ради сделать попытку. Но без обслуживания, да еще с фургоном на буксире!.. Дальше Порт-Хедленда не проедете. К тому же в следующем месяце на островах Монте-Белло у северо-западного побережья будут испытывать новую атомную бомбу, так что вся область закрыта.

Я знал, что иногда удается проехать на машине в Северную Территорию из Южной Австралии напрямик по компасу и что туда ведет скотогонная дорога с побережья Квинсленда. Но перед самым выездом из Аделаиды меня предупредили, что эти пути, которые и в хорошую-то погоду недоступны для обычных автомашин, теперь перерезаны наводнением. А другой дороги даже на карте не было. Правда, Перт связан авиалинией с Дарвином на севере, однако машину и фургон в самолет не погрузишь, а без них мы в тамошней глуши далеко не уедем. В пароходстве нам сказали, что все места на судах, идущих в Дарвин, забронированы на год вперед, к тому же суда автомобилей не перевозят. Оставался последний шанс — так называемый афганский экспресс до Алис-Спрингса, который ходит по единственной железной дороге, связывающей юг с Северной Территорией. Название поезда — пережиток тех времен, когда сообщение с Северной Территорией осуществляли афганские погонщики верблюдов[25]. Железная дорога начинается в Аделаиде. Значит, надо возвращаться через Нулларборскую равнину… Впрочем, нас это не очень пугало, мы уже знали дорогу. И я с трепетом приступил к изучению таинственной загадки, именуемой австралийскими железными дорогами.

Во второй половине прошлого века, когда в Австралии начали строить железные дороги, штаты были еще совершенно самостоятельны. Чтобы ограничить торговлю рамками своих границ, каждый штат ввел свою ширину колеи. В Новом Южном Уэльсе избрали нормальную колею, то есть тысяча четыреста тридцать пять миллиметров, а в Квинсленде узкую (1067 миллиметров), в Виктории, наиболее богатом штате, широкую (1600 миллиметров). Казалось бы, на этом исчерпаны все возможные варианты, но в Южной Австралии придумали особо узкую колею, семьсот шестьдесят два миллиметра, и перешли на тысячу шестьдесят семь миллиметров, когда оказалось, что на игрушечных рельсах поездам трудно удерживать равновесие.

В Западной Австралии и Тасмании, которые самой природой отрезаны от остальных штатов, можно было спокойно применить ту же колею, что в Квинсленде. А чтобы помешать плохим патриотам из купцов в обход постановлениям перегружать свои товары с одной дороги на другую, власти проложили линии так, что они кончались, не доходя до границ. В итоге, как и было задумано, торговля каждого штата сосредоточилась вокруг столицы. Например, фермерам западной части Виктории приходилось посылать свою пшеницу и баранину в далекий Мельбурн, а не в Аделаиду, до которой было рукой подать через границу. Поселенцы севера Южного Уэльса могли торговать только с Сиднеем, хотя им выгоднее было бы поддерживать торговые связи с Брисбеном в Квинсленде. И так далее.

Казалось бы, цель достигнута, но, конечно же, австралийцы, к своему замешательству, очень скоро обнаружили, что зависят друг от друга, что торговля через границы экономически необходима. Мысль о федерации победила уже в 1900 году, тогда же отменили все местные таможенные пошлины, но разная колея осталась. Неудобство такого порядка давало себя знать на каждом шагу. И уж совсем катастрофическое положение возникло в годы второй мировой войны, когда стране угрожало японское вторжение, а необходимость частой перевалки сильно тормозила транспортировку военных материалов и войск. Все государственные деятели торжественно поклялись ввести стандартную колею, как только кончится война. Но этот проект остался на бумаге.

По-прежнему расходуется много времени и денег на перевалку товаров, посылаемых по железной дороге. На сравнительно коротком участке пути от Брисбена до Мельбурна перевалка происходит дважды: сперва на границе между Квинслендом и Новым Южным Уэльсом, потом на границе Уэльса и Виктории. Если груз идет дальше, до Перта в Западной Австралии, его надо переваливать еще три раза. Даже Сидней и Мельбурн не соединены прямым сообщением, тысячи пассажиров ежедневно сходят на границе и меняют поезд. Причем те, кто едут с севера на юг, должны пересаживаться среди ночи. От планов стандартизации колеи еще не отказались, поэтому ни один штат не хочет покупать новых локомотивов и вагонов (вдруг придется их потом списывать). В результате подвижной состав настолько изношенный, что поезда то и дело останавливаются или сходят с рельсов. В Новом Южном Уэльсе положение лучше, чем в других штатах, и то в январе — феврале 1956 года не было дня, чтобы не сошел с рельсов поезд. Правда, из-за медленного движения опасность невелика, но все-таки трудно при таких порядках соблюдать расписание.

Меня, когда я начал изучать возможности доехать по железной дороге до Алис-Спрингса, заботили не столько эти неполадки, сколько то, что различные железнодорожные компании Австралии не объединены, и неизвестно, куда обращаться за справками и билетами. По простоте душевной я пошел на вокзал в Перте и спросил, можно ли купить расписание поездов. У служащего был такой вид, словно я справился о времени отправки следующей ракеты на луну.

— Расписания нет, — сказал он. — Но вы скажите, куда вам надо, и я отвечу, когда идет поезд.

Я объяснил, что хочу попасть в Алис-Спрингс.

— Алис-Спрингс? — Он даже сел от удивления. — Но там не наша дорога. Мы продаем билеты только на поезда в пределах Западной Австралии и на трансконтинентальные маршруты. Железная дорога до Алис-Спрингса — во всяком случае, ее последний отрезок — принадлежит федеральному правительству. Первый отрезок, если не ошибаюсь, собственность южноавстралийского правительства.

У федерального правительства была в Перте железнодорожная контора, но она заведовала только товарными перевозками. Тогда я пошел в южноавстралийское туристское бюро. Здесь мне смогли дать нужные справки. Я узнал, что афганский экспресс не только обеспечивает пассажирам все удобства, но и перевозит автомашины. Правда, мой восторг поумерился, как только я услышал, что:

1. Поезд идет раз в неделю.

2. Места надо заказывать за два месяца.

3. Билеты продаются только на вокзале в Аделаиде.

Я решил не сдаваться, сочинил длинное письмо начальнику вокзала в Аделаиде и подробно рассказал про наши затруднения. Он ответил незамедлительно, предлагая места на август. Я снова написал слезницу, и мое письмо, видимо, тронуло его, потому что он сразу сбавил срок ожидания до каких-нибудь нескольких недель. Но это меня тоже не устраивало, и я продолжал переписку. Моя тактика оправдалась: пришло короткое извещение — для нас, машины и фургона забронированы места на поезд, идущий через восемь дней.

Мы поспешили в обратный путь через Нулларборскую равнину. На этот раз для разнообразия поломали две рессоры и пробили дыру в кузове снизу. Тем не менее скорость была вполне приличной, и мы достигли нашей цели — Порт-Огасты — еще накануне отхода поезда.

Мы попрощались со Стеном — ему надо было возвращаться на работу в Сидней — и отправились во временный кемпинг, где гостили по пути в Западную Австралию. Нам отвели то же место, что в прошлый раз. Бумеранг снова завершил свой полет…

Почему-то машины пассажиров алисспрингского экспресса грузят на поезд в маленьком поселке Куорн, недалеко от Порт-Огасты. На всякий случай мы приехали в Куорн в девять утра, хотя экспресс отправлялся во второй половине дня. Вокзал — неприглядное деревянное здание — был заперт, служащих не видно. Я спросил двух местных жителей, загоравших на лавке в сквере по соседству, где искать билетного кассира и начальника станции.

— Кассир — я, а вот это — начальник, — последовал сердитый ответ.

Как я сразу не догадался?.. Забыл, что австралийские железнодорожники редко носят форму. (В отличие от почтальонов, телеграфистов, таможенников и других государственных служащих у них есть форма, но они ее почти никогда не надевают.) Зная требования австралийского этикета, я непринужденно подсел к ним, поболтал и лишь потом перевел разговор на такие темы, как расписание поездов и билеты. Ни тот, ни другой не проявили особого интереса к железнодорожным делам, но потом кассир все-таки любезно сообщил мне, что человек по имени Боб начнет грузить машины возле переезда в половине второго. Билетов продать он мне не мог, так как не знал, включены ли мы в список пассажиров. Я вежливо полюбопытствовал, нельзя ли посмотреть список. Оказалось, нельзя — он еще не получен из Аделаиды. Когда отходит поезд, кассир точно не мог сказать. «Вечером…»

Итак, пока нам было известно только одно: погрузка машин начинается в половине второго. Мы решили заполнить ожидание знакомством с окрестностями. Случайно проехали как раз тот переезд, где должен был работать Боб. И увидели, что на товарный состав — тридцать открытых платформ — уже давно начали грузить автомобили! Невысокий человечек в потертом комбинезоне и свитере жестом показывал владельцу желтой легковой машины, чтобы тот проезжал в край состава. Видимо, это и есть Боб, и, видимо, ему списки не нужны… Мы последовали примеру других автомобилистов и поспешили занять место. Это оказалось не так просто, потому что перекинутые с платформы на платформу рельсы были очень уж узкие. Только мы закончили маневр, как появился целый караван грузовиков, которые везли снаряжение для нового уранового рудника в Северной Территории. Они попытались пробиться своим ходом — не получилось. Водители, разумеется, не заказывали заранее мест, но это не тревожило ни их, ни Боба. Весь караван погрузился на платформы. В половине двенадцатого Боб ушел перекусить. Машины продолжали прибывать, и владельцы отлично обходились без его помощи. К половине первого все платформы были заняты. А возле полотна росла очередь… Боб закусывал. В двадцать пять минут второго подкатила роскошная красная машина, ее владелец — американский турист — выскочил из кабины и нетерпеливо спросил, где идет погрузка. Мы показали на заполненные платформы.

Известны сотни видов эвкалипта, но самые красивые — так называемые привидения. Они растут преимущественно во внутренних областях страны, а название связано с тем, что белая кора ночью светится

Аборигены, которым удалось сохранить свободу, живут преимущественно охотой и постоянно кочуют. Время от времени они собираются в потайной пещере и отмечают свои религиозные праздники

На севере Австралии аборигены часто иллюстрируют племенные предания картинками на коре, обнаруживая замечательный дар обобщения

Одно из преимуществ Северной Территории — здесь всегда можно найти место для стоянки. Свернув с шоссе Алис-Спрингс — Дарвин, мы почти не встречали людей

Всюду нам попадались высокие башни из глины, сооруженные многочисленными муравьиными колониями. Местами башни стояли так часто, что мы буквально занимались автослаломом

— Что за безобразие! — воскликнул он. — Я заказал место два месяца назад, и на вокзале в Аделаиде мне сказали, что надо быть здесь в половине второго.

Несколько голосов из очереди поддержали его. Мы со времени прибытия в Австралию впервые увидели иностранную машину (к тому же с нью-йоркским номерным знаком) и сразу прониклись сочувствием к владельцу. Объяснили, что и как, и он вместе с еще двумя пострадавшими помчался на станцию. Любопытство заставило меня присоединиться к ним. Теперь кассир сидел за загородочкой в станционном здании и чистил ногти. С недоумевающим видом выслушал американца и ответил:

— Ах вот что, машину не погрузили. Да вы не волнуйтесь, оставьте ее у переезда, я позабочусь, чтобы она была отправлена в следующий четверг.

Американца такой ответ, естественно, не устроил, и он, выкрикивая страшные угрозы, помчался на почту слать телеграммы своему правительству и посольству. Его австралийские товарищи по несчастью пожали плечами и сдали кассиру ключи от своих машин. Они явно привыкли к таким злоключениям. Возражали только две семьи, которых даже не оказалось в списке пассажиров. Но кассир напомнил им, что можно завтра улететь самолетом в Алис-Спрингс, если не хочется ждать в Куорне, и они безропотно ретировались.

Время шло, поезд не показывался. Железнодорожные служащие ничего не знали, они успели к этому времени захмелеть. Осень, смеркалось рано, к вечеру стало холодновато. Зала ожидания не было, скамеек тоже, поэтому мы пошли к товарному составу и забрались в свой фургон. Странное совпадение: одновременно вернулся Боб, неся охапку сучьев. Я решил, что он сейчас разожжет костер для озябших пассажиров, и с любопытством следил в окошко. Но Боб прошел вдоль состава и положил по четыре сука на каждую платформу. Потом принес откуда-то веревки и тоже положил по четыре штуки на платформу. После этого вернулся в голову состава, сложенной вдвое веревкой захватил переднюю ось первой машины, зацепил петлей крюк под платформой и с помощью сука стал затягивать веревку. За два часа он таким способом привязал десять машин, оставалось двадцать три. Было совсем темно, и, опасаясь, что платформы простоят до следующего четверга, если Боб не управится вовремя, я вышел из фургона и предложил свою помощь. Но Боб явно понял мои эгоистические мотивы. Он заверил меня, что отлично справится сам и вообще спешить некуда, потому что поезд всегда опаздывает на несколько часов.

— Ну, слава богу, — облегченно сказал я. — А когда все-таки он будет здесь?

— Да часов около шести.

Я смиренно возразил Бобу, что уже семь. Он бодро ответил:

— Значит, придет в восемь.

И почти угадал: ровно в девять к станции в облаке дыма и пара подкатил поезд. Семь спальных вагонов первого класса, ресторан и в самом конце общий вагон, который мало чем отличался от товарного и был битком набит пассажирами. Зато спальные вагоны почти могли сравниться с нашим европейским третьим классом. Только мы отыскали свои полки (проводник почему-то не показывался), как поезд без всяких предупреждений дернулся и пошел. Множество пассажиров/ которые блуждали во мраке, держа в руках багаж и детей, стали прыгать на ходу. Это было очень не просто: перрон отсутствовал, а первая ступенька находилась в метре над землей. Отойдя на несколько сот метров, машинист дал задний ход, чтобы забрать грузовые платформы.

Уже к половине одиннадцатого сцепка была закончена, и поезд, по-прежнему без сигналов, вдруг рванулся на север. Не скажу, что колеса были квадратные, это было бы небольшим преувеличением, но уж, во всяком случае, восьмиугольные, судя по страшной тряске. Это еще куда ни шло, но вагоны почему-то кренились, точно корабль в шторм, и пассажиры то и дело шлепались на пол. Пожилой человек, которого вместе со мной швырнуло в угол прохода, объяснил мне, в чем дело: вагоны рассчитаны на нормальную колею, а колеса — на узкую. Я поблагодарил за разъяснение и снова закувыркался.

Было уже поздно, и мы решили ложиться спать. Мария-Тереза и Маруиа заняли свое купе, я пошел в соседнее, где одна полка почему-то оставалась свободной. Усталость взяла свое, и через часок я, несмотря на грохот и тряску, задремал.

Среди ночи я проснулся оттого, что кто-то вошел в купе и зажег свет. Это был плечистый мужчина в синем комбинезоне. Сбросив привычным движением ботинки, он, одетый, растянулся на нижней полке и спросил:

— Эй, сосед, спите?

Я заверил его, что не сплю.

— Слава богу, — обрадовался он. — А ведь я и на этот раз с ней справился. Выпьем по этому случаю?

Мы стали пить теплое виски из грязных стаканов, а я ломал себе голову: с кем из пассажирок он справился и каким образом? Но тут выяснилось, что «она» всего-навсего машина (паровоз), а мой спутник (его звали Генри) по специальности ремонтник. После выхода из Аделаиды он уже дважды чинил паровоз, и похоже было, что ему предстоит еще не раз показать свое искусство в ближайшие дни.

