Владимир Владимирович Шишкин

Королевский двор Франции в эпоху Возрождения

Введение

Актуальность и научная значимость темы

Королевский двор Франции — это сложносоставной социальный механизм, с высоким уровнем самодостаточности и самоорганизации, призванный обеспечивать жизнедеятельность, отправление публичных функций, защиту королевской персоны, быть средством и местом репрезентации власти и величия; институт, способный диктовать свои условия короне и при этом нуждающийся в постоянной организационной и правовой формализации со стороны правящих особ.

Изучение причин жизнеспособности этого механизма, элитарной социальной системы, на протяжении столетий, продолжает быть актуальной исторической проблемой, начиная с 1970-х гг., когда в европейской историографии возникло самостоятельное «куриальное» направление исследований. В диссертации мы будем употреблять термин «куриальный», производное от французского cour, в значении придворный, имеющий отношение к королевскому двору. Появление в 2000-е гг. исследовательских центров по истории монархических дворов Средневековья и Нового времени и соответствующих специализированных журналов, в частности, английского Court Historian и французского Bulletin du Centre de recherche du château de Versailles. Sociétés de cour en Europe, XVIe — XIXe siècle, равно как ежегодное издание монографий и коллективных трудов по куриальной проблематике, проведение конференций и научных семинаров, свидетельствует о неизменном интересе научного сообщества к институту двора. Среди прочих дворов французскому двору по-прежнему уделяется особенно много внимания, поскольку долгое время он признавался эталоном и являлся примером для подражания.

Вместе с тем нельзя констатировать, что французский двор изучен в достаточной мере, а основные проблемы, связанные с его историей, уже решены и получили поддержку сообщества историков. Далеко не все имеющиеся источники введены в научный оборот и обрели своих исследователей. По-прежнему мало востребована проблематика, связанная с институциональной историей двора; в большей степени историками рассматриваются вопросы, которые так или иначе коррелируются с сегодняшними социально-политическими проблемами. Например, насколько протестные движения во Франции периода Гражданских войн XVI века были связаны с политической, религиозной, социальной историей двора, в какой мере придворные разделяли мнение остальных французов о «тиранической власти» королей? Был ли двор местом свободомыслия и формирования будущих либеральных идей?

Актуальность изучения королевского двора Франции, в частности, для исследователя из России, связана, с одной стороны, с традициями отечественного исторического франковедения, которое, начиная с XIX столетия, изучало проблемы организации власти и управления в историческом развитии. В значительной мере это обусловливалось франкоцентричностью нашей культуры[1]. С другой стороны, петербургская школа историков Франции, сформировавшаяся на рубеже XIX и XX вв., была всегда ориентирована на изучение исторических источников, оригинальных рукописей и автографов, хранящихся в различных коллекциях Российской национальной библиотеки и Архива Санкт-Петербургского Института истории РАН. Не менее трети всех материалов представляют собой источники французского происхождения, начиная с Меровингских времен, что всегда привлекало внимание и даже обязывало отечественных историков работать прежде всего с ними. Значение французских средневековых и ренессансных рукописей из петербургских собраний сопоставимо только с крупнейшими европейскими коллекциями, что не раз подчеркивала О.А. Добиаш-Рождественская (1874–1939), одна из основательниц отечественной школы латинской палеографии[2]. И.В. Лучицкий (1845–1918), известный дореволюционный историк-франковед, в свою очередь, стал первым вводить в научный оборот французские рукописи и автографы XVI в., когда писал свои работы о Религиозных войнах, и показал уникальность основной коллекции, куда попали эти документы — коллекции П.П. Дубровского[3].

Часть из этих рукописей напрямую касается истории французского королевского двора и остается неизвестной историкам. Особенности и содержание петербургских источников позволили задаться вопросом о характерных чертах эволюции куриального института Франции на всем протяжении его существования. Прежде всего, каким образом происходила трансформация во времени системных элементов двора: структуры, должностей, субординационных связей, служебных обязанностей, церемониальных норм и дисциплинирующих обязательств, условиях службы, механизмов социальной преемственности, и т. д. В какой мере франкские и затем французские династии принимали, опирались или учитывали опыт предшественников при организации своего двора, и можно ли говорить о некой генеральной линии институционального продолжения? Конечно, такая постановка вопроса носила и носит глобальный характер и не может быть решена в одном отдельном исследовании, однако эти вопросы подвигли нас, как минимум, попытаться рассмотреть отдельные элементы процесса институциональной эволюции двора, в частности, куриальных должностей, и связанных с ними обязанностей и полномочий их держателей. В свою очередь, эта попытка привела к пониманию сути модели двора, существовавшего в конце XV–XVI вв., который мы называем Ренессансным или двором эпохи Возрождения.

Настоящее исследование затрагивает проблему институциональной эволюции французского Средневекового и Ренессансного двора, — проблему, не привлекавшую специального внимания историков, особенно в период Религиозных войн во Франции при последних Валуа (1559–1589). Мы попытаемся представить, что французский двор как продукт роста французской государственности, развивался в такт общим эволюционным процессам феодального периода в истории страны, постепенно концентрируя полномочия и функции публично-правового характера. Эта эволюция обладала кульминационными особенностями, одной из которых было появление Ренессансного двора Франции XVI века, который зачастую в литературе рассматривается как двор раннеабсолютистского времени, двор переходного периода от Средневековой эпохи к Новому времени. При этом мы попробуем показать, что характеристики Ренессансного двора отличаются от характеристик двора XVII века, что неизменно подводит нас к спорам о периодизации исторического развития цивилизации во Франции: наш материал доказывает, что Ренессансное время породило уникальный двор, сочетающий традиционные и инновационные черты, но по-прежнему тяготеющий к «золотому веку» прошлых эпох. Двор Валуа XVI века только находился «на пути к раннему Новому времени»[4], но, в отличие от двора Бурбонов, так его и не достиг. В связи с этим мы не можем его однозначно отнести к эпохе двора «Старого порядка», полемизируя с коллегами[5].

Почему все же большая часть нашей работы затронет двор последних Валуа? Конечно, нас всегда интересовал вопрос, при каких обстоятельствах и в каких формах происходили дезинтеграция и распад двора во время Гражданских войн в 1559–1598 гг.; как повела себя система двора в условиях разрушительных вызовов; какие из ее элементов проявили наибольшую жизнеспособность и помогли сохранить, а затем и воссоздать двор при благоприятных обстоятельствах. Какие факторы скрепляли единство монархической власти и служащих двора во время распада «общества двора» в конце 1580-х гг., и почему сорокалетний «французский потоп» закончился триумфальным союзом короля и Франции, как католической, так и гугенотской ее частей.

Неразрывная связь и взаимозависимость истории Религиозных войн и истории королевского двора обуславливают актуальность и научную значимость изучения организационно-политических практик французской монархии при последних Валуа для понимания динамики развития института французского двора и эволюции абсолютной монархии во Франции в этот турбулентный период её развития.

Объект и предмет исследования

Объектом данного исследования является институт французского королевского двора в XVI столетии. Предметом исследования — изучение организационно-политических и социальных процессов, инициированных французской короной в отношении королевского двора в условиях переходного периода от средневековой монархии к монархии Нового времени.

Речь идет об одном из основополагающих институтов монархической власти и публичного управления, непосредственно связанном с организацией общества и государства, сыгравшем важную роль в становлении французской цивилизации, и шире — цивилизации европейской.

Двор Франции в XVI–XVIII вв. обладал исключительным авторитетом для всех монархических дворов Западного мира, став политическим и культурным центром притяжения для современников и сформировав современное представление о классической модели этого института. Именно французский двор стал олицетворением абсолютной власти монарха на Западе, ярким выражением эпохи «Старого порядка». Упраздненный во время Французской революции и окончательно исчезнувший в XIX в., двор, как минимум, оставил нам незыблемые представления о чести и достоинстве, культуре отношений, церемониальных нормах, принятых на официальных мероприятиях общегосударственного порядка.

Институциональная история двора XVI в. связывает предмет исследования с изучением процесса формирования раннеабсолютистской монархии, а также религиозно-политических процессов, происходивших в это время во Франции и в Европе эпохи Реформации и Контрреформации, когда происходил очередной раскол в христианском мире, вызвавший многочисленные вооруженные конфликты. Определение специфики модели французского королевского двора эпохи последних Валуа, связанной с его организационным устройством, социальным наполнением, политической активностью существенно расширяет современные знания по истории абсолютизма во Франции и вносит лепту в споры о периодизации начала (раннего) Нового времени применительно к этой стране.

В связи с этим возникает вопрос о важности роли, которую играли по отношению к своим дворам их главные акторы — короли и королевы Франции, инициаторы и проводники куриальных реформ и преобразований. Это позволяет поместить три ключевые фигуры в центр диссертационного исследования — королеву-мать Екатерину Медичи, ее сына Генриха III, и ее дочь Маргариту де Валуа, королеву Наваррскую: их проекты, планы и представления, реализацию организационно-политических мероприятий в отношении двора, и неразрывно связанную с этим борьбу за прерогативы короны и неразделимость суверенитета, сохранение королевского авторитета в условиях гражданских потрясений, а также религиозно-политическое умиротворение французского общества.

Цель и задачи исследования

Цель и задачи исследования могут быть сформулированы следующим образом: первая заключается в том, чтобы всесторонне изучить институциональную и социальную эволюцию куриального института в XVI в., — статус и полномочия придворных должностей, руководящий состав — носителей ключевых куриальных постов, а также представителей отдельных семейных кланов и клиентел, показав прямую зависимость этой эволюции от политической конъюктуры, главным образом, внутриполитического порядка, в условиях Религиозных войн 1559–1598 гг., равно как предшествующего времени. Одновременно мы попытаемся представить эволюцию двора как один из самых показательных результатов развития французской государственности предыдущего времени, сформировавший модель Ренессансного двора.

Для осуществления данной цели были поставлены следующие исследовательские задачи:

• проследить различные этапы институционального формирования французского двора в средневековую эпоху (X–XV вв.) посредством рассмотрения динамики изменений ключевых системных элементов: структуры двора, состава главных должностей, их названий, статуса, функций и полномочий, в контексте эволюции королевской власти от патримониальной к публично-правовой, а также куриального персонала, путей его превращения в придворное общество и элитарную социальную группу;

• выявить особенности социально-политических и организационнофункциональных трансформаций двора в период создания Ренессансного двора в конце XV века — правление Франциска I, в связи с образованием клиентельских отношений при дворе, формализацией дамского и младших куриальных домов, а также попытках разрешения проблемы формирования новой системы социальной иерархии;

• проанализировать куриальную систему, сложившуюся в период регентства и правления Екатерины Медичи, представив, в каких формах осуществлялось социально-политическое влияние дамского двора на остальной двор, равно как последствия этого влияния для развития института двора;

• выявить источники куриальных реформ 1560–1580-х гг., равно как понять уровень влияния политической борьбы и гражданских войн на логику и способы реорганизации двора;

• изучить формы и назначение иностранных заимствований при формировании куриального пространства, показав его связь с обновленной церемониальной системой и иерархией рангов;

• проанализировать миссию регламентов Генриха III для куриальной системы, как высшей формы правовой формализации института двора и его церемониала, и одновременно определить формы их социальнополитического воздействия на оппозиционные кланы и клиентелы;

• рассмотреть главные причины распада «общества двора» в период кульминации Религиозных войн 1580-х гг., показав пути институционального развития куриального института;

• проанализировать институциональную и социально-политическую роль двора Маргариты де Валуа в рамках большого двора, представив способы существования и сам феномен маргинального двора в распавшемся политическом пространстве;

• оценить влияние института двора, созданного королями династии Валуа, на куриальную модель первого Бурбона, Генриха IV, доказав или опровергнув институциональную и социальную преемственность этих дворов;

• наконец, выявить причины, не позволившие Ренессансному двору пережить XVI столетие, передав институциональную эстафету рациональному двору Нового времени.

Хронологические рамки исследования

1515–1598 гг., время правления Ангулемской ветви династии Валуа и первые годы царствования Генриха IV.

Заявленный хронологический отрезок времени совпадает с началом царствования Франциска I и начала системных преобразований французского королевского двора, постепенного превращения его в Ренессансный двор. Вместе с тем для объективного понимания институциональной и отчасти социально-политической эволюции двора предшествующего времени потребовался обширный экскурс в историю дворов предыдущего времени, главным образом, XIII–XV вв. Особая функция женского двора Франции нами прослежена, начиная со времени Анны Бретонской, т. е. с конца XV в., что также помогает понять процессы организационного роста и политического влияния дворов французских королев.

Главный акцент в исследовании был сделан на время существования дворов королевы-матери Екатерины Медичи, ее сыновей Карла IX и Генриха III, 1560–1589 гг., время разгара и кульминации Религиозных войн во Франции, и одновременно — время регулярных и всеобъемлющих куриальных реформ, включая церемониальные установления. Крайней датой заявлен 1598 г. как год окончания Гражданских войн и подписания умиротворяющих документов, равно как время восстановления королевского двора. Эта дата вместе с тем условна, поскольку полноценный дамский двор появился немного позже, а возвращение Маргариты де Валуа в 1605 г. позволило восстановить церемониальные порядки, принятые при прежних королях. Поэтому целесообразные экскурсы в историю двора 1600-х гг. также необходимы для точного и объективного объяснения и понимания эволюции института двора, его трансформации из Ренессансного двора во двор Нового времени и Старого порядка.

Источниковая база исследования

Многотысячная коллекция западноевропейских автографов и рукописей, главным образом средневековых и раннего Нового времени, получившая название коллекции Дубровского, по имени ее первого обладателя и хранителя, с 1805 г. находится в Санкт-Петербурге в Российской национальной библиотеке и по значимости уступает только аналогичным собраниям Национальной библиотеки Франции в Париже и Британского Музея в Лондоне[6]. Нам известно, что большая часть этих бесценных источников до 1790-х гг. хранилась в королевском аббатстве Сен-Жермен, которое использовалось как государственное архивохранилище, но во время Французской революции частично оказалось в руках секретаря-переводчика русского посольства в Париже П.П. Дубровского и затем было отправлено в Россию[7]. Таким образом, среди прочих в Санкт-Петербурге пребывает часть государственного архива Франции, содержащая важные по содержанию и многочисленные автографы XIII–XVIII вв. Речь идет о официальных письмах и корреспонденции царствующих персон и членов их семей, министров и государственных деятелей, разного рода реляциях, инструкциях, обращениях, большая часть которых приходится на вторую половину XVI в., т. е. время Религиозных войн во Франции.

Помимо автографов, в составе коллекции П.П. Дубровского также находятся уникальные рукописные кодексы, в том числе касающиеся как истории Средневековой и Ренессансной Франции, так и истории королевского двора. Один из них, «Регламент дома короля и его главных служб» — Règlement de la maison du Roi et des principaux officiers servans en icelle, стал для нас основным источником при написании этой работы, поскольку его содержание касается структурной организации двора, должностных обязанностей придворных и служителей, равно как церемониальных норм XVI — начала XVII вв. Речь идет о бумажной рукописи, датируемой, по нашему заключению, серединой XVIII в., судя по анализу водяных знаков, почерку и орфографии[8]. Она содержит уникальные и малоизвестные нормативно-правовые акты — регламенты монархов XVI–XVII вв. о структуре и функционировании королевского двора, которые создавались исключительно для внутреннего пользования, т. е. существовали только в рукописном виде и распространялись среди придворных и служащих на дежурной смене. Главное место в нем занимают регламенты Генриха III (1574–1589), датированные 1578, 1582 и 1585 гг., особенно пространный и подробный Всеобщий регламент 1585 г., который, как известно, состоял из двух частей. Первая присутствует в петербургском кодексе и представляет собой подробные должностные инструкции и церемониальные предписания исполняющим обязанности руководителей куриальных служб и отдельным категориям служащих дома короля и королевы. Вторая часть, отсутствующая в рукописи, затрагивает обязательные церемониальные обязательства штатных лиц двора и нормы этикета для всех, кто пребывает при дворе. Она была издана отдельной брошюрой и роздана придворным и гостям двора в январе 1585 г.[9].

Известно, что в Национальном Архиве Франции в Париже (Archives nationales, Paris) хранится иная версия списка регламентов, которая датируется XVII в., под названием Règlements de la Maison du roi. 1560–1606[10] В 2014–2016 гг. Центр научных исследований Версальского замка (Centre de recherche du château de Versailles) под руководством Матье да Вина (Mathieu da Vinha) и Рафаэля Массона (Raphaël Masson) подготовил электронную публикацию этого источника в рамках проекта «Придворный этикет: нормативные документы»[11]. На первый взгляд, сравнение петербургского и парижского списков не выявило принципиальных расхождений в содержательной части, и более того, дало нам возможность предположить, что наш список был сделан с парижского прототипа. Оба списка содержат аналогичные по наименованию документы, выстроенные в хронологическом порядке и начинающиеся с письма-инструкции королевы-матери Екатерины Медичи королю, которое ошибочно, видимо, еще в XVII в., атрибутировали как адресованное Карлу IX в 1563 г. Последний регламент в обеих рукописях датирован 1625 г. Вместе с тем названная электронная публикация французских коллег кажется нам незавершенной, представленная безо всякого научного комментария и каких-либо попыток сравнить с иными списками регламентов, в том числе петербургским. В нашей работе мы опирались на рукописный вариант из РНБ.

Королевские Регламенты, как новый тип нормативно-правовых актов в отношении королевского двора, пришли на смену королевским ордонансам в XVI в., хотя и не вытеснили их полностью. В отличие от ордонансов, которые подлежали обязательной регистрации в Парижском парламенте, Регламенты издавались без оглядки на высшую судебную инстанцию Франции и наделяли королевский двор исключительным иммунитетом. Этот процесс, который протекал в царствование Франциска I (1515–1547), отразил в своих сочинениях известный французский юрист и историк Жан Дю Тийе, сеньор де Ла Бюсьер (ум. 1570), главным образом, в своем главном труде «Собрании королей Франции» (Recueil des Roys de France) посвященном Карлу IX (1566), и впервые изданном в 1580 г. «Собрание…», помимо ценного юридического комментария, содержит редкие, не дошедшие до наших дней в оригинале, документы, касающиеся формализации правового статуса разных категорий придворных и служащих двора, а также описывает в деталях церемониальные мероприятия, позволяющие судить об эволюции государственного и куриального церемониала первой половины XVI в.[12]

В РНБ хранится рукописный иллюминованный список «Собрания…» Ж. Дю Тийе, на который в свое время обратила внимание известный американский медиевист Элизабет Браун, доказав, что парижский вариант этой рукописи и петербургский список совершенно идентичны[13]. Ценность петербургского кодекса заключается в том, что в нем присутствует владельческий автограф Карла IX, что дало возможность предположить, что именно этот экземпляр использовался для чтения в королевской семье[14]. До настоящего времени работа по сопоставлению содержания печатного издания и рукописей никогда не проводилась, что дало нам повод использовать в настоящей работе и рукописный, и печатный варианты.

Сочинения и документальные собрания Ж. Дю Тийе, таким образом, позволяют понять суть эволюционных процессов, связанных со структурой, церемониалом двора и положением куриальных служащих разного ранга и положения в первой половине и середине XVI в., и являются важной основой для сравнения с документальным материалом второй половины века — королевскими Регламентами. Французская школа придворных правоведов, начиная со времен легистов Филиппа Красивого, всегда служила укреплению личной власти короля, и традиция обоснования и идеологического сопровождения королевских решений продолжалась в последующее время. В XVII–XVIII вв. она была усилена появлением профессиональных историков и одновременно идеологов и генеалогистов — Андре Дю Шена, Дени Годефруа, Пьера де Гибура, известного как о. Ансельм де Сент-Мари, чьи труды уже рассматривали юридические документы сквозь историческую призму и не считали историю подчиненной юриспруденции, как это делал Ж. Дю Тийе. Соответственно, впервые была сделана попытка обратить внимание на институциональную историю Франции, сделав акцент на развитие куриального института как главного среди остальных. Наряду с «Трактатом об сословиях и простых званиях» французского юриста Шарля Луазо (1610)[15], творческого преемника Дю Тийе, труды этих авторов продолжают оставаться незаменимым источником для историков двора, поскольку содержат огромное количество фактического материала, приводят многочисленные выдержки или целиком акты и грамоты средневековых и ренессансных монархов, зачастую не дошедшие до нашего времени.

Так, «Французский церемониал» королевского историографа Теодора Годефруа (1619)[16] представляет собой подробное описание коронационного порядка и помазания на царство королей Франции, с приведением многочисленных оригинальных документов, что позволило нам, в свою очередь, сделать соответствующие сравнения с куриальным церемониалом и разобраться с проблемой формирования рангов при дворе. Многотомный труд о. Ансельма де Сент-Мари «Генеалогическая и хронологическая история королевского дома Франции» (первое изд. 1674)[17] до сих пор является главным источником для понимания институциональной эволюции различных должностей Французского королевства, включая куриальные, поскольку построен на биографиях ключевых держателей этих должностей, а также содержит биографические сведения о представителях нескольких сотен дворянских фамилий, начиная с раннего Средневековья. Наряду с «Большим историческим словарем» энциклопедиста Луи Морери (1674)[18], а также генеалогическим словарем Ф.-А. Обера Ла Шене-Дебуа (1757)[19], и др. он позволил идентифицировать значительную часть персонажей из штатных росписей служащих королевского двора XVI в.

Наконец, большой коллективный труд французских юристов второй половины XVIII в., появившийся незадолго до начала Французской революции, «Трактат о правах, обязанностях, вольностях, льготах, прерогативах и привилегиях» под редакцией Жозефа-Никола Гюйо подвел своего рода итог изысканиям правоведов XVI–XVIII вв. в области государственного права и суммировал все основные сведения, которые были известны об эволюции главных общегосударственных и куриальных структур и должностей[20]. Этот труд, в свою очередь, опирался в числе прочего на «Кодекс Генриха III», составленный в 1587 г. по просьбе короля генеральным адвокатом Парижского парламента Барнабе Бриссоном (1531–1591) и представляющий собой сборник королевских актов, в основном, времен династии Валуа, в котором была представлена отдельная часть под названием «О короле и его дворе»[21]. Б. Бриссон опубликовал все известные на тот момент и применяемые на практике нормативные правовые документы относительно отдельных сторон функционирования королевского двора — статуса, обязанностей и полномочий отдельных служб и их руководителей, рангах и иерархии членов королевских орденов Св. Михаила и Св. Духа, мерах по поддержанию куриальной дисциплины и порядка. Эти документы, несмотря на свою функциональную разнонаправленность, изданные в разные времена и царствования, являются важным источником для понимания того, что институт двора в конце XVI в. рассматривался как неотъемлемая составляющая публично-правовой системы Франции, поскольку содержание этих документов регулировало правоотношения, связанные с функцией двора как института публичной власти и управления страны.

Таким образом, нормативные документы и комментарии французских правоведов XVI–XVIII вв., вкупе с соответствующими историческими сочинениями, посвященными институциональной и церемониальной истории, стали источниковой основой настоящей диссертации.

Относительно недавно, в конце XX в., часть историков заявила о необходимости выделения новой вспомогательной исторической дисциплины — архонтологии, призванной изучать эволюцию должностей государственного порядка, начиная с момента их появления. Отечественная исследовательница Т.Ю. Стукалова в 2001 г. посвятила этому специальное исследование, представив свои изыскания о французских должностных лицах в Средние века и в раннее Новое время в виде пространной базы данных[22]. Для этого она использовала как упомянутые нами источники, так и многочисленные исторические хроники, в то же время опираясь на достижения французских историков в названной области (особенно Фердинанда Лота и Робера Фавтье). Несмотря на ряд ошибок и неточностей, связанных в том числе с тем обстоятельством, что информационные возможности конца 1990-х — начала 2000-х гг. были ограничены и не позволяли делать уточнения и перепроверять информацию в современном понимании, собранные Т.Ю. Стукаловой сведения о персональном составе носителей ключевых должностей Французского королевства и французского двора не потеряли актуальность и были использованы нами как полноценная база данных. Благодаря этим сведениям, нам удалось восстановить эволюцию функционального назначения всех ключевых должностей французского двора, начиная с капетингских времен, и обратить внимание на изменения в их названиях, закрепленных за ними полномочиях и компетенции, напрямую связанных со статусом их держателей и их местом в общегосударственной должностной и социальной иерархии.

Королевские регламенты, конечно, издавались для конкретных людей, мужчин и женщин, чья служба при дворе стала в XVI в. профессиональным занятием, наряду со службой в армии или администрации, а должности считались достоинством. Специальные списки (Etats) начали ежегодно фиксировать штатный состав различных домов, составляющих двор, и, в отличие от штатных росписей иных времен, они дошли до нас в хорошей сохранности, равно как королевские счета о куриальных расходах. Уже упомянутый Центр научных исследований Версальского замка недавно собрал воедино все электронные ссылки на дигитализированые Национальной библиотекой Франции штатные росписи служащих королевского двора. Нас прежде всего интересовала рукопись «Служащие дома короля, королевы, и пр., со времен Людовика Святого до Людовика XIV», в особенности дома Екатерины Медичи, Карла IX, Генриха III, Луизы Лотарингской и Маргариты де Валуа[23]. В Научно-историческом архиве СПб Института истории РАН хранится неизвестный список двора Франсуа де Валуа, герцога Анжуйского, брата Генриха III, за 1583 г., дополняющий вышеназванный документ[24]. Благодаря генеалогическим и биографическим справочникам нам удалось идентифицировать всех ключевых держателей куриальных должностей, а благодаря методу исторической просопографии понять, каким образом складывалось общество Ренессансного двора, насколько сильны были родственные, фамильные, клановые и клиентельские связи, кто именно, персонально, был призван исполнять Регламенты и соблюдать нормы церемониала и этикета. Наконец, каким образом это общество выстраивалось в иерархическую социальную систему, где куриальное начало постепенно поглощало государственное. Устав Ордена Святого Духа 1578 г. и королевское законодательство Карла IX и Генриха III по поводу рангов также помогли определить, как в действительности была выстроена эта система, и как церемониальные нормы королевских регламентов формализовали место каждого представителя французской элиты при дворе XVI в.

Источники, связанные с церемониальными нормами и организацией куриальной жизни, неизменно обращают нас ко дворам предыдущих эпох и дворам сопредельных государств. В связи с этим мы ставим вопрос, с осторожностью, как и французские коллеги, о степени и формах влияния бургундского двора и его церемониала, прямо и опосредованно, на двор французский в XV–XVI вв. Для чего рассмотрим отдельные положения трактата придворного гофмейстера герцога Бургундии Карла Смелого, Оливье де Ла Марша, «Положение дома герцога Карла Бургундского» (1474), воспоминания бургундской придворной дамы Алиеноры де Пуатье (1480-е гг.), и свидетельства современников XVI в. Последние представлены, главным образом, донесениями иностранных послов, по большей части английских и итальянских. Иностранцы, впрочем, писали о французском дворе эпохи Валуа настоящие трактаты, подробно информируя своих государей о его структурной организации, должностных обязанностях и ежедневном церемониале. Речь идет о недавно опубликованных сочинениях посланника графства Пико дела Мирандола Серторио Лоски (1580 и 1586) и английского дипломатического агента Ричарда Кука (1584/1585)[25]. Стоит отметить, что среди донесений о французском дворе долгое время ценились свидетельства савойского посланника Рене де Люкенжа (середина 1580-х гг.), однако в последнее время, благодаря появлению иных источников, многие историки разделяют мнение, что он намеренно искажал положение вещей и стоял у истоков мифа о декадентском дворе Генриха III[26].

Впрочем, с пьедестала ныне свергаются также и именитые французские историки XVI в. — современники событий Религиозных войн. В частности, мы покажем, что в силу разных, личных и политических обстоятельств, представители как католической исторической мысли, так и гугенотской (протестантской) также не следовали правде, представляя на суд потомков версию, которая лучше отвечала бы итогу их жизни и профессиональной карьеры, оправдывала бы их самих в их действиях или бездействии. Речь идет, в данном случае, о Жаке-Огюсте де Ту (1553–1617) и Теодоре-Агриппе д'Обинье (1552–1630), и об их сочинениях, во французском варианте имеющих одинаковое название: Всеобщая история (Histoire universelle)[27].

Несмотря на выраженную религиозно-политическую тенденциозность авторов многих воспоминаний времен последних Валуа, среди французских мемуаристов особое место занимает «Журнал-Регистр царствования Генриха III» парижского муниципального чиновника Пьера де Л'Этуаля (1546–1611)[28]. На сегодняшний день его сочинение, настоящий дневник-регистр, разбитый по месяцам и дням, который он вел с 1574 г. вплоть до своей кончины, считается одним из самых достоверных свидетельств эпохи. Переиздание «Журнала-Регистра», начавшееся в 1992 г., продолжается по сей день («Журнал царствования Генриха IV», под ред. Ксавье Ле Персона[29]). Тщательно регистрируя все важные куриальные события в тот момент, когда двор пребывал в Париже, Л'Этуаль демонстрирует хорошую осведомленность обо всем, что там происходило. Значительная часть приводимых им сведений опирается на документы, которые он во множестве приводит в своем «Журнале-Регистре» и которые он сохранил, несмотря на быстроменяющуюся политическую обстановку, свой арест и разорение во времена Лиги. Во многом благодаря его свидетельствам, мы можем опровергнуть многие мифы о дворе Генриха III, равно как понять, каким образом распадался двор последнего Валуа во времена «французского потопа» конца 1580-х — начала 1590-х гг.

Характеризуя отдельные внутренние куриальные процессы, в частности, формирование дамского двора, нельзя оставить без внимания сочинения Пьера де Брантома (ок. 1540–1614), знаменитого своими «Жизнеописаниями» монарших особ, знатных дам и военных капитанов, известного также особенным вниманием к женщинам: так, он поименно вспомнил всех дам двора Екатерины Медичи в ее жизнеописании (почти двести персон)! Конечно, Брантом никогда не был профессиональным историком и классическим мемуаристом, однако его сочинения представляют собой ценные свидетельства человека, всю жизнь проведшего при дворе, которые на деле подтверждаются иными данными. Без его биографий ключевых акторов французского XVI в. сегодня невозможно себе представить не одно исследование двора Валуа. Его главное сочинение — «Галантные дамы» — стало настоящим зеркалом эпохи, ярким свидетельством ренессансных нравов и наличия особого «менталитета» двора[30]. Как известно, Брантом не принял двор Генриха IV и никогда там не бывал, предпочитая многие годы писать «в стол», вспоминая и ностальгируя о «нашем дворе», поскольку другого не признавал.

Этот историописатель был дружен с последней представительницей дома Валуа Маргаритой, королевой Наваррской (1553–1615), чью биографию он нам также оставил. В свою очередь, эта венценосная дама прославилась своими Мемуарами, которые были задуманы как некая корректива черновика Брантома с ее жизнеописанием, но, увлекшись воспоминаниями, Маргарита забыла (намеренно?) о своем замысле. Ее мемуары, настоящий шедевр французской ренессансной мысли, вошли во французскую историю как одно из первых женских автобиографических произведений[31]. Маргарита, как сестра последних королей рода Валуа и одновременно жена первого Бурбона, Генриха IV, предстает уникальной фигурой, сочинение которой позволяет взглянуть на двор глазами той, кто его держал. Перед нами возникает картина сложных взаимных обязательств монарха и его служителей, где каждый выполняет заранее оговоренную роль и считает ее повседневной работой, подобно иным профессиональным занятиям. Работа королевы не была исключением.

Наконец, нужно сказать еще об одном важном источнике нашей работы — анонимном памфлете «Сатирический развод», созданном примерно в 1607 г., одном из самых ярких антикуриальных произведений, нацеленных также против Генриха IV и Маргариты де Валуа. Один из списков этого памфлета, отличающийся от печатных вариантов, находится в РНБ и датируется серединой XVII в.[32] Мы использовали эту рукопись, чтобы показать, что становление двора Бурбонов после сорокалетних Гражданских войн происходило медленно и болезненно, встречая сопротивление монархомахов и тех французов, которые проиграли в войне. Именно активное циркулирование антимонархических и антитиранических идей во французском обществе, в том числе в виде памфлетов и прочих сочинений, привело к роковому удару кинжала Равальяка в 1610 г.

Не менее важным, хотя и второстепенным источником для нашей темы явилась корреспонденция монарших особ, хорошо представленная в имеющихся публикациях, сделанных в разное время эрудитами XIX–XXI вв., и рукописных собраниях Санкт-Петербурга. Речь идет, прежде всего, о многотомных изданиях писем Екатерины Медичи и Генриха IV, в том числе с учетом автографов из России[33]. Правда, А.Д. Люблинская (1902–1980), известный советский историк и специалист по источниковедению указанного периода, много лет проработавшая в РНБ, писала: «Следует отметить, что по своему качеству эти публикации [письма Генриха IV и Екатерины Медичи — авт.] оставляют желать много лучшего. Сделанные главным образом во второй половине XIX в. без надлежащей тщательности, по копиям, снятым наспех во время кратковременных поездок в Санкт-Петербург, они изобилуют ошибками в чтении, неверными датами и т. п.»[34]. Эти строки были написаны в 1958 г., когда А.Д. Люблинская готовила к публикации комплексы документов по истории Гражданских войн во Франции XVI в. и сверяла рукописный материал с уже опубликованным. Речь идет о 550 письмах Генриха IV и почти 200 ему направленных, и, соответственно, 260 письмах Екатерины, и более 500, ей адресованных[35]. Поэтому при цитировании писем из РНБ нам приходилось сравнивать печатный и рукописный варианты; отметим, при этом, что далеко не все автографы попали во французские публикации. Насколько важными представляются петербургские документы XVI в., происходящие из коллекций П.П. Дубровского и Н.П. Лихачева, говорит численное соотношение писем, хранящихся в Национальной библиотеке Франции и в Российской национальной библиотеке: по подсчетам А.Д. Люблинской, только за период 1559–1568 гг. в первой насчитывается всего 850 документов, в то время как во второй — около 1300, а за период 1569–1599 гг., соответственно, около 5000 и 3000[36].

Издание писем Генриха III, начавшееся еще в 1959 г., продолжается по сей день уже третьим поколением историков и пока далеко от завершения (издано 7 тт. из 10 запланированных): в Санкт-Петербурге сосредоточено почти 360 важнейших посланий этого короля и около 600 ему адресованных писем, опубликованных частично[37]. Содержание писем и деловых бумаг Генриха III зачастую открывает важные детали при изучении истории его двора, которые невозможно отыскать в нормативных документах.

Наконец, не менее важна корреспонденция Маргариты де Валуа, которую мы также активно привлекаем в настоящей книге, в том числе 42 петербургских письма, написанных ею главным образом в Гаскони и в Оверни, во время пребывания ее двора в Нераке, резиденции наваррского двора, и Юссонской ссылке[38]. Учитывая тот факт, что счета дома королевы и штатные списки практически отсутствуют, начиная с 1585–1586 гг. и вплоть до 1600-х гг., значение этой корреспонденции в данном случае выходит на первый план[39]. В частности, только благодаря этому источнику можно восстановить особенности финансирования, функционирования и персонального окружения опальной королевы.

Степень изученности проблемы

Зарубежные работы

Европейские куриальные исследования последних лет находятся на подъеме, о чем свидетельствует появление специализированного «Общества исследований двора» в Лондоне (The Society for Court studies) и издаваемого им журнала «The Court historian» (с 1996), равно как уже упоминавшегося французского Центра научных исследований Версальского замка (2006), с его электронными ресурсами и изданиями[40]. Аналогичные центры созданы также в Мадриде, Турине и Ферраре. Все они, несмотря на местоположение, носят выраженный международный характер и ведут активный научный поиск. Вместе с тем, как отмечают французские историки двора Никола Ле Ру и Каролин цум Кольк, «Историография французского двора до сих пор представляет собой очень контрастную картину»[41]. Ниже мы постараемся сосредоточиться на характеристике работ зарубежных историков, писавших, главным образом, о дворе конца XV–XVI вв.

Как мы отмечали выше, традиция изучения французского двора складывалась вокруг его институциональной и церемониальной истории, и до 1789 г. во многом находилась в руках придворных историографов и юристов. Во время череды революций и быстрой смены социальнополитических режимов конца XVIII — первой половины XIX в. королевский двор, по словам Н.А. Хачатурян, «рассматривался как консервативный и скандальный институт, сугубо элитарный по своему составу, уступающий по своей значимости другим политическим учреждениям», прежде всего представительского начала[42]. Историки романтического, а позже и позитивистского направления, в противопоставление трудам предыдущих времен, писали об истории цивилизации во Франции, истории народа, государственных учреждениях, финансовых, административных институтах[43]. В то же время во время Реставрации и при иных монархических режимах активизировалась археографическая работа, и многих исследователей увлекла идея издания исторических источников эпохи Средневековья и Старого порядка. В число приоритетов, в том числе в силу многочисленности, попала и монархическая корреспонденция XVI столетия: таким образом, уже в XIX веке были подготовлены и изданы многотомные собрания писем и корреспонденции Маргариты Наваррской, Франциска II, уже упомянутых Екатерины Медичи и Генриха IV, отдельные сборники писем и документов Франциска I и других монархов[44].

Одной из первых книг о дворе стало произведение историка и экономиста Пьера-Луи Редере (1754–1835) «Значение системы двора при Франциске I», изданное незадолго до его кончины, в 1833 г. Он впервые использовал термин «система» применительно к куриальному институту, попытавшись представить его как совокупность взаимосвязанных и взаимозависимых элементов институционального и социального порядка. Его заслугой, таким образом, является примененный системный подход, который впервые представил двор не просто одним из учреждений монархической Франции, а важным звеном в системе публичного управления государством. Отдельные гипотезы П.-Л. Редере, казавшиеся последующим историкам умозрительными и не заслуживающими внимания, подтверждаются современными изысканиями (о чем скажем отдельно в Главе I)[45].

Впрочем, у П.-Л. Редере не оказалось последователей, в том числе потому, что его книга шла вразрез с основными приоритетами французской исторической школы. Последующие историки, XIX и первой половины XX вв., обращались к истории двора лишь в контексте биографических исследований, главным образом, монархов или видных государственных деятелей, либо упоминали его в числе прочих субъектов политической или социально-экономической активности, в частности, имея в виду время Религиозных войн XVI в.[46]. С началом господства Школы Анналов во французской историографии, в 1930-е гг., тема двора перестала считаться приоритетной и по умолчанию перешла в категорию третьестепенных исследований[47]. На волне моды на проблемные, глобальные по целеполаганию и масштабам темы социально-экономической направленности, в духе Ф. Броделя, двор и его история зачастую представлялись как серия скабрезных анекдотов[48].

Вместе с тем анналисты открыли новые методы исследования, историю социального и историю ментальностей. Именно в этом ключе выдержана работа Марка Блока «Короли-чудотворцы» (1924), посвященная исследованию сакральности королевской власти во Франции, равно как книга Люсьена Февра «Вокруг Гептамерона. Любовь священная, любовь мирская» (1944), в которой он исследовал образ мыслей королевы Наваррской и ее окружения[49]. В любом случае, их исследования были подхвачены во многих странах, превратив школу Анналов в международное историческое направление, и одновременно подготовили почву для положительного восприятия во Франции идей немецкого социолога Норберта Элиаса.

Появление в 1969 г. на немецком языке, а затем и переведенной на французский язык в 1974 г. книги «Придворное общество», знаменовало собой историографический поворот в истории двора[50]. По словам современного историка Тибо Трету, Н. Элиас осуществил настоящую «легитимизацию двора как объекта исторического исследования», став «отцом-основателем» куриальных исследований», поставив их в ряд иных актуальных и «продвинутых» тем, в рамках своей цивилизационной теории. «Придворное общество» очень скоро стало восприниматься как непререкаемый классический труд, а историческая социология начала претендовать на особое место среди исторических наук, провозгласив себя «новой историей»[51].

Благодаря Н. Элиасу, в конце XX в. утвердилась некая монопольная точка зрения на сущность двора, как минимум второй половины XVII в., эпохи Людовика XIV. Основываясь, главным образом, на «Мемуарах» герцога де Сен-Симона, немецкий исследователь настаивал, что «Общество двора», социальная элита Франции — придворные, являлись в значительной мере жертвами Etat moderne, монархической централизации и эволюции цивилизации нравов. Смысл их существования сводился к созданию придворных партий, борьбе за материальные блага, т. е., за право быть как можно ближе к главному источнику жизненных ресурсов — монарху. Соответственно, двор для Н. Элиаса — это объект политической истории, средство, позволившее королям Франции, манипулируя ресурсами, установить абсолютную монархию с вертикалью власти и управления.

Собственно, Н. Элиас впервые дал научное определение двора: «То, что мы обозначаем как «двор» эпохи Ancien régime, есть изначально не что иное, как чрезвычайно разросшийся дом и домохозяйство французских королей и членов их семейства со всеми принадлежащими к нему в узком или широком смысле людьми. Расходы на содержание двора, на все это громадное домохозяйство королей находятся в смете расходов всего Французского королевства под характерной рубрикой «Maisons royales»[52].

Исследования современного нидерландского историка-компаративиста Йеруна Дуиндама, начиная с его «Мифов власти. Норберт Элиас и европейский двор раннего Нового времени» (1995), позволили поколебать сложившиеся историографические клише, привнесенные исторической социологией, и как минимум, поставить ряд важных дискуссионных вопросов. В частности, опираясь на более широкую источниковую базу, Й. Дуиндам пришел к мысли, что французский двор с точки зрения социальных связей — это, прежде всего общество компромисса, дворянства и королевской власти, где господствующее сословие отнюдь не напоминало жертву монархии. Более того, он посчитал мифом сам французский абсолютизм, сомневаясь в том, что границы монархической власти позволяли королю принимать решения, буквально следуя формуле «Ибо такова есть наша воля». Согласно его трактовке, абсолютная монархия никогда не могла быть абсолютной ни во Франции, ни в другой европейской стране, в силу наличия и сложного расклада социальных и институциональных интересов и связей, сохранявшихся традиционных норм и установлений, взаимовлияния различных социально-политических и экономических факторов[53].

Кстати, изучая французский (Версальского периода) и современный ему венский дворы, Й. Дуиндам выявил много общих черт, характерных в целом для европейских дворов XVI–XVIII вв., показав, что французский двор не являл собой уникальное явление. Оба центра, и Версаль, и Хофбург/Шенбрунн, по его мнению, были организованы под воздействием церемониального и организационного наследия бургундского двора XIV–XV вв., и поэтому обладали схожими организационными и церемониальными чертами, подлежащими сравнительному анализу. Он доказал, что оба двора выполняли незаменимую функцию социальной интеграции многих общественных слоев в придворную жизнь, что делает для сегодняшних исследователей актуальными проблемы изучения формирования придворного штата разных уровней, степени вовлеченности столичного, провинциального дворянства, неблагородных слоев населения в процесс рекрутирования почетного окружения монарха, формирования обслуживающих служб, равно как исследование взаимодействия двора и органов публичного управления[54]. Роль двора в связи с этим может рассматриваться значительно шире традиционных представлений о замкнутом социально-политическом институциональном пространстве для избранных персон.

Вместе с тем, исследования Н. Элиаса подтолкнули французских и в целом европейских историков к изучению двора Франции. В элиасовском определении двора была заложена как институциональная, так и социальная составляющая куриального института — то, что не может быть рассматриваемо по отдельности, и с чем были солидарны Мишель Антуан и Ролан Мунье, крупные специалисты по истории институтов Старого порядка[55]. В своих энциклопедических трудах они также подчеркивали важность изучения королевского двора как института, наряду с иными учреждениями Старого порядка, равно как иерархических социальных систем XVI–XVIII вв.[56]. В 1975 г. появилась первая обзорная работа о средневековом дворе Франции, авторства Эмманюэля Бурассена, «Двор Франции в феодальный период (987–1483). От королей-пастырей к абсолютным монархам»[57]. Рассматривая организацию, структуру, повседневную и праздничную жизнь двора Капетингов и Валуа, Э. Буррасен подчеркнул две главные характеристики средневекового двора: высокую степень институционализации структурных единиц двора в сочетании с постоянными организационными и прочими изменениями в силу политических, культурных и персональных влияний. В 2001 г. английский историк Малколм Вэйл пришел к похожим выводам, показав взаимовлияние княжеских дворов Северо-Западной Европы и французского двора уже в добургундскую эпоху[58].

Большая часть работ французских историков, появившихся в 1970-е — 1980-е гг., касалась периода расцвета двора Франции в период правления Бурбонов. Единственной работой, посвященной двору XVI в., стала докторская диссертация Жаклин Буше, написанная 1977 г. не без влияния идей Н. Элиаса, — «Общество и менталитет вокруг Генриха III», которая затем переиздавалась в полном и сокращенном виде[59]. Ж. Буше главный акцент в своей работе сделала на изучении повседневных практик двора: социальных, культурных, религиозных, интеллектуальных, и практически не затронула политических вопросов. В ее изображении французский двор последнего Валуа представлен как отражение общественных процессов Франции эпохи позднего Ренессанса, функционируя как культурный микрокосм, цементирующий социальное и культурное единство дворянской элиты вокруг фигуры Генриха III.

В похожем ключе была выдержана монография Жана-Франсуа Сольнона «Двор Франции» (1987), ставшая первым специальным исследованием о дворе XVI–XVIII вв., главным образом, дворе Бурбонов. Целью Ж.-Ф. Сольнона было рассмотреть двор в его эволюционном развитии ключевых внешних и внутренних характеристик: отношения ко двору со стороны самих придворных и остальных французов, особенностей и форм иностранного влияния, организации праздников и представлений, культурных практик и моды, возрастающей роли «цивилизатора» дворянства, нравов и образованности. Французский историк впервые указал на важность изучения структуры дома короля и остального двора в сочетании с главным механизмом, приводящим в действие эту структуру — церемониалом и этикетом. Не менее интересными являются его выводы о том, что королевский двор далеко не всегда играл роль культурного и политического центра, и его эволюцию нельзя рассматривать как ровное и поступательное движение на пути к «сияющему двору» XVII в., поскольку во все времена куриальный институт являлся местом конфликта традиций и инноваций. Вместе с тем книга представляет собой скорее набор очерков о дворе и оставляет впечатление недописанного сочинения. Например, так и остается неясным, каким образом осуществилась институциональная эволюция двора Валуа во двор Бурбонов, какие механизмы и процессы позволили сохранить преемственность обоих дворов[60].

Таким образом, французские историки 1970-х — 1980-х гг. заострили свое внимание на институте двора скорее как социальном и культурном феномене, поставив его в контекст истории сословий, монархических учреждений или тесно увязав с биографиями главных персонажей периода Старого порядка. Параллельно начала активно проявлять себя школа американских историков-церемониалистов, которые, не без оглядки на «Два тела короля» Э. Канторовича (1957) с учетом его анализа культа мистического тела монарха, начали активно исследовать церемониальное поле французской монархии[61]. Работы Ричарда Джаксона «Да здравствует король! История коронационной церемонии во Франции от Карла V до Карла X» (1984) и Ральфа Гизи «Королевская погребальная церемония в Ренессансной Франции» (1960), показали, что четыре главные государственные церемонии — похороны монарха, помазание на царство и коронация, торжественный въезд короля и заседание в Парижском парламенте с его участием, являлись основными церемониальными и символическими формами для представления обоих тел короля, мистического/политического и смертного, сложившись именно в конце средневековой эпохи[62].

Надо сказать, французская историография сдержанно отреагировала на появление этих американских работ: труд Э. Канторовича появился во французском переводе только в 1989 г., а Р. Гизи — в 1987 г. Известный французский историк Робер Десимон справедливо замечал в своих ответных работах, что «французская историография пребывает в состоянии определенного дискомфорта перед американской», претендующей на исключительную точку зрения и идейное родство с выводами Э. Канторовича. Он обратил внимание, что уже в «Королях-чудотворцах» М. Блока многие вопросы, в том числе о двух телах короля, были уже поставлены, равно как предложены их интерпретации. Критикуя тезисы о церемониальных истоках французской монархии, Р. Десимон указал, например, что помимо литургического и правового начала в них явственно присутствует и светское-городское, причем, сформировавшееся отнюдь не в куриальном поле. Он настаивает, в частности, что это светское начало во многом лежит в области торжественных муниципальных церемоний и процессий, известных с классического Средневековья[63].

Чуть запоздалый ответ французских историков 1990-х — 2000-х гг. был, тем не менее, вполне весомым, поскольку, вслед за Р. Десимоном, появился целый ряд работ об особенностях королевского церемониала XVI–XVIII вв., посвященных изучению церемониальных норм как выражения французской идентичности[64]. Фанни Козандей, во многом согласившись с Ральфом Гизи, вместе с тем отметила особенности политической составляющей церемониальной преемственности Валуа и Бурбонов, наивысшим выражением которого стало превращение любого придворного действия с участием короля в акт государственного значения[65]. Иные исследования касались разработки тематики, связанной с церемониями коронации короля и королевы, различными представительными и праздничными шествиями, королевской символикой, и пр.[66]. Мишель Фожель также обратила внимание на генезис раннеабсолютистского государства и его двора, происходивший в тесной связи с циркулированием политических, правовых и теологических текстов, востребованных обществом Старого порядка[67]. Тем не менее, в этих работах собственно куриальные церемонии при этом оставались за кадром, оттененные изучением значимых мероприятий общегосударственного масштаба.

Впервые эти церемонии вышли на первый план в качестве одного из предметов изучения в книге «Двор Франции в XVI веке. Социальная жизнь и архитектура» (2002), известного специалиста по истории архитектуры периода Ренессанса Моник Шатене. Изучая королевские резиденции — замки и дворцы XVI в., равно как отели и дома высшей знати, группировавшейся подле монарха, опираясь на архивные документы, отражающие планировку внутренних помещений, практически не сохранившейся до нашего времени, М. Шатене впервые смогла воочию представить, каким образом происходило размещение двора при многочисленных переездах, и реконструировала церемониальные возможности каждой резиденции в пространственном отношении. Так, она доказала, что торжественный куриальный церемониал, учрежденный Генрихом III в 1585 г., мог быть исполняем только в пространстве Лувра, и нигде более, поскольку ни одна из королевских резиденций не была рассчитана на большое количество придворных. Также она смогла связать появление новых функциональных помещений в королевских резиденциях с усложняющейся системой социальной и должностной иерархии, где каждому лицу, обладающему определенным рангом, соответствовало конкретное местоположение во время публичных церемоний с участием короля[68].

Исследования М. Шатене совпали по времени с активным интересом западного исторического сообщества к истории отдельных аристократических кланов и феномену фаворитизма. Работы профессора Парижского университета — Сорбонны Никола Ле Ру, в частности, книга «Фавор короля. Миньоны и придворные во времена последних Валуа (1547–1589)» (2000) показали механизм складывания ближайшего королевского окружения и формирования «двора при дворе», нового куриального явления — королевской клиентелы, что особенно было очевидно при дворе Генриха III. Основываясь на колоссальном просопографическом материале родственных связей французских дворянских родов, подвизавшихся при дворе (правда, иногда путая персонажи из-за обилия биографических данных), Н. Ле Ру продемонстрировал, что двор в социальном отношении воспринимал сам себя как единое целое, «общество двора», поскольку был пронизан родственными, клановыми связями, и традицией службы монархам. Однако в условиях обострения внутриполитических и религиозных противоречий, резкого ограничения материальных ресурсов, монархи пытались создать сбалансированную систему распределения благ и королевского внимания, в том числе посредством строгого отбора людей для своего ближайшего окружения, носителей ключевых куриальных постов. Н. Ле Ру, вслед за П.-Л. Редере, снова вернулся к определению «системы двора» как наиболее точной характеристики куриальной модели, формируемой последними королями из рода Валуа. Для него миньоны — это прежде всего системообразующий социальный элемент всей куриальной конструкции, который были вынуждены создавать короли, для обеспечения управлением королевством при нестабильных обстоятельствах[69].

Монографии французских авторов, Ариан Больтански «Герцоги Неверские и корона. На пути к компромиссу (ок. 1550–1600)» (2006), Тьерри Ранте «Анн де Монморанси, Главный распорядитель двора Франциска I» (2011), Эрика Дюро «Франсуа Лотарингский, герцог де Гиз. Между Богом и королем» (2012), американки Джоанны Милстейн «Гонди: семейная стратегия и образ жизни во Франции раннего Нового времени» (2014), продолжающие тему придворного фаворитизма, продемонстрировали, в какой мере самые знатные семьи Франции были вовлечены в эту куриальную систему и какими рычагами управления, в публичном и частном пространстве они обладали. Наконец, как складывалась политическая судьба этих фамилий, связанная узами «верности» с королем, каким образом формировались придворные клиентелы и в каких формах осуществлялось их соперничество[70]. Объединяющим началом для всех этих авторов стал анализ процесса клановой борьбы за королевское внимание, куриальные прерогативы, попыток вмешаться в формирование новой иерархии рангов. Двор XVI в. — это социум, разделенный на враждующие религиозно-политические клиентелы, и все попытки слабеющей короны принять на себя роль посредника, по мнению авторов, были изначально обречены на неудачу.

Современный разноплановый интерес к истории двора выразился в появлении в 2006 г. Центра научных исследований Версальского замка (Centre de recherche du château de Versailles — Cour de France, cours d'Europe), занимающегося междисциплинарными исследованиями европейских дворов XVI–XIX вв., и свидетельствовал о формировании самостоятельного направления куриальных исторических исследований. Французский двор занимает первое место среди остальных исследовательских проектов. Однако акценты исследователей этого учреждения и связанных с ним специалистов в основном касаются истории двора периода классического абсолютизма — правления Людовиков, XIV–XVIII, т. е. второй половины XVII в., и редко затрагивают сюжеты предыдущего времени, нас интересующего. В основном, эти сюжеты связаны главным образом с социально-экономическими и культурологическими проблемами, и почти не затрагивают политическую и институциональную составляющую истории двора, их взаимосвязь. Редкие современные французские историки (в частности, Элизавет Лалу), считают эту проблематику истории двора актуальной, а исследования на эту тему — способными изменить сложившиеся представления об институте, стоящем, согласно распространенному клише, в XVI–XVIII вв. во главе тиранической, не ограниченной законами системы публичного управления[71]. Недавно вышедший во Франции коллективный труд, подводящий итог двум конференциям, «Двор Государя. Двор Франции и дворы Европы, XII–XV вв.», только подтверждает эти наблюдения[72].

Единственная работа-синтез по комплексному изучению французского двора XVI века принадлежит перу известного английского историка Роберта Кнехта, назвавшего ее «Ренессансный двор Франции» (2007). На основе огромного количества свидетельств современников, главным образом, иностранцев, пребывавших при французском дворе, Р. Кнехт смог представить качественную обзорную работу, и показать, что модель двора эпохи последних Валуа по своим характеристикам уникальна, отличается как от двора предыдущего времени, так и последующего. В этой книге он попытался показать персональное влияние монархов на куриальные процессы, вписав их инициативы в политический контекст и рассмотрев процесс формирования отрицательного имиджа двора, что и привело его к крушению в разгар Религиозных войн[73]. Правда, книга неожиданно заканчивается на 1589 г., моменте смерти Генриха III, как бы указывая на перспективную исследовательскую лакуну для историков, которые должны выяснить, как сложилась затем судьба этого распавшегося ренессансного двора, но не исчезнувшего куриального института.

В связи с этим представляется важным отметить, что определение «Ренессансный двор» используется с осторожностью. Помимо Н. Ле Ру и Р. Кнехта, правомерность использования этого выражения попыталась обосновать Арлетт Жуанна, ученица Р. Мунье и профессор Университета в Монпелье. Она связала его с проблемой употребления слова «Ренессанс» в отношении характеристики самого государственного института, ставшего преемником феодального государства XV в., задавшись вопросом, в какой мере возможно применять его для обозначения политических, социально-экономических, культурно-идеологических, демографических и прочих процессов? В итоге А. Жуанна положительно отвечает на этот вопрос, хотя приглашает коллег к дискуссии, аргументируя свою позицию в том числе тем, что королевский двор и аристократические дворы Франции являлись не только потребителями, но также носителями и инициаторами воспроизводства новых идей, институциональных, образовательных и культурных изменений, модели поведения и менталитета. Вместе с тем, по ее мнению, речь не идет о некоем «Ренессансном государстве», промежуточной форме между феодальным и раннего Нового времени, скорее о высшей форме средневековой государственности, которая во Франции постепенно исчезает на рубеже XVI и XVII вв.[74] В настоящей работе мы вернемся к этому вопросу.

В последнее время также обращает на себя внимание устойчивая тенденция изучения истории женщин, в том числе связанных с куриальным институтом, в частности, коронованных дам. Эта тенденция во многом отталкивается от сочинений американки Натали Земон Девис, созданных в духе культурной антропологии, в особенности, ее монографии «Дамы на обочине» (1995) и разделов в многотомной «Истории женщин»[75]. Во Франции в начале 2000-х гг. даже было создано «Сообщество исследователей по изучению женщин эпохи Старого порядка» (SIEFAR), объединившее усилия ученых из различных сфер[76]. В частности, появились труды о положении французских королев, с попытками рассмотреть должностную структуру их домов и участия в государственных церемониях (Фанни Козандей и Мюрей Год-Феррагю), организацию повседневной жизни при дворе, формирование образов и имиджа в глазах современников и потомков[77]. Отдельной проблемой стало обсуждение применения Салического закона во Франции, которое невольно вывело исследователей на проблему границ женской власти в XVI в. в рамках двора и государства (Тьерри Ванегффелен, Элиан Вьенно)[78]. Наконец, появившиеся научные биографии как королев Франции, так и отдельных придворных дам, во многом пересматривающие сложившиеся историографические представления, позволили сделать женскую тему жизнеспособным и перспективным подразделом куриальной истории[79].

Конечно, гендерный метод разделяется и принимается далеко не всеми историками, предпочитающими разрабатывать проблематику истории двора как культурного и экономического центра[80]. Субъективный подход в исследованиях, как кажется, только набирает ход, а «криволесье диссертаций», по словам Жака Ле Гоффа, с трудом позволяет разобраться в предпочтениях научного поиска современных ученых. По прежнему самостоятельное направление представляют собой международные исследования бургундского двора (у истоков чего стоял немецкий медиевист Вернер Паравичини), в том числе о его влиянии на остальные европейские дворы раннего Нового времени, включая французский[81]. В рамках интернетсайта «Двор Франции», созданного француженкой Каролин цум Кольк в 2007 г., по-прежнему публикуются исследовательские статьи и источники о французском и европейских дворах, создаются различные электронные базы данных (места пребывания/перемещения королей Франции, придворные медики, благородный штат королей XVI в.)[82].

Таким образом, социальные и культурные аспекты в исследованиях французского двора XVI в. являлись и являются преобладающими, тесно связанными, в случае с французскими историками, с последовательной национальной исследовательской традицией, однако при этом мало затрагивающими институционально-политические особенности функционирования куриального института.

Отечественные исследования

Отечественные историки также не остались в стороне от куриальных исследований. Хотя в СССР история двора формально никогда не была под запретом, но вместе с тем являла собой, по выражению Н.А. Хачатурян, негласный «запретный плод»[83]. Заниматься ею было не принято, как по идеологическим соображениям, так и по причине убеждения в незначительности этой проблематики, не соотносимой с классовой борьбой и социальной историей. Изданный в 1925 г. под редакцией С.Д. Сказкина сборник документов «Старый порядок» на долгие годы оказался единственной книжкой по истории французского абсолютизма[84]. Только исследования профессора Ленинградского университета А.Д. Люблинской, ученицы О.А. Добиаш-Рождественской, в особенности публикация документов под ее руководством о Гражданских войнах XVI в., осуществленная в 1950–1960-х гг., позволили вернуть само выражение «королевский двор» в исторический лексикон[85]. Конечно, основные труды А.Д. Люблинской были посвящены времени правления Людовика XIII и министерству кардинала де Ришелье, но, тем не менее, двор как важный институт власти и управления фигурировал на их страницах[86].

Исследования ученика А.Д. Люблинской, Ю.П. Малинина, начавшие публиковаться в 1970–1980-х гг., в особенности его докторская (незащищенная) диссертация «Общественно-политическая мысль позднесредневековой Франции» (1991), написанная вне марксистского методологического поля, позволили увидеть королевский двор XIV–XV вв. как один из главных действующих социально-политических институтов короны, объект критики и восхищения средневековых авторов, необходимое средство для поддержания сакрального характера королевской власти. Согласно Ю.П. Малинину, само существование двора представлялось как необходимое условие для реализации политической доктрины, стремившейся абсолютизировать власть богоизбранного короля, королевский суверенитет, а значит, королевское Величество. Приобщение к этому сакральному свойству монархии во многом было основой fidélité, служения дворянского сословия своему монарху[87].

Младший коллега Ю.П. Малинина по кафедре истории Средних веков Ленинградского университета, Н.Е. Копосов, начав свои исследования как византинист, позднее сферу своих научных интересов переместил в область истории Франции Нового времени. Книга Н.Е. Копосова о корпусе высшего чиновничества Франции в эпоху Людовика XIV, построенная на анализе обширного просопографического материала, стала важным вкладом в исследование бюрократической элиты королевского двора и в целом социальной истории двора. Так, в числе прочего она продемонстрировала, что Королевский совет последних Валуа по составу оставался весьма аристократическим, в отличие от совета Бурбонов, что равно говорит о разных подходах к его формированию и разных моделях двора XVI и XVII вв.[88]

В 1996 г. в Санкт-Петербургском университете была защищена наша кандидатская диссертация «Королевский двор и политическая борьба во Франции в конце XVI — первой трети XVII вв.», позже переработанная в монографию (2004). Практически одновременно, в Московском университете была создана исследовательская группа «Власть и общество» под руководством Н.А. Хачатурян, в работах которой стала присутствовать тема королевского двора. Подводя итоги двадцатилетней работы группы, в нескольких обширных историографических очерках, Н.А. Хачатурян подробно проанализировала эволюцию проблематики этих исследований, обратив особое внимание на несколько принципиальных моментов.

Приняв участие в дискуссии о сущности государственного устройства, сложившегося в большинстве европейских монархий конца XV–XVI вв., как правило, обозначающегося как Etat moderne, Н.А. Хачатурян специально отметила, что рассматривает его как форму, непосредственно предшествующую государству раннего Нового времени, т. е. позднесредневековое государство. Соответственно, исследовательница сформулировала одну из важных задач в современной истории королевского двора — изучение сущности его институционального генезиса, как ключевого индикатора, доказывающего, что феодальные формы государственности, включая двор, не исчезли и не изменили свое социально-политическое содержание во Франции XVI в.: «Институциональная история двора, даже на этапе включения его в общий процесс модернизации государственности, убедительно демонстрирует… зыбкость границ между частным и публичным началами в характере власти и практиках управления, а также отнюдь не триумфальное развитие процесса изживания частных компонентов в эволюции государственности в целом»[89]. Независимо от французских исследователей, давая характеристику двору позднесредневековой эпохи, Н.А. Хачатурян подчеркнула неразрывную связь его институционального и социального начала, которое невозможно изучать по отдельности, рискуя сделать ошибочные выводы: «Королевский двор как часть системы государственных учреждений, включенных в процесс ее модернизации, т. е. публично-правовой трансформации, тем не менее, оставался по-преимуществу прибежищем для сохранения личностного принципа в социальных связях и службе, демонстрируя, таким образом, их непреходящее значение (тем более в условиях авторитарной власти) и формируя среду, где внутренняя консолидация неизбежно считалась с противоречиями, борьбой личностей и кланов»[90].

Вышедшие под редакцией Н.А. Хачатурян два сборника статей, специально посвященные двору, касались различных аспектов европейской куриальной истории — социальных, церемониальных, культурных, символических; дворы Франции XV–XVI вв. были представлены работами о бургундском дворе в изображении Оливье де Ла Марша (Н.А. Хачатурян), Клемане Маро на службе двора (А.Б. Каплан), дворе Валуа глазами католических и гугенотских публицистов (И.Я. Эльфонд), дуэлях при дворе (В.Р. Новоселов)[91]. В дальнейшем многие участники группы «Власть и общество» продолжили свои исследования, образовав различные тематические направления, так или иначе связанные с темой истории государственных и социальных структур, властных, управленческих процессов и институтов, в том числе куриального.

Так, исследование Е.Н. Кирилловой о ремесленных и торговых объединениях XVI–XVIII вв. в Реймсе неожиданно поставило вопрос о возможности применения терминологии, используемой для характеристики профессиональных институциональных групп третьего сословия, также в отношении института двора, и шире — для понимания социальных процессов во французском обществе позднесредневековой эпохи и раннего Нового времени в целом. Например, термин «корпорация» оказался удобен для объяснения сущности королевского двора как системного социального и институционального механизма, сложившегося именно в XVI веке, равно как новое слово — «Регламент» — не случайно становится универсальным в это время и применяется как в отношении церемониальных установлений двора (обозначая вид королевских актов), так и в отношении функциональных правил отдельных профессиональных городских объединений. Невольно напрашивается мысль о том, что двор корона считала своей важнейшей корпорацией, приводящей в движение все остальные[92].

Многочисленные работы Н.И. Алтуховой только доказывают это предположение. Изучая финансовые документы периода царствования Генриха III, т. е. 1570–1580-х гг., в частности, связанные с практикой продажи должностей, Н.И. Алтухова представила скрытые процессы формирования и укрепления королевской клиентелы среди чиновной корпорации в провинциях, целенаправленной экспансии двора, связывающей личными и долгосрочными обязательствами продавца должностей — короля, и покупателя — чиновника и его семью. Во многом это помогает объяснить тот факт, что французское чиновничество средней руки продемонстрировало лояльность короне в критические годы Гражданских войн, не допустив распада государственного механизма, получив в обмен на лояльность право инкорпорации в дворянское сословие и обретение придворной должности[93].

Социальные практики французской элиты нашли свое отражение в монографии В.Н. Новоселова, «Последний довод чести. Дуэль во Франции в XVI-начале XVII века» (2005), посвященной одному из самых распространенных и опасных занятий среди придворных мужчин времен последних Валуа — первых Бурбонов. На основе колоссального материала трактатов о дуэлях, мемуаристики и писем современников автор показал, что массовые дуэли XVI столетия — не только реакция привилегированного класса на религиозно-политический раскол в обществе двора и состояние хронических внешних и внутренних войн, которые вела Франция, но также свидетельство традиционного отношения к дуэлям среди представителей дворянского класса, рассматривавших поединки как сословную привилегию, готовых защищать свою честь главным образом во внесудебном поле. В.Р. Новоселов также сделал важное замечание, показав, что знатные дамы активно использовали своих кавалеров для защиты своей чести, опосредованно участвуя в дуэлях и зачастую являясь их инициаторами[94].

Призыв Н.А. Хачатурян уделять особое внимание институциональной истории и сущности «Искусства власти» нашел свое воплощение в коллективной монографии «Властные институты и должности в Европе в Средние века и раннее Новое время», вышедшей под редакцией Т.П. Гусаровой в 2011 г. и ставшей незаменимым дополнением к учебникам по истории Средних веков для высшей школы. Написанная ведущими российскими медиевистами (И.И. Варьяш, В.А. Ведюшкиным, А.Ю. Прокопьевым, Т.Н. Таценко, О.С. Воскобойниковым, Е.В. Калмыковой, и др.), в числе прочих она содержала специальные разделы, посвященные структуре двора и номенклатуре куриальных должностей. Французский/франкский раздел был представлен Т.И. Стукаловой (V–XIV вв.) и И.Я. Эльфонд (XV–XVII вв.), которые рассмотрели двор с точки зрения составляющих его структурно-функциональных элементов, выделив отдельно, к примеру, дом королевы и его должности, военный дом, проанализировав эволюцию отдельных структур и должностей, а также характер их распределения, подчеркнув устойчивую тенденцию к превращению многих куриальных постов в государственные. Должности эпохи позднего Средневековья — Нового времени были переданы на русский язык в манере, которой следовала отечественная историческая школа XIX в., - с использованием немецких названий, принятых при русском императорском дворе с XVIII в.[95]. Мы впервые поставили проблему передачи названий придворных постов в одной из наших рецензий еще в 2000 г., представив, что господствующий филологический подход с использованием галлицизмов, не всегда понятных русскому читателю (Гран-Мэтр де Франс = Главный распорядитель французского двора; мэтр д'Отель = гофмейстер, и т. д.), может исказить реальный функциональный смысл должностей[96]. Последние, подчеркнем, могут быть вполне адекватно переданы устоявшимися (окончательно в пушкинское время) и довольно удобными, поскольку точно отражают функциональную суть, эквивалентами официальных наименований придворных чинов, на немецкий лад.

Институциональной истории двора посвящена также и обширная монография С.К. Цатуровой, «Формирование института государственной службы во Франции XIII–XV веков» (2012), представляющая книжный вариант ее докторской диссертации и являющаяся продолжением ее иного сочинения — «Офицеры власти. Парижский парламент в первой трети XV века» (2002). Главным вкладом С.К. Цатуровой в куриальные исследования стала демонстрация непосредственной институциональной и социальной связи, на протяжении нескольких веков, всех учреждений, вышедших из Curia regis Капетингов. Парижский парламент, главная судебная инстанция французской монархии, продолжал считать себя частью большого двора, который прежде всего воспринимался как пространство королевского правосудия — ключевой функции государя, и являлся местом проведения одной из главных государственных и одновременно куриальных церемоний монархии — «Ложи правосудия», являясь посредником между общегосударственными и куриальными полномочиями короны. Соответственно, совмещение придворных и парламентских должностей, наряду с процедурами утверждения Парижским парламентом главных сановников Франции и участия представителей обоих институтов в совместных церемониях, продолжавшиеся также в раннее Новое время, во многом сделали двор и парламент гомогенными сообществами, сформировав в итоге единое поле государственной/государевой службы к концу Старого порядка[97].

Различным аспектам институциональной и политической истории бургундского двора эпохи герцогов из рода Валуа посвящена целая плеяда работ Е.И. Носовой, Р.М. Асейнова и А.А. Майзлиш, образовавших настоящее «бургундское» направление в отечественной медиевистике[98]. В 2011 г. в Санкт-Петербургском университете была защищена диссертация Е.И. Носовой, «Бургундский двор XV в.: организация, структура, социальный состав», продолжившая, таким образом, традицию исследований монаршего двора на кафедре истории Средних веков, представленной работами С.Е. Федорова и А.Ю. Прокопьева, а также их учеников[99].

Определенным особняком стоит появившаяся недавно книга С.А. Польской, из Ставропольского гос. университета, «Христианнейший король: образы власти в репрезентативных стратегиях французской монархии (IX–XV вв.)» (2017), где исследуются образы и символы власти, равно как развитие сакральной природы королевской власти на протяжении довольно масштабного периода времени. Автором были подробно изучены документы о коронационных порядках (ordines) франкских и французских королей, вплоть до XVI в., на основе чего был дан обзор церемоний королевского посвящения и коронации; отдельно был затронут вопрос связанной с ними церемонии торжественных въездов. Эта работа знакомит отечественного читателя со складывающимся куриальным и государственным церемониалом, его составными ритуалами и процедурами, показывая тесную связь светского и церковного двора/начала монархической Франции рассматриваемого периода; вместе с тем не до конца понятна актуальность заявленной проблематики, хорошо исследованной в работах отечественных и зарубежных авторов[100].