— Не понимаю, чего они не заведут новых паровозов, — сказал Генри. — Это же в конечном счете дешевле, чем все время возить ремонтников. За сверхурочные мне платят вдвойне, работа хорошая, но все-таки уйду я скоро отсюда, теперь не то стало. Прежде машинист, как увидит диких индеек, кенгуру или какую-нибудь другую дичь, останавливает поезд, все пассажиры хватают свои ружья и идут на охоту. Любой мог пройти на паровоз и попробовать вести его. Все знали друг друга, отношения были самые простые. А теперь вот всякие новые моды завели, за эффективностью гонятся, все спешат, требуют, чтобы соблюдали расписание.

Но тут появился проводник (до сих пор я его не видел) и передал Генри, что паровоз опять хандрит. Ремонтник вздохнул, проглотил остатки теплого виски и побрел на работу.

Опасаясь, что мне больше не придется увидеть проводника, я поспешил спросить его, когда мы будем в Алис-Спрингсе.

— В субботу, — ответил он. — Самое позднее — в воскресенье. Если, конечно, не будет серьезных неисправностей.

Я горячо поблагодарил за исчерпывающий ответ и погасил свет. Уснул сразу благодаря виски.

Когда я проснулся, поезд стоял неподвижно. В чем дело? Я открыл окно и выглянул наружу. Сперва мне показалось, что кругом ровная песчаная пустыня, но когда глаза свыклись с ярким утренним солнцем, я различил, что земля покрыта гравием и лишь кое-где торчали пучки жесткой травы. Пассажиры прогуливались вдоль полотна, несколько громко смеющихся мужчин окружили моего приятеля Генри. Быстро одевшись, я поднял полку и вышел. Впервые я увидел наш поезд днем и невольно удивился — как может крохотный музейный паровозик тащить такой длинный и тяжелый состав? Длинный состав… Но чего-то не хватает? Ну да, товарных платформ!

Я испуганно спросил Генри, что произошло.

— Не волнуйтесь из-за ерунды, — сказал он. — На этот раз платформ было столько, что паровоз не осилил их. И к ним подали другой локомотив. Да он нас скоро догонит.

— Возможно, — согласился я. — Если наш паровоз всю дорогу до Алис-Спрингса будет вот так ломаться.

— А сейчас никаких поломок нет, — возразил мне один из собеседников Генри. — Просто перерыв на завтрак.

— Перерыв?

— Ну да. У паровозных машинистов есть право на пять перерывов в день. Одновременно завтракать и вести паровоз нельзя, вот и стоим.

К сожалению, для пассажиров таких остановок не делали, а надо бы. Чтобы пробраться по всем коридорам в вагон-ресторан, требовался дар канатоходца и выносливость боксера-профессионала. А там уже все было занято, и приходилось три-четыре раза проделывать сложный путь, чтобы захватить место. Но это пустяки, куда сложнее оказывался самый процесс еды. Как ни примеряйся, вилка или ложка почему-то попадает в волосы, глаза, воротник — куда угодно, только не в рот. Правда, с супом дело обстояло проще. Половина выплескивалась на стол, едва официант выпускал тарелку из рук, вторая половина оказывалась на коленях пассажира, прежде чем он успевал зачерпнуть ложкой. То и дело во время особенно сильного крена кто-нибудь летел со стула. Официанты двигались рывками, ускоренным темпом, как в старых чаплинских фильмах (единственная разница — они не кидали нам нарочно еду в лицо). Пассажиров эта кутерьма страшно потешала. Сначала мы тоже смеялись, но когда голод взял свое, наш смех стал уже не таким непринужденным.

Торчать все время в спальном купе было скучно и жарко, и мы даже радовались частым остановкам, которые позволяли немного размяться. Местность кругом была все такая же сухая и пустынная, лишь изредка мелькали похожие на кустарник деревья мульга (разумеется, тоже из эвкалиптовых)[26]. Некоторое разнообразие вносили многочисленные холмы и низкие горные гряды. Издали они переливались фиолетовыми, серыми, голубыми оттенками, но вблизи были коричневыми или темно-красными. Из жилья мы видели только палаточные лагеря для путейцев. Все рабочие были недавно прибывшие эмигранты, преобладали итальянцы, югославы, греки и люди без государственной принадлежности. Ради бесплатного проезда они еще в Европе подписали обязательство два года работать там, куда их пошлет федеральное правительство. Я говорил с некоторыми из них; они уверяли, что ни за что не взяли бы такого обязательства, если бы представляли себе возможность существования таких железных дорог, как Алисспрингская. Зато другие были очень довольны высоким заработком, который поневоле сберегали, так как в пустыне не на что его тратить. Если поезд проходил мимо лагеря, не останавливаясь, бригада на ходу сбрасывала рабочим фрукты и газеты. Судя по их лицам, они предпочли бы, чтобы им сбросили несколько пассажирок.

Возле одного сарайчика, — очевидно, станции — сошли двое мужчин с какими-то железными ящиками на груди и вещевыми мешками за спиной. Это искатели урана решили попытать счастья среди красно-бурых гор. В поезде было немало их коллег, кроме того, ехали богатые фермеры, скотоводы, миссионеры, государственные служащие и конторщицы. Все они возвращались в Северную Территорию из отпуска на побережье. Чиновников и помещиков, а также их жен сразу можно было отличить по элегантной одежде: мужчины — в шерстяных костюмах, с галстуками; женщины — в платьях, туфлях на высоких каблуках, нейлоновых чулках. Несколько дам постарше даже щеголяли меховыми воротниками.

Скоро все пассажиры называли друг друга по имени и стали ходить в гости к соседям.

Совершенно случайно поезд под вечер остановился у озера Эйр, самого большого в Австралии (на этот раз машинисты решили пройти вперед по путям, проверить рельсы).

Несмотря на страшный зной, мы вышли поглядеть на Эйр.

— Ура, папа, на озере лед! — радостно закричала Маруиа. — Можно я покатаюсь?

Но это был не лед, а соль и не на поверхности, а на дне — в озере не было ни капли воды. Твердая раскаленная корка отражала солнечный свет, как зеркало, и мы поспешно отступили. Возвратившись в прохладный вагон, где было всего тридцать два градуса, я взял несколько книжек из своей путевой библиотеки и принялся изучать странное явление, которое в Австралии невесть почему называют озерами.

Если посмотреть на любую карту Австралии, можно подумать, что в середине материка есть полтора десятка больших озер. В действительности они почти всегда сухие, и береговая линия обозначает лишь предельное распространение воды в прошлом. А голубой цвет, очевидно, символически передает мечту картографа о том, что когда-нибудь в этих местах снова пойдут дожди. Причина катастрофической нехватки воды в том, что почти все реки, текущие к сердцу континента, бесследно теряются в песках, не дойдя до озер. И речь идет не о каких-нибудь ручейках! Многие реки вначале достигают в ширину пятидесяти-ста метров, в глубину — пяти-десяти метров. Легко понять удивление и разочарование первых поселенцев, когда они после долгого и опасного плавания по реке вдруг оказывались на мели в пустыне… Приходилось брести назад на побережье и сообщать, что новая река приказала долго жить.

Иногда, после очень бурных и долгих ливней на побережье, реки добираются до озер и пополняют их. Но это чрезвычайно редкое событие. Лишь однажды одно из таких пересыхающих озер Южной Австралии случайно оказалось наполненным водой, когда к нему впервые вышел путешественник. Счастливчик настолько обрадовался, что помчался в Аделаиду, ценой немалых расходов построил пароход и на верблюдах по частям отправил его к озеру. Но караван шел медленно, и, когда они добрались до цели, озеро высохло так основательно, что его не сразу нашли. Говорят, пароход до сих пор лежит в песках в ожидании более благоприятной обстановки…

Еще капризнее озеро Джордж, неподалеку от Канберры. Оно единственное на всем восточном побережье, и, поскольку эта область колонизована больше ста лет назад, мы располагаем точными данными о его переменчивой судьбе. С 1816 по 1830 год озеро было заполнено водой, потом оставалось сухим до 1874 года, если не считать кратковременного наполнения в 1852 и 1864 годах. Вода держалась с 1874 до 1900 года, а затем вдруг пропала, и дно поросло густой травой. Сорок пять лет спустя воды все не было, и в конце второй мировой войны правительство решило разделить отличное пастбище между ветеранами. Только осуществили этот благой проект, как начался страшный ливень, и постепенно озеро наполнилось вновь. В начале нашего путешествия, по пути в Канберру, мы проехали мимо озера Джордж и видели на нем целую флотилию парусных яхт и моторных лодок. Недавно пять кадетов из военно-морского училища Канберры утонули на ветеранском пастбище…

Озеро Эйр хотели было совершенно убрать с карты — оно как было безводным в год открытия (1840), так и оставалось. Однако летом 1949–1950 годов наступила перемена. В Австралии привыкли к катастрофическим наводнениям, но такого потопа в Квинсленде никогда не видели. Вода отрезала города, затопила дороги, смыла хутора, погубила десятки тысяч коров и овец. Все сухие русла на западных склонах приморских гор заполнились могучими потоками. И произошло невероятное: эти реки пробились сквозь высокие дюны и дошли до озера Эйр. Несколько месяцев лил дождь. В августе 1950 года двое географов совершили разведочный полет и увидели синее море, окруженное зеленым лугом с миллионами чудесных цветов. Вдоль берегов кишели чайки, лебеди, пеликаны, утки, зуйки и другие водные птицы. Другая группа ученых приехала из Аделаиды на джипах. Они захватили с собой катер и смогли установить, что глубина озера четыре метра, а полуметровый пласт соли совершенно растворен дождевой водой.

Однако сильный зной вызвал бурное испарение, и годом позже новая экспедиция обнаружила, что озеро Эйр наполовину высохло. В северной части на обнажившемся глинистом дне уже снова отложилась соль, в южной части содержание соли в воде составляло двадцать три процента — в семь раз больше, чем в море. Температура воды была тридцать пять градусов, но участники экспедиции с наслаждением искупались, так как температура воздуха была сорок — сорок пять градусов. Трава, цветы, птицы исчезли, вдоль берегов лежали тысячи погибших кроликов, отравленных солью. В живых остались только черные осы, которые довели ученых до безумия.

Не успело Эйр пересохнуть опять, как в январе 1953 года его наполнил новый рекордный ливень. Недавно оно вернулось все-таки в свое обычное состояние, став, как и все австралийские так называемые озера, безжизненной соляной пустыней.

Через несколько часов после Эйра состав остановился так резко, что я упал и выронил из рук книгу, которую читал. (Кажется, в этом поезде только тормоза действовали безотказно, и машинист на радостях включал их, не сбавляя хода.) Мария-Тереза и Маруиа раньше меня поднялись с пола и открыли окно посмотреть, в чем дело.

— Мираж, — уныло произнесла Мария-Тереза.

Я выглянул, протер глаза, опять поглядел. Действительно, мираж: в ста метрах от полотна посреди пустыни деревянное строение с вывеской, на которой большими черными буквами написано «Уильям-Крик». Может быть, это не мираж, а заброшенный хутор? Вдруг мы заметили, что пассажиры и поездная бригада спешат к зданию.

— Как насчет того, чтобы выпить пивка? — спросил наш сосед, войдя к нам в купе. — Правда, оборотистый парень? Открыл здесь пивную!

— Возможно, — неуверенно ответил я. — Но покупа-телей-то нет, если не считать пассажиров.

— Этого вполне достаточно. Вы забываете, что в Австралии не продают пива в поездах.

Разумеется, мы присоединились к остальным. Хотелось познакомиться с предприимчивым кабатчиком, который обеспечил себе, наверно, самую спокойную работу во всей стране: за неделю здесь проходило только два поезда — один на север, другой на юг. Он жил в полном одиночестве и клялся, что чувствует себя превосходно. Дела его явно шли хорошо — пассажиры нагрузились бутылками теплого пива, тащили целые ящики. Началось состязание, кто больше выпьет. Только и слышно было, как летит из окон пустая посуда. Приподнятое настроение, которое царило всю дорогу, переросло в ликование, отовсюду доносились песни и смех. Вот уже проводник и несколько механиков тащат отчаянно отбивающегося пьянчужку…

— Не беспокойтесь, на первой же станции высадим, — утешил нас проводник.

Следующая станция называлась Уднадатта. Когда мы подъехали к ней, было совершенно темно. Неужели проводник. выгонит пьяницу в пустыню? Я вышел посмотреть, чем все это кончится, но оказалось, что Уднадатта — настоящий городок, насчитывающий два десятка домов. На перроне стояли двое полицейских и еще четверо мужчин — как потом выяснилось, их ссадили здесь неделей раньше за разные провинности и они уже отбыли свое наказание. Видимо, в здешней тюрьме было место только для четверых: ровно столько гуляк увела полиция. Впрочем, одна угроза застрять на неделю в этой глуши усмирила всех буянов в поезде.

Когда мы легли спать, до Алис-Спрингса было еще далеко, я даже сомневался, что мы завтра прибудем на место. Но утром нам сказали, что осталось всего двести километров. От Генри мы узнали, чему обязаны таким достижением: за ночь паровоз ни разу не ломался, и подъем у Финк-Крика удалось одолеть с первой попытки. Бывает, составу приходится снова и снова отступать и набирать скорость, чтобы пройти критическое место. Иногда на эти маневры тратят несколько часов.

За ночь ландшафт несколько переменился; теперь мы видели не только многочисленные мульги, но и высокую траву. Долго старались высмотреть какое-нибудь животное, которыми изобилуют эти места, но приметили только одного эму (австралийский страус). Он выскочил из-за куста и пустился бежать вперегонки с поездом.

Победил страус. Это нас нисколько не удивило. Мы уже подсчитали, что средняя скорость движения на пути из Куорна была двадцать семь с половиной километров в час.

Около полудня появился первый признак того, что мы приближаемся к населенным местам. К сожалению, этим признаком была корова, которая преспокойно прогуливалась по железнодорожному полотну. Чтобы не наехать на нее, машинист, как обычно, прибег к своим обожаемым тормозам и тотчас дал задний ход. Корова осталась цела, хуже пришлось пассажирам, которые полетели с полок. Я вовремя поймал Маруиу, но Мария-Тереза стукнулась головой об оконную раму так сильно, что потеряла сознание. В соседнем купе свалились на пол трое детей. Кому-то попало по голове графином, и в каждом вагоне минимум два-три человека растянули руку или ногу.

Мы еще не пришли как следует в себя после коровьего инцидента, когда въехали в Алис-Спрингс. Почему-то никто не встречал поезд. Кажется, мы побили все рекорды скорости, и нас в это время просто не ждали. После усиленных поисков мне все-таки удалось найти человека, который неохотно признался, что работает на железной дороге. Когда придет товарный состав? Никакого представления…

События последних суток сделали нас пессимистами.

В унылом настроении мы поселились в одной из двух местных гостиниц, где кучка громогласных золотоискателей и скотоводов до половины двенадцатого ночи развлекала всех постояльцев частушками времен первой мировой войны. Остальную часть ночи они ходили друг к другу в гости из номера в номер. Утром мы, совершенно обессиленные, побрели к вокзалу и сели под самым развесистым деревом, решив не уходить со станции, пока не дождемся машины. Товарный состав пришел в половине четвертого, но по случаю воскресенья никто не хотел разгружать платформы. Мы, как и остальные пассажиры, иного и не ждали, обошлись без посторонней помощи.

А потом вывезли свой фургон в тихую пустыню, отцепили его и повалились на койки. Напоследок я еще расслышал голос Марии-Терезы (у нее болела голова, а вокруг глаза расцвел синяк):

— Жаль, что верблюжий экспресс заменили железнодорожным. Я бы предпочла проделать этот путь верхом на верблюде. Уверена, что было бы и быстрее и удобнее.

Я тоже так думал.