Исследование представительниц Тюменского университета, Г.И. Баязитовой и Д.С Митюревой, посвященное изучению политических представлений известного правоведа Жана Бодена (ок. 1529–1596), хотя и не затрагивает проблематику королевского двора напрямую, но рассматривает одну важную составляющую общественно-политических настроений, разделяемых монархами Франции — неоплатонический взгляд на сущность государственной конструкции, «хорошо устроенной республики», где двор занимает одно из важных мест. Авторы подчеркивают, что ключевое понятие, которое вводит Ж. Боден, «гармоническая справедливость», является конечной целью любого государственного образования, и доказывают, что королевская политика времен Религиозных войн была построена на воплощении «идеи гармонии и упорядоченности как выхода из сложной политической ситуации», во многом соглашаясь с гипотезой Дени Крузе о стремлении королевы-матери Екатерины Медичи построить модель неоплатонической монархии[101]. В нашей диссертации мы также постараемся представить аргументы, подтверждающие эту точку зрения.

Наконец, нужно отметить важный вклад в куриальные исследования работ коллег из Института всеобщей истории РАН, в частности, связанных с журналом «Французский ежегодник». Начиная с возобновления его выпусков в 2000 г., на его страницах регулярно появлялись статьи по истории двора или смежных с ним проблемных вопросов. Так статья П.Ю. Уварова, «Социальная история французского дворянства на перекрестке герменевтики и эмпиризма» (2001) призвала к научной кооперации медиевистов и новистов[102], что нашло воплощение в специальном, международном по составу участников, выпуске «Французского ежегодника» 2014 г., под редакцией А. В. Чудинова и Ю.П. Крыловой, полностью посвященном истории двора[103]. Названный «Жизнь двора во Франции от Карла Великого до Людовика XIV», выпуск собрал работы различной тематики: историографической, социально-политической, культурной и церемониальной. О сегодняшней значимости и актуальности истории двора в отечественной историографии свидетельствуют также коллективная монография, посвященная вопросам фавора и фаворитизма, их политической и социальной роли в разных странах и эпохах: «Кому благоволит Фортуна? Счастливцы и неудачники при дворе в Средние века и Новое время», под редакцией Ю.П. Крыловой, а также специальный выпуск приложения к журналу «Средние века», посвященный культурным практикам XVI–XVII вв., в которые также был вовлечен двор: «Французское общество в эпоху перелома: от Франциска I до Людовика XIV», под редакцией Е.Е. Бергер и П.Ю. Уварова[104].

Многочисленные работы П.Ю. Уварова, посвященные процессам усложнения социальной стратификации во Франции XVI века и взаимоотношениям властно-судебных структур страны с представителями различных сословий и социальных групп, вообще позволяют сделать вывод, что общество двора, повторяя иерархическую структуру остального французского общества, было выстроено аналогичным образом, но вместе с тем плотно вплетено во множество межсословных отношений, и поэтому никогда не было замкнутым миром. В том числе по этой причине французское общество было хорошо осведомлено обо всем, что происходит при дворе, и эта осведомленность возрастала от правления к правлению, пока не вылилась в протестные и революционные порывы[105].

Недавняя монография Д.Ю. Бовыкина, «Король без королевства. Людовик XVIII и французские роялисты в 1794–1799 г.», демонстрирующая процесс десакрализации французской королевской семьи и постепенной утраты политического тела после Французской революции, невольно наводит на сравнительные параллели с ситуацией в 1588–1594 гг., период «бездомных» королей, пытавшихся сберечь остатки королевского Величества и не вернуться к положению первых среди равных[106].

Подводя итог, мы можем отметить, что отечественная историография внесла важный вклад в изучение различных аспектов истории королевского двора Франции, во многом сформировав непредвзятый и сторонний, в какой-то мере независимый взгляд на становление одного из ключевых институтов абсолютной власти, акцентировав свое внимание на институциональные, социально-политические и культурные аспекты его функционирования. Не поддерживая идеи о выделении Ренессансной эпохи в истории Франции как самостоятельного периода, мы отстаиваем тезис о Ренессансном дворе как высшей форме позднесредневекового двора, существовавшего в раннее Новое время и находящегося в процессе сложной трансформации и перелома, на пути ко двору Нового времени.

Методологическая основа исследования

Французский королевский двор XVI в. обеспечен достаточным числом репрезентативных исторических источников, требующих разных методологических подходов. Принцип историзма, имманентный любому квалифицированному исследованию, в соответствии с которым исторические явления рассматриваются в развитии, формирующиеся под воздействием условий и факторов внешней и внутренней среды, позволил рассмотреть двор в динамике связей между всеми модальностями времени — прошедшим, настоящим и будущим. Это позволяет изучать историю королевского двора, перефразируя М.А. Барга, как важное культурное и цивилизационное прошлое, часть общественного самосознания французов[107].

Наряду с принципом историзма в нашем исследовании было важным использование системного подхода для понимания институциональных и социально-политических сторон развития куриального института как ключевой властно-управленческой корпорации Франции, на протяжении целого столетия его эволюции. Согласно И.А. Василенко, «главная идея системного подхода заключается в признании взаимосвязей и взаимозависимости элементов, подсистем и всей системы государственного администрирования с внешней средой, т. е. с обществом в целом. Это дает возможность рассматривать взаимосвязи в системе административно-государственного управления и между системой и обществом как единое целое»[108].

Соединение методики институциональной и социальной истории в рамках единого подхода, согласно трудам Макса Вебера, как одно из проявлений системности, позволило получить новое знание о сущности куриальной службы, ее формализованных и негласных правилах, закрепивших роль двора как главного системного элемента всей абсолютистской конструкции государства[109].

Помимо этого, для работы с источниками привлекались политикоправовой и терминологический методы. В первом случае речь идет о возможности рассматривать нормативные законодательные акты в отношении королевского двора как «государственно-правовые явления», явившиеся результатом текущих политико-организационных ситуаций, одновременно развития политико-правовой мысли и практики[110].

Дополнительным методологическим средством стал дискурс-анализ, нацеленный на интерпретацию текстов и включающий в себя не только речь, зачастую представленную в нарративных текстах и автографах, но также визуализацию предмета исследования, что необходимо для воссоздания реальных церемониальных процедур и ритуалов[111].

При изучении биографических данных носителей ключевых постов дворов Екатерины Медичи, Генриха III и отчасти Маргариты де Валуа мы использовали также просопографический метод, позволивший создать новое представление о характере куриальных социальных, политических и религиозных связей, семейственности, клановости и наследственности достоинства придворного. По словам Ж. Дюма, «речь идет о коллективной биографии группы, обладающей определенным числом общих черт, — биографии, составляемой путем сбора и анализа данных по всем членам группы. Использовав методы выявления родственных связей, проследив жизненные пути (как индивидуальные, так и коллективные) и собрав определенное количество биографий, можно получить некое представление о социальной группе в целом»[112]. Этот метод позволил во многом соединить институциональный и социальный аспекты в нашей работе. Наконец, метод микроистории, в духе Карло Гинзбурга, позволил понять изнутри истоки и логику многих институциональных и социально-политических решений, которые приходилось принимать главным политическим акторам эпохи Гражданских войн XVI в., вынужденным пребывать в условиях быстроменяющейся политической и религиозной конъюнктуры[113].

Научная новизна исследования

В настоящий момент в отечественной и зарубежной историографии отсутствуют работы, анализирующие институциональную историю французского королевского двора, в ее связи с социально-политическими процессами. В немногочисленных монографиях, посвящённых истории двора XVI в., главным образом, исследуется природа социальных, церемониальных и культурных практик, вопросы, связанные с отдельными сторонами функционирования двора. В биографических исследованиях, отражающих жизнь королей и королев Франции XVI в., редко уделяется место королевскому двору и его структурным элементам; как правило, двор является лишь некой ширмой, за которой осуществляется большая политическая игра. Представленная диссертация — комплексное исследование, в котором впервые в историографии королевский двор Франции рассматривается с точки зрения институциональной истории, в тесной взаимосвязи с социально-политическими и религиозными событиями, прежде всего, Гражданскими войнами, в контексте становления абсолютной монархии.

Впервые основной акцент делается не на анализ социально-политических или культурно-идеологических характеристик эволюции королевского двора, а на исследование взаимосвязи и взаимозависимости институциональной основы двора, королевской политики по ее формированию, социальных скреп двора, и влияния куриального института на общеполитическую ситуацию во Франции. В исследовании опровергается ряд устоявшихся в историографии тезисов, в соответствии с которыми французский королевский двор прошел через масштабные куриальные реформы только во второй половине XVI в., испытал на себе значительное влияние бургундского церемониала, и исчез вместе с династией Валуа. Мы подчеркиваем институциональную и социально-политическую преемственность королевской политики в отношении двора со стороны правящих семей Валуа и Бурбонов, а также важную роль женского фактора в этом процессе.

Данная работа основана в значительной мере на рукописных материалах из российских и французских библиотечных и архивных собраний, часть из которых впервые вводится в научный оборот.

Практическая значимость работы

Проведенное исследование позволяет расставить иные акценты в вопросе эволюции института королевского двора XVI в., поставив под сомнение характеристику французского государственного устройства как абсолютной монархии относительно второй половины столетия, и, соответственно, отнесение этого периода французской истории к эпохе Старого порядка. Представленный в диссертации фактический материал, выводы и результаты работы могут быть использованы для написания общих и специальных работ по истории Франции XVI в., при чтении лекций по истории Средних веков и раннего Нового времени и специальных курсов, затрагивающих историю французской цивилизации, при проведении семинарских занятий, при составлении учебников и учебных пособий по рассматриваемому периоду времени.

Апробация исследования

Основные положения работы были изложены автором в двух монографиях и серии статей на русском, французском и английском языках общим объёмом 71,5 а.л., в том числе в 15-ти научных публикациях общим объёмом 17,8 а.л., изданных в ведущих рецензируемых научных журналах и изданиях, входящих в перечень ВАК РФ. Они также были представлены в виде докладов и сообщений на международных и российских конференциях, коллоквиумах и круглых столах: на международном коллоквиуме «Споры вокруг Варфоломеевской ночи» (Москва, 1997 г.), заседании "круглого стола" «Жизнь двора и его образ в литературе Средних веков и раннего Нового времени» (Москва, 1998 г.), конференции «Королевский двор в политической культуре средневекового европейского общества: теория, символика, церемониал». (Москва, 2001 г.), научных чтениях памяти О.И. Варьяш «Historia ашта!а» (Москва, 2003), международной конференции «Неракский двор во времена Генриха Наваррского и Маргариты де Валуа» (Неракский замок, 2010 г.), международном коллоквиуме «Религиозный плюрализм в православных и западнохристианских обществах Европы в XVI–XIX вв. (модели accommodating cultural differences)» (Москва, 2011 г.), международной конференции «Религиозные войны во Франции XVI века: новые документы, новые исследования, новые источники» (Санкт-Петербург, 2012 г.), международной конференции «Кардинал Лотарингский, Реймс и Европа: великий французский прелат в эпоху Тридентского собора» (Реймс, 2013 г.), международной конференции «Власть и ее пределы (К 800-летию Великой хартии вольностей)» (Москва, 2015 г.), международной конференции, посвященной 400-летию со дня смерти Маргариты де Валуа (Неракский замок, 2015), научных чтениях памяти Ю.П. Малинина «Средневековая и Ренессансная Европа: цивилизация, люди, идеи» (Санкт-Петербург, 2016 г.), международной конференции «Ритуалы власти. Придворные и государственные церемонии периода позднего Средневековья — раннего Нового времени» (Варшава, 2016 г.), международной конференции «К 500-летию Реформации. Религия и общество в Европе от Средних веков к Новому времени» (Санкт-Петербург, 2017).

Основные положения

1. Французский королевский двор XVI в. наследовал организационные элементы традиционного средневекового двора, которые в период правления Франциска I претерпели существенное структурное, церемониальное и социально-политическое обновление, приобретя Ренессансную форму. Последняя была связана с претензиями короны на реализацию неограниченной публичной власти, при соответствующей визуализации королевских прав и прерогатив, сочетающей античные и средневековые формы репрезентации власти. В рамках куриального института сформировалось общество двора как элитарная социальная конструкция и профессиональная корпорация, с формализованным статусом служащих, практикой наследования должностей и прочными родственными связями.

Одной из важнейших характеристик и отличительных черт Ренессансного двора являлось признание права коронованных дам на соучастие при принятии организационно-политических решений, дальнейшая институционализация их домов, равно как домов иных членов королевской семьи, рассматривавшихся отныне как организационная составляющая большого двора.

2. Степень и характер влияния бургундского двора и иных европейских монарших дворов на организацию и функционирование французского двора XVI вв. зачастую преувеличена в научной литературе. Мы констатируем наличие отдельных церемониальных и организационных заимствований, которые, однако, не носили системного характера и не являлись повторением, адаптацией или имитацией бургундских порядков. Зачастую эти заимствования, растянутые по времени, носили практический, рациональный и опосредованный характер, поскольку исходили от европейских дворов, испытавших бургундское влияние.

3. Короли Франции XVI в. не обладали стратегическим, долгосрочным планом действий в отношении своего двора и никогда не ставили себе целью и политической задачей подчинить себе общество двора, поддерживая личностный принцип в отношениях со служилым куриальным дворянством. Логика куриальных преобразований — реформ и отдельных мероприятий — заключалась, прежде всего, в сохранении традиционного организационного и социального начала двора, и одновременно желании короны адекватно реагировать на текущие вызовы, главным образом, политического и организационного порядка, добиваясь эффективности функционирования придворных служб, а также назначения на ключевые должности лояльных лиц.

4. Необходимость постоянных преобразований при дворе второй половины XVI в. была связана с потребностью регулярного нормативно-правового и организационного оформления работы отдельных служб двора, которые постоянно росли численно и развивались структурно, наряду с фактором религиозного и социально-политического размежевания дворянства в условиях Религиозных войн. Инициированные короной мероприятия по проведению куриальных преобразований были нацелены, прежде всего, на религиозно-политическое умиротворение Франции, наведение организационного порядка во властно-управленческом центре страны.

5. Куриальная реформа Генриха III 1585 г., венчающая реформы средневекового и ренессансного дворов Франции, опиралась на опыт куриального реформирования предыдущих королей, имела многоцелевой характер и способствовала утверждению и упорядочению социальной и должностной стратификации при дворе, закрепив королевские решения относительно рангов, их соответствия должностям, титулам и месту в церемониальном пространстве. Воспользоваться созданной куриальной системой смогли только короли XVII столетия, когда в условиях гражданского умиротворения было завершено правовое и социальное конституирование французской элиты и возникла новая модель двора.

6. Младший дом двора — дом дочери Франции Маргариты де Валуа — представлял собой организационный слепок с иных домов французского двора и функционировал по его правилам, с примирительной миссией в религиозно-политической сфере. Французской короне удалось на время создать межконфессиональный наваррский двор, сыгравший роль гаранта соблюдения Религиозного мира. В условиях распада французского двора на несколько составляющих в 1589 г. двор Маргариты де Валуа, претерпев эволюцию от положения маргинального, мятежного и беглого в 1585–1587 гг., в итоге обрел легитимность и смог стать связующей цепью для исчезнувшего двора Валуа и вновь собранного двора Бурбонов, необходимым системным элементом, придавшим организационно-политическую и представительскую завершенность двору Франции в начале XVII в.

7. Первому Бурбону, Генриху IV, в конце Гражданских войн удалось воссоздать королевский двор по образу и подобию двора его предшественников и продемонстрировать общую политику институциональной преемственности, однако уже в рамках новой модели рационального двора. Восстановив королевский двор в качестве символа дворянского единства и национального суверенитета, Генрих IV активно использовал политику экономии в его отношении, намеренно не соблюдая церемониал двора Валуа, делегировав отдельные церемониальные полномочия своей жене Марии Медичи и бывшей супруге, Маргарите де Валуа, благодаря которым поддерживались представительные функции двора. Политическая общественная мысль начала XVII в. свидетельствовала о существовании четкого антифеминистского и антикуриального вектора, говорящего о полноценном функционировании института двора, который воспринимался как продолжение двора Валуа и средоточие властной тирании.

Глава I.

Французский двор в процессе эволюции: от Средневековья к Ренессансу

§ 1. Институциональное и социальное развитие двора в средневековую эпоху

1.1. Дворец-двор Меровингов-Каролингов

Французский монарший двор имел давние организационные традиции, возникшие еще при первых франкских династиях, Меровингах и Каролингах. Центральная фигура двора — король, император, объединял вокруг себя круг лиц, находившихся рядом с ним на временной или постоянной основе, которые составляли Дворец — Palatium. По словам известного французского историка-позитивиста Н.-Д. Фюстеля де Куланжа, «Дворец — это не жилище, а известная совокупность людей, персонал приближенных, окружавших короля, и при его перемещениях переезжавших вместе с ним»[114]. Названный на римский манер, поскольку императорский дворец Августа был возведен на самом высоком из римских холмов — Палатинском, Palatium франкский представлял собой прямую имитацию организации античного двора, включая соответствующую властную атрибутику королей[115]. Франкские властители V–X вв. продолжали считать себя прямыми преемниками римских императоров, а свои королевства, а позже империю рассматривали как государственное продолжение Римской империи на Западе[116].

Современная французская исследовательница Ж. Барбье вместе с тем подчеркивает, что Palatium — слово, используемое в актах меровингских королей — на деле означало не только их ближайшее окружение. Помимо этого, бесспорно, речь идет о Дворце как административном центре королевства; месте репрезентации и осуществления высшей власти; наконец, как комплексе зданий и сооружений (вилл, поместий), которые являлись местопребыванием королей и их дворов[117].

Главным источником по истории каролингского двора считается сочинение епископа Реймсского Хинкмара, оставившего нам «De ordine palatii — О дворцовом порядке», датируемое 882 г. и адресованное молодому королю Карломану II, в котором описаны обязанности главных королевских придворных служителей-палатинов времени Карла Великого[118]. Однако в этом сочинении епископ сам признается, что в основу своего труда положил книгу «мудрого старца Адалъгарда, родственника государя — императора Карла Великого, аббата Корвейского монастыря», который, в свою очередь, надо полагать, отразил и реалии двора предыдущей династии[119].

О дворе Меровингов, его структуре и должностях известно совсем немного, однако даже отрывочные сведения позволяют понять, что дворцовая система функционировала вполне слаженно, с закрепленными за каждым должностным лицом обязанностями и полномочиями, представляя собой, по словам Н.И. Кареева, «смешение домохозяйственных и государственных отношений»[120]. Д.Н. Старостин настаивает также на фамильно-государственном начале власти Меровингов, чей двор существовал как большой, хорошо организованный семейный дом[121]. Более того, семья Пипинидов-Каролингов, в VII в. фактически овладевшая должностью майордома, передаваемой из поколения в поколение, сумела придать дополнительный порядок Palatium, подготовив организационно — политические условия для обретения королевской короны в 751 г.[122] Королевские резиденции-поместья, «дворцы», прообразы будущих королевских замков, также были тесно встроены в функциональную систему двора, что показали недавние труды М.В. Землякова[123]. Именно Palatium станет цементирующей основой огромного территориального пространства будущей Каролингской империи, а также, по словам английского историка С. Эрли, «ключевым институциональным компонентом двора, организатором государственной политической памяти»[124]. Нидерландская исследовательница М. де Йонг также обратила внимание на то, что с конца VIII в. в документах эпохи слову Palatium зачастую предшествовало Sacrum — формула, обозначающая претензии верховной власти на превращение Дворца в сакральное пространство, а монарха — в главного носителя и хранителя священного начала этой власти[125].

Ключевая должность во Дворце Меровингов — майордом (major domus), «управляющий, старший в доме», впервые упоминается у Григория Турского в его «Истории франков» в связи с событиями 560–570-х гг.[126]. До этого главным администратором Дворца был domesticus[127]. Майордомы отвечали за повседневное жизнеобеспечение короля, его семьи и его двора, организовывали переезды и вели делопроизводство. Будучи постоянно при королевской персоне, и посвященные во все детали управления делами, майордомы, не переставая, обретали или присваивали себе новые властные функции, распоряжаясь должностями, персоналом и финансами[128]. Уже Хроники Фредегара середины VII в. подчеркивают «достоинство» должности майордомов, вожделенной для многих представителей франкской знати[129]. Им вторят «Книга истории франков» и Марбухские анналы[130]. Немецкая исследовательница И. Хайдрих, в своей работе о нейстрийских майордомах VII–VIII вв. сделала вывод, что еще во второй половине VI века положение главы королевского дома мало отличалось от должностного статуса иных представителей придворной франкской знати, поскольку и Григорий Турский, и Венанций Фортунат упоминают майордома только наряду с иными магнатами Дворца. Однако, начиная с конца этого столетия, майордомы Пипиниды целенаправленно осуществляют концентрацию должностных полномочий в Нейстрии и Австразии[131].

Став королями, а немного позже императорами франков, и, наконец, вновь обретя королевский титул, уже Западно-франкского государства, Каролинги, не без оглядки на опыт предшествующей династии, умалили значение, а при Карле Великом совсем упразднили должность майордома: судя по всему, уже Пипин Короткий (751–768) намеренно рассредоточил ее функции между различными дворцовыми должностными лицами и подразделениями — Апокрисиарием, Графом-Палатином (Графом дворца) и службами королевы[132]. Вновь эта должность будет восстановлена, под названием Главного распорядителя французского двора (Grand-Maître de France), и обретет прежнее значение «главного в доме короля» только в начале XIV столетия[133].

Меровингские дворцовые должности, доставшиеся по наследству Каролингам, частично сохранились, такие как Граф-Палатин, Сенешал, Кравчий, Конюшенный граф и иные, частично упразднились или были преобразованы[134]. Так, должность Апокрисиария (Apocriciarius), на долгие десятилетия закрепленная за духовными лицами, после ряда организационных трансформаций, в итоге стала предшественницей двух должностей эпохи позднего Средневековья — Главного раздатчика милостыни Франции, Альмонария (фр. aumonier) — епископа двора[135], и также — канцлера Франции[136]. Именно духовные лица являлись самыми образованными королевскими служащими во Франкском государстве, носителями книжной культуры, способными вести государственное делопроизводство и заниматься регулярным документооборотом[137]; одновременно на них возлагалась обязанность организации придворных церковных служб[138].

Граф-Палатин, дворцовый граф (Comes Palatii), к которому отошли многие функции майордома, включая право дворцового суда, непосредственно руководил ведомствами Сенешала (поставки продовольствия и придворная кухня), Кравчего (винные запасы), Коннетабля (конюшни и средства передвижения), и Камерария (личные покои, казна), занимая важное место в администрации Каролингов[139]. Принимая во внимание, что число «дворцов» Каролингов периода расцвета империи достигало 150, организация куриальной хозяйственной жизни являлась ответственным и хлопотным занятием, которое предоставляло носителю должности важные рычаги влияния[140].

В правление первых Капетингов, в X–XI вв., в связи с превращением многих каролингских должностных лиц во влиятельных и полунезависимых баронов, должность Графов-Палатинов закрепилась за влиятельным родом графов Блуа-Шампани, известных своей открытой борьбой с короной и возводящих свой род к Карлу Великому и Хлодвигу[141]. Поэтому в интересах королей рода Капетингов было исключение дворцового графа из реестра постоянных персон двора и создание условий, при которых было бы невозможно использовать закрепленные за этой должностью прерогативы. Начиная с XII столетия, упоминание о ней постепенно исчезает из королевского делопроизводства, а сама должность окончательно упраздняется в начале XIV в.[142] Часть полномочий Графа-Палатина перешло (вернулось) к Главному распорядителю французского двора.

1.2. Главные должности двора Капетингов: видимость преемственности

В свое время Р. Фавтье, один из крупных французских медиевистов XX в., подчеркивал, что общегосударственное администрирование и феодальное общество — «это взаимоисключающие понятия», и, несмотря на то, что Капетинги наследовали принципы управления из/посредством Дворца от Каролингов, на деле, в структурах публичного управления более не было смысла. В распавшейся на суверенные территории Франции король рассматривался и являлся в действительности только одним из крупных феодальных сеньоров[143].

Другим важным наблюдением Р. Фавтье стало то, что Капетинги вместе с тем не упразднили большинство почетных должностей Дворца прежней династии, поскольку нуждались в дополнительных аргументах для своей легитимности, равно как для «достоинства и престижа своей короны», однако зачастую оставляли на долгие годы вакансии открытыми или же даровали эти должности своим родственникам, своего рода отличительное достоинство без реальных полномочии[144].

Так, те же графы Блуа-Шампани, в середине XII в. породнившиеся с королевской семьей, в знак примирения с короной на какое-то время обрели также должность Сенешала (старонем. sini skalk — старший слуга), наследованную Капетингами от прежних династий. Сенешал отвечал за поставку продовольствия ко двору, нес королевское знамя в походе, отправлял судебные функции. Однако короли весьма оперативно реагировали на любое усиление какой-либо фамилии при дворе, и, следуя политике отстранения от реальных полномочий слишком влиятельных сановников и феодалов, уже в 1191 г. Филипп II Август решил вообще обойтись без Сенешала, передав его функционал (точнее, большую часть) одному из служащих двора — Maître d Hôtel, Гофмейстеру. Обязанности Гофмейстера, связанные с жизнеобеспечением монарха и всего двора, оставались практически неизменными вплоть до конца Старого порядка в 1789 г.[145]. Однако при этом должность Сенешала продолжала свое почетное существование, фигурируя, правда, в королевских грамотах как «dapifero nullo», вплоть до начала XIV в.[146]. Административно-судебные функции Сенешала вскоре перешли на местный уровень управления доменом — в XIII в. сенешалами стали называться королевские чиновники на местах в южных домениальных владениях короны, также просуществовав вплоть до конца монархии.

Аналогичным образом — отставляя на долгие годы должность вакантной — Капетинги поступили с должностью Канцлера (архиканцлера, референдария; cancellarius), выросшей из Апокрисиария, поскольку ее держатели зачастую давали повод для политического беспокойства и недовольства монархов. Как отмечалось, канцлер возглавлял все королевское делопроизводство и осуществлял документооборот, что так или иначе позволяло участвовать в политических манипуляциях. В случае с канцлером параллельно находились и использовались и иные способы организационно-политической борьбы. Например, известно, что время от времени короли сами брали на себя функции канцлера (как Людовик VII в середине XII в.), в случае необходимости, или же передавали их клеркам канцелярии рангом ниже[147]. Уже Людовик VI (1108–1137) в противовес своему амбициозному канцлеру Этьену де Гарланду создал должность Хранителя печатей (фр. Garde des sceaux), наделив последнего королевскими печатями и всеми полномочиями канцлера. После смерти Гарланда в королевских актах значилось «vacante cancellaria», вплоть до XIV в.[148] Впоследствии корона регулярно использовала должность хранителя печатей для противовеса влиянию канцлера, и при необходимости отнимала печати у последнего в пользу его заместителя.

Иной должностью, доставшейся Капетингам по наследству, стала должность Камерария (Camerarius). Камерарий сначала находится в формальном подчинении у каролингских королев и императриц, затем стал самостоятельной должностной единицей, отвечая за прием послов (согласно Хинкмару Реймсскому), королевскую казну (camera), состояние жилых помещений, одежду, утварь и мебель. В его подчинении был большой штат комнатных (палатных) слуг разного достоинства, включая постельничего (cubicularuis), должность которого позже будет преобразована в должность королевского камергера (chambellan), и палатного дворянина, камер-юнкера (gentilhomme de la chambre)[149]. Уже в XIII в. Камерарий превратился в почетную фикцию, поскольку король также рассредоточил его полномочия в пользу подразделения камергера, фактически вышедшего из его подчинения, а также самостоятельных казначейских ведомств. В XIV–XVI вв. эта должность передавалась по наследству в доме Бурбонов, принцев крови, которые, вплоть до измены коннетабля Шарля де Бурбона (1523), считались одними из самых лояльных короне феодалов страны[150]. Последним ее держателем был младший сын Франциска I Валуа, герцог Карл Орлеанский, после кончины которого она была упразднена окончательно (1545)[151].

Кравчий (Buticularius, фр. bouteiller) или позднее, виночерпий, также занимал один из пяти ключевых постов эпохи Капетингов; функционал этой должности сформировался в начале XII в. Очевидно, что Кравчий был довольно влиятельным лицом при дворе и в государстве, поскольку его функционал сочетал публичное и частное начала: он управлял королевскими виноградниками, занимался поставкой вин ко двору и их хранением, а также являлся соорганизатором королевской трапезы, которой всегда придавалось сакральное значение[152]. В его ведении были виночерпии (pincerna) и разного рода персонал для перевозки винных емкостей (среднефр. sommelier). Начиная с XIII в., должностные обязанности кравчего начинают намеренно распыляться, поскольку они были непосредственно связаны со значительными финансово-экономическими возможностями и полномочиями, зачастую используемыми носителями должности в своих интересах[153]. Окончательно она была упразднена Людовиком XI после участия в мятеже против короля последнего Великого кравчего (Grand bouteiller de France) Антуана де Шатонефа, сеньора де Ло (1468)[154]. Однако само ведомство кравчего никуда не исчезло, поскольку по-прежнему существовали огромные угодья королевских виноградных садов и необходимость их управления, равно как надобность в производстве, перевозке и хранения вин для королевского дома и двора, наконец, в организации церемоний подачи и розлива вина и прочих напитков во время пиров или ежедневного приема пищи. Эти обязанности были возложены на вновь созданное ведомство под руководством Первого виночерпия (Premier echanson)[155]. Преобразованная в Великого виночерпия уже в 1519 г., эта должность также дожила до конца Старого порядка.

Наконец, последней в череде главных должностей двора Капетингов была должность Коннетабля, первоначально — Конюшенного графа (Comes stabuli), существовавшая с меровингских времен. Поначалу она не была самостоятельной и находилась в непосредственном подчинении у Майордома, потом Сенешала, и была связана с организацией королевских перемещений, содержанием королевских конюшен и лошадей. Примерно с середины XI в. должность выделилась среди остальных и обрела сугубо военные функции, связанные с обороной домениальных владений короны и командованием королевскими отрядами в случае военных действий, со временем превратившись в главную коронную должность Франции[156]. Уже в XIII в., по мере умаления функций Сенешала, Коннетабль становится командующим королевской армией и незаменимой должностной персоной для бесконечно воюющих королей. Так, сохранившиеся акты Филиппа II Августа за 1202–1203 гг. фиксируют прежде всего расходы на содержание военного дома короля во главе с Коннетаблем: речь идет о плате рыцарям, сержантам и арбалетчикам, обеспечение войска всем необходимым[157]. Только потом фигурируют остальные службы.

В следующем столетии коннетабли добиваются для себя права военной юрисдикции, поскольку значимость должности во время Столетней войны с Англией (1337–1453) становится первостепенной: ее носитель являлся самым высокооплачиваемым должностным лицом королевского дома[158]. В XVI в. коннетабли превращаются в опасную политическую силу, временами оспаривая королевский авторитет, поэтому выводятся из штата двора, пока, наконец, должность не упраздняется в 1627 г., по инициативе кардинала де Ришелье. Коннетабль и его военный функционал, по сути — детище Капетингов, не пережил Старый порядок, поскольку не вписался в систему абсолютной монархии раннего Нового времени, и исчез, выполнив свое предназначение[159]. Должность Коннетабля вместе с тем являлась предшественницей должности Главного шталмейстера, появившейся во время упорядочения дворцовых служб в середине XIII в.

Таким образом, утвердившись на троне и создав прочные основы для своей политической, династической и организационной легитимности, Капетинги, начиная с XIII в., уже не нуждались в почетных, но бесполезных с точки зрения функционального наполнения, должностях, наследованных от Каролингов. Будучи фактически исключенными из системы куриального и публично-государственного управления, что происходило во многом целенаправленно, эти должности далеко не всегда упразднялись, оставаясь неким знаком древнего почета и отличия для отдельных лиц двора и королевства, но в большинстве случаев преобразовывались и получали новое реальное функциональное значение. Все они имели свое организационное продолжение в виде куриальных служб и подразделений, с прежними или новыми наименованиями, и получили новый импульс развития, когда корона вернула себе функции публично-правового характера в XIII столетии и соответственно реорганизовала двор. Первые Капетинги, в отличие от своих предшественников, по выражению М. Блока, «короли-чиновники», вынуждены были брать на себя или делегировать мелким клеркам своего окружения, зачастую духовного звания, регулярные или временные куриальные полномочия, но при этом всегда пресекали попытки превратить эти полномочия в наследственные с целью не допустить усиления какой-либо феодальной семьи при дворе, не исключая и своих родственников[160].

1.3. Трансформации двора и его служб при Людовике Святом

Употребление слова Palatium-Дворец постепенно исчезло из королевских актов и грамот в период крайней феодальной раздробленности во Франции XI–XIII вв., и это произошло гораздо раньше, чем были упразднены названия и должности главных каролингских палатинов, используемых короной в практических целях. Правда, в соседней Священной Римской империи, образовавшейся в X в., произошел обратный процесс: все старые наименования ключевых должностных персон двора Каролингов, согласно Видукинду Корвейскому, были восстановлены в пользу племенных герцогов, а позже, в XIV столетии, получили окончательное оформление и закрепление в имперском праве — Золотой булле 1356 г. императора Карла IV[161]. Семь самых влиятельных имперских князей — духовных и светских — были наделены почетными должностями (кравчего, камерария, сенешала, и т. д.), которые они исполняли на торжественных общеимперских мероприятиях — рейхстагах, коронациях, похоронах, трапезах, и др.[162]. Такое положение вещей в том или ином виде просуществовало вплоть до начала XIX в.

К середине XIII в. во Франции Palatium-Дворец в королевской документации окончательно был вытеснен выражением Cour le roi/Curia regis — двором короля, и Hôtel le roi — домом короля[163]. Н.А. Хачатурян хорошо показала, что первые Капетинги, укрепляя прежде всего династическую преемственность и авторитет королевской семьи на территории королевского домена, концентрируя судебную власть и используя третейские возможности, сделали королевскую сеньориальную курию-banale «средством государственного строительства, воплощая самую раннюю по времени в истории возникновения средневекового государства систему так называемого «дворцового правления»[164]. Двор, в буквальном смысле изначально служивший местом сбора вассалов, обязанных королю «давать совет и оказывать помощь — auxilium et consilium», по мере успехов короны в деле централизации Франции, стал выполнять функции публичного управления и делиться на все более специализированные службы: в начале XIII в. из курии выделился Королевский совет, готовивший предложения по финансовым и судебно-административным вопросам, в котором заседали главные должностные лица короны, а также принцы крови и иные приглашенные лица (consiliarii regis); в 1320 г. была учреждена самостоятельная Счетная палата, в 1345 г. — Судебная палата — Парижский парламент, ставший главной судебной инстанцией королевства до конца XVIII в.[165].

Н.А. Хачатурян подчеркивает, что королевская курия, «дав жизнь судебному, исполнительному и финансовому аппарату», вместе тем сама стала «объектом процесса бюрократизации государственной системы», при котором наблюдается неуловимость границ перехода от частной жизни двора к жизни публичной, поскольку эти типы власти продолжали быть тесно связаны друг с другом на всем протяжении существования французской (и не только) монархии[166].