Забытый Север

сли на австралийца вдруг нападет сентиментальность (это бывает редко) и он со слезами в голосе заговорит о своей любимой Алисе, в девяноста девяти случаях из ста окажется, что он подразумевает не жену и не невесту, а городок в центре континента, названный Алис-Спрингс, в обиходе чаще всего именуемый просто Алиса. Широко распространенная романтическая влюбленность в Алису, которая всячески эксплуатируется и поощряется австралийскими писаками, кино-компаниями и сочинителями популярных песенок, показалась нам непонятной, когда мы увидели городок. Магазины и коттеджи были такими же безобразными, как и везде. Единственное, что безусловно заслуживало восхищения, — удивительно красивое расположение Алисы между двумя горными грядами, склоны которых переливались чудными сине-фиолетовыми и красно-бурыми оттенками.

Но очень скоро и мы были вынуждены признать, что в Алис-Спрингсе есть что-то особенное. Неповторимый облик и очарование придавало городу его население. Чувствовалось, что мы попали в город пионеров, отсюда рукой подать до неизведанных земель и опасных приключений. Пивные осаждали бородатые (а скорее, просто небритые) мужчины, которые вернулись из многонедельных путешествий в пустыне и спешили наверстать упущенное. Возле гаражей другие, гладко выбритые мужчины в новых ковбойках грузили вещи в свои потрепанные джипы, готовясь в путь. По улицам скакали вооруженные всадники обоего пола. Всюду можно было видеть смуглых людей в сапогах, узких брюках, ярких шелковых рубахах и широкополых ковбойских шляпах. Они либо бесцельно бродили взад-вперед, либо стояли перед витринами, разглядывая беспорядочно разбросанные седла, флаконы с духами, зеркала, пояса и прочие изделия. Тут и там прямо на тротуаре сидели аборигенки, поджидая своих или чужих мужей. В пестрой толпе можно было заметить и священников в черном облачении, и туристов с фотоаппаратами наготове. Словом, типичный «дикий запад». Возможно, популярность Алис-Спрингса как раз тем и объясняется, что город представляет собой пережиток сурового времени освоения, которое в других местах уже стало легендой.

Впрочем, не только Алис-Спрингс, вся Северная Территория еще переживает стадию освоения. Это, так сказать, австралийская колония в Австралии. Приведу цифры, которые лучше долгих описаний и объяснений показывают, насколько плохо еще развит этот край.

Площадь Северной Территории — 1.300.000 квадратных километров, в три раза больше Швеции.

Население — 32.000[27].

Городское население — 15.000, почти одни белые.

Сельское население — 2.000 белых, 15.000 «цветных».

Шоссейных дорог две.

Промышленности никакой.

Северная Территория оставалась совершенно неизведанной, пока упрямый шотландец Джон Стюарт после трех неудачных попыток не совершил в 1862 году поразительный подвиг: проехал верхом через всю Австралию с юга на север. Финансировало его экспедицию южноавстралийское правительство. Оно мечтало, что Стюарт найдет в сердце континента обширные озера и плодородные земли. Увы, там оказалась каменистая пустыня, и от источника до источника было так далеко, что участники экспедиции не раз были на грани гибели.

Десять лет спустя из Южной Австралии на север отправилась новая группа. Было задумано проложить трансконтинентальную телеграфную линию к северному побережью материка (одновременно туда же подавали с Явы подводный кабель), чтобы Австралия располагала постоянной связью с Европой. Эти люди явно не уступали в бесстрашии и выносливости Стюарту и его спутникам. Хотя им постоянно приходилось отбивать набеги аборигенов, а материал перевозили на волах, линия была готова через два года. Вдоль нее в наскоро сооруженных каменных домиках разместились телеграфисты и линейные надсмотрщики — первые белые жители Северной Территории. Одну телеграфную станцию поставили рядом с источником, который открыл Стюарт в 1860 году, и назвали Стюарт-Таун. А источник телеграфисты нарекли именем Алисы, дочери начальника Южноавстралийского телеграфного управления. Потом это имя пристало и к самой станции.

Понятно, жизнь на изолированных форпостах была трудной и опасной. Особенно тяжело доставалось линейным надсмотрщикам, потому что фарфоровые изоляторы показались аборигенам отличным материалом для наконечников на стрелы. В конце концов было придумано решение, которое устраивало обе стороны: телеграфное управление в Аделаиде регулярно отправляло на север битые изоляторы, и надсмотрщики клали их на землю подле столбов. Аборигены были очень благодарны, линия стала работать без помех.

Поскольку линию построило южноавстралийское правительство, министерство по делам колоний в Лондоне поручило ему же управлять всей прилегающей областью, которую назвали Северной Территорией. (Она граничит с Квинслендом, поэтому хотели было назвать ее Кингсленд[28], но на сей раз здравый смысл восторжествовал над верноподданническими чувствами.) Южноавстралийское правительство отправило на север корабль с заданием основать на побережье новый город — Дарвин. Но назначенные туда чиновники долго управляли только друг другом, потому что никто не хотел селиться в этом нездоровом крае. Решили подойти к проблеме с другого конца: начали строить железную дорогу из Аделаиды в Северную Территорию, но сдались, не доведя рельсы даже до границы.

После этого долго все оставалось по-прежнему, пока Северной Территорией не заинтересовалось созданное в 1900 году федеральное правительство. Надо же было ему где-то проявить свою власть; вошедшие в федерацию штаты никак не хотели допускать вмешательства в свои дела. Заплатив Южной Австралии изрядную сумму (компенсацию за неудавшиеся попытки освоить Северную Территорию), федеральное правительство в 1911 году стало хозяином на севере. Но с той поры сделано очень мало. Говоря словами одного австралийского политического деятеля, Северная Территория «не только не созрела для самостоятельности, с ней обращаются, как с падчерицей». Жители этой области возмущаются тем, что лишены права голоса, решения принимают министры и члены парламента в Канберре, большинство которых никогда не бывало на севере. Особенно недовольны обитатели Алис-Спрингса. Управляющий ими чиновник подчинен главному администратору в Дарвине, и только через него можно добиваться чего-то в Канберре.

Если учесть, что никто не делал серьезных попыток освоить Северную Территорию и развить ее ресурсы, г скудость населения не удивляет. Напротив, странно, что здесь вообще живут белые. Три вещи в первую очередь привлекли сюда семнадцать тысяч поселенцев: пастбища, кенгуру и полезные ископаемые.

Почти треть области занимает бесплодная пустыня, но в окрестностях Алис-Спрингса и южнее Дарвина есть своего рода саванны с жесткой травой, кустарниками, деревьями мульга. Далеко не идеальное пастбище, но качество возмещается количеством: на двести пятьдесят фермеров Северной Территории приходится целых двести пятьдесят тысяч квадратных миль. Всегда трудно осмыслить астрономические цифры, поэтому разъясню, что это соответствует шестистам двадцати пяти тысячам квадратных километров, а площадь всей Швеции четыреста двадцать пять тысяч квадратных километров. Как это часто бывает, земля распределена неравномерно, причем никто из скотоводов не владеет сам землей; она принадлежит государству, которое сдало им ее в аренду либо на сорок два года, либо на девяносто девять лет. (Вполне достаточно даже для самого живучего человека.) До недавнего времени в ходу был популярный в Австралии метод: желающие арендовать землю тянули жребий. Но в последние годы стали принимать во внимание деловые качества кандидата и наличие капитала.

Полагают, что на двухстах пятидесяти фермах насчитывается около миллиона голов скота. Точную цифру установить нельзя, потому что скот полудикий и полностью его не учтешь. Направленность скотоводства исключительно мясная. Коровников нет, и, хотя вокруг домов бродят огромные стада, дети получают только сухое или сгущенное молоко. (Взрослые предпочитают пиво.) Иногда попадаются козы, овец нет. Я решил, что все дело в пастбищах, они не подходят для овцеводства. Меня вывел из этого заблуждения один скотовод, который вызвался показать свои владения «поблизости от Алис-Спрингса». На военном джипе мы со скоростью шестьдесят-семьдесят километров в час тряслись три с половиной часа по бездорожью: до поместья было двести километров. В пути он рассказал мне, что пастбище отличное и для овец, и для рогатого скота, но дикие собаки убивают овец. Он сам как-то попробовал заняться овцеводством в Северной Территории. Сдался только после того, как несколько лет подряд терял в год по десять тысяч овец. Я полюбопытствовал, почему же дикие собаки не нападают на коров? Мой вопрос, наверно, показался глупым, но он вежливо ответил:

— Если бы динго охотились стаями, как волки, они, конечно, и с коровами справились бы. Но они, к счастью, индивидуалисты, никогда не работают вместе. И коровы отбивают их атаки рогами. А овцы беззащитны, одна собака может за ночь зарезать их несколько десятков. Обычно гоняет их по кругу, пока они совсем не выбьются из сил, потом одну за другой загрызает насмерть. Выслеживать динго, чтобы убить их, бесполезно. Они такие хитрые, любому охотнику голову заморочат. Единственный способ защитить овец от диких собак — обнести пастбище восьмифутовой изгородью. Там, где пастбища очень тучные и можно сосредоточить овец на небольших участках, это оправдывает себя. Но здесь, в Северной Территории, было бы слишком дорого огораживать огромные площади.

Я сел поближе, чтобы лучше слышать; скотовод продолжал:

— Но и крупный рогатый скот здесь держать не просто. Те, кто думают, что в Северной Территории совсем нет воды, ошибаются. Она залегает очень глубоко, приходится бурить и на две, и на три тысячи футов, чтобы до нее добраться. Бывает, первая скважина вообще ничего не дает, тогда начинай вторую. А обходятся они по фунту за фут, много скважин бурить не всякому по карману. Вообще любой толковый человек сперва бурит и устанавливает ветряной двигатель, цистерны, поилки, а потом уже скот покупает. Но даже если найдешь воду, нет никакой уверенности, что она в один прекрасный день не исчезнет. В нашей области тут можно увидеть сколько угодно заброшенных ветряных двигателей. Если задумаете далекую вылазку в пустыню, помните, не во всех помеченных на карте колодцах есть вода. Запаситесь канистрами, не то, если откажет мотор, худо будет. Без воды в этом климате белый может прожить самое большее тридцать шесть часов. А смерть от жажды ужасна: человек сходит с ума, срывает с себя всю одежду и ползает по кругу, пока не выбьется из сил.»Язык пухнет и…

От одного его рассказа у меня перехватило глотку, и я поспешил заверить собеседника, что в фургоне у нас есть баки на сорок литров, да еще в машине лежит несколько канистр.

— Хорошо, — ответил он. — Но лишняя осторожность тут не помешает. Да, так о скотоводстве… Одних колодцев тоже мало, ведь без пастбища скот все равно не проживет. При нормальных условиях скотоводу нечего опасаться, да только в том-то и беда, что в Северной Территории условия часто бывают ненормальными. Засухи ужасные! Самая страшная засуха на моей памяти была в 1923–1929 годах: ни капли дождя не выпало, вся растительность исчезла. И после 1929 года случились три засухи, каждая из которых длилась больше года, последняя — в 1952 году. Орошать пастбища, конечно, невозможно, и всякий раз гибнут десятки тысяч животных. Иногда столько скота падет, что запах слышен в Квинсленде и в Новом Южном Уэльсе. Владельцы до последнего надеются, что все-таки выпадет дождь, и не режут скотину. А ждать слишком долго — животные совсем отощают, даже до бойни не смогут дойти. Получается этакая азартная игра в крупном масштабе. Потому и интересно, что рискованно. Я заметил, что наибольший риск приходится на долю несчастных коров. Мой собеседник рассмеялся. Скотоводы Северной Территории не страдают сентиментальностью.

Я не раз слышал выражение «отправить скот на бойню», но не сразу узнал, что это здесь одна из главных проблем. Как ни странно, в Северной Территории нет ни боен, ни мясокомбинатов, которые могли бы переработать ежегодную продукцию в сто тысяч мясных коров. Единственную попытку исправить положение предприняла в двадцатых годах английская компания «Вестей», которая вложила несколько миллионов в строительство комбината в Дарвине. Все было рассчитано и подсчитано заранее, об одном забыли — интенсивность труда в Австралии, увы, не такая, как в Англии. До сих пор здесь принято работать с прохладцей, и эмигрантам бывает трудно приспособиться к новым условиям. Они берутся за работу с той энергией, какую привыкли вкладывать у себя на родине, и усердно трудятся, пока их новые товарищи — иногда довольно грубо — не втолкуют им, что они нарушили солидарность. (Одного кондуктора-шотландца, который ревностно взыскивал со всех за проезд, коллеги поколотили, а несколько каменщиков-итальянцев вынуждены были уйти с работы, потому что слишком старались.)

Рабочий день в Австралии короче, чем во многих других странах; это тоже связано со старой доброй традицией. Дело в том, что когда сто лет назад в Австралию перестали прибывать ссыльные, рабочая сила долго пополнялась в основном за счет выходцев из Англии. Английские рабочие хорошо знали, что такое длительный напряженный рабочий день, и решили на новом месте добиться других условий. Уже в пятидесятых годах прошлого века здесь в большинстве отраслей ввели восьмичасовой рабочий день; скоро шестьдесят лет, как действует пятидневная рабочая неделя. К тому же закон закрепляет за рабочими право на всякие перерывы и перекуры. Статистика показала недавно, что в Новом Южном Уэльсе эффективное рабочее время во многих отраслях не превышает тридцати двух часов семнадцати минут в неделю. Подозреваю, что и эта цифра завышена[29].

Конфликты между рабочими и предпринимателями улаживаются очень своеобразно. В Австралии не ведут прямых переговоров о ставках и условиях труда, эти вопросы рассматривают особые суды, и решение можно затянуть до бесконечности, ссылаясь на разные толкования и технические детали. Цель такой системы — предотвратить злоупотребления и ненужные забастовки, но результат получается обратный. В каждой отрасли постоянно есть какой-нибудь спорный вопрос, ждущий своего решения, и рабочие частенько бастуют, чтобы ускорить разбирательство или протестовать против вынесенного приговора[30].

Но вернемся к мясокомбинату «Вестей».

Его руководство, к своему ужасу, очень скоро убедилось, что при таком темпе работы компания будет терять по три фунта на каждой корове! И через несколько месяцев пришлось сдаться. Мрачный наглядный урок отпугнул другие иностранные компании. Правда, австралийское правительство много раз сообщало, что намечается построить огромные бойни и фабрики; к счастью для налогоплательщиков, никто не пытался проводить эти планы в жизнь.

Вы спросите, куда же девается ежегодная продукция — сто тысяч коров? Естественный вопрос, я сам им задавался. Ответ очень прост: скот отправляют на бойни, расположенные на побережье Квинсленда, Нового Южного Уэльса, Южной Австралии. Каким образом? Тоже просто: гонят стада через степь. Единственные скотоводы в Северной Территории, у которых есть счастливая возможность перевозить скот по железной дороге, — жители района Алис-Спрингса. Но это не такое уж большое преимущество. Перевозка стоит очень дорого, семьдесят пять тысяч шведских крон за железнодорожный состав, берущий триста шестьдесят голов скота. (Вот почему Алисспрингская железная дорога — единственная в Австралии, которая дает прибыль.) К тому же вагонов и паровозов не хватает. И, наконец, далеко не весь скот выдерживает дорогу.

Подавляющее большинство фермеров гонит скот на бойни своим ходом. Потери достигают пятидесяти килограммов на каждом животном, так как ближайшие бойни находятся в Квинсленде за тысячи километров. Считается, что это еще не такое большое расстояние. Из северной части штата надо идти вдвое больше, и перегон скота длится два-три месяца. Нелёгкая задача — гнать полудикий, стрекающий от жажды скот возлагается на особых ковбоев, которым предусмотрительно платят с количества голов скота, сданных на бойню. Сейчас расценка — семь с половиной шиллингов с головы за сто миль. На первый взгляд скромно, но если учесть, что в стаде около тысячи голов, то на четыре-пять ковбоев придется, в общем, изрядная сумма. Часто ковбои берут с собой семьи и уж обязательно несколько десятков верховых лошадей на смену. Скорость движения невелика, семьи едут в фургонах. Когда я впервые увидел такой караван, то решил, что идут съемки американского фильма.

Скотоводство интересовало меня особенно потому, что на фермах работает много аборигенов. Лучше всех смог мне рассказать об этой отрасли обосновавшийся в Австралии швед Гюстав Бранд; от него же я узнал про охоту на кенгуру.

Конечно, эта охота приносит совсем малый доход по сравнению со скотоводством (многие фермеры миллионеры), но, во всяком случае, сотни охотников зарабатывают в год не одну тысячу фунтов.

Подобно эвкалипту, кенгуру задолго до открытия Австралии европейцами распространились по всему материку — от лесов востока до пустынь запада, от умеренного пояса на юге до тропических дождевых лесов на севере, Как и копытные животные в других частях света, кенгуру предпочитают степи или саванны, но многие приспособились и к другой среде. На восточном побережье есть так называемые горные кенгуру, которые скачут по скалам, словно козлы. А на севере Квинсленда известны кенгуру, обитающие на деревьях, как белки. Кстати, этот вид открыл норвежский зоолог Лумхольц; его латинское наименование дендролагус лумхольци. В целом известно около семидесяти видов кенгуру; последний был открыт уже в двадцатых годах.

Австралийцы по-разному именуют различные виды и только наиболее крупных называют кенгуру. Они любят подшутить над приезжим: приведут в зоопарк, покажут длинноногое сумчатое величиной с фокстерьера и спросят, что это за зверь. Иностранец, разумеется, ответит — кенгуру. И основательно насмешит хозяев, которые всех мелких кенгуру называют валлаби или валлару. Между прочим, Кук привез в Англию из своего знаменитого плавания именно валлаби.

В густонаселенных приморских областях юга, юго-востока и юго-запада кенгуру теперь очень редки. Зато на севере Австралии их так много, что фермеры даже жалуются — мол, всю траву поедают, ничего не оставляют скоту. Северная Территория кишит ими. Там обитают наиболее крупные виды, которые ростом могут сравниться с взрослым мужчиной.

Нам каждый день попадались стада больших кенгуру, и всякий раз мы останавливались, чтобы полюбоваться их быстрым и изящным бегом. Маруиа старалась высмотреть самок с малышами в сумке и упоенно твердила австралийский детский стишок об удивительном животном, которое прыгает, когда бежит, и стоит, когда сидит. А мы пытались определить скорость бега и длину прыжков кенгуру. Иногда наиболее смелые самцы принимались бежать взапуски с машиной, волоча за собой хвост, подобно рулю. Только когда мы развивали скорость пятьдесят-шестьдесят километров в час, они начинали отставать. Длину прыжка было легко определить по следам. Наши измерения показали от трех до десяти метров. К сожалению, нам не пришлось видеть соревнований по прыжкам в высоту, так как в Северной Территории нет изгородей, но надежные очевидцы утверждают, что два метра пустяк для кенгуру.

Животные эти такие же смирные и миролюбивые, как их родич коала. Кенгуру нетрудно приручить. Но в отличие от коалы они дают отпор преследователю. Выбрав место около дерева или скалы, чтобы защитить спину, встают на задние ноги и мощный хвост и отбиваются передними лапами, выставив острые когти. В такие минуты лучше не подходить к кенгуру, у них есть коварный прием: схватят противника передними лапами, а задними распарывают ему живот.

Известны случаи, когда кенгуру, забравшись в озерко или пруд, топили преследующих их собак. Опасна также их дурная привычка вдруг выскакивать на дорогу прямо перед автомашиной. В Северной Территории столкновения с кенгуру!очень часты и чреваты бедой, ведь животные весят пятьдесят-сто килограммов. Местные жители прилаживают впереди специальный бампер из стальных труб; только так можно защитить радиатор. Бывает, машина опрокидывается от столкновения. Виновники, разумеется, гибнут, и вдоль всех (простите, обеих) дорог Северной Территории лежат скелеты кенгуру.

Стрелять кенгуру просто, слишком просто. Они настолько (Любопытны, что отбегают всего на полсотни метров и останавливаются, чтобы разглядеть преследователя. И пока они соберутся снова отступить, самый медлительный охотник успеет прицелиться и нажать спуск. Еще проще охотиться ночью на грузовике или джипе. Фары ослепляют кенгуру, и ошеломленные животные подпускают охотника вплотную. По совести говоря, мы стыдились убивать кенгуру. Очень уж добрый и беспомощный вид у этих ушастых животных с ласковыми глазами.

На кенгуру охотятся исключительно ради их шкурок. Никто не заготавливает мясо, хотя у него отличный вкус, а суп из хвоста кенгуру — очень лакомое блюдо. Большинство шкур отправляют в США, там кожа идет на обувь. Средний вес шкуры — два-три фунта, цена — около восьми шиллингов за фунт. Ежегодно в Северной Территории убивают свыше ста тысяч кенгуру, но полного истребления можно не опасаться. Местные жители радовались бы, если бы убивали еще больше.

Многие охотники одновременно ищут руду. И не только охотники: в Северной Территории почти нет человека, не посвятившего нескольких лет своей жизни поискам полезных ископаемых. Большинство застолбили тот или иной участок, который либо потом забросили, либо вообще так и не удосужились тщательно обследовать. Не один житель Алис-Спрингса владеет прииском в окрестностях города, где копается в свободные дни, точно в саду. Первое время переселенцы Северной Территории искали только золото, и подчас разражалась подлинная золотая лихорадка. Чаще всего участники таких предприятий теряли свой капитал; обычно золота слишком мало, чтобы стоило его добывать. Лишь в Теннантс-Крике, на полпути между Алис-Спрингсом и Дарвином, ведется промышленная добыча, как в Калгурли в Западной Австралии. Золото тут находится в двух больших холмах и легко доступно.

В последние годы северяне смекнули, что стоит искать и другие металлы. В 1949 году неподалеку от Дарвина была найдена урановая руда, и счастливчик заработал на этом двадцать пять тысяч фунтов. Теперь там полным ходом идет добыча. После этого во многих местах Северной Территории обнаружен не только уран, но и вольфрамовые руды, танталит и много других ископаемых, о которых большинство ветеранов старой золотоискательской гвардии даже не слыхало. Северной Территории предсказывают блестящее будущее. Но до него еще далеко, ведь вся Австралия — сплошная кладовая полезных ископаемых, и те же руды в большом количестве найдены в других, более обжитых местах. Какая компания станет в таких условиях торопиться строить дороги, города и рудники посреди негостеприимных пустынь Северной Территории?

В тысяче пятистах километрах к северу от Алис-Спрингса находится Дарвин, столица Северной Территории. Город назван в честь Чарлза Дарвина потому, что знаменитый ученый плавал на корабле, капитан которого открыл эти места. До начала второй мировой войны жителям Алис-Спрингса, чтобы попасть в столицу, проще всего было ехать поездом до Аделаиды, а оттуда плыть вдоль побережья на пароходе. (Мало кто совершал это путешествие — между Дарвином и Алис-Спрингсом идет еще более ожесточенное соперничество, чем между Сиднеем и Мельбурном.) Но в войну немецкие каперы угрожали морскому сообщению с Северной Территорией, и федеральное правительство распорядилось построить асфальтированное шоссе. Оно и сейчас в хорошем состоянии; пожалуй, это лучшее и наиболее прямое шоссе во всей Австралии. Движение очень редкое, с тех пор как прекратились военные перевозки. Большинство путешествующих предпочитают самолет, а торговли никакой нет; Дарвин получает все необходимое из Брисбена, Сиднея, Перта и других портов.

Без всякого напряжения для себя и для машины мы одолели тысячу пятьсот километров меньше чем за три дня. Это был самый скучный и однообразный этап всего нашего путешествия. Если бы не резкий запах мимозы и дохлых коров, я, наверно, уснул бы за рулем от вида бесконечной прямой асфальтовой ленты. В помощь австралийским картографам мы записывали, сколько домов насчитывают «города», через которые мы проезжали. Семь «городов» состояли только из пивной, из остальных четырех лишь два отдаленно напоминали зачаток настоящего города.

В пятистах километрах южнее Дарвина пустыня кончалась, и на смену кустарнику пришла более пышная растительность. Скоро мы уже ехали по влажному тропическому лесу. И пожалели, что позади остался юг с его сухим континентальным климатом. Конечно, там было очень жарко днем, зато ночи прохладные. А увидев Дарвин, мы тотчас захотели вернуться в Алис-Спрингс с его кипучей жизнью и особым обаянием. Дарвин оказался обычным сонным тропическим городом, каких десятки в Южной Америке и Африке. К тому же здесь сразу чувствовался колониальный дух. Множество чиновников в белых шортах, военные на каждом шагу, тучные потные женщины, сопровождаемые «цветными» служанками. Были тут и худощавые китайцы с черными зонтами, обитатели большинства тропических колоний.

Не успели мы поставить наш фургон на стоянку на берегу Тиморского моря, как в дверь постучались два блондина — швед и норвежец, которые сошли на берег Австралии четырьмя годами раньше, мечтая о приключениях. От них я узнал, что в Дарвине живут еще шведы и норвежцы.

— Скажи, что тут происходило во время войны? — спросил я как-то моего соотечественника Чарли Берга, обосновавшегося в Австралии почти пятьдесят лет назад.

— А ничего особенного, — ответил Чарли. — Если не считать, что японцы чуть не захватили всю Австралию. Австралийцы ведь всегда верны Британской империи. И в сентябре 1939 года они вступили в войну на стороне Англии, послали почти все свои войска и военные корабли на североафриканский фронт. Когда японцы в феврале 1942 года двинулись сюда из Индонезии, некому было защищать родину. Особенно скверно обстояло дело в Дарвине. Девятнадцатого февраля состоялся первый налет японских самолетов. Отгонять было нечем, и они потопили все суда в гавани — семь или восемь штук, их и сейчас видно. Летали в свое удовольствие над городом, разбомбили правительственные здания, почту. Остальные постройки были из досок и картона, их воздушной волной снесло. Просто чудо, что пожара не было. Поэтому и число жертв составило всего двести восемьдесят восемь человек. На следующий день власти перебрались в Алис-Спрингс и оставались там до конца войны. Вся северная часть Территории была объявлена на военном положении, гражданских эвакуировали, оставили только с полсотни человек на электростанции, водокачке и железной дороге. Среди них оказался и я. Всего японцы совершили пятьдесят два налета, но жертв и повреждений было мало, ведь в городе никого не осталось, а дома уже все были разрушены. Американский флот предотвратил японское вторжение, и генерал Макартур со своими войсками взял на себя оборону Австралии. Потом из Европы вернулись австралийские полки, в середине сорок третьего опасность нападения совсем миновала.

События последней мировой войны показали, сколь опасно, когда двери черного хода (иначе не назовешь пустынную Северную Территорию) распахнуты настежь. Английский флот не мог больше обеспечить безопасность Австралии, и всем стало ясно, что лучший способ защитить Северную Территорию — заселить ее. Чтобы ускорить этот процесс, правительство открыло широкий доступ эмигрантам из Европы. За каких-нибудь десять лет сюда переселился миллион человек. Большинство обосновались в крупных городах и густонаселенных приморских областях, лишь несколько тысяч отправились в глубь Северной Территории. И она все еще производит впечатление заброшенной и забытой даже самими австралийцами.

Путешествие в прошлое

аше путешествие по Австралии было также путешествием во времени, и в конце пути мы особенно далеко забрались в прошлое.

В Новом Южном Уэльсе мы наблюдали последствия ста шестидесяти восьми лет контакта между аборигенами и белыми — итог безрадостный. Но там хоть были какие-то попытки осуществить реформу, чего не скажешь о Виктории, где положение осталось таким же, каким оно было в худший период в Новом Южном Уэльсе лет тридцать-сорок назад. В Южной Австралии миссионеры предпринимали усилия, напоминающие то, что делалось в восточной части страны в середине прошлого века. В Западной Австралии можно было встретить примеры всех звеньев этого развития, плюс еще более раннюю стадию: многие группы коренного населения на севере штата лишь недавно начали работать в поместьях. Наконец, в Северной Территории мы застали обстановку, напоминающую самые первые периоды истории Австралии; здесь многие аборигены совершенно не подверглись воздействию западной культуры, к тому же коренные жители составляют около половины населения штата.

Власти Северной Территории делят аборигенов на «диких», «полуцивилизованных» и «цивилизованных». Деление очень условное, но для удобства изложения я сохраню его. Из числа вольных «дикарей», не подвергшихся никакому воздействию, несколько сот обитают у северного побережья, среди неприступных гор резервации Арнхем, остальные — в Большой Песчаной пустыне, которая простерлась от шоссе север — юг, соединяющего Дарвин и Алис-Спрингс, до побережья Западной Австралии. Просто невозможно себе представить, чтобы человек вообще мог существовать в этой второй по величине пустыне мира (включая ту ее часть, которая неведомо почему получила наименование пустыня Виктория). И все-таки факт, что многие племенные группы кочуют от источника к источнику, охотясь на кенгуру и страусов. Их видели с самолетов, пролетавших над пустыней. Численность кочевников неизвестна, можно только гадать. Управление по делам аборигенов в Дарвине приводит цифру восемьсот; в Западной Австралии население пустыни определяют в шесть тысяч человек. Возможно, большинство кочевников действительно сосредоточилось на западе.

Мое соприкосновение с вольными сынами пустыни было настолько поверхностным, что я даже сомневаюсь, можно ли вообще говорить о соприкосновении. Голый абориген, которого мы неожиданно встретили на границе между Северной Территорией и Западной Австралией (здесь наш самолет приземлился, чтобы высадить в пустыне геолога), презрительно фыркнул, когда я предложил ему подарки, и скрылся за дюнами. Мне очень хотелось устроить экспедицию на верблюдах, но время не позволило этого сделать. Пришлось ограничиться изучением двух других групп аборигенов.

«Полуцивилизованных» в Северной Территории большинство — около восьми тысяч. Почти все они сосредоточены в резервациях, огромных районах нетронутой природы, общей площадью сто пятьдесят тысяч квадратных километров. Разумеется, аборигенам отведены худшие участки, но здесь хоть осталось достаточно дичи, и они могут вести вольную кочевую жизнь. Белых они видят редко, разве что иногда встречаются с надзирателями, чья главная обязанность — раздавать продовольствие больным и престарелым. Паек состоит только из чая, сахара и муки и помогает быстрее преставиться старикам и немощным, так как эта диета приводит к цинге.

Наименее подверглись внешнему воздействию те обитатели резерваций, которые живут вдали от миссионеров; их около трех тысяч. От так называемых дикарей они отличаются лишь тем, что носят набедренную повязку, пользуются ножами и кое-какими другими предметами из железа.

Белые должны получить разрешение, чтобы посетить резервацию, зато аборигены могут свободно покидать свои территории, и наиболее предприимчивые иногда отправляются в ближайший город, где в обмен на шкуру кенгуру и динго получают новую одежду, побрякушки и одну-две заразные болезни. Но самое сильное впечатление производят на них фильмы про гангстеров и пионеров американского «дикого запада»; других картин в кинотеатрах Дарвина и Алис-Спрингса не показывают. Познания, приобретаемые аборигенами в кино, оказываются кстати во время племенных стычек. А один раз они даже принесли благо всей австралийской нации! В феврале 1942 года какой-то абориген случайно встретил японского летчика, самолет которого разбился после налета на Дарвин. Он не растерялся, ткнул врага в спину палкой и крикнул: «Хенде ап!» (вероятно, единственные английские слова, известные ему, да и японцу тоже). Летчик настолько опешил, что покорно проследовал до ближайшей миссии. Это был первый случай поимки врага на австралийской земле, и героя чествовали по всем правилам. А владелец кинотеатра в Дарвине даже медали не получил, хотя много раз во всеуслышание объявлял, что вся заслуга принадлежит ему.