С.К. Цатурова, со своей стороны, обратила внимание, что дом короля, который воспринимался как явление не столько материального, сколько сакрального и социального порядка, являлся, с одной стороны, частью двора, хотя никогда не отождествлялся с ним полностью, поскольку его службы выполняли обязанности прямого жизнеобеспечения помазанника Божия[167]. Король — «господин дома, dominus» — мог рассматривать свое непосредственное окружение как «двор государя», личный дом, поскольку члены всех служб двора и дома видели себя как часть тела короля, представляющую его персону. Т. е., дом короля являлся производной от двора, но с другой стороны, его службы, особенно XV–XVI вв., также начали принимать участие в государственном управлении, далеко выйдя за рамки «дома». Первый королевский ордонанс, регулирующий состав и функциональное назначение служб дома короля, появился уже в 1261 г. и означал, что не только Curia regis, но также Hôtel le roi становится частью публично-правового пространства Франции[168].

Последнее было связано с правлением Людовика IX Святого (1226–1270), который воспринимал служащих своего дома (mesnie) как продолжение своей семьи, неотъемлемую составляющую священного королевского пространства. Духовник его жены Маргариты Провансской, Гийом де Сен-Патю, писал в своем «Жизнеописании Святого Людовика», что король «желал, чтобы его служащие отличались особенной добродетелью, и если кто-либо из них непристойно клялся Богом или Пресвятой Богородицей, он тотчас же выгонял его из своего отеля. А если ему сообщали, что какой-либо служитель отеля совершил смертный грех, то король сразу отказывал ему от своего двора и своего дома»[169]. Религиозное и светское начало двора были неотделимы друг от друга, по крайней мере, до начала секуляризации в раннее Новое время[170]. Во всяком случае, еще в 1659 г. Анна Австрийская в одном из писем просит канцлера Пьера Сегье отослать назад в монастырь ординарного раздатчика милостыни церковного двора, провинившегося в чем-то монаха-августинца, считая возможным и важным личное вмешательство в персональный состав королевского окружения, даже на уровне низших церковных чинов[171].

C другой стороны, как отмечал Жак Ле Гофф, тщательно формируя свое персональное окружение, король Франции создавал своеобразный противовес своему Королевскому совету, выслушивая мнения служащих своего дома по политическим вопросам и судебным делам[172]. При формировании персонала своего дома-отеля у него было больше возможностей и право выбора, в отличие от выбора членов Королевского совета, где заседали главные должностные лица, светские и церковные феодалы, со статусом, влиянием, а зачастую и юрисдикцией которых Людовик IX был вынужден считаться[173].

Сохранившийся список членов королевского отеля 1231 г. позволяет нам понять, с какими должностными лицами король непосредственно контактировал, кто составлял его ближайшее окружение, и какова была численность двора этого времени. Итак, в числе прочих упоминаются 43 рыцаря (chevaliers), без указания функций, но, скорее всего, выполнявших должностные роли при королевской спальне (камергеры) и организации дома (гофмейтеры); к королевским покоям также относятся 6 привратников; далее — церковный двор, состоявший из 27 клириков; военный двор — 2 маршала (заместители коннетабля), 12 стрелков, 24 арбалетчика и 21 сержант, видимо, представлявшие собой охрану королевского жилища; далее — почетные должностные лица, ответственные за трапезу: 6 хлебодаров, 19 доставщиков вина, 6 кравчих, 4 подавальщика фруктов; наконец, охотничьи должности — 11 шталмейстеров, 17 конюхов, 4 псаря с пятью слугами, 6 слуг при псарне, 2 сокольничих, 2 егермейстера. Наконец, 16 всадников-курьеров (cursors, chevaucheurs), которых трудно отнести к какому-либо из перечисленных ведомств, но, судя по королевским счетам более позднего времени, царствования Карла VI (1380), они числились при конюшенном ведомстве[174]. Итого — 218 человек, состоявших на довольствии при персоне короля, в месте его пребывания. Нужно подчеркнуть, что речь идет о состоянии дома короля до его реорганизации на шесть основных служб в 1261 г. Также надо полагать, большая их часть имела право столования в доме короля; во всяком случае, нам известно официальное число обедающих в королевской резиденции в 1316 г. — 164 персоны[175].

Таким образом, двор Франции, организационно возникший при Меровингах, претерпевал в своей истории существенные, кардинальные трансформации, и можно сказать, заново возник как институт публичного управления в XIII–XIV вв. Несмотря на то, что французский двор этого времени можно с уверенностью считать многофункциональным  общегосударственным (равно как административным, военным, придворным) объединением, и одновременно «Государевым двором», одна существенная и ключевая функция определяла его особенность — судебная. Ю.П. Малинин и С.К. Цатурова доказали в своих работах, что слово «двор» уже в классическое Средневековье являлось одновременно синонимом слову «правосудие», поскольку главным назначением, обязанностью короля Франции было творить справедливость, выступать главным арбитром в спорах вассалов и быть защитником церкви и городов[176]. К этому справедливо можно добавить существование особой рыцарской этики, сложившейся на Западе в целом, и в особенности во Франции, в качестве упорядоченной системы ценностей, принятой особенно при дворе, упрочивавшей социальное превосходство и связанной с категориями верности, чести и куртуазности[177].

1.4. Структура и институциональное развитие двора в позднее Средневековье

Двор французский во второй половине XIII–XV вв., как институт власти и управления, развивался крайне неравномерно, политически и организационно. С.К. Цатурова справедливо обратила внимание на то, что именно при последних Капетингах — первых Валуа, домашние и публичные функции королевского дома-отеля расходятся, и при этом возникают два самостоятельных, хотя и пронизанных множественными связями, вида королевской службы: с одной стороны, придворные коронные чины и подчиненные им ведомства, а также иные, обслуживающие королевский дома (дома), службы; с другой стороны, — публичные службы двора/курии, связанные с отправлением административно-судебных функций, касающихся всей страны[178]. При этом, последние — Королевский совет, Парижский парламент и Палата счетов — также продолжали именоваться «двором» и считать себя частью королевской курии, а их служащие значились докладчиками в совете при отеле короля и в последующие времена (maîtres des requêtes de l'Hôtel du roi)[179]. После того, как королевский двор в 1358 г.

покинул старый королевский дворец Капетингов на о. Сите в Париже, это здание было отдано именно этим службам публичного администрирования, что во многом было символическим актом, подчеркивающим их неразрывную связь с персоной короля, несмотря на организационную эволюцию и расширение полномочий. Слово «Дворец» (Palais) надолго стало синонимом названия всех центральных служб управления королевством[180].

Наиболее тесную связь с королем продолжал осуществлять именно Королевский совет (Curia regis, Conseil du roi), оформившийся окончательно в XIV в., который выполнял роль главного совещательного органа при монаршей особе. К началу XIV столетия, особенно в царствование Филиппа IV Красивого (1285–1314) корона добилась видимых успехов в деле централизации страны, когда территория домена составляла уже три четверти территории Франции. Необходимости приглашать всех, ставших многочисленными, вассалов короны на Королевский совет уже не было: у короля и в этом случае появилось право выбора. Как правило, на совете формально могла присутствовать знать самого высокого ранга — принцы крови, пэры Франции (pairs de France), т. е. шесть самых крупных вассалов короны — герцоги, графы, и шесть архиепископов-епископов важнейших диоцезов; лица, занимающие главные коронные должности (grands offices) в доме короля — Сенешал, позднее Главный распорядитель двора, Камерарий, Кравчий и Коннетабль, позже к ним присоединились Канцлер, Главный камергер (cambellanus — chambellan), Адмирал Франции и др.[181] Последние возглавляли ключевые функциональные ведомства дома/отеля и одновременно принимали консультативные решения на общем заседании. Членами совета также были королевские легисты — знатоки права и правовых систем, зачастую незнатного происхождения[182]. Вместе с тем не существовало четких фиксированных списков членов Королевского совета, равно как число участников отдельных заседаний было разным, что зависело от профиля, масштаба и значимости рассматриваемых вопросов, по которым король хотел получить совет для последующего принятия решения[183].

Названия совета также отражали его меняющуюся форму: он мог был Большим, Узким, Тайным. Король Франции вместе с тем не мог не собирать свой Совет — это была его договорная обязанность как феодального суверена[184].

С.К. Цатурова подчеркивает, что уже последние Капетинги и первые Валуа активно боролись за утверждение прерогативы самим выбирать себе членов совета, хотя не всегда успешно, поскольку многие сеньоры так или иначе пытались посредством совета компенсировать потерю политической власти и отчасти доходов: «В результате существовал не столько устойчивый совет, сколько "круг советников короля"»[185].

Статус советников короля, носителей главных коронных чинов — одновременно служащих дома/отеля предполагал сочетание обязанностей публичного и внутреннего, домашнего порядка. Итак, королевский дом сначала возглавлял Сенешал, позднее — Главный распорядитель, который на какое-то время даже мог распоряжаться значительными финансовыми средствами, частью королевской казны, осуществляя выплаты служащим. От него непосредственно зависели службы Камергера, охотничьих и церковных ведомств; все служащие этих структур приносили ему клятву верности, которую он принимал от имени короля. Позднее Главный распорядитель также распространил свои полномочия на поддержание дисциплины при дворе, обретя полицейские функции[186]. Стоит еще раз отметить, что сначала, при Филиппе IV Красивом, Главный распорядитель значился как Souverain Maistre d'Hostel di roi, и только в 1351 г., уже при Иоанне II Добром, утвердилось наименование Grand-Maistre de France[187].

К началу XIV в. в доме короля насчитывалось шесть основных служб-ведомств (métiers-offices), обеспечивающих жизнедеятельность самого монарха, его семьи и двора в целом, не все из которых дожили до конца существования средневекового двора: хлебная, винная, кухня, фруктуария (плодовая), конюшенная, служба фурьеров[188]. Позднее (с 1323 г.) к ним добавились серебряная (argenterie), отвечавшая за меблировку и сервировку помещений королевской резиденции (резиденций)[189]. Церковный и военный дворы короля, королевская и денежная палаты, охотничьи ведомства функционировали отдельно[190]. Полномочия некоторых служб, подчеркнем вновь, выходили за пределы дома короля, и такие службы обладали публично-правовыми полномочиями, вслед за объективным процессом усложнения системы управления: например, Королевский хлебодар (Panetier) контролировал хлебные амбары всех земель королевского домена и распоряжался поставками хлеба на королевскую кухню, а Кравчий — Виночерпий отвечал за все виноградные сады, принадлежавшие королю, винные хранилища, равно как за доставку вин ко двору[191]. Как отмечалось выше, Первый виночерпий функционально продолжил должностные обязанности упраздненной должности Главного кравчего в середине XV в.

Первое упоминание о Хлебодаре относится ко времени Филиппа II Августа, т. е. к концу XII в. Несмотря на то, что среди юристов XVI–XVII вв. (Ж. Дю Тийе, Ш. Луазо) уже не было согласия по поводу статуса этой должности — относилась она к числу коронных или нет — ее значимость, наряду с должностью Первого виночерпия, определялась высокой степенью близости к монарху и участием в организации ежедневных церемоний трапезы, наполненной сакральным смыслом[192]. Помимо всего, Хлебодар имел право юрисдикции в отношении булочников Парижа и Иль-де-Франса, непосредственных поставщиков и производителей хлеба ко двору. Что касается статуса должности, то до 1323 г. она значилась как Pannetier du roy, Хлебодар короля; в течение XIV столетия должность звучала уже как Pannetier de France, Хлебодар Франции, что действительно указывает на ее коронный статус; в 1419 г. она стала называться Grand Pannetier de France, Главный хлебодар Франции[193]. Однако в дальнейшем Хлебодар вновь превращается в Pannetier de France, а при Франциске I преобразовывается в Premier pannetier du Roy, Первого хлебодара короля, и явно теряет высший должностной статус. Все эти преобразования отнюдь не носили хаотический характер и свидетельствовали о целенаправленных решениях королей, связанных с выражением отношения к политическому и должностному статусу и деятельности конкретной персоны. В дальнейшем, несмотря на восстановление названия в середине XVI в. Grand Pannetier de France, к числу коронных она более не относилась, что подтвердил Генрих III в мае 1582 г., окончательно закрепив иерархию и номенклатуру главных коронных должностей Франции[194]. Политическая целесообразность диктовала соответствующие институциональные решения и совсем не простую игру с должностными названиями, поскольку это влияло на возможность уменьшения и увеличения объема реальных полномочий этих должностей, в зависимости от обстоятельств и политической конъюнктуры.

Кухня и фруктуария или служба поставки фруктов ко двору находились в ведении Кухмейстера (Maître de queux) — должности, также считавшейся коронной и известной уже с XI в. Уже в начале XIV в. она звучала как Queux de France, Кухмейстер Франции; на рубеже XIV и XV вв. была преобразована в Grand Queux de France, Главного кухмейстера Франции, однако в начале XVI столетия, во время кардинальной институциональной перестройки структуры двора и обострения должностной конкуренции, упразднилась вообще, в связи со смертью ее последнего носителя[195]. Логика королевских институциональных преобразований конца XV в. диктовалась опять-таки политическими причинами — стремлением навести порядок в номенклатуре коронных должностей, на статус которых и соответствующий политический вес при дворе стали претендовать все носители постов с приставкой Главный, посредством уменьшения числа таких должностей и перераспределения обязанностей. Функционал этой должности был передан в ведомство королевского Гофмейстера (Maître d Hôtel), подчиненного, в свою очередь, Главному распорядителю двора[196].

Должность Шталмейстера, конюшего (Maître de l'écurie), выросшая из должности коннетабля, при Филиппе IV Красивом стала самостоятельной. В вéдении этой службы находились королевские конюшни, и соответствующий обслуживающий их персонал: конюхи, кузнецы, берейторы, и т. д. Лошади были, прежде всего, необходимы для перемещений короля и его двора, равно как для охоты и военных действий. Значение ведомства шталмейстера регулярно возрастало, по мере роста королевского дома, усложнения коммуникаций и системы управления доменом. Вплоть до 1474 г., должность значилась в документах как Premier Ecuyer du corps du Roy, Grand-Maistre de l'Ecurie, Первый шталмейстер короля, главный шталмейстер, пока при Людовике XI не стала называться Grand Ecuyer de France, Главный шталмейстер Франции, превратившись, таким образом, в коронную должность, в связи с благоволением к конкретному лицу[197].

Служба фурьеров (service de la fourrière) носила вспомогательный характер и никогда не возглавлялась специальным должностным лицом. Собственно, она представляла собой нанимаемых на какое-то время грузчиков, разнорабочих, отдельных мастеров для переноски (перевозки) королевской утвари, продовольствия, свечей, дров в холодное время, и др. Фурьеры подчинялись дежурному гофмейстеру и, наряду с другими служащими, считались штатными работниками дома короля, получая жалование из рук руководителя финансовой администрации королевского отеля, главы денежной палаты (chambre aux deniers).

К слову сказать, финансовых служб королевского отеля было две — названная денежная палата и серебряная служба: первая отвечала за финансовое управление королевским отелем, платила жалованье служащим, за исключением руководителей служб, получающих таковое из рук казначеев Франции (trésorier de France), и затем дважды в год отчитывалась о расходах перед Счетной палатой[198]. Что касается Серебряной службы, о которой также упоминалось выше, то ее глава в случае необходимости обеспечивал короля наличными деньгами, которые хранились в специальном помещении в сундуках[199]. Обе службы уже к XV в. подчинялись напрямую Главному распорядителю двора.

Несмотря на всю функциональную и организационно-политическую значимость этих шести (семи) ключевых служб, которые возглавлялись самыми почетными лицами двора и страны — носителями главных коронных чинов (как правило, с приставкой Grand к названию должности), только Королевская палата (Chambre) могла претендовать на ключевое место в системе куриального управления. Ее возглавлял Главный камергер (Grand chambellan) — придворный почетный пост, созданный во многом по политическим причинам, в пику Камерарию; в его обязанности входило постоянно пребывать при монархе, контролировать состояние королевских покоев, принимать присягу у всех служащих под его началом (в присутствии короля), хранить секретные ключи и печати, сопровождать короля на заседания Парижского парламента (Lis de justice), самостоятельно расходовать средства на нужды своего ведомства[200].

Впервые упоминание об этой должности появляется в правление Филиппа II Августа, в 1203–1204 гг., что, конечно, не было случайностью, поскольку известно, насколько активно этот капетингский монарх формировал свое окружение, воздавая должное только реальным функционерам двора, и явно стремился создать некий политический и функционально-должностной противовес семье своего влиятельного камерария и родственника, графа де Бомон-сюр-Уаз[201]. Вплоть до 1315 г. название должности значилось как Chambellan de France — Камергер Франции. Наверное, самым известным камергером был Ангерран де Мариньи, граф де Лонгвиль (ок. 1276–1315) — ближайший сподвижник Филиппа IV Красивого, интендант финансов и капитан Луврского замка, который поддерживал короля в борьбе с папой и был в числе противников Ордена тамплиеров[202]. Однако после его казни, по надуманному обвинению, при новом короле Людовике X должность была, очевидно, намеренно, повышена в статусе — переименована в Grand chambellan — Главного камергера, и передана лояльному придворному, виконту Жану де Мелену, графу Танкарвилю. Последний, таким образом, сразу обрел коронный пост, который его потомки удерживали на протяжении всего XIV столетия — явление почти беспрецедентное для носителей куриальных ключевых должностей, поскольку и Капетинги, и первые Валуа не поощряли должностную наследственность и намеренно регулярно перекраивали должностные позиции и закрепленные за ними полномочия[203]. Так, в 1468–1486 гг. в царствование Людовика XI и при регентстве его дочери Анны де Боже место Главного камергера вообще не замещалось, de-facto оставаясь вакантным, в связи с политической изменой короне барона де Ло, одновременно бывшего Главным кравчим, и его последующим тюремным заключением[204].

Примерно в 1316–1322 гг., в правление Филиппа V Длинного, одновременно с созданием должности Главного камергера, королевская палата и ее служащие получают дальнейшую функциональную специализацию. Под прежним названием капетингской Camera теперь стали понимать всю совокупность помещений, которыми король пользовался для личных и государственных нужд: залы для ожидания, часовни, комнаты заседаний советников, кладовой для хранения монет, и др., а также помещений, предназначенных для отдельных обслуживающих монарха должностных лиц, имеющих право присутствия при королевской особе — врачей, хирургов, рыцарей охраны[205]. Собственно, спальня короля (cubiculum), теперь становилась все более недоступной для служащих двора, поскольку туда имели доступ только Главный распорядитель двора, Главный камергер и его непосредственные подчиненные — дежурные камергеры (45 человек в 1387 г.) и камердинеры (valets de chambre) (52 персоны в 1378 г.). По словам известного французского медиевиста Ж. Фавье, влияние последних настолько возросло в XIV в., что современники часто путали Королевскую палату с отелем короля и даже Королевским советом[206]. Остальные высшие сановники двора могли посещать спальню только во время церемоний утреннего подъема или отхода ко сну монарха.

Политический статус королевской палаты подробно исследовал английский историк Д. Поттер, доказавший, что на протяжении XIV–XVI вв. ее значение только возрастало, превращаясь в ключевое место для выработки общегосударственных решений, управления остальным домом короля, местом конкуренции, фавора, одновременно наивысшего престижа и социального превосходства[207]. Принадлежность к Chambre, по мнению уже французского исследователя Бернара Гене, подчеркивало особый статус людей, имеющих право доступа к монарху, по сути, к сакральному пространству и к живому воплощению тела Франции, которое они защищали своим присутствием и участием в обязательных церемониях[208]. Посвященные в королевские секреты и регулярно обсуждающие с монархом важные государственные вопросы, многие из них одновременно значились в королевских счетах XIV–XV вв. как «камергеры-советники», «conseillers et chambellans»[209]. Судя по выводам Р. Фавтье и Э. Бурразена, подобная ситуация начала складываться как минимум на столетие раньше, во время расцвета капетингской монархии[210]

Д. Поттер также обратил внимание на политическую и функциональную значимость иной службы Королевской палаты, возглавляемой Первым гофмейтером (Maître d'Hôtel), заменившим Сенешала в XIII в.[211] Ведомство под руководством этого придворного чина поначалу отвечало за внутреннее, хозяйственное состояние королевской резиденции и насчитывало 13 ординарных гофмейстеров в XIV в. До XV в. оно также выполняло обязанности поддержания должной дисциплины среди служащих двора и в связи с этим обладало существенной властью[212]. Несмотря на то, что Первый гофмейстер формально подчинялся Главному распорядителю двора и, соответственно, не принадлежал к высшим коронным чинам двора и королевства, де-факто он был вполне самостоятелен: в случае отсутствия главного должностного лица при дворе, что случалось довольно часто, он выполнял его обязанности[213]. На исходе Средневековья, после сложной придворно-административной и политической игры, когда управление двором потребовало от монархов централизации и совершенствования его структуры и новых управленческих механизмов, равно как концентрации и упорядочения функциональных направлений, королям удалось упразднить коронную должность Главного кухмейстера Франции, понизить в статусе хлебодара и виночерпия, и передать полномочия руководства всеми семью службами жизнеобеспечения двора Первому гофмейстеру.

Поскольку именно гофмейстер зачастую руководил церемониями королевского обеда и ужина, он обязан был также выполнять роль церемониймейстера — должность, которая будет создана только Генрихом III в 1585 г. Самый известный гофмейстер XV в. — бургундский хронист Оливье де Ла Марш — оставил нам подробное описание, каким образом проходили пиры и обеды наиболее известного двора Европы того времени, где он служил многие годы — герцога Карла Смелого[214]. Именно бургундский двор, согласно выводам В. Паравичини, стал одним из образцов при организации ряда европейский дворов, и отчасти — двора французского[215]. Гофмейстер был обязан лично знакомиться со всей дежурной сменой поваров, фурьеров, служащих фруктуарии, ординарными хлебодарами и виночерпиями, безупречно организовывать их работу и знать кулинарные вкусы и предпочтения короля и членов его семьи. Расстановка блюд на столе, правила их подачи, равно как вина и фруктов, требовали очень четких приказов, хорошо отрепетированных и слаженных ритуальных движений, и конечно, специально подобранного почетного персонала[216].

Таким образом, Королевская палата, ставшая негласным центром принятия, или, как минимум, местом подготовки и предварительного обсуждения королевских решений, к началу XVI столетия действительно закрепила свои претензии на исключительное положение в институциональной системе двора, сконцентрировав в руках камергеров и гофмейстеров — советников короля — ключевые функции управления двором и королевством, и, соответственно, получив прямой доступ к королевским милостям и материальным ресурсам. Надо полагать, именно Палата и ее служащие смогли обеспечить успех своей инициативы по реорганизации всего куриального института в конце XV — начале XVI вв., расширяя его властные возможности и прерогативы и постепенно распространяя юрисдикцию короля и придворных служащих на всю Францию.

1.5. Куриальный персонал и его социально-политическая роль

На сегодняшний день нет комплексного исследования о персональном составе королевского дома Франции в XIII–XV вв., за исключением отдельных работ, касающихся окружения некоторых монархов, хотя нужно отметить, что в это время королевские счета начинают четко и поименно фиксировать всех служащих, получающих «денежный фьеф» от короля, т. е. находящихся на его содержании, разделяя их по функциональным направлениям, палатам и службам[217]. Специальные ордонансы, нормативные акты, формализующие королевские расходы, издавались монархом как для отдельных подразделений (хлебодаров, виночерпиев, и т. д.), так и для всего королевского дома, включая военное и охотничье ведомства[218]. Начиная с правления Карла VI Безумного (1380–1422), мы можем констатировать наличие счетов королевского двора за отдельные годы, отражающих его структуру, состав служащих, жалованье каждого придворного и слуг, а также расходы отдельных служб[219]. Должности при дворе и в доме короля рассматривались как фьефы, где рентой является денежное вознаграждение от монарха, и служба в доме считалась наравне с вассальной, построенной на договорных принципах и четких взаимных обязательствах[220].

Так, судя по дошедшим до нас спискам дома Филиппа VI (1328–1350), первого короля рода Валуа, ключевые почетные должности занимали в основном рыцари-дворяне, зачастую незначительного происхождения, представлявшие собой очень пеструю социальную картину[221]. Королевские счета демонстрируют, что не существовало четкого закрепления должности за конкретным уровнем в системе феодальной лестницы и вассалитета, светского и церковного. Двор воспринимался королем как продолжение семьи, где он один властен над всеми домочадцами и только он вправе указывать им их место в системе дворцовой иерархии.

Опираясь на имеющиеся исследования, можно утверждать, что короли Франции, помимо отказа от политики благоприятствования наследованию придворных должностей, особенно характерной в отношении главных коронных чинов, не менее тщательно следили за процессом формирования кадрового состава своего окружения, занятого в разных службах дома и двора[222]. Ситуация, когда первые Капетинги довольствовались скромным и немногочисленным персоналом, рекрутированным в основном из Иль-де-Франса, изменилась уже в конце XII в. Процесс централизации королевства и увеличение королевского домена за счет различных территорий, население которых зачастую не говорило на северофранцузском наречии, предполагали инкорпорирование региональной знати в систему двора, что было обязательным политическим и институциональным условием обеспечения стабильной власти царствующих династий. Поэтому короли пытались формировать свой двор как некую представительную модель, отражающую интересы всего королевства, где были бы соблюдены интересы региональных дворянско-рыцарских элит, представителей церкви, наконец, городов. Последние, в свою очередь, соревновались как поставщики и кредиторы двора; из числа горожан складывался многочисленный обслуживающий, «неблагородный» состав двора; наконец, университеты, особенно юга Франции, во многом являлись незаменимым кадровым источником для куриальных служб, требующих соответствующих знаний и высокого уровня компетентности — речь идет, прежде всего, о королевских советах и ведомстве канцлера, которые нуждались в легистах и финансистах, делопроизводителях разного рода[223].

Французский историк Пьер-Роже Госсен, на примере исследования корпуса советников Карла VII (1422–1461), применяя методы статистики и просопографии, показал, что из 232 членов королевских советов периода царствования этого короля, наибольшее число — 24 % — были выходцами из областей Луары — Турени, Анжу, Орлеане, где в основном находились королевские резиденции; 16 % были рекрутированы из центральных провинций, апанажей принцев королевской семьи — Бурбонне, Оверни, Лимузена; только 10 % советников являлись уроженцами Парижа и Иль-де-Франса, 9 % — западных областей, Пуату и Ангулема; 8 % приехали с севера, из Нормандии, и лишь 2 % — с юга, из Лангедока. Из этого перечня практически выпали выходцы из Бургундии, Прованса и Бретани, — регионов, остававшихся фактически вне королевской юрисдикции вплоть до конца XV в.[224] Конечно, П.-Р. Госсен признает, что подобный географический расклад явился следствием событий Столетней войны, когда двор пребывал именно в замках Луары, однако даже эти данные свидетельствуют о реализации короной принципа представительства разных областей, пусть только подконтрольных земель королевского домена, в Королевском совете. Принимая во внимание, что часть советников одновременно занимала разные должности при Королевской палате и при дворе, вполне возможно предположить, что персонал остальной части королевского двора в XV столетии в целом рекрутировался из тех же частей Франции, только в разных пропорциях. Стоит добавить, что из 19 самых влиятельных советников Карла VII, 5 человек являлись принцами и высшими сеньорами, 7 представляли рыцарский корпус, наконец, остальные 7 были выходцами из третьего, неблагородного сословия, что также свидетельствует о намеренном королевском решении о равноценном представительстве в совете разных социальных групп, олицетворяющих Францию[225].

Например, типичный представитель среднего французского дворянства Жан де Ларошфуко (Jean de La Rochefoucauld) (†1471), рыцарь (chevalier), служивший Карлу VII, а затем Людовику XI, представитель области Пуату, где находилась его родовая сеньория Ларошфуко, при дворе занимал две должности одновременно — советника и камергера, и вместе с тем одновременно являлся губернатором стратегического юго-западного порта, Байонны. Придворная дежурная смена обычно длилась четыре месяца, после чего он отправлялся в свое губернаторство и приступал к иным обязанностям[226].

Политика соблюдения баланса социально-политических сил, которую проводили короли XIII–XV вв. в отношении своего двора и всех, кто имел к нему отношение, разделялась, безусловно, и Капетингами, и Валуа. Эта политика всегда опиралась на оценку личных качеств служащих и их заслуги перед короной, учитывала степень их политической активности и лояльности, а также предполагала процедуру обязательной и регулярной ротации персонала. Состав служащих в доме короля должностных лиц утверждался Главным распорядителем двора и пересматривался лично монархом ежегодно. Главный распорядитель, иногда канцлер, а также руководители отдельных служб принимали присягу у всех задействованных на службе в доме короля — своих непосредственных подчиненных, видоизмененный феодальный оммаж, а служащие, благородные или нет, в свою очередь, присягали на верность королю и непосредственному руководителю[227].

Роль двора как ключевого института централизации Франции и одновременно зеркала всех политических процессов, происходивших в стране, неизбежно возрастала. Для укрепляющегося и растущего механизма нужна была отлаженная и разветвленная система управления, требующая большого чиновного аппарата и документооборота, и она была создана еще Капетингами. Многочисленные клерки-писцы (greffier), часто упоминаемые в королевских счетах, служили при королевской канцелярии и обеспечивали работу Королевского совета и его главного лица — канцлера, а также осуществляли все королевское делопроизводство, касавшееся как общегосударственного, так и куриального управления. В XV в. их число возросло до нескольких десятков, и, в зависимости от специализации, они подразделялись на простых писцов, нотариусов и клерков-нотариусов, допущенных к секретной печати короля[228]. В следующем столетии последняя категория служащих займет важное место в системе управления, став государственными секретарями Франции (secrétaire d'Etat), по сути — министрами, ответственными за главные функциональные направления или курирование нескольких провинций. Вместе с тем политика совмещения должностей двора и дома короля, придворной и чиновной службы, куриального и территориального управления стала одним из знаковых отличий эволюции французского двора в целом.

Таким образом, средневековый двор Валуа, с одной стороны, являлся местом службы выходцев из всех трех сословий, а также из разных регионов страны, обеспечивая функционирование политического и физического тела короля, реализуя властные полномочия и публичное управление из единого центра и тем самым выступая от имени всей страны; с другой, посредством своих служителей двор распространял компетенцию и центробежное влияние на всю территорию королевского домена, цементируя территориальное и административно-политическое единство страны.

1.6. Благородный социум двора: рыцари, дворяне, придворные, фавориты

Согласно Ю.П. Малинину, в XIV–XV вв. концепция знатности начала кардинально меняться, когда наряду с родовитостью на первое место начало выходить понятие чести — «важнейшее достоинство родовитого человека, передающееся по крови», которое необходимо оберегать и защищать. Гарантом этой защиты мог стать государь-суверен, способный в силу своего положения primus inter pares поддерживать соблюдение негласного этического рыцарского кодекса, прежде всего при дворе, культивируя принципы доблести, верности, щедрости и куртуазности[229]. На исходе Средневековья этот рыцарский кодекс постепенно перешел в кодекс дворянский, хотя и в измененном виде. Так, Ю.П. Малинин подчеркивает, что «в связи с разложением системы вассально-сеньориальных отношений и усилением королевской или княжеской власти, верность переключится на монарха и превратится в верноподданство», а значение иных принципов только усилится, в частности, куртуазности как искусства благородного поведения при дворе и в обществе. Однако при этом главным в дворянской этике станет понятие чести, которую следует защищать любой ценой, как самое дорогое достояние дворянина, неотделимое от жизни и рода деятельности[230].

Рыцарство постепенно становилось дворянством. Этот последний русский термин, означавший служилое привилегированное сословие, вобрал в себя два французских — nobles (noblesse), и gentilshommes (gentillesse), традиционно переводимых одинаково: дворяне, благородные (дворянство). Однако gentilshommes — явление не средневековое, появившееся уже в эпоху раннего Нового времени и в итоге потеснившее старинное nobles.

Nobles — термин, указывающий на конкретный социальный статус и документально зафиксированный в XIII в., применялся для обозначения безземельных детей рыцарей, которые в силу своего положения не могли претендовать на рыцарский статус предков и соответствующие феодальные привилегии. Т. е. зачастую они принадлежали к известным родам, но фактически вынуждены были искать покровительства у сильных мира — при дворах монархов и князей, в надежде на обретение более достойного места в социальной иерархии. Французские короли довольно быстро увидели эту проблему, и, в желании создать дополнительную социальную опору и не допустить маргинализации nobles, уже к XIV в. вышли из положения путем массового аноблирования, т. е. посвящения в рыцарство, представителей этой социальной группы, и предоставления им придворных, административных (в королевском домене) и отчасти военных постов — т. е. «денежных фьефов», наряду с обычными фьефами — земельными держаниями. Новоиспеченное дворянство было исключено из традиционной вассальной лестницы, однако очень скоро, с помощью пожалований короля и денежного вознаграждения стало обзаводиться сеньориями, как правило, на территории королевского домена, в отношении которых король уже не рассматривался как сюзерен, а исключительно как суверен[231]. От имени короля выписывались специальные патенты о возведении в благородный статус, зачастую за определенную плату (иногда — в кредит), которые с 1368 г. подлежали обязательной регистрации в Счетной палате, позже — также в Палате косвенных сборов[232]. Двор, таким образом, начал подпитываться регулярными кадрами, зависевшими исключительно от воли монарха, став основным интегрирующим пространством для рыцарей-дворян, которые, в свою очередь, стремились к закреплению своего статуса и привилегий. К XV в. слияние рыцарства и дворянства фактически завершилось, образовав единое родовитое дворянство[233]. Одновременно, это дворянство пребывало в непрерывном процессе социогенеза, который все сильнее связывал его с королевским двором и делал многих его представителей придворными[234].

Что касается места этих дворян-рыцарей при королевском дворе XIV–XVI вв., то при монаршем покровительстве они могли занимать не только средние, но в также высшие распорядительные должности, наряду с принцами крови[235]. Наследственные фьефы большинства французских дворян-рыцарей, чьи имена станут известны в следующих столетиях, сложились именно в течение XIV–XV вв. Наиболее удачливые представители этой социальной группы образуют придворную элиту, а их земли будут возведены в наивысший дворянский ранг — герцогств и пэрств. Первым проделал такой путь королевский фаворит, сеньор Анн де Монморанси, получивший титул герцога — первого барона Франции в 1551 г.[236]

Слово gentilshommes, в значительной мере заменившее nobles, уже на рубеже Средневековья и раннего Нового времени стало обозначать родовитое дворянство, носителей старинного рыцарского имени и герба, обладающих доказательствами благородного происхождения и образа жизни в трех-четырех поколениях (что впервые было закреплено королевскими патентными письмами 1484 г.)[237]. Придворные должности были зарезервированы прежде всего для родовитых дворян, но не только. Период правления Людовика XI (1461–1483) особенно показал, что посредством благоволения государя даже на самые высокие придворные и государственные должности приглашались выходцы из третьего сословия.

Эти должности, в зависимости от иерархии, могли предоставлять наследственное дворянство, равно как дворянство в первом или во втором поколении. Трудно сказать, когда именно возникла эта практика аноблирования по придворной должности, — видимо, на рубеже XIV и XV вв. Так, наследственное дворянство предоставлялось носителям коронных должностей, лицам, возглавлявшим отдельные придворные службы, губернаторам и генеральным наместникам провинций, хранителям печатей, государственным секретарям и др.[238] Например, хранителем королевских печатей при Людовике XI был его придворный медик Адам Фюме (1479)[239].

Значение должностного придворного аноблирования росло вместе с усилением роли двора как ключевого социально-политического института Франции. Согласно заключению Шарля Луазо, самого авторитетного юриста начала XVII в., дворянство, происходящее от высших должностей или сеньорий, превосходит по рангу остальное родовитое дворянство, не имеющее титулов, и приравнивается к титулованному[240]. Почти одновременно с gentilshommes в обиход входит и особая лексическая дефиниция, отражающая принадлежность дворян к высшей социальной группе страны — придворному дворянству, courtisans.

Французский филолог Роже Дюбюи, исследовавший историю развития двух семантически связанных друг с другом слов, встречающихся главным образом в литературных произведениях и имеющих отношение ко двору — courtois (галантный, куртуазный) и courtisan (придворный, куртизан), показал вместе с тем, что, несмотря на общее происхождение, они использовались в разные времена и в разных смыслах[241]. Первое, несмотря на массу оттенков и меняющихся со временем значений, появилось около 1080 г. и вплоть до конца XV столетия было связано с обозначением искусства придворной жизни и службы, благородными и достойными рыцаря манерами, противостоящими манерам простолюдинов, учтивым и обходительным отношением к дамам[242]. Р. Дюбюи также демонстрирует, что производное от courtois, — corteisien — «имеющий отношение ко двору, придворный», употреблялось в XIV в., но уже в следующем веке исчезло из общественной лексики, вытесненное словом courtesan, поскольку обозначало прежде всего тех, кто время от времени бывает при дворе и при короле, согласно феодальным обязательствам, и не связан постоянной службой за жалованье[243].

Слово же courtisan (courtesan), появившееся на рубеже XIV и XV вв., и, видимо, заимствованное из итальянского языка, стало общеупотребимым только в XVI в., когда королевский двор, превратившийся в символ централизованного государства, стал функционировать как незыблемая социально-политическая и институциональная константа и потребовались новые обозначения тех, кто занят в его штате. Во Франции особой популярностью пользовалась книга Бальдассаре Кастильоне «Придворный» (Le Courtisan), посвященная Франциску I, переведенная и изданная впервые в 1537 г., которая стала своего рода учебником придворной жизни для нескольких поколений[244]. Только на исходе существования Старого порядка courtisan, на волне антимонархической пропаганды эпохи Просвещения, начнет приобретать отрицательный смысл, а позднее — обозначать постыдное женское профессиональное занятие[245]. Стоит отметить, что в XVI в. courtisan употреблялось только в мужском роде.

Возвращаясь к nobles, нужно обратить внимание на эволюцию этого слова в XVI в. В частности, согласно выводам американского историка Дж. Хапперта, этот титул в эпоху Ренессанса утратил строго дворянский характер, а его носители, nobles hommes, заняли промежуточное положение между родовитым дворянством, nobles de race, и верхушкой третьего сословия, bourgeois[246]. Как правило, речь идет о выходцах из неблагородных слоев, которые в том числе благодаря придворным и государственным должностям начали активно внедряться в ряды дворянства, со временем сформировав самостоятельную и влиятельную социальную группу, названную А.Д. Люблинской, применительно в XVII в., «новым дворянством»[247]. С осторожностью можно говорить, что к этому времени уже выстраивалась новая иерархия высших социальных групп, искавших средства самоутверждения, в том числе посредством двора.

Так, анализируя нотариальные акты дворянских дарений середины XVI столетия, сохранившиеся в Парижском Шатле, П.Ю. Уваров обратил внимание, что они зафиксировали социальный статус дарителей как «сеньоров» и «дворян». Несмотря на всю условность такого деления, тем не менее, последняя группа все чаще указывала и документировала свои отличительные социальные качества, звания и титулы: «Все "индексы престижности" нарастают при движении от сеньоров к экюйе, а от них к шевалье и баронам»[248]. Однако, современные историки также согласны с тем, что невозможно одними правовыми критериями определять настоящие границы носителей дворянского статуса, иначе мы получим искаженную картину действительности и социальной динамики, в том числе придворной[249].

А последняя была неразрывно связана также с явлением фаворитов и фаворитизма, который уже в XVII в. стал приобретать самостоятельные институциональные черты внутри двора. Вообще, борьба за влияние феодальных кланов и клиентел, представлявших при дворе разные регионы страны, равно как отдельных персонажей или партий, была характерной чертой средневекового двора Франции[250]. Пример «мармузетов-магометов» (Marmousets, Mahomets), сплоченной группы советников, занимавших придворные должности в Королевской палате и возвышенных Карлом VI, весьма показателен[251]. Двор более позднего времени, несмотря на все социально-политические коллизии, продолжал воспроизводить фаворитизм в той или иной форме, поскольку этот вид королевского благожелательства был взаимовыгоден, зачастую был связан с механизмами организации публичного управления, степенью влияния при дворе и в стране, доступом к королевским милостям, а значит, благосостоянию.

Слово favorite, пришедшее из Италии или Испании и вошедшее во французский лексикон примерно в 1500-е гг., поспособствовало эволюции французского faveur, известного с XII столетия, образовав, прежде всего слова favori и favorite[252]. По мнению французского историка Никола Ле Ру, вплоть до середины столетия faveur использовали не только в отрицательном смысле. Так, сравнивая значения этого слова и его новых производных, представленных во «Франко-латинском словаре» Робера Этьена издания 1584 г., Н. Ле Ру замечает, что два самых употребимых и близких друг другу из них были напрямую связаны со словом двор: фавор при дворе правосудия и фавор при дворе государя. Так как главным субъектом принятия решений при обоих названных дворах в конечном счете был король, то фавор воспринимался как «кристаллизация суверенной формы королевского авторитета»[253].

Ситуация начала резко меняться во время Гражданских войн второй половины XVI столетия, когда слово faveur начало активно использоваться в политическом лексиконе и ассоциироваться с материальными благами, получаемыми за разного рода услуги (зачастую сомнительного свойства) от их держателя — влиятельного лица, не обязательно монарха. Вместе с тем упомянутое издание Р. Этьена впервые зафиксировало выражение «le favorit du Roy», отражая реалии времени, характерные формы отношений коронованной особы и избранных лиц, лично и особым образом зависящих от государя[254]. Возможно, это случилось под влиянием антикуриальных произведений испанца Антонио де Гевары, переведенных на французский язык, и в частности его книги «Фаворит двора» (1556) (Le favory de Court)[255]. Королевский фаворит в ренессансной Франции зачастую также отождествлялся с миньоном.

В свою очередь, слово mignon, известное с XII столетия, первоначально применялось в отношении верного слуги какого-либо феодала. Филипп Контамин убедительно доказал, что в XV в. оно уже принадлежало к придворной лексике и означало лиц, имевших особо доверительные отношения с монархом, пользовавшихся его расположением. Этим лицам доверялись миссии особой важности[256]. В правление Франциска I, в первой половине следующего столетия, mignon появляется для обозначения круга молодых придворных, сопровождавших короля, «jeunes gentilzhommes de ses mygnons et privez»[257]. Наконец, уже в эпоху Генриха III, в разгар Религиозных войн mignon начинает принимать откровенно отрицательное значение, прочно связывась с favori и courtisan. Во всяком случае, Т.-А. д'Обинье в своих «Трагических поэмах», высмеивая порочное окружение короля, употребляет все три слова как синонимы[258]. Арлетт Жуана и Никола Ле Ру проанализировали причины складывания круга фаворитов-миньонов Генриха III и возможности их влияния на принятие государственных решений, равно как подробно исследовали процесс их общественного неприятия и даже ненависти, как один из ключевых факторов крушения двора Валуа в конце XVI столетия[259].

Таким образом, для обозначения благородных лиц, пребывающих при дворе, в XV–XVI вв. использовались как средневековые по происхождению, так и ренессансные термины, обладающие, в свою очередь, как юридической, так и социально-политической и культурно-идеологической основой. Многообразие статусов дворянства, связанное с древностью рода, личными заслугами, должностным положением, титулами и благосостоянием, претензиями на особое место в куриальной системе, не могло не отражаться на общих процессах социогенеза при дворе и вынуждало последних Валуа регулярно реформировать свое окружение. Именно в XVI столетии короли попытались выстроить новую иерархию и систему управления двором, учитывающую все его социальное многообразие.

1.7. Сеньориальные дворы Франции XV в.

Объективным препятствием политике создания централизованного французского двора и государства являлись крупные феодалы, способные оспаривать королевский авторитет. Особенностями французской придворно-политической жизни XIV–XV вв. было существование нескольких самостоятельных сеньориальных дворов, держатели которых также обладали королевскими коронами и суверенными правами на территориях вне Франции. Помимо собственно двора королей династии Валуа, существовал также двор в Наварре, где до 1441 г. правила ветвь Капетингов, имевшая обширные владения в самой Франции, а потом ее преемники по женской линии — южнофранцузские сеньоры д'Альбре, графы Перигора и виконты Лиможские, с резиденциями в По (Наварра) и Нераке (Франция)[260]. Затем — двор королей Неаполя из рода Валуа, осевший в замках Анжу после изгнания из Италии в 1442 г., а позже переехавший в Прованс[261]. Помимо этого, дворы герцогов Орлеанских, Бургундских, Бурбонских, Бретонских, Алансонских, графов Арманьяков, и др., располагавшиеся в резиденциях-замках этих принцев; последние, как правило, являлись принцами крови и родственниками короля; по этой причине изначально их дворы организационно во многом имитировали французский двор, являясь одновременно центрами политического сепаратизма[262].

Так, например, в РНБ находится редкий документ, подписанный Марией де Ла Марк (Клевской), вдовствующей герцогиней Орлеанской и матерью будущего Людовика XII, 9 июля 1465 г. в замке Блуа. Он предписывает хранителю печати и управляющему финансами Орлеанского дома Пьеру де Рефюжу (garde de nos sceaux, maistre Pierre du Reguge, gouverneur de mos finances) выплатить жалование служащим герцогини и ее малолетнего сына. В списке значатся должности, идентичные должностям дома короля: генеральный наместник (графств Блуа и Валуа), шталмейстер, гофмейстер, хлебодар. Подобно правилам при королевском дворе, в документе оговаривается, что жалование будет рассчитано за вычетом дней, когда означенные сеньоры-должностные лица отсутствовали на службе по каким-либо причинам[263]. На сегодняшний день, впрочем, почти нет обобщающих работ о региональных феодальных дворах, их структуре, организационных и социально-политических трансформациях. Однако с уверенностью можно говорить, что в середине XV в. все эти дворы считали своим эталоном отнюдь не скромный двор королей Франции, а блестящий, многочисленный, хорошо организованный и церемониальный двор герцогов Бургундии[264].

Бургундскому двору, бесспорно, отводится особое место во французском феодальном мире, поскольку в XV столетии этот двор затмил во всех смыслах двор французский и даже стал главным двором Европы[265]. Его институциональная модель, подробно описанная в сочинениях Оливье де Ла Марша, являлась образцом для подражания уже для современных ему дворов и государей[266]. По этой причине, в отличие от иных дворов Франции, этому двору посвящена обширная историография, связанная с трудами ряда действующих научных школ, прежде всего последователями и коллегами немецкого медиевиста Вернера Паравичини[267]. Конечно, остались подробные описания бургундского двора и его церемониала, значительное количество документального материала, которое по объему явно превосходит все, что мы имеем относительно двора Франции XV века, но феномен существования бургундского двора по-прежнему ставит много вопросов перед историками[268]. Пожалуй, одним из главных является вопрос влияния французского двора Капетингов и ранних Валуа на его становление и развитие, равно как вопрос о бургундском влиянии на европейские дворы раннего Нового времени, в том числе, французский. Отвечая, в частности, на один из этих вопросов, Е.И. Носова показала, что структура бургундского двора и названия должностей во многом были скопированы с французского двора XIV в., и пришла к важному выводу, что «ни одной черты, которая принципиально отличала бы бургундский двор от французского, нам так и не удалось обнаружить»[269].

Конечно, совокупный бюджет Бургундского государства, или, правильнее сказать, средства, которыми располагали его герцоги, мог (могли) вполне соперничать с бюджетом короля Франции: в первой половине XV столетия по известным причинам доходы королевской семьи значительно уступали доходам бургундских государей[270]. Соответственно, герцоги были в состоянии позволить себе содержать более блестящий и более многочисленный двор, ставший со временем эталоном организации для европейских дворов[271]. Претендуя на королевскую корону и именуясь герцогами «милостью Божьей», властители Бургундии рассматривали свой пышный и огромный двор как важнейший политический инструмент репрезентации своей силы и могущества, и едва не добились своей цели[272]. Придворный бургундский историограф Жорж Шатлен писал, что после воинской славы, двор [l'Estai domestique] — «первое, к чему следует относиться с особым вниманием; содержать его в образцовом порядке — важнейшее дело»[273].

Бургундские герцоги мечтали о королевской мантии, в том числе потому, что вынуждены были признавать статусное первенство, сюзеренитет двора Франции, будучи прямыми вассалами короны, и по этой причине стремились обрести полную суверенность своего двора, завершив политический развод с Францией и вступив в прямые отношения с императором. Несмотря на то, что двор королей Франции был организационно скромнее и церемониально проще, что было связано с последствиями катастроф Столетней войны, именно он в итоге оказался единственным двором, сумевшим, несмотря на сложные обстоятельства, доказать свою жизнеспособность, объединить все остальные дворы и в конце XV в. стать двором всей Франции.

Эту задачу начал решать еще Людовик XI, «всемирный паук», главный враг последних герцогов Бургундии, который успешно и планомерно осуществлял политическую централизацию Франции во второй половине XV в., в том числе с помощью тактики «скрытого и распыленного» двора. Несмотря на то, что окружение Людовика XI неплохо изучено, история его двора еще не написана[274]. Ж.-Ф. Сольнон назвал этот двор «слишком буржуазным», имея в виду прежде всего скромное происхождение многих советников, стиль его репрезентации, незначительное социально-политическое и культурное влияние[275].

В первые же годы своего царствования (1460-е) Людовик XI столкнулся с тем, что королевские служащие его двора начали рассматривать практику должностной несменяемости как минимум на протяжении жизни короля, в качестве своего права, тесно связанного с социальным статусом и претензиями на отправление управленческих функций публичного-правового порядка. Более того, тенденции наследования должностей XIV в. обрели силу в следующем столетии, постепенно обретая черты постоянства и формализации: как пишет Ю.П. Малинин, в XV столетии зафиксированы первые случаи покупки-продажи должностей, что означало превращение их в собственность в правовом смысле[276]. Людовик XI спровоцировал создание Лиги Общественного блага — противостоящей ему вооруженной феодальной коалиции — тем, что начал активно нарушать эту практику несменяемости, лишая должностей неугодных ему влиятельных придворных и государственных лиц[277]. Потерпев открытое поражение от Лиги (1465), он вынужден был пойти на огромную уступку — издать эдикт 1467 г. о пожизненном характере публичных должностей (offices publiques)[278]. Прежде всего речь шла о главных коронных и придворных должностях, но не только. Эдикт имел статус не отзываемого, и, по сути, стал одним из фундаментальных законов королевства.

Отныне король не мог своим решением сместить носителя коронной должности, хотя в его силах было упразднить ее после смерти владельца, лишить или рассредоточить полномочия ее носителя, что позднее станет важным рычагом придворной игры при Старом порядке. Монарх также мог назначать должностных лиц лишь на вакантные должности, освобождающиеся только по причине смерти служащего при дворе, добровольной передачи должности другому лицу еще при жизни прежнего держателя, или совершения последним доказанного преступления.

Непосредственным же ответом Людовика XI на эту уступку стало создание двора, которому не было аналогов. Обстоятельства заставили короля не держать двор в прямом смысле этого слова, окружив себя только преданными и полезными людьми самого разного происхождения, «малым двором»[279]. Лишенный возможности открыто бороться с союзом (союзами) феодалов, многие из которых занимали ключевые должности или имели среди придворных своих вассалов и клиентов, король справился с ними поодиночке, спрятав и изолировав свою персону, равно как и свой двор.

Технически сделать это было несложно, поскольку французский двор в XV столетии не имел постоянной резиденции, в отличие от других европейских дворов. Начиная с середины XIV в., он постоянно находился в движении, перебирался с места на место в самом Париже, покинув дворец дворец Капетингов на о. Сите после политического кризиса 1356–1358 гг. Последний возник после пленения Иоанна II Доброго англичанами после сражения при Пуатье (1356), и последующего парижского восстания во главе с купеческим прево Э. Марселем, когда дворец оказался в руках мятежников, сделавших заложниками дофина и его окружение[280]. Сначала двор квартировал в укрепленных замках Лувре и Венсенне, затем какое-то время занимал парижский особняк Сен-Поль, а после бегства дофина Карла из Парижа в 1418 г. и начала английской оккупации, вообще не имел регулярного пристанища, часто перемещался по территории королевского домена, располагаясь в замках Луары[281]. После возвращения Парижа под власть Карла VII (1435), короли XV в. лишь изредка и в случае особой необходимости (например, чрезвычайные сессии Парижского парламента с участием короля — lis de justice), навещали главный город страны, останавливаясь, не более чем на несколько дней, в принадлежащем герцогам Орлеанским замке Турнель[282]. Это было связано с неоднозначной ролью, сыгранной парижанами во время Столетней войны, и их поддержкой бургундцев, союзников англичан. Двор, таким образом, оказался рассредоточенным по разным местам и резиденциям. Придворные и чиновники не всегда понимали, где именно находится король и его ближайшая свита в тот или иной момент. Так, только к концу жизни стареющий Людовик XI остановился в одном из замков Луары — небольшом позднеготическом Плесси-ле-Тур.

Филипп де Коммин, его главный историограф, пишет: «Король к концу дней своих приказал со всех сторон окружить свой дом в Плесси-ле-Тур большой железной оградой в виде массивной решетки […]. Открывались ворота и спускался мост в Плесси только с восьми утра, после чего в замок входили служители; капитаны охраны расставляли обычный караул у дверей и назначали дозор из лучников у ворот и во дворе — все как в строго охраняемой пограничной крепости. Входили в замок только через калитку и лишь с ведома короля, не считая майордома и людей таких хозяйственных служб, которые королю на глаза не показывались. […] Он так ограждал и оберегал себя, […] питал такой страх к своим детям и всем близким родственникам, что ежедневно менял и передвигал с одной должности на другую своих слуг и людей, живших при нем и обязанных ему и почестями, и благами»[283]. Королева Шарлотта Савойская, жена Людовика XI, жила с детьми в другом замке Луары — Амбуазском, где вела весьма скромный образ жизни[284], о чем даже сто лет спустя будут помнить во Франции. Так, писатель и мемуарист Пьер де Брантом, напишет: «[Людовик XI] о женщинах был весьма дурного мнения — и не верил ни в чью непорочность. [Королеву Шарлотту] он держал в замке Амбуаз — как простую придворную даму, — уделив ей крайне скудное содержание, принуждая носить небогатые наряды, словно какую-нибудь фрейлину. Он оставил при ней очень небольшой двор — и велел проводить время в молитвах…»[285].

Начиная с 1474 г., Людовик XI ввел в практику составление отдельных расходов Королевской палаты (Comptes de la Chambre), которой он также придавал особенное значение, где служили только его доверенные лица, которых он намеренно отделял от остального двора (Comptes des Officiers du Roi; Comptes de la Maison du Roi)[286]. Эти расходные счета показывают, что в отличие от своих предшественников и потомков, король предпочитал напрямую платить отдельно каждому служащему, кто находился на дежурной смене или выполнял важное разовое поручение, вне существующей должностной иерархии. Например, до нас дошла ведомость выплаты жалования за 1478–1481 гг., в которой упоминается порядка 60 персон — камергеров, дворецких, конюхов, курьеров, и т. д., видимо, представлявших ближайшее королевское окружение в последние годы и перечисленных без какого-либо порядка или ранга[287].

Находясь в многолетней борьбе с феодальными кланами, в состоянии бесконечных переездов, военных действий, король своеобразно использовал механизм двора, предпочитая режим ручного управления: из своего маленького провинциального замка он лично руководил служащими своего дома, канцлером и канцелярией, а также следил за деятельностью Парижского парламента и его палат, губернаторов провинций и городов, чиновников разного уровня. Даже Генеральные штаты 1484 г., созванные вскоре после его смерти, ради удобства решили собрать на берегах Луары, в соседнем Туре.

Подобная намеренная рассредоточенность двора, тщательно подготовленная игра неуловимого короля с распределением должностей, привилегий, подарков, делегированием властных полномочий, вкупе с успешным военно-политическим противоборством с феодальными домами Франции и, как следствие — распадом региональных дворов, обернулась концентрацией политической власти в руках королей, его преемников, которую можно было удержать, однако, лишь вернув двору его функцию главного представительного, социально-политического и культурного института Франции. Фактическое крушение бургундского двора (1477), исчезновение анжуйского (1482), арманьякского (1497), алансонского (1525), умаление роли наваррского (1512), и позже — бурбонского (1527) дворов, наконец, слияние с орлеанским и бретонским дворами (1491, 1499), привело к тому, что к концу XV — началу XVI в. французский двор стал стремительно наполняться выходцами из разных (практически уже всех) регионов Франции, терять феодальные черты, превращаясь в место и средство репрезентации и осуществления централизованной политики и управления. Место вассалов заняли королевские подданные (sujets), а сам король уже не мог считать себя primus inter pares, воплощая на деле принцип королевского суверенитета и рассматривая свои решения как закон для подданных[288].

Последние вассальные грамоты феодальных дворов были составлены именно в XV столетии. Так, в РНБ сохранился подобный документ — Lettre de reconnaissance de foi et hommage — подписанный вдовой принца крови Жана Орлеанского, графа Ангулемского, Маргаритой де Роган, 27 июля 1467 г., от имени своего несовершеннолетнего сына Карла Ангулемского (отца Франциска I)[289]. Пребывая в своем Ангулемском замке, графиня изъявляет покорность Людовику XI в традиционных формулах, однако уже никто не требует от нее личного присутствия и официальной церемонии принесения присяги. Окончательная отмена вассальных клятв и церемоний была закреплена решением Парижского парламента в январе 1558 г.[290]

Старая организация феодального двора, не рассчитанного на репрезентацию всей Франции, совершенно не отвечала его новому назначению и нуждалась в совершенствовании. Именно королям Ангулемской ветви Валуа (1515–1589) выпало выстроить двор в соответствии с принципами централизованной монархии. Что оставили короли от старого двора и что привнесли в новый? Угадывается ли бургундское влияние при дворе XVI в., о чем с такой осторожностью пишут историки?[291]

§ 2. Политические и организационные трансформации ренессансного двора при Франциске I и Генрихе II (1515–1559)

Правление этих королей из Ангулемской линии рода Валуа выпало на радикальные изменения в политическом, территориальном, социальном и культурно-идеологическом пространстве Европы, постепенно вступавшей в период раннего Нового времени, по выражению М.С. Бобковой — «Эпоху катастроф», которые напрямую затронули Францию и ее двор[292]. В 1517 г. начался второй глобальный раскол христианского мира — Реформация, разделивший европейские государства по религиозному признаку, и в итоге приведший Францию к гражданским войнам, крушению Ренессансного двора и национальной катастрофе.

Возрождение — Ренессанс, который часто отождествляют только с выдающимся культурным подъемом европейской цивилизации, на деле являлся системным явлением, охватившим все стороны функционирования общества, — политику, право, интеллектуальные поиски, и знаменовал появление обновленного института двора с новыми функциями, равно как нового типа придворного. Политический Ренессанс означал прежде всего сосредоточение всей власти, не ограниченной законами, в руках монарха; «Ибо такова есть наша воля», — важнейшая канцелярская формула, которую регулярно стали употреблять при Франциске I (1515–1547), зачастую прописывая ее отдельной строкой в конце документа, означала непререкаемость и высшую юридическую значимость королевских решений[293]. Возникала абсолютная монархия во главе с «Прекрасным государем» (Beau Prince), воплощающим в своей персоне совершенство мироздания, императором в своем королевстве, обладающим 208 исключительными прерогативами (regaliae)[294].

Эпоха Возрождения произвела целую революцию при дворах европейских государей. В XVI столетии политическая и интеллектуальная верхушка общества была активно вовлечена в тотальный процесс переоценки ценностей[295]. Особенно востребованными во Франции стали идеи мыслителей и практиков итальянского Возрождения, получившими распространение во многом благодаря общеевропейскому конфликту — Итальянским войнам (1494–1559) и регулярным походам французов в Италию. Философско-политический трактат Никколо Макиавелли (1469–1527) «Государь» продемонстрировал полный отход от принципов феодально-рыцарской и церковной жизни, показав, что в новом мире политика и мораль мало совместимы, а монарх для достижения своих целей может руководствоваться всеми ему доступными методами и способами управления, включая насилие, ложь и беспринципность[296]. Под стать государю должны быть и его двор и его царедворцы, с модой на обман как повседневной и необходимой практикой[297]. Возник устойчивый интерес ко всему античному и итальянскому, включая язык, который, наряду с латинским, в XVI в. стал средством международного, дипломатического общения[298]. Совсем не случайно итальянское видение неоплатонизма успешно вписалось в позднесредневековое христианское вероучение и повлияло на формирование представления королей Франции об идеальной форме королевского двора, которую они попытались воплотить в жизнь[299].

2.1. Влияние сопредельных дворов

Французский двор первой половины XVI столетия, как никакой другой европейский двор, испытал значительное итальянское культурное влияние: небольшие, но пышные итальянские дворы, особенно флорентийский и феррарский, способствовали активной адаптации прежде всего декорационных, нацеленных на внешний эффект и репрезентацию, правил организации придворной жизни. Внес свой вклад в этот процесс и приезд во Францию итальянской принцессы Екатерины Медичи, племянницы папы Климента VII, дочери герцога Урбинского Лоренцо Медичи и Мадлен де Ла Тур д'Овернь (в свою очередь, дочери принцессы крови Жанны де Бурбон-Вандомской), которая в 1533 г. стала женой герцога Орлеанского, будущего Генриха II. Вместе с ней и вслед за ней потянулись и ее многочисленные родственники, и прочие соотечественники[300].

Феррарский двор, связанный с французским двором браком Рене Французской, младшей дочерью Людовика XII (1528), а позже и замужеством ее дочери Анны д'Эсте, ставшей женой герцога Франсуа де Гиза (1548), также способствовал росту итальянского влияния[301]. Кардиналы из рода д'Эсте (Ипполито, Луиджи) часто служили французской короне и имели церковные бенефиции во Франции[302]; из Феррары был заимствован порядок расположения комнат в апартаментах королевских резиденции[303]. Наконец, имела место тесная родственная и политическая связь французского и савойского дворов, (Луиза Савойская, мать Франциска I; Маргарита Французская, дочь Франциска I, с 1559 г. супруга герцога Эммануэля-Филиберта I; Мадлена Савойская, двоюродная сестра Франциска I, жена коннетабля де Монморанси), которая только усиливалась в XVI в. Во время политического кризиса престолонаследия 1589 г. Савойский герцог Карл-Эммануэль, внук Франциска I, совсем не случайно выдвинул свои претензии на французский престол.

Именно в 1530–1540-е гг. при французском дворе стали устраиваться регулярные музыкальные вечера, балы, маскарады и прочие празднества по итальянскому образцу, проходившие как для узкого круга королевской семьи и ближайших приближенных, так и для всего двора[304]. Согласно рекомендациям Б. Кастильоне, хорошо известным во Франции, образцовый придворный был обязан разбираться в музыке и хорошо танцевать, в той же мере, в какой он должен быть отважным воином и ловким охотником[305]. Танцы и музыкальные занятия как «приятные развлечения» в течение XVI столетия становятся обязательным условием придворной службы[306].

Со второй половины XVI в. доминирующим политическим и культурным влиянием в Европе стала обладать Испания, королевский двор которой по численности придворных, строгости и одновременно рациональности этикета и церемониала считался образцовым вплоть до середины XVII в., когда инициативу перехватил окончательно его главный соперник — двор французский. В 1548 г. при испанском дворе Габсбургов, являвшихся наследниками бургундских герцогов, произошла большая организационная реформа: за основу нового придворного порядка был принят бургундский церемониал[307]. Со временем он обрел свой неповторимый облик и, благодаря политическому могуществу императора Карла V и короля Филиппа II, оказал влияние на остальные европейские дворы. Франция последних Валуа не сразу попала под обаяние испанской моды и церемониала: сказывалось многолетнее военно-политическое противостояние французов и испанцев[308]. Однако ситуация изменилась во второй половине столетия, когда Валуа уступили Габсбургам в Итальянских войнах, Франция погрузилась в гражданское противостояние и на время отказалась от европейского главенства. Принято считать, что жесткий придворный регламент Генриха III 1585 г. уже носил на себе явную печать испанского влияния и, опосредованно — бургундского[309]. Однако французский двор не стал повторением Эскуриала и тем более Хофбурга и никогда не перенял бы правила, культивируемые при чужих дворах. Совершенно очевидно, что пути развития французского и испанского церемониала были совершенно разными: если французский подчеркивал роль монарха как центра всей социально-политической жизни при дворе, то испанский стремился изолировать короля, делая его недосягаемым для окружающих[310]. Публичность жизни французского двора, связанная с его функцией ключевого социально-политического института, уже в XVI в. резко контрастировала с закрытостью двора испанского[311].

Очевидно также, что организационное и церемониальное наследство двора Бургундии использовалось королями Франции и ранее второй половины XVI в., в большей мере применительно к большим и значимым мероприятиям, в рамках большого церемониала, имеющего общегосударственное значение. Знаменитая встреча Франциска I и английского короля Генриха VIII в Лагере Золотой Парчи летом 1520 г. была наполнена празднествами, военными, интеллектуальными поединками в духе бургундского церемониала[312]. Одни затраты на ее организацию составили 30 265 турских ливров — почти половину годовых расходов казны на двор, что говорит о первостепенном значении, которое французский король придавал этой встрече двух дворов[313]. Аналогичным образом была организована встреча императора Карла V, воспитанного в духе бургундского церемониала, во время его спешного проезда через Францию во фламандские владения, в ноябре 1539 — январе 1540 г. В стремлении произвести эффект и удивить гостя, французы продемонстрировали самый высокий уровень представительства, когда лично Франциск I, члены его семьи и весь двор встречали и сопровождали гостя от границы до границы, с чередой непрекращающихся торжеств и пиров[314]. Прием императора, кульминацией которого был торжественный въезд в Париж, обошелся казне в фантастические 93 000 турских ливров при общих годовых расходах двора в 215 000 т.л.[315] Впрочем, для самого Карла V путешествие по Франции стало явно затратным. Так, известно, что по приказу его брата, эрцгерцога Фердинанда Австрийского, в январе 1539 г. для Франциска I, его сыновей, и Анна де Монморанси было изготовлено 17 комплектов военных доспехов придворным мастером из Инсбрука Й. Зойзенхофером, которые и были подарены во время встречи двух дворов. Один из этих доспехов — полевой и турнирный гарнитур Франциска I — ныне хранится в ГИМ в Москве[316].

Современные исследователи отмечают, что правила, принятые при бургундском дворе, использовались при организации торжественных въездов королей в города (особенно бывшего бургундского государства), равно как при крещениях и похоронах членов королевской фамилии. Очевидно, что учитывался также бургундский опыт формирования процессий и шествий, оформления дорогостоящих декораций церемониального пространства, убранства помещений, четкого соответствия каждому мероприятию вида и цвета одежды участников[317]. Так, именно бургундская мода на черный цвет — цвет королевского достоинства, добродетели, смирения и воздержанности — стала доминирующей в XV и особенно в XVI в. при европейских дворах, в том числе при французском[318]. Бургундский дипломатический церемониал, связанный с приемом гостей — представителей иных дворов и государей, или же самих монархов, также был адаптирован и доведен до совершенства французами. При этом обязательно подчеркивалось сакральное пространство государя, в частности, во время публичных аудиенций: трон герцога (короля) обязательно должен располагаться на возвышении; во время церемоний между монархом и гостями обязательно соблюдалась определенная дистанция; пиры и подарки также были неотъемлемой частью этого церемониала[319]. Наконец, эстетическая привлекательность церемоний этого двора, пусть дорогостоящая, зато прославляющая государя и его дом, доставляющая удовольствие участникам и зрителям, вкупе с дисциплинирующим социальным началом, со временем даже стала частью «бургундского мифа». Как писал Оливье де Ла Марш, во время публичных аудиенций, проходивших при бургундском дворе по понедельникам и пятницам, герцог входил в залу для приемов всегда со свитой, «в сопровождении дворян своего отеля, а именно, — принцев, канцлера, шталмейстеров, и других чинов»[320].

Однако полностью влияние этого бургундского порядка на организацию повседневной жизни двора последних Валуа и тем более двора Бурбонов до сих пор не исследовано в историографии, поэтому однозначные утверждения ряда авторов, что «этикет двора в Версале в значительной мере был инспирирован бургундским церемониалом, учрежденным Карлом V в своем новом королевстве (Испании)», нуждается в разъяснениях и доказательствах[321]. Так, сестра последних Валуа, Маргарита, королева Наваррская, описывая в своих «Мемуарах» поездку по испанской Фландрии в 1577 г., подчеркивала существенную разницу в церемониальных нормах французского и испанского дворов. Например, ее удивило обращенное к ней при первой встрече приветствие испанского наместника дона Хуана Австрийского, видимо, нарочито напыщенное, на что она «ответила согласно французскому этикету», сдержанно и отстраненно, как требовал ранг дочери Франции[322]. На следующий день Маргарита, привыкшая к богослужениям с хоровым пением и органом, увидела, что месса, на которую ее пригласил дон Хуан, проходила «с музыкальным сопровождением скрипок и корнетов, по испанскому обычаю». Наконец, во время завтрака королева Наваррская отметила, что стол, за которым она сидела вместе с наместником, весьма отстоял от столов иных придворных и свитских людей, подчеркивая дистанцию и различия в положении собравшихся, — правило, которое будет перенято при французском дворе уже скоро, в 1585 г. Ее внимание также привлек невиданный ею прежде ритуал коленопреклонения гофмейстера в момент передачи салфетки Хуану Австрийскому[323]. В итоге, Маргарита была вынуждена признать, что «порядок, в чем испанцы весьма преуспели», имеет свои преимущества.

Разницу в организации как больших торжеств, так и повседневной церемониальной жизни обоих дворов замечали и испанцы, бывавшие во Франции: так, во время визита Карла V секретарь из его окружения Идиакес (Idiâques) поразился беспорядку (désordre), царящему при французском дворе[324]. Брантом, описывая пышную встречу, которую Екатерина Медичи устроила своей дочери Елизавете, королеве Испании, и сопровождавшему ее герцогу Альбе, в Байонне в июне 1565 г., не без удивления писал: «Помню, когда случалось мне оказаться в Байонне, какие бы великие торжества там ни устраивали — состязания с кольцами, турниры, маскарады, — какие бы траты ни совершались, старые испанские сеньоры утверждали, что они не могут сравниться с теми давними, запавшими им в память las fiestas de Bains [в Эно/Фландрии]»[325].

Таким образом, вновь собравшийся вместе, большой, при этом растущий, и вместе с тем недостаточно эффективно организованный французский двор XVI в. нуждался как в институциональном обновлении, так и в появлении нового куриального церемониала, связанного с упорядочением ежедневно повторяющихся ритуальных норм и правил. Эти задачи будут решаться практически всеми королями — последними Валуа, не без учета опыта церемониала бургундского. Последний, как было представлено выше, в силу своей рациональности, равно как репрезентативности, был действительно адаптирован во Франции на уровне организации больших церемониальных мероприятий, отдельных элементов государственного церемониала, однако, в отличие от Испании, никогда не учреждался официально и не служил эталоном ни на общегосударственном уровне, ни на куриальном. Одной из причин такого положения вещей было то, что структуры обоих дворов — бургундского и французского — отличались.