Но первое посещение города аборигеном из резерв вации не всегда добровольное и приятное.

Скажем, если произошло убийство, то всех подозреваемых и свидетелей отправляют под конвоем в Дарвин или Алис-Спрингс: только там есть суды и тюрьмы. Процессы, которые затем организуют, вполне можно бы назвать фарсом, если бы не было трагического исхода для обвиняемых. Хотя аборигенов не признают гражданами Австралии, на них распространяются все законы; их наказывают за преступления, о которых они и не слышали, которые, с их точки зрения, вообще нельзя назвать преступлениями. Они совершенно не представляют себе, что означает весь этот спектакль, и на все говорят «да», надеясь поскорее выйти на волю. Сами они английского языка не знают, а переводчики пользуются идиотским жаргоном, почему-то именуемым пиджин-инглиш. (Настоящий пиджин — на нем говорят в Новой Гвинее и на многих меланезийских островах — язык со своими четкими правилами и точно определенной лексикой.)

Хуже всего то, что процессы тянутся месяцами. Все это время обвиняемые сидят под арестом и проходят «школу», которая ничем не лучше тюрьмы, ожидающей тех, кого признают виновными.

Всего в резервациях Северной Территории (или поблизости от них) учреждено пятнадцать миссионерских станций от восьми различных церквей. Чтобы не было конкуренции из-за «душ», резервации поделены на четко разграниченные сферы влияния. Но пять тысяч аборигенов, посещающих эти станции, вряд ли можно назвать более цивилизованными, чем их «диких» собратьев. Как и в других областях Австралии, миссионеры Северной Территории убедились, что невозможно цивилизовать коренное население, пока оно ведет вольную кочевую жизнь. А если уговорить аборигенов обосноваться поблизости от станции, тотчас возникают другие трудности, как мы это видели на примере Улдеа в Южной Австралии. Вдали от охотничьих угодий они не могут прокормиться сами. Значит, миссионеры должны либо раздавать им продукты (это обходится очень дорого), либо придумывать для них какое-нибудь занятие, приносящее доход: огородничество, изготовление сувениров, заготовка дров. Но всех этим не займешь, да и не может такая работа долго привлекать человека. Поэтому на большинстве станций ограничиваются испытанным методом: собирают возможно больше детей и стараются вырастить из них добрых христиан и безупречных английских мещан. Конечно, когда появляются родители и другие родственники опекаемых детей, миссионеры пытаются отговорить их от ужасных обычаев ходить нагишом, плясать и жить в полигамии; однако эти попытки делаются очень неуклюже и только отпугивают аборигенов.

Лишь две миссионерские станции предприняли серьезные усилия найти выход, действуя при этом прямо противоположными методами.

Восемьдесят лет назад немецкие эмигранты-лютеране основали миссию в Германсбурге, в ста тридцати километрах западнее Алис-Спрингса. Здесь миссионеры полностью приняли на свое попечение всех аборигенов, которые поселились на станции, и устроили скотоводческую ферму. Правда, потребовалось тридцать-сорок лет, чтобы убедить коренных жителей отказаться от кочевой жизни. Аборигены привыкали с трудом, часто случались стычки и усобицы между христианскими и языческими членами племени, каждый год много людей погибало от цинги и туберкулеза. Однако теперь критическая пора позади, четыреста аборигенов, обитающих в Германсбурге, почти все родились на станции и как будто довольны своей жизнью. До сих пор миссионерская станция могла существовать только благодаря государственной помощи и пожертвованиям, но доходы от скотоводства составляют уже десять тысяч фунтов в год, и заведующий надеется, что постепенно можно будет перейти на самостоятельный бюджет. С немецкой основательностью миссионеры Германсбурга не ограничиваются тем, что кормят аборигенов. Они обеспечили их школой и медицинским обслуживанием. Среди преподавателей — зоотехник, агроном, столяр, автомеханик.

На острове Батерст у северного побережья католические миссионеры ударились в другую крайность: они совершенно не вмешиваются в образ жизни аборигенов. В отличие от протестантов католики считают, что завоевать души важнее, чем сделать из аборигенов английских мещан. (Возможно, потому, что миссией руководят французы и ирландцы.)

Мы прилетели в Батерст на одномоторном самолете, и сперва я решил было, что пилот заблудился: едва мы ступили на землю, как нас окружили голые ребятишки и полуобнаженные женщины. Миссионеры, приняв нас в главном здании, объяснили, смеясь, что не видят ничего дурного в привычке аборигенов ходить в одних набедренных повязках. У многих мужчин здесь по нескольку жен (рекордная цифра была одиннадцать), а две семьи только что вернулись с языческих поминок.

— Неужели вы считаете, что многоженство и языческие обряды совместимы с христианством? — озадаченно спросил я заведующего станцией.

— Конечно, несовместимы, — ответил он. — И мы надеемся когда-нибудь убедить их отказаться от прежних нравов. Но нелепо требовать от них, чтобы они сделали это сразу. Вообще вредно слишком поторапливать развитие. Мы их даже не уговаривали селиться здесь, они сами пришли, большинство продолжают промышлять охотой и рыболовством. Стараемся внушить им, что быть христианином — привилегия. Многие перед смертью зовут нас, чтобы мы их крестили. Так, не спеша, мы и завоевываем души. А ведь это первейшая и главная задача миссионера, верно?

Миссионеры сумели хитро использовать один из местных обычаев. Оказалось, что невозможно привлечь в школу-интернат девочек, так как они все заранее были определены в невесты. Единственный способ обойти эту трудность — самим выступить в роли женихов. Так миссионеры и поступили, стали покупать «жен» (положено платить выкуп родителям). Один из них таким образом набрал сто пятьдесят школьниц, его потом шутя звали «епископ со ста пятьюдесятью женами».

Лишь те аборигены, которые отказались от привычек кочевника, получают титул «цивилизованных». Таких насчитывается около пяти тысяч. (Четыреста аборигенов Германсбурга тоже принадлежат к числу привилегированных.) Большинство из них занято на двухстах пятидесяти фермах севера: мужчины — в скотоводстве, женщины на разных вспомогательных работах. Тот факт, что многие аборигены стали животноводами, объясняется не только их большей заинтересованностью в таком труде, который позволяет находиться на вольном воздухе. Просто это для них, как правило, единственная возможность оставаться на искони принадлежавшей племени земле, когда ее грубо захватывает белый поселенец — скваттер.

Разница между уровнем жизни фермеров и их батраков огромна. Первые живут в современных удобных коттеджах — электричество, вентиляторы, ванные, холодильники. Вторые обитают в жалких лачугах без мебели, готовят себе пищу на костре. Многие хозяева даже душа не построят для своих батраков; они, дескать, не любят чистоты.

До недавнего времени дети батраков не могли ходить в школу. Исследование, с большим трудом проведенное несколькими отважными этнологами, показало, что лишь половина аборигенов может рассчитывать на три-четыре фунта в неделю; остальные получают от пяти до тридцати пяти шиллингов. Стоит, пожалуй, отметить, что это еще гораздо выше среднего заработка по стране. Животноводы — люди квалифицированные, на их руках скот, который оценивается в десятки миллионов. Но, как и в Западной Австралии, они редко получают наличными, почти всегда числятся должниками хозяина, так как вынуждены все покупать в его лавке.

Несмотря на образ жизни, одежду и частые поездки в город, животноводов и их семьи нельзя считать по-настоящему цивилизованными. Раз в год, не меньше, они отправляются побродить месяц-другой. Хозяева видят в этих прогулках своего рода предохранительный клапан и не возражают против них. Батраки сбрасывают с себя одежду, охотятся и живут, как их предки, участвуют в плясках и обрядах своих вольных собратьев. Где именно они побывали, чем занимались, всегда остается тайной.

Таких «отпускников» не отличишь от «дикарей». Не удивительно, что мы попадали впросак. Был случай, когда в далекой глуши у нас отказал мотор. Откуда ни возьмись, появилась группа обнаженных, раскрашенных с ног до головы аборигенов. Я принялся жестикулировать, пытаясь объяснить им, что надо подтолкнуть машину. Весь измучился и уже потерял всякую надежду, вдруг один из них говорит на хорошем английском языке:

— Да вы включите вторую скорость.

Оказалось, это рабочий с фермы по соседству, он неплохо умел чинить машины, даже получил водительские права.

Большинство аборигенов Северной Территории давно уже поняли, что бессмысленно сопротивляться, когда кучка вооруженных до зубов людей занимает их охотничьи угодья и пригоняет свой скот. Последний раз здесь убили белого в 1928 году. Друзья и соседи убитого сами справили скорый суд: застрелили двенадцать-пятнадцать аборигенов (точно никто не считал). Многие миссионеры протестовали против такого «правосудия», была даже учреждена комиссия для расследования. Но она заключила, что карательная экспедиция «в основном» была оправдана, и дело замяли.

Сгоняемые со своих земель коренные жители слишком хорошо знают, что от конной полиции трудно уйти, и даже не пытаются постоять за себя. Зато они нередко стремятся помешать соплеменникам поступать на работу к фермерам. Недавно среди аборигенов Западной Австралии и Северной Территории развернулось своего рода сектантское движение за возрождение старых обычаев и нравов, за то, чтобы вернуть к вольной жизни в пустыне тех, кто в той или иной форме восприняли цивилизацию. Движение это называется курунгура и окружено величайшей таинственностью. Его роль никак нельзя недооценивать. Джинигарби — «пророки» секты — часто прибегают к принуждению и насилию.

Невзирая на преследования со стороны секты курунгура (а может быть, именно из-за них), аборигены, вытесняемые со своих земель фермерами, редко уходят в пустыню. Обычно они ищут убежища в поселках вдоль шоссе север — юг. Жители городов рады дешевой рабочей силе, но и только: ни в Дарвине, ни в Алис-Спрингсе аборигенам не разрешают жить в черте города. В нескольких милях от Дарвина недавно появился довольно аккуратный поселок для коренных жителей; в Алис-Спрингсе они по-прежнему обитают в жалких лачугах. Не удивительно, что посторонним запрещено посещать этот район, а нарушителей запрета карают штрафом в двести фунтов.

Окончив работу, аборигены обязаны тотчас покинуть город. Лишь раз в неделю им разрешают посещать кинотеатры, которые по этому случаю показывают самые «нравоучительные» ковбойские и гангстерские фильмы. В воскресенье аборигены могут быть в городе с восхода до заката, тратить свои жалкие гроши на такси, мороженое, посещение стадионов. В Алис-Спрингсе им на стадионе отведены места только на восточной трибуне, где солнце светит прямо в глаза. В Дарвине более демократические порядки.

Всего таких аборигенов-«горожан» насчитывается несколько сот; они, естественно, наиболее цивилизованные среди коренных жителей Северной Территории.

Особую группу образуют метисы (то есть все лица смешанной расы) — живое свидетельство недостатка женщин в Северной Территории. На севере Австралии говорят: «Нужда — мать изобретений и отец метисов». Один путешественник, который побывал здесь тридцать лет назад, прямо заявил, что в ту пору в Северной Территории было два вида белых мужчин: признающие, что состоят в связи с черными женщинами, и не признающие, но все равно состоящие. Самолеты, радио, холодильники, новые дороги, автомобили с высокой проходимостью и хорошие цены на говядину заметно улучшили условия жизни в Северной Территории, и теперь на сто белых мужчин приходится шестьдесят белых женщин. Несколько лет назад принят закон, который запрещает белым даже случайные связи с черными женщинами. Но следить за соблюдением этого закона трудно: поди поймай нарушителя на месте преступления, если на каждого полицейского приходится в среднем территория площадью двадцать пять тысяч квадратных километров.

До 1953 года метисы были совершенно лишены гражданских прав (аборигены и по сей день их не получили)[31], но затем появился закон, уравнивающий их в правах с белыми поселенцами. Теперь они могут селиться в Алис-Спрингсе и Дарвине, их детей принимают в школы. Точно не известно, сколько человек воспользовались этим разрешением, но полагают, что около пятисот метисов обосновались в городах, остальные (их примерно тысяча) работают на фермах. Но привилегии остаются в силе, лишь пока метис находится в Северной Территории, потому что у каждого штата свои законы. Стоит ему перейти границу, скажем, Южной Австралии, как он тотчас превращается в «чернокожего»: там всех «цветных» приравнивают к аборигенам. 8 Западной Австралии он сохранит гражданские права, если сумеет доказать, что в его жилах не больше двадцати пяти процентов «туземной» крови. А это не так просто — с архивами в стране обстоит плохо…

Ручей — первый признак того, что мы наконец въехали в зону влажных тропических лесов южнее Дарвина. Чем дальше, тем больше было речушек, и не всегда было легко их форсировать. Но мы еще помнили жару и сушь Центральной Австралии и не жаловались

Альберт Наматжира, замечательный художник-абориген. Не получив никакого образования, он стал одним из самых известных художников Австралии

Типичная представительница немногочисленной группы аборигенов, которые получили минимальное профессиональное образование и освоились с миром белых

Аборигены на острове Батерст встретили нас улыбками. В отличие от племен материка их никто не притеснял и не преследовал…

Мы возвращались к восточному побережью через Квинсленд. Простившись с Северной Территорией, мы решили было, что главные трудности позади, но нас ожидали еще сотни километров тяжелого пути, и мы еле-еле добрались до Брисбена

Особое место занимают также Альберт Наматжира и еще около десяти чистокровных аборигенов племени аранда, которые зарабатывают на жизнь живописью. Эта удивительная история заслуживает того, чтобы изложить ее подробнее, тем более что есть много общего между появлением этой группы художников и событиями в резервации Керролап в Западной Австралии.

Мне о ней поведал пастор Альбрехт, добродушный умный немец, который двадцать пять лет заведовал миссионерской станцией Германсбург. Недавно он ушел на пенсию, но, не желая покидать Северную Территорию, поселился в Алис-Спрингсе.

Пастор Альбрехт очень радушно принял меня в своем скромном домике, окруженном пышными клумбами и отличным огородом, и провел в рабочую комнату. Здесь уже был нынешний заведующий миссионерской станцией, но оба святых отца поспешили заверить меня, что очень быстро закончат свои дела, и предложили почитать журнал. Статья о конгрессе миссионеров меня не увлекла, гораздо интереснее было разглядывать комнату. Две стены совершенно закрыты полками с книгами на богословские темы, посреди комнаты — большой письменный стол, заваленный газетами и бумагами. На двух свободных стенах — несколько картин с библейскими текстами. И всюду на столах и креслах в несколько слоев лежали вышитые скатерти и салфеточки, свидетельство прилежания супруги хозяина. Прямо-таки профессорский кабинет. Сидя в потертом кресле, я чувствовал себя аспирантом, который с опозданием обнаружил, что выбрал не тот предмет.

Святые отцы спорили очень горячо, я невольно прислушался и улыбнулся: речь шла не о богословии и не о спасении душ, а о животноводстве. Их волновало, сколько голов скота отправить на бойню, чтобы оставшееся стадо могло пережить засуху. Чувствовалось, что оба большие специалисты по мясному скоту.

Проводив первого гостя, пастор Альбрехт объяснил мне, в чем дело.