Если структура двора Франции XVI в. и сложившаяся должностная субординация нам известны по сохранившимся придворным Регламентам и Положениям, что будет представлено в иных главах, то, как отмечает Е.И. Носова, аналогичных документов, фиксирующих иерархию должностей, при бургундском дворе не было. Более того, исследовательница констатировала, что источники свидетельствуют о высокой мобильности куриальной структуры, находящейся в постоянном движении и в которую регулярно вносились изменения на протяжении всего XV столетия[326]. При бургундском дворе отсутствовали единая канцелярия и единая система делопроизводства, что, возможно, было связано с тем, что само Бургундское государство зачастую напоминало конфедерацию суверенных регионов, искусственно объединенных под властью одного герцога. Затем, этот двор не имел должности своего постоянного главы — обязанности такового исполнял гофмейстер или первый камергер; только во время Карла Смелого (1467–1477) зафиксировано существование всех шести куриальных служб (Оливье де Ла Марш говорит только о четырех), аналогичных службам в доме короля Франции, правда, не все исследователи соглашаются с этим[327].

В отличие от распавшегося бургундского двора, двор французский, уступая ему в размерах своего бюджета, численности придворных, специализации отдельных подразделений, во внешней пышности и церемонности, во время военных и гражданских потрясений сумел сохранить организационное ядро, доставшееся ему от предшествующих королей. Обретя свою целостность уже при Карле VIII (1483–1498), адаптировав отдельные церемониальные нормы бургундского церемониала в отношении мероприятий, имеющих значение для всей страны, обновленный двор Франции не мог принять правила повседневного функционирования враждебного и исчезнувшего старого феодального дома, традиции которого вместе с политическим соперничеством наследовал правопреемник — дом Габсбургов.

2.2. Правовая формализация положения служащих двора

Известный историк двора Ж.-Ф. Сольнон пишет, что Франциск I «немногое поменял в организации своего дома», по сравнению с предшественниками, Карлом VIII и Людовиком XII. Он также обратил внимание на то (и вслед за ним это повторил его английский коллега Р. Кнехт), что при этом короле практически не издавались специальные ордонансы, касающиеся должностной номенклатуры, состава и оплаты служащих всего двора и королевского отеля, правда, не давая этому никакого объяснения[328]. Действительно, в многотомном сборнике Актов Франциска I, содержащем ценную информацию о королевских выплатах разного рода, подобные ордонансы более не фигурируют.

Перед тем, как продолжить тему ордонансов, стоит отметить, в подтверждение слов Ж.-Ф. Сольнона, что в печатном издании королевских актов только время от времени встречаются документы, представляющие собой дарование денежного пожалования (dons), приказы о возмещении расходов или просто распоряжения о выплате текущего жалованья, персонам разного положения и ранга при дворе, от камергера до садовника. Отдельные подобные акты, не вошедшие в это издание[329], к примеру, присутствуют в РНБ: так, 11 сентября 1546 г. датировано пожалование короля своему привратнику в зале ожиданий (huissier de salle), некоему Жану де Курто (Jean де Courteaulx), в размере нескольких ливров за примерную службу[330]. Очевиден явный отход от сложившейся практики издания специальных ордонансов, регламентирующих в едином документе персональный состав, должностные функции всех придворных на службе и остальных служащих, равно как затраты на содержание двора, с указанием жалованья каждому из занятых на дежурной смене, что неизменно соблюдалось королями Франции в XIV–XV вв.[331] Однако с рождением централизованного государства, в целом направленность ордонансов стала касаться только публичной сферы управления государством и вышла за пределы королевского домена и отеля, поскольку правовое и организационное воздействие этих документов распространялось сразу на многие сферы общества. Необходима была новая специализированная форма, точнее, формы документирования состава и расходов на двор и дом короля, а также функциональных регламентов обязанностей служащих и церемониальных норм, соответствующих динамично развивающемуся куриальному институту. Напомним также, что королевские ордонансы подлежали обязательной регистрации в Парижском парламенте, что требовало согласительных процедур, в то время как королевская политика стремилась вывести двор из-под всякого влияния общегосударственных структур, способных воздействовать на его функционирование. Создание некоего иммунитетного поля двора, с его правовой самостоятельностью и исключительным положением по отношению ко всем остальным институтам страны было целью ренессансных монархов Франции.

Екатерина Медичи вспоминала в 1575 г., надо полагать, уже со слов третьих лиц, что еще «Людовик XII обычно держал при себе список всех, кто служил ему, близко или далеко, малых и больших персон, любого ранга, равно как и другой список, где были перечислены все должности и бенефиции, которые он мог бы даровать»[332]. Речь идет о рождении нового типа королевского документа — Etat de la maison du roi/Положения о доме короля, утверждавшегося подписью короля с заверкой государственным секретарем, составлявшегося на конкретный год и имеющего силу закона. Положение… представляло собой иерархический список благородных и неблагородных должностей, штатную роспись, с указанием имен лиц, отправляющих конкретную должность, равно как причитающегося каждому служащему годового жалованья (в турских ливрах)[333]. Отдельно составлялись ежегодные счета на общие расходы дома короля или его отдельные подразделения — счета столовых расходов, превотства отеля [куриальной полиции], и др. (Comptes des Officiers ordinaries de l'Hôtel; Les Comptes de la Prévosté de l'Hôtel)[334]. Самостоятельно формировались и утверждались аналогичные штатные расписания дома королевы и дома иных членов королевской семьи, которым было позволено иметь собственные дома и вести собственные счета расходов. В РНБ сохранились, например, столовые счета дофина Франсуа, будущего Франциска II, отражающие затраты его двора во время пребывания в замке Амбуаз в 1552 г.[335] Благородная свита принца почти в пятьдесят человек с обслуживающим персоналом из восьмидесяти служителей съедала и выпивала более чем на 100 т. ливров в день.

Другим объяснением исчезновения единых ордонансов двора может быть факт стремительного численного роста Ренессансного двора XVI в., причем, этот процесс поначалу поощряли, а затем не смогли остановить ни последние Валуа, ни их преемники — Бурбоны. Характерно, что уже с конца XV в. королевское окружение чаще стал называть не Hôtel le roi — королевским отелем, а Maison du roi — королевским домом, что означало не простую игру слов, а особую привязанность почетного окружения лично к персоне короля, новую форму взаимоотношений, когда для всех французов только король символизировал тело страны, являясь единственным сеньором, сувереном и сюзереном одновременно. Упразднение последних суверенных дворов Франции в начале XVI в. означало неизбежный процесс поиска королевской службы, покровительства и милостей. Штат дома Карла VIII уже в четыре раза был больше штата его отца Людовика XI и насчитывал в 1495 г. 366 человек; персонал его жены Анны Бретонской был немногим меньше — 325 человек[336]. Дом Франциска I, в свою очередь, состоял из 540 человек в 1533 г., дом королевы Клотильды Бретонской, его первой супруги, — из 209 человек, королевы Элеоноры Австрийской, второй жены короля, — уже из 391 персоны в 1547 г.[337] Сюда нужно прибавить дворы наследника трона, дофина Франсуа — 292 человека в 1535 г., его четырех (доживших до совершеннолетия) братьев и сестер (более ста персон у девушек и более двухсот у юношей), Луизы Савойской, матери короля — 295, сестры Франциска I Маргариты Наваррской — 368 (правда, мы обладаем списком 1540-х гг., когда она уже отбыла в свое королевство), и в итоге получается, что около двух тысяч человек благородного и неблагородного персонала осуществляло почетное дежурство при дворе, обслуживая только членов королевской семьи[338]. Количество остальных должностей, связанных с двором как проводником публичного управления, посчитать невозможно. В любом случае речь идет о многотысячной армии придворных (с жалованием или просто свитских), и служащих. Р. Кнехт делает предположение, что двор Франциска I к концу его правления насчитывал около 10000 человек[339].

Тем не менее, придворные ордонансы не исчезли полностью, вопреки мнению вышеназванных историков, из правовой практики первой половины XVI столетия. Возможно, дело в том, что не все тексты королевских актов дошли до нашего времени, и часть из них не была отражена в указанном издании ордонансов. Так, известный правовед двора последних Валуа Жан Дю Тийе упоминает о нескольких из этих документов, касающихся главным образом служащих из неблагородного состава двора. Судя по его данным, очевидно, что короли — Франциск I и затем Генрих II (1547–1559) — еще какое-то время продолжали практику издания придворных ордонансов, но делали это по важному и конкретному поводу. Дело в том, что подавляющая часть актов касается главным образом подтверждения привилегий неблагородным служащим двора, и, что самое главное, распространения этих привилегий на младшие королевские дома, что ранее не фиксировал ни один документ. Так, в марте 1542 г. Франциск I подтвердил действие ордонанса Людовика XI 1464 г., дарующего служащим королевского дома  «освобождение от всех налогов, прямых и косвенных, равно как принудительных займов, а также военного постоя всех видов», — т. е. права, которые были им предоставлены (в разной последовательности и в разное время) еще в предыдущие царствования[340]. В связи с тем, что штат двора резко вырос за счет домов членов королевской семьи, постоянно пребывающих вместе с королем, в том числе за счет отдельных дамских и детских дворов, возникла надобность определить статус служащих в них лиц, законодательно легализовать их привилегии и подчеркнуть исключительное положение службы при дворе. Еще раз отметим, что речь идет в основном о неблагородном составе двора, поскольку благородный состав обладал налоговыми привилегиями в силу рождения или аноблирования по службе.

Надо полагать, именно в целях создания единого придворного пространства, дальнейшей централизации и усовершенствования механизма двора, король уже в 1522 г. отдельным ордонансом признал служащих (officiers domestiques) своей матери Луизы Савойской, как «обладающих привилегиями, аналогичными привилегиям служащих короля»[341]. В феврале 1535 г. последовал такой же ордонанс в отношении неблагородного состава дома сестры короля — Маргариты Ангулемской, королевы Наваррской; в 1543 г. — в отношении дома второй супруги Франциска I, Элеоноры Австрийской. В 1548–1549 гг. новый король Генрих II подтвердил решения своего отца, окончательно закрепив правовое единство двора, которое отныне не могло быть никем оспорено[342]. Также стоит отметить декабрьский ордонанс 1541 г., освобождающий служащих королевы Наваррской от бана и арьербана — т. е. обязательной военной службы или ее денежного эквивалента, налагаемой на благородный состав ее двора[343]. Аналогичными привилегиями пользовались и остальные дворяне-мужчины королевского и иных домов.

Осуществив эту правовую унификацию в отношении всех служащих большого двора, корона снова обратила свое внимание на проблему несменяемости должностей, возникшую после издания эдикта Людовика XI 1467 г. Дело в том, что этот законодательный акт противоречил издавна сложившейся практике, когда со смертью короля весь его штат распускался, после произнесения гофмейстером (иногда, Главным распорядителем двора или канцлером) церемониальной формулы: «Господа, наш господин скончался, поэтому каждый свободен от обязательств. Ибо двор распускается»[344]. C одной стороны, нужно было снять это противоречие, поскольку сложившееся общество двора, где уже началась негласная торговля должностями, нуждалось в гарантиях своего должностного положения при новом правлении и рассматривало свои почетные обязанности как долгосрочное обязательство короля, которому оказывали услуги придворной службы, равно как вложение семейных накоплений. С другой стороны, корона сама нуждалась в преемственности куриальной системы, стабильности института двора, обеспечивающего незыблемость положения династии и поддержки со стороны всех занятых на его службе. В марте 1554 г. Генрих II издал указ, в констатирующей части которого указывалось, что ранее «служащие, находящиеся на нашем жаловании, и обслуживающий персонал нашего дома [Officiers comptables et domestiques de notre maison], при смене Государя должны были увольняться, отстраняться от исполнения обязанностей и смещаться со своих должностей». Соответственно, результирующая составляющая документа гласила: «Повелеваем, что отныне все названные служащие нашего дома и лица, находящиеся в их подчинении, держащие свои должности, являются несменяемыми [destituables]»[345].

Вместе с тем последние Валуа, столкнувшиеся с тем, что ко двору едва ли не ежедневно прибывали новые соискатели королевских милостей и службы, были вынуждены придумывать ограничительные меры, и заодно разрабатывать механизмы личного контроля всех назначений, которые осуществляли руководители куриальных служб: при Людовике XII (1498–1515) и Франциске I в практику вошла процедура ежегодного пересмотра и утверждения штата всех служащих. Положения о доме короля, королевы, принцев и принцесс, таким образом, корректировались ежегодно, в конце календарного года, и лично заверялись королем и членами его семьи. В случае, если король или руководитель службы были недовольны чьей-либо службой и исполнениям обязанностей, имели доказательства в их политической неблагонадежности или уличали в совершении преступления, таковых персон заставляли отказываться от должности, что не противоречило эдикту Генриха II. Причем, эта процедура, обязательно зафиксированная документально, могла выглядеть как уступка должности иному лицу, выбранному королем (résignation), с материальным возмещением за потерю поста, или без такового, в зависимости от причины отстранения, а могла и просто выглядеть как изгнание от двора (chasser)[346]. Самое известное насильственное отстранение от должности (и беспрецедентное в отношении коронного чина) произошло в 1559 г., когда от Главного распорядителя двора Франсуа де Монморанси (сына коннетабля) новые правители Франции при юном Франциске II — Гиз-Лотарингские — потребовали отказаться от должности в пользу Франсуа де Гиза[347].

В декабре 1560 г. эдиктом от имени Карла IX правительство Екатерины Медичи попыталось поставить под контроль также негласную куплю-продажу должностей при дворе, учредив специальный платеж в свою пользу для тех, кто желал служить дальше и сохранить свою должность при новом короле: «Все наши служащие [officiers], любого положения, ранга и сословия, должны будут получать письма-подтверждения [lettres de confirmation] как в отношении своих должностей и положения, так и привилегий, прав, льгот и иммунитетов»[348]. Таким образом, путем законодательных манипуляций, корона создала новые механизмы управления двором, одновременно укрепляющие его социальное пространство и позволяющие осуществлять в отношении него контрольные функции, совместив принцип должностной несменяемости и принцип должностной ротации, что, в свою очередь, позволило институту двора пережить последующие гражданские потрясения.

К середине XVI в. в общественном сознании, правовой и социальной политической практике утвердилось понимание того, что во Франции двор — единственный институт власти и управления, способный обеспечить самый высокий социальный престиж дворянским семьям и соответствующий уровень материального благополучия; куриальные должности можно наследовать, а корона законодательно гарантирует должностную несменяемость, причем, все дарованные привилегии не имеют обратной силы. Исключительное положение двора как центра и сердца государства привело к появлению в 1560–1580-х гг. нового типа документов, регулирующих организационную, функциональную и церемониальную систему как всего двора, так и его отдельных служб: место ордонансов, помимо Положений о доме короля, также заняли королевские Регламенты (Règlements), которые имели силу ордонансов в пространстве двора, причем некоторые так и назывались, «Ордонансы-Регламенты». Организационно-правовая унификация двора, последовавшая за унификацией политической, была продиктована также ростом влияния «младших домов» двора и их борьбой за свое место в системе большого двора, дворов королев и детей Франции. Согласившись присвоить равный набор привилегий всем служащим большого двора, короли вместе с тем на практике никогда не признавали статусную равноценность домов членов королевской семьи и дома самого короля, выстроив их иерархически, при этом параллельно попытавшись упорядочить субординацию всех занятых на куриальной службе.

2.3. Иерархия должностей и рангов

Французский историк и государственный деятель конца XVIII — первой трети XIX в. П.-Л. Редере в свое время высказал точку зрения о том, что именно Франциск I создал новую систему двора, которую затем лишь совершенствовали его прямые потомки, а затем и первые Бурбоны. Это противоречит вышеприведенному мнению современных историков двора Ж.-Ф. Сольнона и Р. Кнехта, говорящих о традиционных началах организации двора и отсутствии революционных изменений. Опираясь на сочинения французских юристов XVI–XVII вв., П.-Л. Редере высказал предположение, что при Франциске I главные коронные должности, имеющие отношение ко двору, лишились своих общегосударственных полномочий, оставшись самыми почетными, но малофункциональными постами. Он показал, что дефакто, эти полномочия закрепились за их заместителями, — Первым камергером, Первым гофмейстером и т. д. Затем, по его мнению, король создал новые должности, «удвоив или утроив» их число, реоганизовав также свой военный и церковный дома. Монарх ввел в практику правило, согласно которому некоторые должности, ранее зарезервированные только за лицами из третьего сословия, отныне являлись аноблирующими и предоставляли возможность войти в элиту общества, расширяя круг лиц, лично обязанных королю. Наконец, все придворные должности были конституированы в четыре уровня, с четкой субординацией сверху донизу, от короля до последнего лакея: почетные службы аристократов наивысшего ранга без реальных полномочий; почетные службы дворян с реальными полномочиями; аноблирующие службы; службы для обслуживающего, неблагородного персонала[349].

Книга П.-Л. Редере, хотя и была издана в 1833 г., остается актуальной и сей день, и совсем не случайно была специально размещена на сайте «Двор Франции/cour-de-france.fr», насыщенная вполне актуальными на сегодняшний день и выверенными аргументами и фактами. Однако желал ли Франциск I осуществлять коренную реорганизацию своего двора, придя к власти, и имел ли уже какой-либо конкретный план? Каковы же были характерные черты двора первой половины XVI в.?

Нет сомнений, что последние Валуа, столкнувшись с новыми условиями, которые им диктовали усложнившиеся внешнеполитические обстоятельства (постоянные войны, религиозный раскол — Реформация в Европе, ожесточенная дипломатическая борьба) и непрекращающиеся внутренние вызовы (проблема организации управления огромным королевским доменом, еретические движения, выросшие в полномасштабную гражданскую войну, борьба придворных клиентел, растущие расходы и хронический финансовый дефицит), попытались выстроить систему управления двором, отвечающую всем потенциальным вызовам и нуждам единого централизованного королевства. Двор по их замыслу должен стать субъектом всех управленческих решений, принимаемых во Франции и касающихся всех жителей страны.

Франциск I, вслед за своими предшественниками, особенно в первой половине своего царствования, вынужден был вести кочевую жизнь во главе своего «двора-каравана», по точному определению Л. Февра[350]. По наследству в качестве более-менее регулярных резиденций ему достались небольшие замки — Блуа, Амбуаз, Фонтенбло, выполнявшие больше оборонительные функции, и совершенно непригодные для размещения большого двора, не говоря уже про комфорт. Венецианский посланник при французском дворе Марино Джустиниано писал в 1535 г.: «Вскоре после моего прибытия в Париж, король отправился в Марсель, в разгар сезона жаркой погоды. Мы пересекли Бурбонне, Лионне, Овернь и Лангедок, и прибыли в Прованс. Встреча с папой [Павлом III — В.Ш.] переносилась так часто, что состоялась только в ноябре, хотя все рассчитывали, что она будет летом. Послы, одетые только в летние платья, вынуждены были покупать себе зимние одежды. Мы были обременены дополнительными расходами в размере 15 % на меховые плащи. Я потерял лошадь и мула во время этого путешествия. После Марселя мы вновь пересекли Прованс, затем Дофине, Лионне, Бургундию и Шампань, недалеко от Лотарингии, где король имел встречу с ландграфом Гессенским, и только после этого мы вернулись в Париж… Во время моей миссии двор никогда не оставался в одном месте более, чем на четыре ночи: он перемещался то в Лотарингию, то в Пуату, то в различные места во Фландрии; затем путешествовал по Нормандии, Иль-де-Франсу, потом снова по Нормандии, Пикардии, Шампани, Бургундии. Расходы на эти путешествия были огромными, и не только для меня, бедного дворянина, как известно, но даже для богатейших дворян, которым грозило впасть в нужду»[351]. С одной стороны, такая кочевая форма двора диктовалась необходимостью поддержания королевского присутствия и авторитета в разных провинциях Франции, еще до недавнего времени — самостоятельных или полусамостоятельных княжествах[352], а с другой — разросшийся королевский двор уже не вмещался в маленькие королевские замки, не пригодные для постоянного проживания, что хорошо показала М. Шатене[353]. За год Франциск I останавливался в среднем в 25 местах; не меньше и его сын Генрих II — в 27 замках, монастырях и городах, за двенадцать лет своего царствования (1547–1559) посетив в целом 354 различных населенных пункта (по подсчетам Каролин цум Кольк)[354].

Новое назначение двора как единого институционального центра разработки и принятия властно-управленческих королевских решений огромного государства требовало, однако, постоянного местопребывания. В XVI в. роль судебной и отчасти финансово-административной столицы Франции по-прежнему выполнял Париж, где находились Парижский парламент и суверенные палаты — Большой совет, Палаты счетов и Косвенных сборов. Очевидно, не без влияния этих учреждений, продолжавших считать себя частью большого двора, и исходя из управленческой целесообразности, что позднее назовут «государственным интересом или необходимостью» (raison d'Etat), 15 марта 1528 г. Франциск I отправил специальное письмо в Парижский муниципалитет, объявив о своем решении вернуться в резиденцию Карла V Мудрого, своего предка: «Нашим намерением является отныне пребывать большую часть времени в нашем добром городе Париже и его окрестностях, и, зная, что Луврский замок представляет собой наиболее вместительное и подобающее жилище для этой цели, мы решили его восстановить и перестроить»[355]. Одновременно он приказал городским властям облагородить прилегающую к замку территорию, вплоть до Сены, запретив жителям близлежащих домов держать домашний скот вблизи Лувра[356]. Формальное «воссоединение» двора и суверенных судебных и чиновных палат, по-прежнему пребывавших в Париже, конечно же, было продиктовано прежде всего резко усложнившейся системой государственного управления, и, как следствие, — разросшимся чиновным аппаратом, колоссальным по объему бумажным делопроизводством, с неизбежным конфликтом интересов, требовавшим постоянных и оперативных присутствий и согласований между различными структурами и службами «большого двора», а также организации документооборота с провинциальными и муниципальными властями разного рода. Париж — самый крупный и богатый город Франции — с его развитой торговой и финансово-кредитной инфраструктурой, удобным местоположением, наличием значительного жилого фонда и возможностями быстрого возведения новых отелей — домов для богатых придворных, стал идеальным местом для постоянного размещения многотысячного королевского двора.

В связи с постоянными войнами и пустой казной, регулярное строительство главной королевской резиденции — Лувра — началось только в 1540-е гг., и въехать туда смог только следующий король — Генрих II. Известно, что в 1551 г. он уже принимал в новом дворце венецианского посла Дж. Капелло[357]. Тем не менее, постепенное возвращение двора в Париж и окрестные замки (особенно в перестроенный во дворец Фонтенбло[358]), поначалу только в зимний период, имело долгосрочное политическое и культурно-идеологическое последствие: впервые более чем за 100 лет французский двор вернул Парижу столичный статус (ville résidence), а Луврский замок, также ставший, благодаря Пьеру Леско, во второй половине XVI в. дворцом, навсегда вошел в историю как один из символов французской монархии. Даже при последующих многочисленных перемещениях королевского двора в XVI–XVII вв. по Франции, король и его окружение всегда возвращались (а во время Гражданских войн и спасались там) в Лувр как в свою главную и самую представительную резиденцию, постоянное местопребывание, домой. Церемониальная реформа Генриха III 1578–1585 гг. была, прежде всего, рассчитана на использование Луврского дворцового пространства.

У нас нет никаких оснований говорить о том, что у Франциска I был изначальный план реорганизации двора, в отличие от его внука Генриха III, воспитанного как король с детства, проводившего реформы двора целенаправленно и намеренно. Ангулемская ветвь династии Валуа, представителей которой монархи намеренно держали вдалеке от двора и большой политики, до последнего надеясь на продолжение своих, старших ветвей царствующей фамилии, воспринимала корону как Божий дар, о чем упомянет на смертном одре сам Франциск I. Граф Франсуа Ангулемский, 21-летний юноша, вступивший на трон в 1515 г., был, по сути, только провинциальным дворянином королевской крови, праправнуком Карла V, и в первые годы царствования предполагал прославить себя, прежде всего, на поле боя, отдав во многом бразды правления своей матери Луизе Савойской, более искушенной в политике и управлении.

Луиза Савойская (1476–1531), вдовствующая графиня Ангулемская, пройдя суровую школу политического воспитания при дворе своей тетки Анны де Боже, дочери Людовика XI и «Великой регентши» Франции, а затем, выдержав не менее жесткую борьбу с королевой Анной Бретонской, бесспорно, была самой влиятельной дамой двора, предвосхитившей роль Екатерины Медичи[359]. Именно Луиза Савойская, с позволения короля, устанавливала церемониальные порядки в 1515–1531 гг., создав при этом прецедент, когда она, будучи только герцогиней (титул, дарованный ей сыном в 1515 г.) Ангулемской, при публичных выходах или торжественных мероприятиях следовала сразу за королевой Франции, предшествуя дочерям Франции, включая свою дочь Маргариту, королеву Наваррскую[360]. Позднее этим воспользуется Екатерина Медичи, которая, будучи не герцогиней-матерью, а королевой-матерью Франции, вообще оттеснит в церемониальном порядке царствующую королеву на второй план.

В это церемониальное пространство нового двора удалось довольно быстро включить самые знатные фамилии Франции. Уже с конца XV в. существующая иерархия элиты французского общества начала заметно меняться. С исчезновением суверенных домов на первое место выдвинулась знать средней руки, которая долгое время служила оплотом династии Валуа в деле собирания королевского домена. Двор короля окончательно превратил эту знать из феодального рыцарства в придворное дворянство, став цементирующей основой второго сословия. Желая привязать к себе дворянство и образовать качественно иной, служилый элитарный слой, ренессансные монархи стали практиковать создание новых герцогств — сеньорий высшего достоинства. Причем, возводимые в этот ранг фьефы намеренно были рассредоточены территориально и находились внутри королевского домена, земли которого по закону были неотчуждаемы. Все это не позволяло новой знати думать о феодальном сепаратизме прежних времен. Так, во времена Франциска I и Генриха II одними из первых новоявленных герцогов стали представители боковых ветвей Лотарингского и Бурбонского домов — Гизы (1527), Монпансье (1538), а также Монморанси (1551) — самый старый баронский род страны.

Сеньоры французского происхождения, чьи земли возводились в ранг герцогств, вместе с титулом герцога получали, как правило, также титул пэра Франции. Это старинное достоинство, берущее начало еще в ХII в., присваивалось прямым вассалам короля (см. выше). Пэрам дозволялось присутствовать на заседаниях Парижского парламента и быть судимыми только равными по положению лицами, а также исполнять самые почетные обязанности при больших церемониях — королевских свадьбах, коронациях, похоронах, претендовать на высшие должности в доме короля и при дворе. Институт пэров, однако, к середине XVI в. начал превращаться в предмет беспокойства для короны, поскольку появление новых герцогов-пэров привело к их ожесточенной взаимной конкуренции при дворе, что в итоге негативно сказалось на судьбах королевской власти в условиях начавшихся в середине столетия сорокалетних Гражданских войн (1559–1598)[361].

Конечно, сильная королевская власть могла осуществлять политику манипулирования герцогскими клиентелами, равно как должностями и полномочиями, вполне в духе Макиавелли и общегосударственной целесообразности. В том числе благодаря этому, в течение XVI столетия корона сумела создать четко отлаженную систему двора, должностная иерархия и церемониал которого дожили вплоть до Революции 1789 г. Последующие короли лишь улучшали заложенное их предшественниками. Причем, эта система была законодательно конституирована в общегосударственную систему власти и управления. Завершил создание этой системы уже внук Франциска I, Генрих III, который закрепил иерархию высших должностных лиц короны — главных коронных чинов, прописав их статус в Положениях об Ордене Святого Духа в декабре 1578 г., что затем вошло в Кодекс Генриха III 1587 г.[362]. В апреле 1582 г. специальной грамотой в адрес Парижского парламента (lettres-patentes) король окончательно утвердил и уточнил эту иерархию: «…Отныне никто не может… предшествовать, следовать или опережать в каком-либо месте лиц, являющихся главными коронными чинами Франции — коннетабля Франции, канцлера, хранителя печатей, Главного распорядителя французского двора, Главного камергера, Адмирала, маршалов Франции [четыре персоны], Главного шталмейстера, за исключением принцев крови и принцев иных четырех домов, которые есть в нашем королевстве»[363]. Таким образом, три ключевые придворные должности — Главный распорядитель двора, Главный камергер и Главный шталмейстер — были подтверждены как коронные, т. е. несменяемые, с особым статусом общегосударственного, публично-правового порядка[364].

С 1526 г. должность Главного распорядителя занимал королевский фаворит и друг юности (паж при принце — enfant d'honneur), барон Анн де Монморанси (Anne de Montmorency) (1492–1567), который при Франциске I так и не стал герцогом; Главными камергерами до 1537 г. были герцоги (с 1504 г.) де Лонгвиль (Longueville) — представители побочной ветви Валуа, а после — герцоги де Гизы (Guise); наконец, Главными шталмейстерами являлись, соответственно, известный капитан и дипломат сеньор де Асье-ан-Керси, Жак Рикар де Женуйак (Jacques Ricard de Genouillac, sieur d'Assier-en-Quercy), а позже (после его смерти), с 1546 г. — Клод Гуффье, герцог (без пэрского сана) де Руанне (Роанне) (Claude Gouffier, duc de Rouannais) (ум. 1570). Т. е., все указанные лица представляли фамилии, возвышенные только королями в силу верности и лояльности; они занимали коронные должности, при этом обладая разными титулами, разной иерархии, поскольку герцоги-пэры превосходили герцогов не-пэров, не говоря уже про сеньоров-баронов. Гизы вместе с тем могли претендовать на исключительное положение в иерархии герцогов, поскольку считались «иностранными принцами», выходцами из дома суверенных герцогов Лотарингии, лена Священной Римской империи, уступая по рангу только принцам крови, но вместе с тем претендуя на большее. Герцоги де Лонгвили, в силу незаконного происхождения своего предка, графа Дюнуа, в свою очередь, тоже были всего лишь знатными дворянами, зависящими от того, какой статус им пожалует король. Позже, в 1571 г. Карл IX, предвосхищая нарастающий династический кризис, наделил их рангом принцев крови, но не решился нарушить негласный фундаментальный закон королевства и предоставить им право наследования короны. В 1576 г. Генрих III своим эдиктом окончательно закрепил статус принцев крови, постановив, что на официальных церемониях (solennités publiques) у них есть право старшинства (préséance) «над остальными принцами и пэрами Франции»[365].

2.4. Коронные должности и главные службы дома короля

Коронные придворные должности, таким образом, также были выстроены в иерархическом порядке, что, правда, не всегда соответствовало реальному доходу и фактическому влиянию, властным возможностям того или иного лица, и приводило к формированию конкурентного поля при дворе. Существующая субординация в рамках структуры двора не всегда предполагала степень близости к королевской персоне и соответствующие ей блага. Франциск I и Генрих II вели при дворе и со своим двором сложную, многообразную и многоходовую кадровую игру, не позволяя по мере возможности усиливаться какой-либо партии или группе придворных, лавируя между ними, используя в своих интересах противоречия и манипулируя милостями, в зависимости от обстоятельств. Такая политика вела, как отмечалось, к росту соперничества между знатнейшими семьями королевства.

Так, самым высокооплачиваемым сеньором Франции с годовым жалованьем 18 тысяч турских ливров являлся герцог Клод де Гиз-Лотарингский (1496–1550), занимавший придворные посты Главного камергера, Главного распорядителя волчьей охоты короля (Grand veneur) и одновременно исполнявший должность губернатора Бургундии, являвшийся носителем коронного чина[366]. Благодаря своему влиянию, он сумел обеспечить сыновьям, помимо права наследования своих постов, обретение двух из трех придворных коронных должностей (Главного распорядителя двора, отобранную у Франсуа де Монморанси в 1559 г., и Главного камергера), превратив свою семью в третью по значимости во Франции, после царствующих Валуа и принцев крови Бурбонов[367]. Уже при Франциске I ему значительно уступал в доходах его главный политический конкурент, барон Анн де Монморанси, Главный распорядитель французского двора, с жалованьем в 12 тысяч ливров. Жалованье остальных носителей ключевых придворных и государственных чинов, в том числе коронных, колебалось от нескольких сот ливров до нескольких тысяч, меняясь от царствования к царствованию[368]. Придворные нижестоящих должностных ступеней обычно получали от 200 до 1500 ливров, что не покрывало их расходов на пребывание при короле. Несмотря на это, судя по всему, итоговые затраты на двор были огромными: венецианский посланник Марино Джустиниано (Marino Guistiniano) приводит следующие цифры (1537): из 5 550 000 турских ливров годовых доходов всей страны 1 500 000 расходовалось только на двор[369].

Формально коннетабль Франции и канцлер в государственной иерархии коронных чинов опережали Главного распорядителя двора, но на деле это являлось лишь формальным признаком функциональной важности и исключительного почета должности, поскольку король имел право манипулировать закрепленными за ними полномочиями, увеличивая их или уменьшая, либо вообще лишая таковых. Так, Главный распорядитель двора барон де Монморанси в 1538 г., в противовес Гизам и Бурбонам, стал коннетаблем Франции, соединив в одном лице сразу два ключевых коронных поста, однако, впав позже в немилость, фактически оказался не у дел и был удален от двора[370]. Более того, Франциск I вывел должность коннетабля из штата дома короля, где она формально значилась и куда более не была возвращена, чтобы избежать конфликта интересов и заодно минимизировать ее военно-политическое влияние[371]. При этом король не мог своим указом лишить Монморанси его коронных постов, полномочия которых были ему вновь возвращены при новом царствовании, Генрихом II, в 1547 г.[372] Однако короли могли отнимать право исполнять должностные обязанности и оставлять вакантными коронные чины (в случае смерти ее держателя) на многие годы, повторяя опыт Капетингов. Так, должность того же коннетабля после смерти Анна де Монморанси (1567) в разгар Религиозных войн оставалась не занятой вплоть до 1593 г. Также Франциск I не рискнул возвращать должность Главного камерария (Grand chambrier) Бурбонам, после измены коннетабля Шарля де Бурбона в 1523 г., хотя и восстановил эту семью в правах принцев крови в 1537 г.

Пьер де Брантом сообщает нам, что «Главный распорядитель французского двора благодаря своему положению возвышается над всеми службами дома короля. Ежегодно он составляет штат королевского дома, учреждает или упраздняет низшие должности, если возникает надобность… Никто из находящихся на содержании короля не может проявить ему неповиновение. Эта должность является самой прекрасной и наиболее почетной, позволяющая отдавать приказы в доме королей и заключающая в себе огромные преимущества, о чем известно всем, кто пребывает при дворе»[373]. Таким образом, в иерархии коронных должностей Главный распорядитель являлся действительно ключевой фигурой, что подтверждает Ж. Дю Тийе в своих рассуждениях о рангах[374]. Стоящий формально на ступеньку выше канцлер Франции, возглавляющий административную систему страны, в силу происхождения и рода деятельности не мог соперничать с его влиянием, за которым всегда стояла многочисленная дворянская клиентела, при дворе и в провинциях. Канцлеры зачастую были лицами духовного звания или выходцами из третьего сословия, являлись сеньорами небольших сеньорий, как правило, уровня бароний, и могли опираться только на чиновный аппарат. Лишь при Людовике XIV канцлеру Пьеру Сегье, и то в конце его жизни, будет пожалован титул герцога де Вильмора[375].

На исходе Средневековья, во второй половине XV в., в царствование Людовика XI, его сына и зятя, после сложной придворно-административной и политической игры, когда управление двором потребовало от монархов применения жестких принципов централизации, совершенствования его структуры и поиска новых управленческих механизмов, равно как концентрации и упорядочения функциональных направлений, королям удалось упразднить коронную должность Главного кухмейстера Франции, понизить в статусе Главных хлебодара и виночерпия до уровня Первых, навсегда лишив их политического влияния и претензий на коронный статус, и передать полномочия руководства всеми семью службами жизнеобеспечения двора Первому гофмейстеру[376]. С одной стороны, Франциск I продолжал эту же политику, упразднив еще меровингскую должность Главного камерария, отобранную у Бурбонов, после смерти своего младшего сына Карла Орлеанского (1545)[377].

Однако именно в его царствование постепенно произошла реставрация старых должностей, которые вновь обрели приставку Главные, будучи воссозданными по политическим причинам в разное время, в пользу конкретных придворных разного происхождения и места дворянской иерархии, чью службу нужно было отметить королю. Так, пост Главного виночерпия Франции получил в 1516 г. дворянин средней руки Франсуа де Баратон, сеньор де Ла Рош (François de Baraton, sieur de La Roche), из числа военных компаньонов короля; а должность Главного хлебодара вновь появилась только в 1533 г., когда ее обрел Шарль де Крюссоль, виконт д'Юзес (Charles de Crussol, vicomte d'Usèz), знатный дворянин из Лангедока[378]. Вполне очевидно, что короне требовались почетные должности, с представительским и распорядительным функционалом, которые, однако, были также и доходными, поскольку позволяли, в первом случае, контролировать и получать процент с таверен и питейных заведений Парижа и Орлеана, равно как следить за придворными поставщиками вина и напитков, а во втором — курировать столичных булочников и хлебопеков, и заодно ведать всеми королевскими хлебными амбарами и зернохранилищами[379]. Помимо этого, руководители должностей фактически набирали почетный и обслуживающий, неблагородный состав своего направления, и представляли его Главному распорядителю двора на утверждение. Эту практику закрепят также Регламенты Генриха III. Реальная придворная работа, таким образом, в значительной мере возлагалась на заместителей руководителей придворных служб и их подчиненных, однако речь может идти только об организационном перераспределении управленческих функций: руководители служб отнюдь не выглядели простыми статистами. С другой стороны, монархи Франции сознательно ограничивали увеличение числа коронных должностей, полномочия и статус которых зачастую шли вразрез с политикой абсолютных монархов.

* * *

Итогом правления Франциска I и Генриха II стало создание раннеабсолютистского, Ренессансного двора, с обновленной структурой, церемониалом, составом придворных. На первый взгляд, с двором первой половины XVI в. действительно не произошло никаких революционных изменений, поскольку по-прежнему в основе куриальной структуры лежало еще капетингское начало, оставшееся незыблемым. Дом короля состоял из служащих Королевской палаты во главе с Главным камергером, и служб Первого гофмейстера, руководящего всей кухонной службой (1), с подразделением, обслуживающим короля и его сотрапезников (bouche), и основной кухней, работающей на остальной двор (gobelet); на него также замыкалась служба доставки фруктов ко двору (2), служба фурьеров, от которых отделились квартирмейстеры (3) и серебряная служба (4). Традиционно самостоятельное значение имели службы Главного хлебодара (5) и Главного виночерпия и позже — Первого мундшенка, ответственного за разрезание блюд (6–7), зависящие от Главного распорядителя двора[380]. Служащие именно этих основных служб назывались domestiques[381].

Однако именно центральное звено дома короля — Королевская палата — подверглось значительным структурным и функциональным переменам, хотя и не единовременно. Ж. Дю Тийе сообщает также, что Франциск I, «который весьма привечал дворянство, при своем восшествии на трон учредил должность камер-юнкеров [gentilhommes de la chambre]», каковых в 1545 г. уже было 68 человек и которые подчинялись Главному камергеру[382]. Эта должность, с годовым жалованием 1200 турских ливров, уже в эпоху последних Валуа превратилась в самое почетное и вожделенное место для среднего дворянства, дающее право непосредственного пребывания подле короля, а позже — в предмет торга и синекуру. После упразднения должности Главного камерария, утвержденного Парижским парламентом осенью 1545 г., король решил взамен создать почетный пост первого камер-юнкера (premier gentilhomme de la chambre), который бы замещал, при надобности, Главного камергера и руководил дежурными камер-юнкерами. Позже, в начале XVII в., число первых камер-юнкеров увеличилось до четырех[383]. В помощь камер-юнкерам были назначены камергеры (chambellans), число которых было уменьшено и статус их понижен, а в подчинение предоставлены камердинеры при Королевской палате (valets de la chambre) и при гардеробе (valets de garderobe) — должности, как пишет Ж. Дю Тийе, провозглашенные аноблирующими и закрепленные за представителями неблагородных слоев[384]. В свою очередь, эти последние командовали привратниками (huissiers de sale) и портье разного рода (portiers de l'Hôtel du roi)[385]. Выстроенная четырехуровневая схема субординации должностей Палаты, таким образом, вполне соответствует предположениям П.-Л. Редере.

Наконец, остальные службы дома короля, чья компетенция распространялась уже на весь двор, также получили свое организационно — функциональное и численное развитие. Прежде всего, речь идет о важном ведомстве Главного шталмейстера Франции (Grand ecuyer), третьей по значимости придворной коронной должности, следующей после Главного распорядителя и Главного камергера[386]. В его ведении находились королевские конюшни, с большим числом шталмейстеров (premier et autres ecuyers), курьеров (120 человек) и пажей, а также обслуживающим персоналом (officiers de l'ecurie). Содержанию конюшен придавалось особое значение, поскольку лошадь являлась главным средством передвижения и гужевым транспортом, предназначенным для всевозможных целей: охоты и переездов двора, войны, доставки корреспонденции и государственных бумаг[387]. При Франциске I должность ординарного шталмейстера стала дворянской.

Тесно связанные между собой охотничьи службы, первое упоминание о которых относится к царствованию Людовика IX Святого, появились одновременно, в 1230-е гг. Уже во времена Карла VI (1380–1422) их руководители значились как Главный егермейстер (Grand veneur), организатор королевской охоты, проходившей с использованием собак (в основном, борзых), и Главный сокольничий (Grand fauconnier), соответственно, организатор охоты с использованием прирученных хищных птиц (соколов, ястребов и др.)[388]. При Франциске I, который сделал охоту регулярным и обязательным занятием придворных в любом местопребывании двора, где были охотничьи угодья, появилась новая должность и соответствующая служба — Главного ловчего волков (Grand louvetier)[389]. Посвятивший своего «Придворного» Франциску I, Б. Кастильоне писал (1528): «Существует также много других упражнений, хотя непосредственно и не служащих военному делу, но все же имеющих с ним большое сродство и весьма способствующих воспитанию мужественной доблести. Среди них главным я считаю охоту, которая обладает определенным сходством с войной: воистину это — забава знатных сеньоров, подобающая тем, кто состоит при дворе, и кроме того, она была в большом почете у древних»[390]. Охота, по выражению Р. Мандру, «монополия дворянского класса», таким образом, стала важным и многофункциональным времяпровождением двора, в котором, с начала XVI в., стали участвовать и женщины, королевы и придворные дамы, привнеся в это занятие элемент игры и состязательности[391]. Символом знатной дамы-охотницы стала фаворитка Генриха II Диана де Пуатье, изображаемая художниками того времени в виде античной Дианы-охотницы (впервые в 1548 г.)[392]. Правда, охота на опасных животных — волков, вепрей — оставалась прерогативой мужчин, и женщины туда не допускались[393]. Как известно, любимой охотничьей резиденцией короля был замок Шамбор, построенный на месте прежнего охотничьего домика, и известный в том числе своей галереей оленьих трофеев Франциска I.

Появление дам при дворе и их влияние на политику страны началось, или, правильнее сказать, возродилось при Анне Французской, мадам де Боже (1461–1522), дочери Людовика XI и регентше при Карле VIII. Именно ей удалось показать своими хладнокровными и жесткими политическими действиями, что авторитет правительницы или королевы Франции, казалось, навсегда погибший вместе с Изабеллой Баварской в первой четверти XV в., может не уступать авторитету правителей-мужчин. Она создала настоящую школу придворного и политического воспитания для женщин, претендующих на власть и участие в куриальных делах, подготовив создание настоящего дамского двора: Луиза Савойская и Диана де Пуатье были в числе ее учениц[394]. Брантом в своих «Знаменитых дамах» писал о ней: «Ни ее великий дом, ни ее время не знали ни одной дамы или девицы, которой она не преподала бы урок». Однако знаменитый мемуарист отмечает при этом, что именно Франциску I выпала роль воплотить это в жизнь: Король «призвал ко двору большое число дам для временного и регулярного присутствия. Нужно признать, что до него они никогда не пребывали при дворе так часто и не оставались так надолго, а если это и случалось, то речь шла только об их незначительном числе. Правда и то, что королева Анна [Бретонская] увеличила свою женскую свиту более, чем королевы, ее предшественницы […]. По своему восшествию на трон, однако, Франциск I посчитал, что именно дамы станут украшением всего его двора, и пожелал, чтобы их было больше, чем обычно. Поскольку верно, что двор без дам, как сад без прекрасных цветов»[395]. И далее, уже в «Галантных дамах», он специально повторил: «Тот, кому пришлось видеть двор королей наших Франциска, а затем Генриха Второго и его детей, признает, что самое великолепное в мире зрелище — это дамы сего двора, королевы, принцессы и их фрейлины»[396]. Собравшийся, бесспорно, по инициативе короля, и не без участия его матери Луизы Савойской и сестры, Маргариты Наваррской, дамский двор, стал ответом на вызовы времени, отразив изменившуюся, возросшую роль знатной женщины в обществе. Корона сознательно сделала женский фактор социально-политическим инструментом монархии, поскольку он укреплял ее основы: очень быстро, на протяжении одного столетия, дамский двор превратился в неотъемлемую составляющую Ренессансного двора, системный элемент всего куриального института, просуществовав до конца французской монархии (см. сл. главы).

Франциск I как настоящий ренессансный монарх, стремившийся оставить память о себе, своей семье, кавалерах и дамах своего блестящего двора, поощрял создание многочисленных карандашных портретов своего окружения для дальнейшего распространения при дворе, в провинциях и за рубежом, оформляя затем эти портреты в единый альбом — рукописную книгу. В настоящее время в мире сохранилось примерно четыре десятка таких сборников портретов, один из которых хранится в РНБ: характерно, что из 39 портретов членов двора короля, 21 — это женский портрет, бесспорно, выполненный представителями школы Клуэ[397]. Такая визуализация элиты двора, ставшая характерной чертой дворов последних Валуа, свидетельствовала в том числе о том, что достоинство и ранг знатных дам прочно вписывались в иерархию двора, которую нельзя рассматривать только как иерархию мужчин.

Вместе с тем, этот двор (дом) королевы, наряду с домами принцев и принцесс, в Регламентах 1570–1580-х гг. всегда рассматривался по отношению к дому короля как младший, поэтому комплектовался менее знатными дворянами, что мы покажем позже. Корона вместе с тем гибко выходила из положения, разрешая совмещать несколько должностей в разных домах, различающихся как иерархически, так и функционально, тем самым упрочивая социально-организационное пространство двора, о чем также пойдет речь в последующих главах. Не была исключением и военная составляющая дома короля, которая, наряду с церковным двором, также подверглась значительным реорганизациям при Франциске I.

2.5. Военный двор

Военный двор (дом) Франции (maison militaire), выросший из ведомства коннетабля Франции, долгое время не представлял собой единого целого и получил свое наименование и организационное оформление только в XVII–XVIII вв.[398] Призванный защищать и беречь королевскую персону, он не смог выполнить свои функции на должном уровне, допустив убийства двух королей, Генриха III в 1589 г. и Генриха IV в 1610 г.[399]. Одной из причин этого стало отсутствие организационного единства в военном доме, который формировался во многом спонтанно, в разные царствования, и состоял из нескольких, не связанных между собой организационно, а заодно и конкурирующих служб.

Франциск I, король-рыцарь, придававший первостепенное значение всему, что связано с войной и оружием, в первый же год царствования (1515) начал реформировать свое военное окружение. От предшественников на троне ему достались две почетных роты дворян — королевских телохранителей, лейб-гвардия (Gardes de Corps), созданные, соответственно, при Карле VII (1445) и Людовике XI (1473), сотня ординарных дворян и старинная рота охраны ворот (garde de la porte)[400].

Первая из почетных рот лейб-гвардии, состоящая из сотни шотландцев (Gardes Ecossais), в негласной иерархии военного дома считалась самой престижной, хотя уже в XVI в. постепенно стала комплектоваться французами, оставив, тем не менее, изначальное наименование. Вторая, где, вплоть до 1545 г. числилось двести человек, в итоге была разделена поровну, образовав две французские роты (Compagnies Françaises). В этом же 1545 г. король добавил к ним третью французскую роту из ста человек и, таким образом, формирование лейб-гвардии (Compagnies de Gardes du Corps) завершилось[401]. Все четыре отряда считались равнозначными, возглавлялись своими капитанами — «выбранными из числа наиболее прославленных сеньоров» — как правило, боевыми соратниками Франциска I, прославившимися в Итальянских походах[402]. Тем не менее, капитан шотландской роты носил титул первого капитана лейб-гвардейцев королей Франции (Premier Capitaine des Gardes du Corps des Rois de France), что позднее подтвердил Генрих IV своим Регламентом 1598 г.[403].

Капитаны давали клятву верности лично королю, и сами принимали таковую от своих лейтенантов-заместителей (которые вместе с тем присягали Главному распорядителю французского двора), и прочих офицеров, которые значились как экюйе и стрелки (ecuyers et archers). Эдиктом от февраля 1543 г. Франциск I окончательно установил, что дежурные лейб-гвардейцы (их смена длилась три месяца в году) имели право столования при дворе, причем, капитан обедал вместе с королем, а офицеры — за столом гофмейстера[404]. Лейб-гвардейцы, принадлежность к ротам которых узнавали по знакам отличия и разного цвета костюмам, обязаны были денно и нощно пребывать подле короля и членов королевской фамилии, а капитан — всегда ночевать в комнате, примыкающей к королевским покоям. Полномочия королевских телохранителей единственно не распространялись на отдельные помещения Королевской Палаты, т. е. спальню и гардеробную с кабинетом: доступ туда им был закрыт. Только капитан мог присутствовать на церемонии утреннего пробуждения короля, в виду значимости своей должности: ему также доверялось хранить ключи от всех дверей королевских апартаментов в ночное время[405].

Таким образом, смена из ста лейб-гвардейцев должна была охранять короля и членов его семьи в месте пребывания королевской фамилии, в течение трех месяцев, уступая место иной роте. В свою очередь, дежурство роты также делилось на дневные и ночные часы, где почетную вахту несли поочередно. Во время военных действий лейб-гвардейцы всегда участвовали в сражениях вместе с королем, являясь конным подразделением. Так, известно, что шотландская рота принимала участие в несчастливой для Франциска I битве при Павии в 1525 г.[406].

Из шотландской роты уже при Карле VII был образован отдельный «Отряд рукава» (Garde de la manche), из 24 (25) дворян, для круглосуточной охраны только королевской персоны. Данный отряд располагался в комнате или помещении, непосредственно примыкающей к королевской спальне. Узнаваемые по белым коротким кафтанам-безрукавникам (haquetons), расшитым золотом, они всегда и неотступно следовали за королем (по 6 человек на смене)[407].

Единственным пешим военным подразделением дома короля являлась «Швейцарская сотня» (Compagnie de Cent suisses), учрежденная Карлом VIII в 1496 г. с целью обеспечения «безопасности и службы королю» («pour la seureté et le service du Roy»), всегда во главе с французским дворянином-капитаном. Швейцарцы (набираемые только в католических кантонах) несли охрану на первом этаже дворца или замка, с проходными и техническими помещениями, кухней и др., а также во внутренних дворах королевской резиденции, следя как за порядком, так и за тем, чтобы никто из посторонних лиц не проникал в жилые помещения верхних этажей[408]. Появление этого иностранного наемного отряда в доме короля отражало тенденцию использования хорошо зарекомендовавшей себя на войне наемной военной силы. Как известно, свою первую блестящую победу в битве при Мариньано (1515) Франциск I выиграл благодаря наемному швейцарскому войску.

Швейцарцы, совсем не говорившие по-французски и преданные только своему командиру и королю, в сражениях Бургундских, а затем Итальянских войн и во время придворной службы в эпоху войн Религиозных показали свою исключительную лояльность и надежность. Именно им, иностранцам, был отдан приказ уничтожить во дворе Лувра всех гугенотских дворян, ночевавших во дворце в ночь на 24 августа 1572 г., — Варфоломеевскую ночь[409].

В 1464 г. Людовик XI, с целью защиты королевской персоны в условиях нарастающего конфликта c крупными феодальными фамилиями страны, создал также почетную роту из ста человек, получившую название «Ординарных дворян охраны, или Вороньего клюва» (Gentilshommes ordinaries de la garde, au bec de corbin)[410]. При Карле VIII их число удвоилось (1487), а при Генрихе III они разделились на две самостоятельные роты (1586). Во времена Франциска I дворяне этой роты начали также именоваться как «Две сотни ординарных дворян дома короля» (Deux cents gentilshommes ordinaires de la maison du Roy). Свое диковинное название — «Вороний клюв» — этот отряд получил из-за формы своих боевых топориков, являвшихся церемониальным оружием. Служившие в нем дворяне были призваны охранять королевские кортежи во время переездов, сопровождать короля во время публичных мероприятий, процессий и больших церемоний, двигаясь попарно перед королем; их почетной обязанностью были также проводы усопшего монарха к месту захоронения и охрана его тела. Этот отряд будет упразднен уже при Людовике XIV, замененный на более функциональные подразделения[411].

Отряд привратной стражи из 50 человек во главе со своим капитаном занимался охраной ворот королевской резиденции; историки уже в XVI–XVII вв. затруднялись сказать, когда именно он возник, — скорее всего, это случилось в XII столетии, хотя французский исследователь М. Блен возводит его появление ко временам Карла Великого[412]. В 1490 г. отряд был реорганизован Карлом VIII, который был вынужден численно и организационно усилить внешнюю охрану своих резиденций в связи с ростом двора. Охрана ворот должна была следить за тем, чтобы ко двору не попадали случайные лица, а также не допускать въезда во внутренний двор резиденции любых персон, верхом или в карете, за исключением короля и членов его семьи[413]. Особенной обязанностью этого военизированного подразделения двора являлась обязательная проверка жетонов — специальных значков-пропусков, напоминающих монету, которые выдавались всем лицам, состоявшим на дежурной смене при дворе. Жетоны появились при Карле VI примерно в 1390 г. и активно использовались вплоть до конца французской монархии; у служащих разных домов большого двора были свои жетоны, отличающиеся друг от друга[414]. В целом статус роты охраны ворот был схож со статусом отрядов лейб-гвардии, обладал своими знаками отличия, правом столования и т. д.

Наконец, при Франциске I получила дальнейшее организационное развитие и функциональное наполнение служба Главного Прево королевского отеля (Grand Prévôt de l'Hôtel du Roi). Она образовалась около 1450 г., во времена Карла VII, и выросла из службы Первого гофмейстера и Превотства маршалов Франции (Prévôts des Maréchaux), став со временем настоящей куриальной полицией[415]. В 1519 г. появляются самостоятельные счета Превотства отеля, из которых можно увидеть, что помимо Главного Прево, в составе службы числились три заместителя-лейтенанта и тридцать стрелков, обязанностью которых было следить за порядком во дворах и садах замков и дворцов, примыкающих к внешнему входу в королевскую резиденцию[416]. В ноябре 1519 г. король определил, в числе прочих обязанностей Главного Прево нашего Отеля, что в связи с постоянными переездами двора, тот «прибывает в место, где будет проживать король, за два дня» до предполагаемого прибытия королевского поезда; «созывает 4 или 5 именитых горожан или купцов» и оговаривает номенклатуру товаров, необходимых для организации столования двора, равно как договаривается о ценах на поставляемые «хлеб, вино, баранину, телятину, говядину, свинину, сено, солому, овес, дрова, свечи и прочие необходимые вещи»[417].

В обязанности Главного Прево также входило следить, чтобы ко двору не присоединялись случайные лица, в том числе поставщики двора. В марте 1543 г. своим Эдиктом «О купцах, следующих за двором» Франциск I предоставил Главному прево право выдавать от имени короля специальные грамоты, Lettres patentes, подтверждающие возможность быть поставщиками. Эдикт, имеющий целью ограничить доступ ко двору купцам со стороны, четко зафиксировал их число в зависимости от специализации товарной номенклатуры, предоставив своего рода куриальную аккредитацию. По этой номенклатуре и числу поставщиков мы можем понять, в чем именно, в каких товарах и услугах, нуждался двор в первую очередь: так, 8 купцов поставляли льняные ткани и шелк; 8 — галантерейные товары; 8 — мужские сапоги; 6 — меховые изделия; 3 — оружие и шпаги; 6 — седла; 6 — шпоры; 6 — туфли; 3 — постельное белье; 12 — продовольственные товары, 22 — домашнюю птицу, речную и морскую рыбу; 25 — готовые закуски и вина (они же — держатели таверн); 12 — вино оптом и в розницу; 10 — сено, солому и овес; 8 — зелень, фрукты, дрова и хворост; 3 — аптечные товары; 6 — дамское и мужское платье; 9 — фурнитуру для обуви[418].

Вообще, юрисдикция Главного прево распространялась на 5–6 лье вокруг местопребывания короля (20–25 км). В его полномочиях было арестовать любого служащего двора или иное лицо, оказавшееся в сфере его досягаемости, за исключением носителей главных коронных чинов и руководителей куриальных служб, если было зафиксировано нарушение порядка или преступление. Значимость должности Главного Прево, сочетающей военные и гражданские функции, с увеличивающимися от царствования к царствованию полномочиями, постепенно распространяющимися на общественное пространство, усиливалась вместе с ростом самого двора и усложнением куриальной жизни[419].

Таким образом, около 750 человек являлись служащими военного дома при Франциске I, реформирование которого происходило на всем протяжении царствования этого короля. Представленный материал свидетельствует, что все они являлись дворянами, готовыми по первому призыву отправиться с королем на войну, а в мирное время исполняющими при нем свои почетные обязанности, связанные с обеспечением защищенности монарха от любых посягательств на его жизнь и здоровье, а также его семьи и всего двора, включая младшие дворы. По сути, Франциск I явился создателем небольшой, но постоянной королевской армии, гарантирующей безопасность его путешествий и пребывания в любой точке Франции. Это командование мобильной армией, верховным капитаном которой был сам король, и в чьи привилегии входило право столования при дворе, для короны стало одним из средств управления двором, и даже шире — дворянством, усиливая зависимость самого привилегированного сословия страны от куриального института.

2.6 Церковный двор

Гийом Дю Пейра (1563–1645), штатный раздатчик милостыни Генриха IV и автор хорошо документированной «Церковной истории двора», писал, что именно при Франциске I произошло настоящее возрождение церковного двора (cour ecclésiastique), который был вознесен этим монархом «с земли на небо», создав его новую структуру и увеличив число духовных лиц, обсуживающих остальной, светский двор[420]. Выше уже отмечалось, что предшественники короля — Карл VIII и Людовик XII — воссоздали большой двор, который в XVI столетии начал интенсивный численный рост вместе с растущими социально-политическими возможностями и амбициями французской короны. Одной из причин повышенного внимания королей Франции к своему церковному окружению было отсутствие его единого институционального начала при дворе, поскольку отдельные духовные лица, выполнявшие надлежащие функции, никак не были связаны друг с другом организационно. Духовники, раздатчики милостыни, священники, клир при королевской капелле существовали сами по себе.

С одной стороны, процесс совершенствования организационно-функционального организма, ставшего следствием куриальных реформ конца XV — первой половины XVI в., не мог не затронуть церковную составляющую двора, — единственную, остававшуюся не формализованной. Она была призвана обслуживать интересы и служить возвеличиванию ренессансного монарха, претендующего на абсолютную — духовную и светскую власть — в государстве, единственного субъекта предоставления церковных должностей и бенефиций, Христианнейшего короля Франции, обладавшего чудотворным, божественным даром исцеления больных золотухой. С другой стороны, Болонский конкордат 1516 г., заключенный Франциском I и папой Львом X, окончательно утвердивший право французского короля на вмешательство в церковные дела, регулирование доходов и назначения на церковные кафедры, видимо, стал еще одной причиной, отправной точкой для проведения церковной реформы при дворе[421]. В рамках политики по выстраиванию новых отношений с церковью и обновления духовной жизни, потребовалось не просто упорядочить церковную составляющую двора, но и создать единую систему, охватывающую своей деятельностью весь королевский двор и встроенную в его церемониальное пространство. Возможно, этот церковный двор уже в XVI в. задумывался как место высшей и почетной репрезентации первого сословия при персоне короля, условие гармоничного функционирования договора французского монарха и галликанской церкви, что будет окончательно реализовано Бурбонами в последующее время. Наконец, единый церковный двор было удобно обеспечивать жалованием в рамках единого реестра — Положения о доме короля, который одновременно зафиксировал бы структуру и иерархию всех церковных должностей.

Французская корона на рубеже XV и XVI вв. безоговорочно и с благодарностью поддержала распространение и развитие идей о мессианском характере и харизме своей власти, одновременно светских и религиозных, когда королевские апологеты и идеологи (Клод де Сейссель, в частности), настаивали, что короли Франции являются продолжателями дела Карла Великого и, соответственно, претендуют быть императорами в своем королевстве[422]. Совсем не случайно Г. Дю Пейра апеллировал к каролингским временем и Хинкмару Реймсскому, когда вспоминал, какую значительную роль играл при дворе Апокрисиарий (Apocriciarius), отвечавший за церковные церемонии и делопроизводство[423]. Действительно, как известно, именно носитель этой должности стал институциональным предшественником должности Главного раздатчика милостыни Франции[424].

Вообще, несмотря на исчезновение наименования Апокрисиария при первых Капетингах, его первоначальным преемником стал Канцлер — одна из ключевых и позднее коронных должностей Франции. Канцлерами, как правило, были лица именно духовного звания, и подобная традиция продолжалась (с небольшими исключениями) вплоть до XVI в., когда короли стали назначать на эту должность светских персон[425]. Последним канцлером — лицом духовного звания был воспитатель Франциска I кардинал Дюпра (Du Prat) (†1535). Собственно, название должности — раздатчик милостыни королевского отеля, альмонарий (aumonier) — как показало исследование Ксавье де Ла Селя, впервые появляется при Филиппе II Августе в 1220 г. Во времена Филиппа IV уже возникает небольшое подразделение отеля — aumônerie (1286), руководитель которого имел право на столование и комнату в королевском замке, наряду с королевским духовником[426]. В XIV–XV вв. эти должности зачастую отправляло одно и то же лицо, возведенное в ранг королевского советника, которому вменялось в обязанности осуществлять руководство клиром двора. При Людовике XI значение этих должностей зависело только от их светских функций королевских советников и близости к монарху: так, раздатчик милостыни (таковым был небезызвестный Жан де Ла Балю, в момент назначения — 1464 г. — викарий епископа Анжерского) упоминается в счетах отеля в одном ряду с королевскими брадобреем и медиком[427].

Проблема организации церковного двора встала уже перед прямым преемником Людовика XI, Карлом VIII, собравшим обратно «распыленный двор» своего отца. В 1486 г. Жофруа де Помпадур, епископ Ангулемский (Jeoffroy de Pompadour, évêque d'Angoulême), член регентского совета и протеже Анны де Боже, получил вновь образованную должность Главного раздатчика милостыни короля (Grand aumonier du Roi), с ежегодным содержанием в 800 турских ливров, впервые возглавив и объединив всех церковников двора[428]. То, что короли Франции сделали главой не королевского духовника, утверждаемого папой, и не руководителя королевской капеллы, свидетельствует о политическом решении поставить под полный контроль церковную жизнь двора и Франции, равно как следовать сакральному образу короля-кормильца всей страны. Само название должности — раздатчик милостыни — было призвано подчеркивать важнейшее королевское предназначение и обязанность — творить справедливость и быть милосердным, следуя букве Священного Писания и примерам Людовика IX Святого[429].

Франциск I, в свою очередь, продолжил политику создания церковного двора, превратив в 1523 г. должность Главного раздатчика милостыни короля в должность Главного раздатчика милостыни Франции (Grand aumonier de France) и определив на это место кардинала Жана Ле Венера, графа-епископа Лизье (Jean Le Veneur, comte-évêque de Lisieux) (ум. 1543), церковного пэра Франции[430]. Правда, традиция назначения на высший церковный пост при дворе князя Церкви сложилась не сразу (при последних Валуа таковыми были архиепископы и епископы), в том числе по причине последующих внутрифранцузских смут в середине XVI в. и усиления папского вмешательства, однако с начала XVII столетия главными раздатчиками милостыни были только кардиналы.

Главный раздатчик милостыни, согласно Г. Дю Пейра, при Франциске I «обладал таким же рангом и авторитетом, что и прежний Апокрисиарий», но при этом не являлся носителем коронной должности[431]. Монархи Франции воспринимали куриальную церковную организацию как своего рода представительство первого сословия подле монарха, и в то же время — как одно из функциональных подразделений двора, наряду с другими. В перечне служащих двора Генриха II за 1547–1559 гг. церковный двор, тем не менее, следуя сословному порядку, впервые предшествует всем остальным подразделениям большого двора — правило, которому будут следовать все последующие монархи[432]. Между тем, главного церковника двора очень скоро юристы того времени стали называть епископом двора (évêque de la cour), поскольку он следил, чтобы ни одно духовное лицо не присоединялось ко двору с целью службы или иждивения без его разрешения; он обладал правом юрисдикции по отношению ко всему церковному штату, исключая королевского духовника и руководителей королевской церкви/капеллы; принимал присягу от имени короля у всех занятых на службе прелатов (charges ecclesiastiques de la maison du roi). Помимо этого, он участвовал в процессе распределения разного рода церковных бенефициев, курировал приюты, монастыри, больницы, а также Наваррский коллеж, поддерживал отношения с Парижским университетом[433].

Его заместителем, викарием, был Первый раздатчик (Premier aumonier), занимавший, соответственно, вторую позицию при церковном дворе. Эта должность также была создана в 1523 г. и сразу пожалована королевскому чтецу (lecteur) и советнику, доктору теологии, а позднее канцлеру Парижского университета Жану де Геньи (Jean de Gaigny) (ум. 1549), поэту и переводчику, близкому к гуманистическим кругам[434]. Именно он положил начало рекрутированию в церковный дом короля выпускников Наваррского коллежа, известных теологов и эрудитов, тесно связанных с Сорбонной[435]. В его обязанности входили, прежде всего, организация ежедневных церемоний, связанных с приемом пищи и отходом ко сну монарха и членов его семьи: он лично или дежурные раздатчики милостыни должны были произносить соответствующие молитвы, а также предоставлять королю монеты для раздачи милостыни во время публичных мероприятий[436].

Следующую ступень в иерархии двора занимали сразу две персоны, выполнявшие почетные обязанности организации ординарных королевских месс/вечерен и торжественных богослужений. Первые проходили в месте пребывания короля и его окружения, а отвечал за их проведение Глава королевской церкви (Maître d'Oratoire) — должность, созданная также в 1523 г. Франциск I повысил статус своей придворной церкви в 1540 г., когда двор начал постепенно оседать в Париже и окрестных замках, назначив на эту должность кардинала Медонского, Антуана де Сангена (Antoine de Sanguin, cardinal de Meudon) (1493–1559)[437]. Чтобы избежать споров о субординации, когда князь Церкви в придворной иерархии стоял ниже Главного раздатчика милостыни, не являющегося таковым, король специальным решением в 1543 г. закрепил правило, которое подчеркивало должностное превосходство Главного раздатчика во внутренних и торжественных куриальных церемониях[438].

В том же 1523 г. была регламентирована работа королевской капеллы (Chapelle de musique), которую возглавил ее глава (Maître de la Chapelle), с 1543 г. — также кардинал, известный дипломат и гуманист Франсуа де Турнон (François de Tournon) (1489–1562). Капелла была призвана организовывать торжественные богослужения по случаю церковных праздников или светских мероприятий, и имела в своем штате органистов, певчих (chantres/chapelains), мальчиков-служек (petits chantres de la Chapelle du Roi). Придворная церковь и королевская капелла вместе назывались Большой капеллой (Grande Chapelle) и позднее могли возглавляться одним лицом[439].

Наконец, четвертое место в церковном доме короля было закреплено за королевским духовником (confesseur), старинной должности при французском дворе, которую своими буллами, начиная с XIII в., имел право утверждать папа[440]. При Людовике Святом духовник фактически руководил всеми церковниками двора и королевской капеллой[441]. Франциск I вменил в обязанность духовнику организовать работу ординарных исповедников (predicateurs), «выбранных из числа мудрых теологов», которые должны были своей духовной деятельностью охватывать все службы королевского дома[442].

Главный раздатчик милостыни Франции также координировал деятельность церковного штата младших домов двора, прежде всего, двора королевы. Последний обрел свои истоки еще в XIII в.: известна папская булла 1255 г., специально позволяющая учредить должность духовника королевы Франции Маргариты Прованской, супруги Людовика Святого[443]. В 1261 г. появляется первый ордонанс о доме королевы, где уже присутствуют траты — aumosnes — предполагающие наличие соответствующего служителя для исполнения этой функции[444]. При Анне Бретонской уже учреждается должность Главного раздатчика милостыни дома королевы (1496) с соответствующим штатом, организационно повторяющим иерархию церковного двора короля[445]. Наконец, в период регентства Екатерины Медичи в 1560-е гг. должность Главного раздатчика занимал ее родственник кардинал Сальвиати, положив начало традиции, когда младшие церковные дома также возглавлялись кардиналами[446].

Таким образом, при Франциске I как минимум три кардинала стали носителями придворных должностей и прямыми проводниками государственной политики по отношению к церкви. Секуляризация церковной жизни и ее целенаправленное встраивание в общегосударственную систему управления свидетельствовали о стремлении к установлению повсеместного контроля короны над духовенством, первым сословием Франции. Сделать это можно было в том числе посредством куриального механизма, когда церковная служба при дворе становилась местом высшего почета и престижа. Несмотря на последующие постановления Тридентского Собора (1563), при дворе сложилась большая группа прелатов, которые никогда не были в своих диоцезах и аббатствах, посвятив себя только службе при церковном дворе или работе в Королевском совете[447]. По подсчетам Р. Кнехта, только ординарных священников на церковной службе в доме Франциска I числилось не менее 60 персон, а с учетом младших домов — не менее 100; всего же церковный дом насчитывал несколько сотен человек[448]. Уже при Генрихе III королевские регламенты подробно расписали обязанности, статус и церемониальное, иерархическое место всех служащих церковного двора, окончательно закрепив организационные начинания Франциска I.

2.7. Публичные церемонии

В своей книге «О деяниях и добрых нравах мудрого короля Карла V» (1404) писательница Кристина Пизанская, кажется, впервые во французской литературе употребила выражение «королевская церемония», переиначенное с латинского языка на французский лад и явно перенятое из литургической лексики, но использовала его уже в том смысле, который в него вкладывали современники эпохи Старого порядка во Франции — установленный торжественный ритуал и порядок репрезентации королевской власти: «Королевские церемонии совершались вовсе не по причине склонности [короля] к удовольствию, а дабы сохранять, поддерживать и показывать пример его будущим преемникам, ведь только благодаря торжественному порядку может соблюдаться и находиться на самом почетном месте высоты своей корона Франции»[449].

Согласно исследованиям американского историка Ральфа Гизи, слово церемониал в XV–XVI вв. во Франции применялось только по отношению к большим общегосударственным мероприятиям, свидетельствующим и подчеркивающим исключительность положения королевской особы и священный характер ее полномочий[450]. Следуя определению королевского историографа первой половины XVII в. Андре Дюшена, речь идет о церемониях помазания на царство, коронации, торжественных въездах в города, присутствия короля на заседании Парижского парламента и церемонии похорон монархов. А. Дюшен добавляет к этому «публичные торжества» (solemmnitez publiques) с участием «Их Величеств», имея в виду королевские крестины и свадьбы, приемы послов, и прочие праздничные мероприятия с участием монарших особ[451].