— Сейчас возникло почти таксе же положение, какое было в 1926 году, когда я приехал в Австралию. Уже несколько лет продолжалась самая сильная в истории Северной Территории засуха. Пришлось все стадо забить, пока коровы не пали от жажды. Впервые со времени учреждения миссии надо было искать другой способ заработать денег и занять аборигенов. Стали обрабатывать кожи, делать седла, но скоро выяснилось, что сувениры дают лучший доход. И все, кто еще не слишком ослабли от цинги, принялись изготовлять бумеранги, копья, вырезать на дереве кенгуру, страусов и других австралийских животных. Одним из самых искусных оказался двадцатилетний парень, которого звали Альберт Наматжира. Он мечтал выбиться в люди и перепробовал несколько профессий. Стал хорошим кузнецом, столяром, пастухом, стригалем. Зарабатывал больше своих товарищей, но все-таки был еще недоволен. Однако в 1934 году наступил перелом в его жизни. Вы, конечно, слышали, что тогда произошло?

Я признался, что знаю только основные факты. Улыбаясь, пастор Альбрехт продолжал свой рассказ:

— В том году в Германсбург в поисках новых сюжетов приехали два известных австралийских художника — Рекс Баттерби и Джон Гарднер. Они и раньше бывали в Северной Территории, но еще никогда не забирались в пустыню за пределами миссионерской станции. Мы им дали верблюдов, они совершили много вылазок. Сразу влюбились в великолепную природу, писали как одержимые с утра до вечера. И на прощанье спросили нас, как лучше отблагодарить за все, что для них сделали. Я попросил их устроить выставку своих акварелей. Им бы это не пришло в голову, они не верили, что это может быть интересно для аборигенов… Все-таки оба развесили свои картины в школе, в самом просторном помещении. Большинство наших подопечных уже много лет жили на станции, успели приобщиться к цивилизации, но рисунки и картины видели только в религиозных книжках, которые мы им давали. Не успели первые посетители войти на выставку, как один из них кричит: «Это же место моего тотема!» Другой подбежал к акварели, изображающей горную гряду, которая играет очень важную роль в верованиях племени аранда. Разглядывал ее очень внимательно, проверял, все ли правильно.

И пошло обсуждение! Конечно, картины заинтересовали их прежде всего потому, что изображали знакомые места в пустыне, откуда они пришли на станцию. Но от одного старика я услышал слова, показывающие, что он оценивает и эстетическую сторону. «Никогда не думал, — говорит, — что моя родина такая красивая. Теперь-то вижу».

— Это Наматжира сказал? — спросил я.

— Нет, не он. Во время выставки я вообще его что-то не видел. Но через несколько дней после отъезда Баттерби и Гарднера он утром подошел ко мне на двора и сказал: «Я решил рисовать. Баттерби рассказал мне, что хорошо зарабатывает на своих акварелях». Я разъяснил ему, что живопись не изготовление сувениров; чтобы стать художником, нужен талант и основательное образование. Он мне не поверил, настаивал на своем. Тогда я заказал для него бумагу, краски, кисточки. Конечно, у него ничего не получилось. Наматжира бросил это дело, огорченный и удивленный тем, что писать картины оказалось так трудно. Я решил, что он вообще выкинул из головы всю эту затею. А два года спустя опять приехал Баттерби, и Наматжира тотчас вызвался быть у него погонщиком верблюдов. Попросил только, чтобы тот взамен научил его писать акварелью. Баттерби взял Наматжиру с собой в двухмесячное путешествие по пустыне, показывал, как работает. Вот и все образование. Но когда Баттерби уехал, Наматжира опять взялся за краски. Увидев его первые акварели, я был просто поражен, сразу послал их художнику. Они были показаны в Аделаиде на выставке вместе с произведениями самого Баттерби. Критики в один голос хвалили картины Наматжиры. За год он написал их столько, что ему устроили отдельную выставку в Мельбурне. В первый же день все шестьдесят картин были проданы по цене десять — двадцать фунтов.

Конечно, мы все радовались за Наматжиру, — продолжал пастор Альбрехт. — А он, вместо того чтобы купить себе скот, не послушал моих советов, приобрел автомашину. Остальные аборигены станции, как увидели, что он разбогател, тоже все захотели писать картины. Про животноводство забыли, сувениры забросили. Я пытался их вразумить, а они в ответ: «Почему я не могу рисовать, если Альберт может!» Конечно, большинство постепенно остыли, но человек пять-шесть не сдавались. Представьте себе мое удивление, когда искусствоведы сказали, что они немногим уступают Наматжире. Теперь пятнадцать человек из Германсбурга стали художниками, причем жены двоих из них тоже рисуют. Получают за свои акварели от пяти до десяти фунтов. Наматжире платят и пятьдесят, и шестьдесят. Работают они очень прилежно, и в год получается немалая сумма.

— Я слышал, будто Наматжира зарабатывает четыре-пять тысяч фунтов в год? — перебил я его; мне хотелось проверить эту цифру.

— Вполне возможно. Но точно никто этого не знает, даже сам Наматжира; он тратит деньги и не ведет им счета. После войны, когда спрос на его картины особенно вырос, Управление по делам аборигенов учредило своего рода совет, который должен был помочь Наматжире вести дела, следить, чтобы его не обманули скупщики картин. В совет вошли чиновник управления, художник Баттерби и я. Мы установили минимальную цену за картину и контролировали сбыт. Пытались уговорить Наматжиру употреблять деньги с толком, но у него на этот счет было свое мнение. Сначала все шло хорошо, а потом он стал сдавать нам все меньше картин. Что же вы думаете: он предпочел продавать в Алис-Спрингс по более низкой цене. Непонятно, да? Это Наматжира так протестовал против того, что с него брали налоги. Аборигены, как вы знаете, лишены гражданских прав, но налоги они должны платить. Раньше осложнений не возникало, потому что заработки аборигенов никогда не достигали облагаемого минимума. А тут совет часть денег удерживал в уплату налогов. С этим Наматжира не хотел мириться. Конечно, случалось, что совет не сразу выплачивал ему деньги за проданные картины. А в Алис-Спрингсе он получал деньги немедленно, и никто не мог контролировать его заработок. Остальные художники-аборигены следуют его примеру. Перекупщики, конечно, рады, они потом сбывают картины за двойную цену. Принят закон, который запрещает неправомочным лицам продавать произведения искусства аборигенов. Но как следить за соблюдением закона, если Наматжира с коллегами сами его всячески обходят?

Однако это не главная из проблем, которые возникла с появлением этой группы художников. Чтобы легче сбывать свои картины и по своему усмотрению тратить деньги, Наматжира и его друзья несколько лет назад покинули миссию и поселились возле Алис-Спрингса. Спиртное купить трудно, все-таки контроль строгий, но они завели себе приятелей среди белых, и все деньги идут на кино, консервы, лакомства, автомобили. Иногда уходят в пустыню, живут там, как дикари. Большинство, конечно, женаты и берут с собой в такие путешествия семью. Дети в школу не ходят, родичи не работают, живут на доходы художников. А те не возражают; по здешнему обычаю, они обязаны помогать даже очень далеким родственникам. Наматжире нравится роль заправилы в этой компании. Хоть бы они еще не вмешивались в жизнь тех, кто остался в миссионерской станции, так нет — время от времени наведываются в Германсбург и сманивают оттуда аборигенов с собой в город погулять.

Разумеется, это скверно влияет на мораль и трудолюбие. А что мы можем поделать? По-моему, было бы лучше для всех сторон и для самих художников, если бы никогда не был открыт талант Наматжиры. Но попробуй заяви об этом во всеуслышание — в Мельбурне, Аделаиде, Сиднее такой шум поднимут! Да вы убедитесь сами, навестите эту компанию. Они обычно разбивают лагерь в зарослях за железнодорожной станцией.

На указанном месте я застал человек тридцать. Они лежали вповалку вокруг грузовика и легковой машины, к которой был прицеплен фургон. Спят, что ли? Однако, когда я подошел ближе, меня, приветливо улыбаясь, окликнул небритый мужчина в пальто:

— Хотите хорошую картину? Всего двадцать фунтов.

— Можно взглянуть? — спросил я.

— Погодите немного, она еще не готова.

Кивком он указал на группу деревьев, до которых было метров пятьдесят. Приглядевшись, я увидел там сидящего на земле человека. Он писал картину. Это и был Альберт Наматжира. Плечистый, суровое лицо, одет в грязное пальто, которое ночью было бы очень кстати, но производило странное впечатление в тридцатиградусную жару. Наматжира вежливо предложил мне сесть и продолжал писать. Картина изображала большой эвкалипт на фоне рыжеватых скал. Сколько я ни смотрел вокруг, нигде не мог заметить ни дерева, ни скал, которые молниеносно возникали на бумаге. Я спросил, где он взял этот сюжет.

— В Германсбурге, — ответил Наматжира, не отрывая глаз от работы, и рассмеялся. — Могу сколько угодно нарисовать.

Через пять минут акварель была готова, но так как я отказался покупать, художник подозвал одного из своих приятелей. Не глядя на картину, тот свернул ее в трубку, сунул под мышку и покатил на машине в Алис-Спрингс. Очень скоро он вернулся с полным кузовом продуктов. Продал произведение искусства за двадцать фунтов и все деньги тут же истратил.

Родственники и поклонники Наматжиры тотчас ожили. Одни разожгли костер, чтобы жарить мясо, другие расстелили газеты и разложили на них хлеб, сыр, колбасу, фрукты. И вот они уже уписывают за обе щеки.

— А где остальные художники? — спросил я, жуя большой кусок мяса, которым меня угостил хозяин.

— Где-нибудь в пустыне, пишут.

Управившись после долгих усилий со своим куском, я задал вопрос, над которым уже давно ломал голову: почему Наматжира, зарабатывая такие деньги, не построит себе настоящий дом — вроде того, в котором жил в Германсбурге? (Я видел там его бывший дом — очень уютный и чистый.)

— Хотел я купить себе дом в Алис-Спрингсе, — ответил он. — Но там запрещено жить чистокровным аборигенам. Баттерби обещал выхлопотать особое разрешение, однако только для меня, а для моих родственников нет. Я отказался. Лучше жить со своими в пустыне, чем одному в городе. И вообще, по-моему, нам лучше всего жить так, как мы сейчас живем.

Когда я прощался с ним, большинство его друзей сморил сон, а сам художник уже делал набросок нового пейзажа. Он выбрал огромный лист бумаги, видимо, решил устроить настоящий пир для своих родичей и друзей.

Постоянный спрос на акварели Наматжиры и других художников племени аранда объясняется, прежде всего, тем, что на них смотрят, как на бумеранги, колдовские палочки, каменные топоры и прочие сувениры. Странно только, что произведения искусства, за которые горожане охотно платят большие деньги, по своему стилю чисто европейские. Многие австралийские племена развили собственное искусство, особенно известна пещерная живопись района Кимберли. Она по исполнению сильно напоминает южнофранцузскую и испанскую пещерную живопись и высоко оценена искусствоведами. На северном побережье в старину было также много мастеров расписывать кору; до сих пор в отдаленных резервациях можно встретить стариков, которые не забыли эту традицию. Однако стилизованные и символические картины на коре не были известны в центре Австралии, где обитало племя аранда. Когда Наматжира начал писать, он знал только акварели Баттерби. Со временем у него выработался свой стиль, но все-таки он идет по стопам учителя. Баттерби всячески старался убедить других художников аранда не подражать ему, и многие из них постепенно развили совершенно самостоятельную манеру. Тем более что за такие произведения им платят лучше.

Баттерби давно уже живет в Алис-Спрингсе. Он охотно показал мне свою уникальную коллекцию произведений художников из Германсбурга. У него очень высокое мнение о таланте Наматжиры. Большинство критиков и искусствоведов согласны с ним, сожалеют только, что Альберт Наматжира занимается массовой продукцией, вместо того чтобы совершенствоваться.

Возникает вопрос: почему семнадцать из двухсот взрослых аборигенов, жителей Германсбурга, смогли стать вровень с Наматжирой и даже превзойти его в живописи? Вряд ли можно утверждать, что коренные жители Австралии — более одаренные художники, чем представители других рас. Это противоречит науке и всем проведенным опытам. Скорее всего число способных людей пропорционально одинаково во всех расах, но иногда стечение обстоятельств помогает всем одаренным развить свой талант. Так было в Керрслапе, так случилось в Германсбурге, когда Наматжира своим замечательным примером показал другим путь к успеху и богатству[32].

Но вот что особенно поучительно: когда аборигены Северной Территории впервые получили возможность хотя бы материально сравняться с белыми, они предпочли вернуться к старине, к вольному образу жизни своих предков-кочевников. С той лишь разницей, что они стали моторизованными кочевниками[33].

Конец путешествия

тобы завершить наше долгое путешествие во времени и пространстве, оставалось вернуться на восточное побережье, в нынешний век. Для этого было два пути. Либо ехать обратно в Алис-Спрингс и добиваться места на афганском экспрессе, либо рискнуть прокатиться по шоссе, соединяющему Северную Территорию с Брисбеном в приморской части Квинсленда. Почему-то мы все трое испытывали отвращение к экспрессу, и нам не хотелось торчать в ожидании билетов в Алис-Спрингсе. Единодушно решили испытать дорогу через Квинсленд.

От Дарвина до Брисбена три тысячи шестьсот километров, но первые тысяча шестьсот в счет не шли, эта часть дороги асфальтирована. Остальные две тысячи километров называются на всех картах Грейт-Вестерк-хайвей (Большая Западная магистраль). Но мы уже знали, что так называемые магистрали подчас не лучше скотогонной тропы, и не строили себе никаких иллюзий. Наученные опытом, решили также, что нет смысла пытаться заранее получить какие-нибудь сведения о дороге. Поедем, там будет видно. Главное, держать прямой курс (компас поможет), и рано или поздно окажемся на побережье.

Возле Теннантс-Крика, на полпути между Дарвином и Алис-Спрингсом, мы свернули с первого из двух шоссе Северной Территории на второе, тоже построенное во время войны для стратегических целей. Я говорил, что шоссе север — юг очень пустынное, но оно не шло ни в какое сравнение с магистралью запад — восток. Здесь на протяжении четырехсот тридцати пяти километров мы увидели только два дома и не встретили ни одной автомашины. В конце этого отрезка мы сразу поняли, в чем дело. Шоссе просто-напросто обрывалось у Маунт-Айсы, важнейшего рудника всего Квинсленда. Сколько мы ни искали, нигде не было видно продолжения. Дежурный полицейского участка, в который мы зашли, любезно отложил в сторону американский комикс и разъяснил нам, что строители почему-то не удосужились довести шоссе до того места, куда подходит магистраль с побережья. Вот и получился небольшой разрыв в сто тридцать километров между Маунт-Айсой и Клонкарри. «Уже давно» собираются что-нибудь предпринять, но, по мнению дежурного, спешить с этим делом незачем, ведь есть постоянное железнодорожное сообщение с Клонкарри. Мол, следуйте примеру других автомобилистов, погрузитесь на поезд. Мы неохотно поехали на станцию, где молодой парень радостно сообщил нам, что все товарные платформы заняты. Впрочем, когда мы отыскали на запасном пути пустой товарный вагон, парень без всяких возражений разрешил нам занять его.

Мы уже приготовились сами грузить машину и фургон, но откуда-то появились пять-шесть рабочих, которые вызвались помочь. Я неосмотрительно согласился. Машину погрузили без труда; с фургоном дело обстояло сложнее — для него осталось места в обрез, никак не развернешь. Рабочие не растерялись. Повернув фургон боком к вагону, они стали его раскачивать и подталкивать. Десять толчков, и фургон очутился на месте. При этом полетели обе рессоры, но грузчики заверили меня, что совсем без поломок никогда не обходится, это все пустяки.

В составе было два десятка товарных вагонов и два пассажирских. Мы заняли места на поломанных скамейках. Как только поезд тронулся, мы пожалели, что отказались от афганского экспресса…

Дорога делала большую петлю, огибая горный хребет, поэтому до Клонкарри было не сто тридцать, а двести километров. Когда мы выезжали из Маунт-Айсы в пять часов вечера, машинист сказал, что в Клонкарри будем, наверно, около полуночи. В половине третьего мы и в самом деле добрались до цели. Спать легли в фургоне, а когда проснулись в девять утра, то на станции не было ни души, если не считать десятка коз, которые щипали траву между путями. Нам удалось найти автомастерскую, и механики помогли нам сгрузить наше имущество и починить рессоры. Радуясь тому, что самое страшное позади, мы уже через несколько часов продолжили путешествие своим ходом.

Сразу за Клонкарри начиналось поле, изборожденное глубокими следами автомашин. Увидев фермера на побитом «лендровере», мы спросили его, где тут Грейт-Вестерн-хайвей. Он без тени улыбки указал на среднюю колею. Двинулись по ней, но это было не так-то просто, потому что колею проложили грузовики, когда почва была размыта дождями. Мы поминутно задевали грунт и останавливались. Потеряли глушитель, выхлопную трубу и другие детали, названия которых я не знаю, но мотор продолжал прилежно рокотать, а это главное. Попадались и каменистые участки, иногда приходилось даже откатывать с дороги булыжник, чтобы проехать.

Разумеется, нам на каждом шагу встречалось типично австралийское явление природы — крик. У австралийцев криком называется русло реки, достигающее десяти метров в глубину и тридцати — сорока в ширину. В зависимости от времени года, крик заполнен либо водой, либо песком.

Первые крики на нашем пути были совсем сухие; тяжело нагруженные машина и фургон все время зарывались в песок. Выходи, клади доски под колеса и толкай… Крики попадались нам через каждые три-четыре километра, и несколько дней мы ехали со скоростью двадцать километров в час. На крутом подъеме сожгли сцепление; понятно, это только сократило нашу скорость. Все без исключения встречные машины были либо «лендроверы» либо малолитражки типа «моррис», «фольксваген», «рено». Я долго не мог понять, как люди отваживаются ехать здесь на таких маленьких машинах. И, только увидев, как двое сильных мужчин переносят свой «моррис» через крик на руках, понял, в чем дело.

Однако пересохшие русла были ничто по сравнению с заполненными водой, а их становилось все больше и больше. Иногда воды было всего на десять сантиметров, но попадались глубокие речушки, где нам приходилось на поезде на самолете укутывать мотор мешками, чтобы перебраться на другой берег. Многие речки служили водопоем для тысяч коров, которых гнали из Северной Территории на побережье. Коровы с таким усердием пили воду, что нам приходилось ждать по нескольку часов, пока они утолят жажду.

Дождь, заполнивший русла водой, превратил грунт в глинистую размазню. Местами мы вообще не видели никаких следов Грейт-Вестерн-хайвей. Это нас не особенно огорчало, хуже было смотреть, как пастухи на своих фургонах обгоняют машину.

С промежутками в несколько сот километров попадались поселения, которые в Австралии называют городами. Хоть было где заправиться бензином. Разумеется, владельцы бензоколонок ничего не знали о состоянии дороги за пределами их родного поселка. Но один человек, только что приехавший из Брисбена, посоветовал нам подождать, пока дорога высохнет. Ждать надо было месяца два, и мы решили, что его совет нам не годится.

Между горами жилья не было, хотя где-то по соседству размещались фермы — вдоль дороги валялись тысячи дохлых овец. В сезон дождей много овец гибнут оттого, что шерсть намокает, становится тяжелой, и животное, упав, уже не в силах подняться на ноги. Массовый падеж на этот раз был еще связан с тем, что девятый месяц бастовали стригали, и овцы отрастили особенно длинную шерсть.

Две недели спустя мы добрались до более цивилизованных мест, поселки стали встречаться чаще. Но так называемая дорога была и здесь ничуть не лучше. Мы не поверили собственным глазам, когда увидели впереди целый караван: девять грузовиков, нагруженных кипами шерсти, завязли в глине. Шоферы рубили деревца и кусты, чтобы вымостить ими дорогу. Грунт по обе стороны раскис настолько, что объехать их было невозможно. Судя по темпу работы, шоферам платили повременно. Сами они считали, что смогут двинуться дальше в лучшем случае на следующий день. И мы, вместо того чтобы помогать им, стали мостить собственную дорогу. Подъехали еще три автомобилиста, уроженцы Квинсленда. Они обладали немалым опытом в таких делах и везли с собой множество досок. Вместе нам удалось миновать коварный участок, и мы зашлепали дальше по грязи. (Несколько месяцев спустя состоялись ежегодные автогонки; из ста машин шестьдесят четыре застряли и вышли из соревнований как раз в этих местах.)

Под вечер семнадцатого дня мы въехали в настоящий город (он назывался Рим). Здесь нас заверили, что после Кондамайна Грейт-Вестерн-хайвей отвечает своему наименованию. До Кондамайна было сто шестьдесят километров, и мы нажали, чтобы поспеть туда до ночи. Местами развивали поразительную скорость — сорок километров в час! Но время от времени приходилось вытаскивать машину из глины; крики тоже задерживали нас. В конце концов мы сдались и стали на ночевку в лесу возле дороги. В четыре утра Мария-Тереза разбудила меня:

— Слышишь, какой ливень барабанит по крыше? Если не поедем сейчас, можем застрять здесь в глуши на несколько недель. Мне этого совсем не хочется.

Не теряя времени я вскочил на ноги, выбежал во мрак, прицепил фургон к машине и пустил мотор. Через три часа мы въехали в Кондамайн — сонные, полуодетые, вконец измотанные. Впрочем, Маруиа, как всегда, чувствовала себя преотлично и незаметно для родителей принялась вырезать бумажных куколок из красочных карт, которые нам вручили в «Доме Австралии» в Лондоне. Почему я не отдал ей карты на растерзание до начала путешествия?.. Это уберегло бы нас от многих разочарований и ненужных усилий.

Через два-три дня после возвращения к «цивилизации» я пошел в библиотеку и попросил дать мне подшивки газет за последние месяцы. Хотелось посмотреть, что произошло за это время в восточных штатах. Было много статей о трудовых конфликтах. (В частности, почтальоны отказались разносить письма в конвертах с целлофановым окошечком — мол, целлофан очень сильно блестит на солнце, глазам больно, когда читаешь адрес). Опять бастовали докеры… Произошли новые наводнения, несколько раз нарушалось сообщение между Сиднеем и Мельбурном… В Южной Австралии и Виктории водой смыло несколько городов… Лесные пожары причинили большой ущерб… По субботам на скачках красивые женщины щеголяли в умопомрачительных нарядах… Прибыли десятки тысяч новых иммигрантов… Политические деятели поносили друг друга и давали предвыборные обещания, которые заведомо не могли сдержать… Поезда сходили с рельсов… Сыграно множество крикетных матчей…

И только о проблеме аборигенов я не нашел ни слова.

Послесловие

Нет нужды представлять читателю автора прочитанной книги. Известный шведский этнограф, участник легендарной экспедиции на «Кон-Тики» Бенгт Эммерик Даниельссон хорошо знаком советским людям и по выдержавшей несколько изданий книге Т. Хейердала «Путешествие на «Кон-Тики», и по его собственным переведенным у нас ранее книгам «Счастливый остров» и «Большой риск» (обе в 1962 г.).

Как и в других книгах Б. Даниельссона, присущий автору юмор брызжет чуть ли не с каждой строки, но лишь в связи с описанием жизни и быта англо-австралийцев, то есть многомиллионного населения современной Австралии, ведущего свое происхождение от выходцев из Англии. Книга, однако, посвящена главным образом не потомкам переселенцев с Британских островов, а остаткам коренного, когда-то довольно многочисленного населения Австралии, точнее, взаимоотношениям, сложившимся между двумя названными группами ее современного народонаселения: аборигенами, с одной стороны, и англо-австралийцами, с другой.

И тут уже автору становится не до шуток. Поистине страшна и трагична нарисованная Б. Даниельссоном картина бедствий, лишений, унижений, безысходной нищеты и безграничного бесправия, которые стали уделом аборигенов Австралии с тех пор, как там в 1788 году высадились первые колонисты из Англии.

На первый взгляд цель, которую поставил перед собой автор, строго научна и вполне академична: «изучить, что вышло, когда исконная культура аборигенов столкнулась с новой англо-австралийской культурой». В американской и западноевропейской науке исследования такого рода проблем — так называемые исследования по аккультурации — получили широкое распространение в течение трех последних десятилетий. Под аккультурацией западные этнографы понимают процесс непосредственного культурного контакта и взаимодействия представителей двух различных по культуре этнических групп. При этом, как правило, этнографы изучают аккультурацию экономически слабо развитых народов под влиянием западноевропейской или североамериканской культуры. Сам процесс аккультурации толкуется как взаимное избирательное усвоение каждой из этих вступивших в контакт групп элементов материальной и духовной культуры, а также черт общественного строя другой группы, вследствие чего культуры обеих групп претерпевают определенные изменения. Степень изменений зависит от ряда факторов: демографических, географических, исторических, психологических, экономических, социальных, идеологических и др., среди которых буржуазные этнографы особенно большое внимание уделяют факторам психологическим.

Поэтому исследователи аккультурации, сталкиваясь с фактами разрушительного влияния современной капиталистической цивилизации на культуру и быт отсталых народов, часто ищут объяснения этому не в реальной исторической и социально-экономической обстановке, а в несовместимости «психических моделей», скажем, голландцев и папуасов, или белых североамериканцев и американских негров, или португальцев и африканцев Мозамбика и Анголы и т. п.

Отсюда недалеко и до признания психической неполноценности народов колониальных и недавно освободившихся от колониального ига стран. Так создается новое наукообразное подспорье для тех, кто стремится любым путем сохранить и укрепить экономическое, социальное и культурное влияние в слаборазвитых странах.

Нельзя отрицать определенные различия в психическом облике или, как принято у нас говорить, в национальном характере различных народов. И естественно, что степень и особенности этих различий могут и должны оказывать то или иное влияние на процессы культурного контакта. Но содержание и направление этих процессов прежде всего определяются историческими особенностями взаимоотношений между народами, в данном случае взаимоотношений между колонизаторами и аборигенными этническими группами.

Так, например, явления культурного контакта между коренным населением Австралии и Тасмании, с одной стороны, и переселенцами с Британских островов, с другой, были, прежде всего, следствием взаимодействия двух хозяйственно-экономических укладов: примитивного, первобытнообщинного уклада аборигенов Австралии и развитого капиталистического уклада господствующего общества. Правда, ни развивавшаяся промышленность, ни сельское хозяйство Австралии не нуждались (или почти не нуждались) в аборигенах как в рабочей силе; зато приезжим скотоводам нужна была земля австралийских племен. Ради этой конечной цели хороши были все средства: грабеж, насилия, обман, подкуп, истребление целых племенных групп и т. д. и т. п.

Уцелевшие аборигены были оттеснены в наиболее неблагоприятные для англо-австралийцев районы материка или оказались постепенно втянутыми в товарно-денежные отношения, став самым низким и бесправным социальным слоем современного капиталистического общества Австралии.

Свое черное дело сделала и христианская религия, которая усилиями миссий распространяется среди сохранившихся племенных групп аборигенов, формируя сознание последних в удобном для колонизаторов направлении.

Конечно, все эти социальные процессы и явления неизбежно сопровождались и сопровождаются распространением элементов современной капиталистической культуры среди аборигенного общества. Но ни культурный контакт, ни восприятие тех или иных сторон и черт культуры капиталистического общества отсталыми народами не являются процессом самостоятельным, а этого-то как раз и склонны не замечать многочисленные буржуазные исследователи аккультурации.

Нужно отдать справедливость Бенгту Даниельссону — в отличие от многих своих западных коллег он достаточно рельефно показывает причинную связь изменений в культуре аборигенов Австралии с их социальным и экономическим положением в современном австралийском обществе. Зато и книга Б. Даниельссона не только исследование, но и обвинительное заключение!

Следует напомнить, что еще в прошлом веке буржуазные историки и общественные деятели пустили в ход легенду о том, что Австралия самая свободная, самая демократическая страна в мире. Немало сил было положено и немало пухлых томов было написано за последние полвека, чтобы «доказать» справедливость этого утверждения. Да и сейчас пропагандистская машина правящих классов Австралии по-прежнему вбивает в головы молодых австралийцев все ту же спасительную для капитализма мысль.

По сравнению со многими капиталистическими странами Европы и Америки трудящиеся Австралии (а также и Новой Зеландии) действительно добились весьма существенных успехов. Демократичность повседневной жизни австралийцев, чему так много уделено места в книге Б. Даниельссона, — одно из таких завоеваний. Впрочем, этому в значительной степени способствовало и то, что капиталистическое общество в Австралии свободно росло, не будучи спеленатым в тысячи классовых условностей и перегородок феодального общества, остатки которых и по сей день дают себя знать, например, во многих странах Западной Европы.

Но капитализм остается капитализмом и в Австралии. За маской внешнего демократизма и всеобщего равноправия скрывается хищник, может быть, менее опытный и сильный, чем его заокеанские сородичи, но не менее жестокий, алчный и беспощадный.

Демократическое общественное мнение Австралии в сущности лишь после второй мировой войны стало кое-что узнавать о судьбе аборигенов, сохранившихся главным образом на севере и северо-западе Австралии (что касается юго-восточных и восточных штатов, то здесь почти все аборигены были уничтожены раньше, чем возникло самое общественное мнение). Правящие круги Австралии и по сей день всячески препятствуют распространению правдивой информации о бедственном положении аборигенов. Бедственном, прежде всего, потому, что здесь, на далекой «окраине», капитализм до самого последнего времени мог выступать без маски.

И все же в последние годы положение, хотя и медленно, изменяется к лучшему. За справедливое решение проблемы аборигенов борется сейчас вся демократическая общественность Австралии. Растет национальное и классовое самосознание самих аборигенов. В ряде случаев правительство вынуждено идти на уступки там, где лет десять назад об этом нечего было и думать.

К сожалению, Б. Даниельссон мрачно смотрит на будущность аборигенов Австралии. Прирожденный оптимизм автора здесь ему изменяет. Он не сумел распознать те общественные силы, которые борются за права аборигенов и уже одержали первые несомненные успехи. В самой книге читатель найдет факты, свидетельствующие о том, что аборигены не одиноки в своей борьбе за гражданские права и лучшие условия жизни. Кое-что об этих новых явлениях в жизни австралийского общества, а также ряд уточнений и дополнительных сведений, облегчающих понимание текста, читатель найдет в примечаниях.

Не веря в будущее австралийских аборигенов, автор следует распространенному среди буржуазных ученых мнению, будто некоторые малочисленные и культурно-отсталые народы и племена — аборигены Австралии, бушмены Африки, североамериканские индейцы и другие — в недалеком будущем исчезнут с лица земли. С этим никак нельзя согласиться! Слияние движения национальных меньшинств с борьбой рабочего класса и всех прогрессивных сил — вот реальный путь для возрождения любого угнетенного народа. В этом смысле у аборигенов Австралии есть будущее!

Но какова бы ни была точка зрения самого Б. Даниельссона на будущее аборигенов Австралии, главное достоинство его книги состоит в том, что она по своему содержанию — гневный обличительный документ против колониальной политики капиталистической Австралии!

В. М. Бахта

Примечания

1

По данным на март 1963 г., население Австралии составляло 10,9 млн. человек, не считая аборигенов. Чистокровных аборигенов в Австралии в настоящее время 40–50 тыс. человек, а вместе с метисами — свыше 100 тыс.

Употребляя выражения «примитивные народы», «примитивные племена», автор имеет в виду примитивность, точнее, простоту, неразвитость культуры этих народов, отнюдь не вкладывая в слово понятия расовой неполноценности.

2

Отдавая должное добродушному юмору автора, не следует забывать, что по степени организованности в профсоюзы австралийский рабочий класс стоит на одном из первых мест в мире и что большинство достигнутых им завоеваний в области заработной платы, социального обеспечения, рабочего законодательства и т. д. приобретено в упорной борьбе с правящими классами. Среди наиболее действенных и испытанных средств этой борьбы почетное место по праву занимают забастовки, формы которых в Австралии чрезвычайно разнообразны. Подробнее об этом см.: Б. Я. Дорофеев и А. А. Углов. Современная Австралия. М., 1959.

3

В Швеции долго было левостороннее движение. — Прим. перев.

4

Внешнеполитические соображения, конечно, сыграли определенную роль в объединении австралийских колоний Англии в федерацию. Однако основная причина объединения заключалась не в этом. Экономическое развитие колоний достигло уже того уровня, когда разнобой в местных каботажных законах и таможенные границы между колониями стали существенно затруднять внешнюю и внутреннюю торговлю. Административная разобщенность колоний затрудняла и иммиграцию. Кроме того, австралийская буржуазия стремилась объединить свои силы с нарастающим рабочим движением. С другой стороны, правительство метрополии надеялось, что создание единого органа управления всеми колониями Австралии облегчит проведение нужной для Англии политики и в большей мере гарантирует вложенные в Австралию английские капиталы.

5

Ковбойские фильмы. — Прим. перев.

6

Сказанное автором не означает, что австралийские этнографы вообще не изучают историю, культуру и современное положение аборигенов. Австраловедение в Австралии имеет достаточно прочные традиции. Среди крупнейших австралийских этнографов-австраловедов ветеран австралийской этнографии, изучающий жизнь аборигенов с 1927 г., профессор А. П. Элькин, видные этнографы Чарлз Маунтфорд, супруги Роналд и Кэтрин Берндт, Фредерик Мак-Карти, вынужденный несколько лет назад эмигрировать из Австралии этнограф-коммунист Фредерик Роз и многие другие.

Помимо университетских кафедр и музеев определенная этнографическая работа ведется также целым рядом общественных организаций, прежде всего антропологическими обществами Нового Южного Уэльса, Южной Австралии, Виктории и Квинсленда. Доброй известностью среди австраловедов всего мира пользуются этнографические журналы «Оушиэйние» («Океания», выходит с 1930 г.) и «Мэнкайнд» («Человечество», выходит с 1931 г.).

7

Трудно целиком согласиться с Б. Даниельссоном, когда он так настоятельно подчеркивает пассивность и безответность аборигенов при их столкновениях с несправедливостью и жестокостью капиталистического общества. Чувство подавленности и безысходности, безусловно, захватывает значительную часть аборигенов. Но надежда и стремление к борьбе в их среде также непреходящи. После второй мировой войны стихийный протест аборигенов против дискриминации и социальной несправедливости все чаще и чаще принимает формы организованной борьбы аборигенов за свои права, за лучшие условия жизни и труда. В 1946 и 1951 гг. в Порт-Хедленде и Дарвине рабочие-аборигены впервые в истории рабочего движения Австралии забастовали, требуя улучшения условий труда и повышения заработной платы.

Канули в прошлое дни, когда общественное мнение ничего, или почти ничего, не знало о судьбе коренного населения Австралии. Ныне борьба аборигенов за свои права поддерживается всеми прогрессивными силами страны, прежде всего рабочим классом. Борьба аборигенов за освобождение сливается тем самым с классовой борьбой австралийских трудящихся.

8

Б. Даниельссон правильно понял причины «лени и недобросовестности», «нечистоплотности» и прочих «пороков», которые, по мнению расистов, якобы внутренне присущи аборигенам. Суть дела, конечно, в социальном и экономическом бесправии коренного населения Австралии. Однако, несмотря на всю тяжесть положения аборигенов, нужно сказать, что пессимизм Б. Даниельссона вряд ли оправдан. Борьба за равноправие аборигенов в австралийском обществе ширится изо дня в день (см. прим. 7). Уже появились в Австралии и «бесстрашные трибуны», на отсутствие которых сетует автор. Один из таких трибунов золотоискатель Дональд Маклеод, о котором подробно рассказал сам Б. Даниельссон в главе «Бунт и реформа».

Неправ Даниельссон и тогда, когда он говорит об отсутствии в австралийской литературе «ярких протестующих романов», которые бы могли обратить внимание широких кругов на положение аборигенов. Такие романы есть. Достаточно упомянуть трилогию замечательной австралийской писательницы-коммунистки Катарины С. Причард («Девяностые годы», «Золотые мили», «Крылатые семена»), где выведены три поколения аборигенов, женщин одной семьи. Проблема молодежи из коренного и смешанного населения стоит в центре романа Ксавье Херберта «Каприкорния». К судьбам аборигенов в австралийском обществе не раз обращались и другие писатели Австралии.

9

Автор допускает неточность. Норман Барнетт Тиндаль, безусловно, один из старейших и крупнейших знатоков каменных орудий аборигенов, не является все же «единственным в Австралии архео-логом-профессионалом». Назовем хотя бы крупного археолога-австраловеда С. Р. Митчелла, выпустившего в 1949 г. отличную монографию «Умельцы каменного века». Прекрасным знатоком австралийской археологии является и уже упоминавшийся (см. примечание 6) Фредерик Д. Мак-Карти. Кстати, Н. Б. Тиндаль широко эрудированный ученый, написавший свыше 160 работ не только по археологии и этнографии аборигенов, но и по зоологии и геологии.

10

В советском австраловедении половины обычно называют фратриями, а секции — брачными классами. — Ред.

11

Уступая давлению демократических сил, федеральное правительство ввело в 1957 г. новое законодательство — «Законодательство о благосостоянии аборигенов». Хотя по новому законодательству признается право аборигена называться австралийским гражданином, администрация может по тем или иным соображениям лишить аборигена прав гражданства и взять его под опеку. Достаточно сказать, что в 1961 г. гражданские права имели лишь 70 человек из 16 тысяч аборигенов Северной Территории! Аналогичные законы действуют в Западной Австралии, в Южной Австралии, в Квинсленде. Только в Виктории и Новом Южном Уэльсе аборигены формально пользуются всеми юридическими правами. Но ведь именно в этих штатах аборигены истреблены почти полностью уже много десятилетий тому назад!

12

Объяснение терминов, связанных с архитектурой, см. в книгах: «Всеобщая история архитектуры». М., 1962, и «Строительство» (энциклопедия). Том I. М., 1964.

13

Сёрфинг (от англ. «surf» — масса или полоса белой пенящейся воды, возникающая, когда океанские волны обрушиваются одна за другой на пологий берег) — плавание в прибрежной полосе океана, национальный спорт и массовая форма отдыха в Австралии, необозримые песчаные пляжи которой славятся на весь мир. Искусный пловец не знает большего удовольствия, чем, пробившись вплавь через пенистую полосу прибоя, дождаться подходящего момента и, поднявшись на гребень очередного вала, нестись вместе с ним к берегу. Широко распространен в Австралии и сёрфинг на длинной и узкой доске, лежа или даже стоя на которой пловец несется на гребне вала к берегу. Следует знать, что скорость несущегося вала достигает порой, по оценке опытных пловцов, 15–18 миль в час.

По мере развития сёрфинга постепенно сложилась и неотделимая теперь от него великолепно организованная на общественных началах служба спасения терпящих бедствие на воде, которую так красочно описывает Б. Даниельссон. В настоящее время добровольные общества спасателей на воде насчитывают в своих рядах свыше 100 тыс. человек.

14

Приятель из Швеции (англ.) — Прим. перев.

15

Первое английское поселение в Тасмании было основано в 1803 г. По-видимому, в это время на острове проживало около 6 тыс. коренных жителей, живших, как и аборигены Австралии, охотой и собирательством. От стихийных насилий и жестокостей колонисты вскоре перешли к организованному истреблению тасманийцев, оказавшихся совершенно беззащитными против огнестрельного оружия. Так называемая черная война была закончена в 1834 г., когда уцелевших в числе двухсот аборигенов вывезли на бесплодный болотистый остров Флиндерс. Лишенные средств к существованию, тасманийцы стали быстро вымирать. В 1860 г. их оставалось всего 11 человек. В 1876 г. умерла последняя тасманийка Труганина.

16

Кукабурра (Daselo gigas — птица из семейства зимородковых, величиной с голубя. Оперение коричневатое и серо-белое, отливающее синевой. Клюв крепкий, чуть изогнутый. Питается змеями, ящерицами, крысами, мышами, крупными насекомыми, а также при случае мелкими птицами, цыплятами и утятами. Из Восточной Австралии была завезена в Западную Австралию (в 1898 г.) и в Тасманию (в 1905 г.). Ее характерный громкий и резкий хохот разносится по лесам в течение всего дня, но особенно по утрам и вечерам.

17

Перевод буквальный, по-английски в каждом случае игра слов. — Прим. перев.

18

Эдуард Гиббон Уэйкфилд (1796–1862) — английский буржуазный экономист и политический деятель. Его теория «систематической колонизации» подвергнута обстоятельной критике К. Марксом в «Капитале» (см. т. 1, гл. 25, и т. III, гл. 45).

19

И в Южной Австралии, и в других штатах нарушение племенной организации и экономики, связанной с кочевым образом жизни, привело к тому, что аборигены стали стекаться в миссионерские станции и правительственные поселения. И миссии, и правительство снабжают аборигенов жалким пайком и обеспечивают их детей школами. Политика правительства сводится к тому, чтобы дать аборигенам образование, «соответствующее их умственному развитию и предназначенное для того, чтобы их можно было нанимать на подходящую работу». Понятно, что правительство и миссии работают в тесном контакте и что последние получают постоянную финансовую поддержку от правительства.

20

«А — это ангел, прилетающий на утренней заре; Д — дитя, которому улыбались ангелы; Ф — друг Иисус в небесах; Н — имя, которое превыше всех имен; Р — праведный искупитель, принесший всем избавление» (англ.). — Прим. перев.

21

«Икс — рентгеновские лучи, излучаемые благословенным сыном господним» (англ.) — Прим. перев.

22

Инициации (от лат. «initiatio» — совершение таинств) — посвятительные обряды, совершавшиеся в первобытном обществе, в том числе и у аборигенов Австралии, над юношами и знаменовавшие их переход в число взрослых мужчин. Главной задачей инициаций было развитие и укрепление в юношах качеств, необходимых взрослому мужчине — воину, охотнику, главе семьи. В число посвятительных обрядов, как правило, входили также разнообразные. физические испытания на выносливость, часто весьма болезненные: выбивание зубов, обрезание, надрезание кожи, выщипывание волос, прижигание огнем и пр. Полный цикл посвятительных обрядов занимал нередко много лет. Только пройдя весь цикл этих обрядов, молодой человек получал право жениться и обзавестись семьей.

23

Ферма, участок (англ.) — Прим. перев.

24

Производственный кооператив, организованный под руководством Д. Маклеода, не является чем-то исключительным. Создание производственных кооперативов — одна из развивающихся форм организованного движения аборигенов. Известны также кооператив на острове Кабидж-Три в Новом Южном Уэльсе, объединяющий сорок человек, и кооператив в миссии Локхарт на полуострове Йорк.

25

Афганцы впервые появились в Австралии в 1860-х гг. в качестве погонщиков верблюдов и проводников караванов. Хотя число афганцев никогда не превышало 400 (в 1901 г.), они сыграли важную роль в деле освоения пустынных и засушливых областей Центральной и Западной Австралии. В частности, афганцы в 1871–1873 гг. доставляли на верблюдах пищу и материалы строителям трансконтинентальной телеграфной линии, которая пересекла Австралию с севера на юг, были участниками многих исследовательских экспедиций. Незначительное число афганских семей сохранилось в Австралии до настоящего времени.

26

Автор ошибается. Мульга не эвкалипт, а один из видов акации, именно Асасiа аnеurа — небольшое раскидистое дерево, сероватые заросли которого покрывают огромные площади внутренней Австралии. Из темной и очень твердой древесины мульги аборигены изготовляли прежде копья и бумеранги. В наши дни в Австралии большим спросом пользуются орнаментированные бытовые поделки из древесины мульги: вазы, указки, чернильные приборы, всевозможные футляры и коробки и др.

27

По официальным данным, площадь Северной Территории 1356,2 тыс. кв. км; население — 27,7 тыс. человек (по состоянию на март 1963 г.). — Ред.

28

Квинсленд — Земля королевы, Кингсленд — Земля короля (англ.). — Прим. перев.

29

К уже сказанному по поводу завоеваний рабочего класса Австралии (см. прим. 2) следует добавить, что острая нехватка рабочей силы в стране в середине XIX в., безусловно, облегчила борьбу трудящихся за восьмичасовой рабочий день и другие права.

30

Своеобразная форма примирения и арбитража, которая существует в Австралии уже более 50 лет, является, пожалуй, одной из наиболее коварных систем, используемых для обмана рабочих и наступления монополий на профсоюзное движение. Впервые посредничество и арбитражный суд в национальном масштабе были введены правительством в 1904 г. Кроме федерального суда существуют арбитражные суды штатов. Арбитражным судам предоставлено право разбирать вопросы, связанные с размерами заработной платы, рабочим временем, определением условий труда и т. д. Они рассматривают также конфликты на промышленных предприятиях и другие вопросы. Решения этих судов обычно приобретают силу закона. В послевоенные годы полномочия арбитражных судов были значительно расширены. Арбитражный суд получил право налагать большие штрафы на профсоюзы за участие в забастовках или за другие формы деятельности, ведущие к сокращению производства. Арбитражный суд имеет право контролировать проведение выборов в профсоюзные органы, навязывать профсоюзам свои решения и даже выносить взыскания их членам. Забастовки, предпринятые профсоюзами без разрешения арбитражного суда, считаются незаконными. Статистика показывает, что арбитражные суды решают в пользу предпринимателей в 2,5 раза больше дел, чем в пользу рабочих!

31

См. прим. 11.

32

Уже после того как была написана эта книга, из Австралии пришла весть о безвременной смерти Альберта Наматжиры. Выдающийся художник-абориген из племени аренда пал жертвой расовой дискриминации, от которой его не спасли ни предоставленные ему по законодательству 1957 г. гражданские права, ни полученное им еще ранее звание академика живописи. Осенью 1958 г. Наматжира — уже полноправный гражданин своей страны и художник с мировым именем — угостил родственника вином. Тем самым он нарушил закон, запрещающий продавать или давать аборигенам алкогольные напитки, и был осужден на 6 месяцев тюрьмы! По всей Австралии прокатилась волна протеста. Под давлением прогрессивной общественности власти сначала уменьшили срок заключения до трех месяцев, а затем заменили тюрьму принудительным пребыванием в резервации. Но черное дело было сделано: суд, явная несправедливость, травля расистов сломили художника — через 2,5 месяца после отбытия «наказания», 8 августа 1959 г., Альберт Наматжира скончался.

33

Аборигены стали, как пишет Б. Даниельссон, «моторизованными кочевниками», конечно, не из-за особой приверженности «к вольному образу жизни своих предков-кочевников», а потому, что расовая дискриминация и узаконенное бесправие не позволяют им занять достойное место в австралийском обществе.

Content

Бенгт Даниельссон
Бумеранг

Экспедиция нового рода

Обоюдное удивление

Потерянный город

Страница австралийской истории

Невесело быть чернокожим

Австралоиды и австралийцы

Открытия продолжаются

Приключения на устричном берегу

Миссионеры с ограниченной ответственностью

С востока…

…На запад

Бунт и реформа

Афганский экспресс

Забытый Север

Путешествие в прошлое

Конец путешествия

Послесловие

Примечания