Франциску I важно было не только функционально и организационно преобразовать свой двор, оперативно реагируя на социально-политические вызовы, утверждая собственный авторитет и удовлетворяя интересы своих придворных сословий, прежде всего дворянского, но также встроить вновь созданные структуры двора во французский церемониал, государственного и куриального значения. Именно церемонии были призваны подчеркнуть иерархию рангов и должностей, стать показательным средством управления двором, обществом и государством, репрезентацией королевской власти. Юристы эпохи абсолютизма, в частности, Теодор Годефруа, вместе с тем, подчеркивали, что система рангов не была постоянной, и постепенно менялась от царствования к царствованию[452]. Как ни странно, от эпохи блестящего Франциска I осталось не так много документально оформленных церемониальных документов, с расписанием местоположения и функций участников публичных мероприятий, т. е. с указанием их рангов.

Важнейшими среди них, конечно, были государственные церемонии, т. е. церемонии, выходившие по своему масштабу и значению за пределы королевской резиденции и обладающие высшим представительским уровнем. Одна из таких церемоний — торжественный вынос Святых даров (Saint Sacrement) в память Св. Себастьяна и Св. Фабиана — состоялась в Париже в 20 января 1534 г., и порядок следования ее участников по парижским улицам лично утвердил король: «L'Ordre et forme de marcher en la procession». Придворные чины также являлись участниками этого мероприятия, а их расстановка в процессии отразила практическое воплощение куриальных реформ короля. Документ сохранился в бумагах Жана Дю Тийе, на тот момент секретаря Парижского парламента.

Согласно описанию, процессию начинал рядовой парижский клир, за которым следовали университетские богословы во главе с ректором Парижского университета и клиром Собора Парижской Богоматери. Затем шествовала Швейцарская сотня — пешее подразделение военного дома короля, вслед за которой шли священники и служители королевской церкви Сент-Шапель, а также капеллы дома короля; после них — епископы и кардиналы. Престижность местоположения в процессии зависела от степени удаленности от королевской персоны, находившейся в ее центре. Замыкал группу высших прелатов епископ Парижский, который, собственно, и нес Святые дары. Сразу за ним следовал сам король Франциск I, в окружении стрелков «отряда рукава». Далее, согласно «Порядку…», короля сопровождали принцы (без пояснения, кто именно) и кавалеры Ордена Св. Михаила, двигавшиеся по двое по центру улицы, а по правую и левую сторону от них находились члены Парижского парламента. После них шествовали камер-юнкеры Королевской палаты, гофмейстеры, прочие дворяне, занятые на дежурной смене при дворе. Потом в списке значатся Прево Парижа и купеческий Прево, вместе с советниками и прочими муниципальными чинами. Последними в процессии двигались конные отряды ординарных дворян охраны, «Вороньего клюва», вместе с лейб-гвардейцами. Безопасность на улицах обеспечивала городская охрана (les archiers de la ville)[453].

Таким образом, мы видим, что все ключевые подразделения дома короля намеренно были вовлечены в церковную церемонию, которая, между тем, носила выраженный характер светской репрезентации королевского величия, а сам праздник являлся поводом для демонстрации населению Парижа короля, его светских и церковных служителей, равно как показателем куриальной и государственной должностной субординации. Также было очевидно, что Франциск продолжал работу над упорядочиванием отношений рангов и должностей, как куриальных, так и государственных, стараясь учитывать интересы светской и церковной знати, что хорошо демонстрирует расположение придворных во время иной церемонии — торжественного заседания Парижского парламента с участием короля, lis de justice. Речь идет о мероприятии, посвященном обсуждению «вероломных действий Карла Австрийского, избранного императора, графа Артуа и Фландрии», которое состоялось 10 декабря 1538 г. в здании Дворца правосудия.

Речь идет о времени Итальянских войн, когда французская корона пыталась создать правовые основы для возобновления претензий на сюзеренитет над бывшими французскими графствами, находящимися под властью Карла V. На торжественную церемонию такого масштаба Франциск I пригласил весь двор и придал ей международное значение. Сохранилось описание рассадки участников этого мероприятия, приведенное в «Сборнике рангов грандов Франции» того же Жана Дю Тийе, видимо, также лично отредактированное королем, которое отражало, с одной стороны, расстановку куриальных политических сил и интересов, с другой — полностью соответствовало системе субординации, установленной Франциском I.

Королевский трон был установлен на возвышении, по бургундскому правилу, с семью ступенями. По правую руку от трона находились тронные сиденья для почетного гостя — короля Шотландии Иакова V Стюарта, зятя короля (пребывавшего во Франции в связи с женитьбой на Марии де Гиз-Лотарингской), и дофина, Генриха Орлеанского, будущего Генриха II. Далее следовали высокие сиденья (siège haut) для другого зятя Франциска I, короля Наваррского Генриха II д'Альбре, который присутствовал на заседании как пэр Франции, держащий герцогства Алансонское и Беррийское, а также для принцев крови из дома Бурбонов, согласно старшинству: герцога Вандомского, Антуана де Бурбона (отца короля Генриха IV), и его дяди Франсуа, графа де Сен-Поля, и представителя младшей ветви принца де Ла Рош-сюр-Йон. Несмотря на то, что два последних принца не являлись пэрами Франции, они были размещены решением короля впереди остальных пэров, как принцы крови — потомки Людовика Святого. Окончательно эту практику законодательно утвердит Генрих III, ставя королевкую кровь выше всех рангов, должностей и титулов.

Далее в ряду следовали сиденья такого же уровня, но предназначенные для иностранных принцев, натурализовавшихся во Франции и/или пребывающих на службе короля, т. е. рангом ниже: графа Неверского, Франсуа Клевского, пэра Франции как держателя графств Э и Неверского, его дяди Луи Клевского, кавалера ордена Св. Михаила, принца Мельфийского, Рене Нассау-Оранского, и принца Кристофа Вюртембергского (в оригинале — Vistemberg). Удивительно, что в этой группе приглашенных также значится барон Жан де Шатобриан, губернатор Бретани, не являющийся иностранным принцем. Объяснить это можно тем, что он представлял область, только что вошедшую в состав Франции (1532) и сохранявшую значительные привилегии самоуправления, к тому же являлся мужем первой из двух самых известных фавориток короля. Т. е. Франциск I в этом случае сознательно пошел на нарушение иерархии рангов, создавая прецедент и возможность последующих манипуляций с рангами и порядком старшинства (préséance), в связи с политическим и личным интересом.

Наконец, правый ряд замыкали нижние сиденья (siège bas), на которых располагались Главный распорядитель французского двора, барон Анн де Монморанси, камер-юнкеры, капитаны лейб-гвардии, Первый гофмейстер, дворяне военных отрядов короля, т. е. светские должностные лица двора[454].

С левой стороны (стороны окон), напротив светских пэров, принцев крови и иностранных принцев, также на высоких сиденьях располагались духовные пэры — кардинал Лотарингский, Жан де Гиз, герцог-архиепископ Реймсский, первый духовный пэр Франции; далее — кардинал де Бурбон, Луи Вандомский, епископ Ланский — пэр Франции и принц крови, другой дядя Антуана де Бурбона; и рядом — архиепископ Миланский, Ипполито II д'Эсте, свояк короля (Рене Французская, герцогиня Феррарская, приходилась ему невесткой). То, что представитель иностранного дома — кардинал Лотарингский — предшествовал при рассадке принцу крови, пусть не являющемуся первым духовным пэром, — ситуация, повторявшаяся неоднократно в последующее время, вызывало ожесточенные ссоры Бурбонов и Гизов и попытки давления на короля, с целью исправить ситуацию. Уже во время Религиозных войн, борясь с Гизами и провозглашая Генриха де Бурбона наследником трона, Генрих III навсегда закрепил церемониальный приоритет королевской крови, поставив точку в местнических склоках.

Далее по левую руку, на нижних сиденьях, пребывали канцлер, Гийом Пуайе, четыре председателя Парижского парламента, 11 епископов и архиепископов (не-пэров), что зеркально соответствовало положению Главного распорядителя двора и его подчиненных.

Наконец, на ступенях, ведущих к трону (буквально: aux pieds du Roy — у ног короля), располагался Главный камергер, герцог Клод де Гиз-Лотарингский, брат кардинала-архиепископа, чем подчеркивалась его особая близость к королевской персоне, соперничающая с полномочиями и оспаривающая возможности Главного распорядителя двора Монморанси[455]. Позиции герцога де Гиза были связаны как с фавором короля, так с его несравнимо высоким происхождением, поскольку он был сыном суверенного герцога Лотарингского, приходился правнуком Рене Анжуйскому из рода Валуа, был женат на французской принцессе крови Антуанетте де Бурбон-Вандомской, являлся зятем Иакова V Шотландского[456].

Подводя итог, подчеркнем, что, конечно, речь идет об особом заседании Парижского парламента, с участием пэров Франции, имевших право судить себе подобных, — кстати, «дело» императора Карла V рассматривалось именно с точки зрения его статуса пэра Франции, поскольку до 1526 г. он был держателем графства Артуа. Последнее было дезавуировано Мадридским договором, однако французская корона позднее признала его статьи ничтожными. Церемониальное пространство заседания было четко разделено на несколько частей: королевское/короля Шотландии и дофина/Главного камергера/светских пэров — принцев французских/духовных пэров/иностранных принцев/должностных лиц двора, согласно субординации/высших судебных чинов/церковных иерархов. Очевидно, что всякий раз при организации публичных церемоний королю приходилось учитывать сложный состав своего двора и местнические претензии представителей светской и духовной элиты, считаться с институтом пэрства и иностранными принцами, однако ранг представителей королевской крови постепенно выходил на первое место. Церемониальное место последних зависело только от потенциальной очереди на трон и родственной близости к королю по мужской линии. Также налицо было высокое численное представительство ключевых подразделений двора, четкая субординационная упорядоченность придворных чинов во время государственных церемоний; куриальный институт и его структуры являлись ключевым институциональным элементом любой подобной церемонии, светской или духовной, а зачастую и ее (со-) организаторами.

* * *

Французский двор при Франциске I и Генрихе II переживал один из самых лучших периодов в своей истории, хотя законодательно эти короли не закрепили складывающуюся систему придворных должностей-рангов-представительства (что сделает Генрих III), лично определяя место в куриальной или государственной иерархии своим подданным, согласно традиции и политическим резонам. Эта система пребывала в постоянном движении, в том числе по причине коренных изменений в структуре французской элиты, которая, независимо от места ее представителей в дворянской иерархии, постепенно приобщалась к профессии придворного, свитского или служащего, получающего регулярное жалование, бенефиции и дары за свою службу или просто имеющего право нахождения при дворе. Она была несовершенна, что показали трудности при определении места отдельных знатных лиц во время церемоний, зависящего от многих факторов, а также свидетельства иностранных послов и дипломатов при французском дворе, жаловавшихся своим государям и правительствам на хаотичность куриальной жизни и постоянные огромные толпы дворян возде короля Франции[457].

Таким образом, мы предприняли попытку поколебать точку зрения современных историков двора, Ж.-A. Сольнона и Р. Кнехта, о том, что Франциск I не произвел куриальной революции. Наоборот, действия короля по обновлению существующей структуры двора, созданию новых подразделений и должностей в его светской и церковной (а также дамской и детской, о чем речь пойдет ниже) составляющих, попытки упорядочения системы рангов и церемониала, увеличение состава служащих-придворных и лиц, допущенных ко двору, свидетельствуют об обратном. Разнесенные по времени, и, скорее всего, не осуществляемые на основе единого, предварительного плана, эти куриальные реформы, институциональные и политические по характеру, вместе с тем были подчинены ключевому целеполаганию — усилению власти и полномочий короля Франции на основе функциональной мобилизации двора, стремлению к принятию ключевых государственных решений только в рамках куриального института, наконец, посредством этого, превращению короля в недосягаемую публичную и церемониальную фигуру. В условиях начавшейся Реформации в Европе и продолжающихся Итальянских войн важно было укрепить именно организационное и институциональное ядро двора — Королевскую палату, а также церковный и военный дворы, сделать их управляемыми и эффективными, обеспечить регулярную занятость большой массы людей, дворянства прежде всего, при дворе или на войне, пресекая возможность как сепаратизма прошлых времен, так и брожения умов.

Феодальный сюзерен и суверен Франции в XVI в. уверенно становился монархом, неразрывно сочетавшим в своем лице функции первого и второго, присвоив себе или наследовав все права исчезнувших суверенных домов, став единым и единственным источником высшей власти, носителем Величества (Majesté), воплощенного затем в форму обращения к королевской особе и уже употреблявшегося во времена Франциска I и Генриха II. Именно король и его двор, пребывая в постоянном процессе обновления, подражая античным образцам и сохраняя традиционные, в разных сферах жизнедеятельности, во многом превратили французское XVI столетие в эпоху Ренессанса. Впрочем, судьба этого Ренессансного двора оказалась недолгой — он исчез вместе с династией Валуа в огне последующих Религиозных войн.

Глава II.

Двор Екатерины Медичи и Карла IX (1560–1574)

§ 1. Дамский двор и его место в системе большого двора

О доме французской королевы XVI в. мы знаем много больше, чем о домах предшествующего времени, поскольку его документация, более или менее фрагментарная для XIII–XV вв., с рубежа XV и XVI вв. сохранилась без существенных лакун. Организационно оформленное куриальное окружение королевы Франции — служащие, обеспечивающие ее жизнедеятельность, — существовало во все времена французской монархии, однако окончательно выделилось в самостоятельное структурное образование только в конце XV в. при Анне Бретонской (1477–1514), супруге Карла VIII и Людовика XII, дважды королеве Франции, создавшей «дом или двор королевы» (maison de la reine), с постоянным почетным персоналом, счетами и церемониалом[458].

Суверенная герцогиня Бретани, пользуясь своим особым положением при дворе, впервые ввела в его состав знатных девушек и дам из лучших домов Франции, которые стали получать жалование за свою службу. Брантом в своем жизнеописании королевы писал: «Она была первой, кто начал формировать большой дамский двор, который существует и по сей день, поскольку обзавелась значительной свитой из дам и девиц, и никому не отказывала в службе. С этой целью она спрашивала дворян, их отцов, пребывавших при дворе, есть ли у них дочери, и у кого они были, требовала их к себе […]. Двор королевы стал самой прекрасной школой для дам, ибо она их воспитывала и содержала, делая мудрыми и благодетельными»[459]. Постепенно штат дома королевы стал состоять из больших и малых служб, где были заняты лица благородного и неблагородного происхождения (в зависимости от выполняемых функций), которые обеспечивали поддержание ее частной и публичной жизни.

Формирование дома королевы в конце XV — начале XVI в. шло одновременно с ростом и реорганизацией французского двора в целом, когда к королевскому месту пребывания стекалось дворянство, жаждущее обретения должностей, назначений и пенсионов. Несмотря на постоянное совершенствование структуры двора и едва ли не ежегодный пересмотр придворного штата в сторону его увеличения, удовлетворить всех желающих обрести место подле короля не представлялось возможным. Уже при Франциске I эту проблему стали решать за счет дамского двора: персонал королевы стал по преимуществу мужским (примерно две трети от общего числа служащих). Эта служба при королеве зачастую проходила после трех- четырехмесячной придворной смены в доме короля, и являлась важным материальным подспорьем для дворян, которые, таким образом, с согласия монарха, могли числиться одновременно в двух (но не более) домах членов королевской семьи, получать жалование и право столоваться.

Конечно, дом французской королевы рассматривался как младший по отношению к дому короля и комплектовался, как мы покажем ниже, менее знатными по происхождению и более скромными по положению и достатку дворянами. Однако политическая активность дамского двора, в том числе связанная с развитием института фаворитизма, не уступала активности мужского, вызывая понятную ревность и желание свести ее на нет[460]. Борьба мужского и женского начал стала отличительной чертой французского двора в XVI–XVIII вв., и шире — иных европейских дворов, что наглядно демонстрирует книга О.В. Дмитриевой о Елизавете I Тюдор[461].

1.1. Изменения в положении королевы Франции

Конечно, в эпоху Ренессанса, как и в Средние века, королевский двор был прежде всего обществом мужчин. Совершенно очевидно, что даже знатная придворная дама XVI века рассматривалась представителями противоположного пола как объект приятного и престижного времяпровождения, выгодного брака, наряду с интересом к объектам искусства, играм, охоте и дуэлям[462]. Короли сами задавали тон, обзаведясь фаворитками и придав им официальный статус при дворе, начиная с Агнессы Сорель (ок. 1422–1450), возлюбленной Карла VII[463]. Однако это же шестнадцатое столетие стало периодом заметной трансформации реального социально-политического положения и усиления влияния французских королев, а вместе с ними — их дамского окружения. Попытки занять свое, особое место при дворе, и играть политическую роль были характерны для многих средневековых королев Франции, однако, начиная с XIV века, все они сталкивались с конкретным «конституционным» ограничением — социально-политическим лимитом, отстраняющим женщин от наследования трона и, таким образом, принижающим их статус, — Салическим законом, логика которого отрицала их право на непосредственное управление королевством в случае необходимости[464].

Речь идет об одном из фундаментальных законов французского королевства, окончательно закрепившемся в правовой практике в XV столетии. Этот закон отстранял женщин и их потомков от наследования французского трона и не мог не отражаться на положении королевы. Французские легисты апеллировали к франкскому Lex Salica, который, правда, регулировал только поземельные отношения, но соответствующие толкования и комментарии к нему юристов XV–XVI вв. позволили королевской власти исключить даже возможность обсуждения на политическом уровне о допущении женщин к трону лилий[465]. Салический закон был основан также на представлении о женском непостоянстве, которому были подвержены женщины любого ранга и положения, а также на опасении возможной перспективы иностранного правления в случае, если корона перейдет в слабые женские руки (tombe en quenouille). Новозаветные строки «Послания к Коринфянам» апостола Павла всегда помогали средневековым теологам обосновывать власть мужа над женой: «Хочу также, чтобы вы знали, что всякому мужу глава Христос, жене глава — муж, а Христу глава — Бог»[466]. Соответственно, знатоки римского права с легкостью могли доказать, что в юридических текстах прошлого, в частности, в Кодексе Юстиниана, римские и византийские императрицы именовались только как жены императора, Августы, их первые подданные, не имея четких фиксированных властных и распорядительных прав и обязанностей, а главное — законодательных полномочий[467]. Но при этом мало кто отрицал реальную власть и влияние, которыми потенциально могли обладать эти государыни. Тем не менее, всякий раз, когда царствующей или вдовствующей королеве приходилось принимать на себя регентские обязанности, находились силы, главным образом, в лице принцев крови, которые оспаривали ее власть и полномочия. История Франция богата подобными примерами[468].

Ренессансная эпоха, сопровождавшаяся реформационными и секуляризационными процессами, окончательно закрепила рецепцию римского права и вызвала к жизни огромное количество античных текстов и соответствующих примеров прошлого, где женщины во власти проявляли разумную и мудрую самостоятельность. Высказывания гуманистов, благосклонных к дамам вообще (например, Эразма Роттердамского), также добавили свою лепту и способствовали переосмыслению отношения к супруге монарха и ее роли в публичном управлении, отведя ей более значимое место, а сложные политические ситуации, с которыми столкнулись практически все королевы Франции XVI в., окончательно вывели их на государственную сцену, и зачастую — на ключевые позиции[469].

Несмотря на исчезновение рыцарского культа прекрасной дамы, и, как одно из следствий, рост антифеминизма в клерикальных кругах и отчасти среди дворянства мантии, продолжавшего считать жен своей собственностью, в том числе с целью полного контроля над их природным непостоянством (о чем не без доли цинизма писал Мишель Монтень[470]), равно как приданым и материальными возможностями, постепенно утверждалось более приземленное почитание женщины, в ренессансном духе, где брак рассматривался как духовный и телесный союз, где, помимо супружеских обязанностей, за женщиной признавалось право овладевать интеллектуальным и моральным знанием, ранее закрепленным только за мужчинами[471]. Впервые об этом открыто заявила уже упомянутая Кристина Пизанская в своей книге «О Граде Женском», а ее мысли были подхвачены гуманистами последующих времен[472]. Королевский двор был идеальным пространством, где сходились главные политические и культурные нити королевства и которое давало свободу для женской реализации, поскольку этого желали сами короли. Более того, в XVI в. двор Франции стал ассоциироваться часто с королевами и знатными дамами, «Градом женским».

Король Франциск I, как никто иной, способствовал возникновению при дворе не столько нового культа, сколько настоящего «царства женщин», «règne des femmes»[473]. Так или иначе, в процессы государственного управления были активно вовлечены его мать Луиза Савойская, сестра Маргарита Наваррская, фаворитки — баронесса де Шатобриан и герцогиня д'Этамп. По свидетельству венецианского посла Марино Джустиниано (1535), король тратил на подарки, пенсионы и драгоценности дамам сотни тысяч экю в год — больше, чем ассигновалось на строительство дворцов[474]. В XVI столетии, вслед за изменениями в положении женщин, утвердилась также модель идеальной королевы — той, которая прежде всего полностью разделяла dignité супруга, и в силу этого претендовала на аналогичные почести, была бы предана его интересам во время и после его жизни, и при этом, будучи его главной советницей, держала бы свои мысли и эмоции при себе, не выражая их публично. Во всяком случае, именно в таком духе давала наставления своей дочери Сюзанне регентша Франции Анна де Боже[475]. Французский историк Тьерри Ванегфелен считал такую модель следствием заключения негласного «абсолютистского пакта» между королем и королевой, появившегося во времена Карла VIII и Анны Бретонской (с 1491), гарантирующего социальный и политический порядок при дворе и в королевстве, устанавливающего четкий алгоритм монархической преемственности, одновременно определяющего иерархию женщин королевской фамилии, защищающего привилегии и собственность привилегированных семей и сословий[476].

Королевы и правительницы Франции, как показало недавнее исследование Элиан Вьенно, смогли обеспечить преемственность женской власти, используя и создавая разные формы солидарности. Речь идет об организации ими процесса образования и воспитания при дворе знатных девочек, в том числе иностранных, как потенциальных будущих королевских невест, а также регулярных дарах, подарках, рентах и всем, что могло приносить достойный их статуса доход, создании дамских должностей за счет функций, ранее зарезервированных для мужчин, их прямом вмешательстве в изменение большого церемониала двора, наконец, о разных проявлениях регулярного покровительства самих монархов[477]. Утверждение правил наследования трона, предполагающее безусловное исключение женщин, и усиление личной власти королей позволяло им использовать женский фактор в политике более утилитарно и продуктивно, чем ранее. Дамская часть двора во главе с королевами прочно встраивалась в королевскую систему публичного управления и репрезентации власти, превращаясь в обязательную часть государственного механизма. Особая роль при этом была присвоена себе королевами-матерями Франции.

1.2. Королева-мать и ее полномочия

Пример регентства и активного участия в государственных делах Екатерины Медичи (1519–1589), матери последних королей династии Валуа, хорошо демонстрирует прецедентные возможности использования женской власти в условиях процесса ослабления монархии[478]. Играя роль хранительницы семьи и гаранта безопасного взросления своих сыновей в эпоху Религиозных войн, Екатерина, вслед за своими предшественницами, использовала делегированное ей божественное и династическое право принимать решения, закрепленное только за королями. Так, Брантом сообщает нам, что «в бытность мою при дворе слышал я историю о том, как королева-мать однажды приказала обыскать в Лувре все спальни и сундуки, даже принадлежавшие дамам и девицам, желая проверить, не прячут ли там пистолетов или другого оружия, поскольку время было смутное»[479]. Ни один член королевской семьи, даже будучи совершеннолетним, не мог покинуть резиденцию без ее позволения или уведомления ее о своих намерениях. Маргарита де Валуа в своих мемуарах особенно подчеркивала: «Я всегда соблюдала этикет в отношении королевы моей матери, и если сопровождала ее в поездках, будучи незамужней девушкой или замужней дамой, никуда не отправлялась, не уведомив ее об этом»[480]. Колоссальная деловая переписка, оставшаяся после Екатерины Медичи (10 томов in-folio), многократно превосходящая корреспонденцию остальных королев Франции, демонстрирует ее непременное участие в различных вопросах внутренней и внешней политики, на основе беспрецедентного доверия и полномочий, дарованных ей ее мужем, и затем, сыновьями[481].

Вообще, все королевы Франции XVI в. были иностранками, и происходили из стран, где не действовал Салический закон, поэтому потенциально обладали определенными суверенными правами или, как минимум, претензиями на эти права. Можно привести в связи с этим борьбу той же Екатерины Медичи за трон Португалии в 1580 г.[482] Соответственно, они прибывали во Францию со своими иностранными свитами и собственными представлениями о правах и прерогативах, равно как о должном при их положении церемониале. Большая часть этих принцесс не видела себя покорными и безликими женами короля, предназначение которых ограничивается рождением детей и участием в редких государственных церемониях и регентских советах. Ренессансная эпоха окончательно признала за женщинами право на самовыражение, в том числе в сфере принятия политических решений[483]. Уже упомянутая Анна Бретонская не только призвала в свое окружение знатных дам и девушек, но, в отличие от своих предшественниц, приняла именно организационно-политическое решение, сделав из них профессиональных придворных, поскольку впервые наделила их официальными должностями и обязанностями, статусом при дворе, и соответствующим ежегодным жалованием[484].

Вместе с тем, влияние при дворе царствующей королевы-иностранки во многом зависело от значимости для французской короны ее наследственных и суверенных прав и, соответственно, от роли, которую ей доверял король, поскольку, в зависимости от обстоятельств, эта роль могла быть сведена к нулю. Так, Карл IX и его брат Генрих III не предоставили своим женам, Елизавете Австрийской и Луизе Лотарингской, какой-либо возможности принимать политические решения, полагаясь более на женщин своей крови — мать, Екатерину Медичи, и сестру, Маргариту де Валуа, выполнявших многочисленные королевские поручения в 1570–1580-х гг. В свою очередь, бесприданница (во всех смыслах, и политическом, и материальном) Екатерина Медичи поначалу совершенно игнорировалась при дворе 1530–1540-хх гг., даже будучи дофиной, супругой наследника трона. Логика королевской политики заключалась в том, что французская традиция не придавала сакральное значение женской иностранной крови, даже если это была «благородная кровь Цезарей», как в случае с принцессами из дома Габсбургов. Главным предназначением иностранных принцесс на французском троне было поддержать благородную, с божественным началом, королевскую кровь Франции — родить наследников мужского пола. Совсем не случайно, уже в XVII в., Людовик XIII, после появления долгожданного сына — Людовика Богоданного, — посвятит свое королевство Пресвятой Богородице, а идеологи королевства будут проводить параллели между Девой Марией и королевами Франции[485].

С другой стороны, статус королевы-матери, особенно вдовствующей, совершенно изменял ее положение и позволял претендовать на регентские полномочия и публичную власть, даже в случае совершеннолетия короля[486]. На заседания lis de justice в Парижском парламенте Карл IX, уже будучи совершеннолетним, регулярно приезжал вместе с матерью, Екатериной Медичи, чей трон располагался справа от трона короля[487]. В этом случае все решения, исходящие от королевы, страстно критиковались, особенно в период государственных трудностей, вместе с оспариванием ее авторитета и права говорить от имени всего королевства[488]. Одним из главных механизмов урегулирования внутриполитической ситуации по-прежнему являлся институт королевского двора и его церемониал.

1.3. Церемониал двора королевы

Смешение старинных французских и вновь привнесенных правил, традиций и представлений о церемониале дамского двора, профессионализация службы в доме государыни, со временем сформировали новое церемониальное пространство королевы Франции, которое было законодательно закреплено при Генрихе III в 1585 г.

Как отмечалось выше, помимо большого государственного церемониала, которому должны были следовать все короли, во имя поддержания традиции и основ своего политического тела, существовал также отдельный церемониал увеселительных праздников и спектаклей, равно как повседневные церемонии королевского двора и составляющих его малых дворов — т. е. дворов королевы и ближайших родственников монарха; нормы этих церемоний со временем стали частью публичного права Франции[489]. Что представлял собой этот повседневный церемониал при дворе королевы, каким образом он сочетался с церемониалом в доме короля, и какое это имело значение для развития самого куриального института?

Речь идет о ежедневных придворных церемониях, в которых принимала участие и которые часто организовывала королева Франции, младший венценосец, о чем мы знаем очень немного и, как правило, в отрывочном виде. Причина такого положения вещей заключается в особенностях источников: дело в том, что королевское законодательство очень немного говорит о королеве вообще, а королевские ордонансы и регламенты, касающиеся двора, главным образом определяют положение и обязанности мужчин из ее окружения[490].

Основы придворного церемониала, бесспорно, лежат в глубинах Капетингской монархии. Первые королевские ордонансы — акты, регулирующие деятельность придворных служб королевы — и организацию повседневной жизни в королевской резиденции — появились в середине XIII в., во времена Людовика Святого. Именно они говорят об отдельных службах (точнее говоря, отдельных служащих), обеспечивающих потребности королевы Франции, которые, надо полагать, действовали по особому распорядку дня[491]. Во время Столетней войны (1337–1453) церемониальную инициативу перехватил родственный бургундский двор, чья блестящая организация, бесспорно, производная от двора французского, получила значительное развитие и оказала затем огромное влияние на европейские дворы, в том числе на «материнский», французский[492]. Хорошо известны воспоминания знатной бургундской дамы Алиеноры (Элеоноры) де Пуатье (1480-е гг.), которые рассказывают нам о сложной и детализированной организации повседневной жизни герцогини Бургундии, множестве придворных служб, обслуживающих дамскую часть двора, и, что не менее важно, обязательном поведении придворных дам и кавалеров — этикете (étiquette)[493]. С исчезновением бургундского двора церемониальным законодателем стала Испания, и в целом, Габсбурги, наследники Бургундской династии. Бургундское культурно-политическое влияние, включая придворные церемониальные нормы, как уже отмечалось, оказало определенное воздействие на государственный церемониал Франции, но в гораздо меньшей мере — на повседневный церемониал французского двора, в том числе дамского. Хотя не стоит забывать, что две представительницы семьи Габсбургов были женами королей Франции в XVI столетии — Элеонора и Елизавета Австрийские[494].

Королевы Франции издавна были обязательными участницами больших государственных церемоний, хотя и нечастых. Историограф Андре Дюшен, говоря о правах и полномочиях государынь, пишет в числе прочего, что королевы участвуют в торжественных въездах и публичных празднествах, коронуются, участвуют в заседаниях Генеральных штатов королевства и заседаниях Парижского парламента с участием короля, принимают послов «с большим или меньшим почетом, в зависимости от ранга (dignité) государя, их пославшего»[495]. Нужно отметить, что все эти церемонии, вместе с тем, демонстрировали существенное различие между достоинством короля и достоинством королевы, подчеркивая превосходство первого: так, Ж. Дю Тийе отмечал, что королевы короновались в аббатстве Сен-Дени, а не в Реймсском соборе, получая при этом специальное кольцо, символизирующее Св. Троицу и налагающее обязанность бороться с ересью и проявлять заботу о бедных; во время церемонии корону королевы держали бароны, в то время как корону короля — пэры Франции, к числу которых, кстати, относилась и сама королева; церемония помазания осуществлялась специальным елеем, который отличался от реймсского елея из Священной склянки, и был призван способствовать плодовитости — чудотворная способность исцелять золотуху признавалась только за мужчинами[496]; трон королевы, корона и королевские инсигнии были меньшими по размеру; в торжественных процессиях государыня никогда не следовала рядом, а только позади монарха[497]. Вместе с тем специальным решением в октябре 1548 г. Генрих II закрепил правило, согласно которому ни одно должностное лицо или носитель наивысшего ранга — принц крови или пэр Франции, не может предшествовать на церемониях королеве Франции[498].

Вслед за королем, персона младшего венценосца признавалась «священной»[499]; королева могла титуловаться Христианнейшей королевой Франции, имела право, вслед за супругом, на обращение «Ваше Величество»[500], могла составлять и подписывать грамоты от своего имени и по распоряжению короля, принимать решения по государственным делам в случае необходимости, освобождать заключенных при торжественных въездах в города[501]. Такие общегосударственные церемонии, подчеркнем, не очень частые, имевшие в основе литургические и публично-правовые начала, свидетельствовали о семейно-политическом характере статуса, соответствующих обязанностях и полномочиях королевы Франции, равно как о постепенном формировании представления о «двух телах» государыни XVI в.[502].

Большой государственный церемониал всегда был тесно связан с церемониалом двора. Эволюция последнего, прослеженная Р. Гизи и Ф. Козандей, свидетельствует, что придворные ритуалы, ежедневно повторяющиеся с участием монарха и членов его семьи, постепенно становились частью публично-правового пространства Франции, и при Людовике XIV поглотили остальные виды церемониала, превратившись в единое церемониальное поле[503]. Однако именно в правление Генриха III королевскими решениями впервые была регламентирована церемониальная жизнь двора королевы, вписанная в куриальный и государственный церемониал и закрепившая церемониальные практики, складывавшиеся на протяжении всего XVI в.

Формализованный законодательно придворный церемониал и производный от него этикет стали главным административным и управленческим инструментом, позволившим создать собственное, весьма автономное, политическое и церемониальное пространство королевам Франции, которое полностью подчинило себе женский мир двора, а через его посредство, повлияло на мир мужской. Церемониал стал главным представительским спектаклем, который сыграли эти королевы, отчасти имитируя церемониал мужского двора короля, отчасти находя свою собственную нишу церемониального престижа, заставив придворных, и мужчин и женщин, в итоге искать покровительства и фавора не только короля, но также королевы[504]. Именно Екатерина Медичи сумела максимально раздвинуть границы церемониального пространства королевы. При этом она нисколько не нарушила «абсолютистский пакт», а благодаря использованию этого пространства только укрепила церемониальную и институциональную конструкцию двора, заодно подчеркнув претензии французской монархии на исключительность: так, в одном из писем французскому послу в Риме, Анри де Вильпаризи, она просит его дать ясно понять папе Пию IV (1564), что никакая юрисдикция, включая папскую, не распространяется на тех, кто носит титул короля и королевы, поскольку не из папских рук монархи Франции получают корону и скипетр[505].

1.4. Структура дома королевы/дамские должности

Большая обзорная статья Каролин цум Кольк, посвященная структуре и функциям дома королевы XVI в., насчитывает десять основных подразделений, составлявших почетное окружение и обеспечивающих жизнедеятельность французской государыни. Часть должностей, по мнению этой исследовательницы, было привнесено ко французскому двору из двора бургундского[506]. Не оспаривая поначалу это утверждение, рассмотрим структуру дома Екатерины Медичи в 1560–1580-х гг., во время апогея политической активности и влияния королевы-матери, равно как всего дамского двора. В Национальной библиотеке Франции в Париже хранится рукопись «Служащие дома королевы Екатерины Медичи, супруги короля Генриха II, с 1 июля 1547 по [1585] гг.», или Положение о доме королевы, с подробной росписью занятых на службе лиц благородного и неблагородного происхождения[507]. Рассмотрим его должностную структуру.

Список открывает дамская часть двора. Первую позицию в нем занимает Гофмейстерина королевы (Dame d'honneur), которая выполняла роль главной распорядительницы дамского двора. Эта должность впервые появилась в 1387 г. под названием Первая гофмейстерина, учрежденная Карлом VI для своей жены Изабеллы Баварской, а держащая это место дама находилась во главе остальных придворных женщин[508]. Замужние или вдовствующие, знатные придворные дамы на службе королевы с начала XIV в. именовались dames d'honneur, дамы почетной свиты (12 женщин в 1326 г.). Согласно Наставлениям Анны де Боже своей дочери, гофмейстерина может принадлежать только к дамам «наивысшего ранга»; ее главной обязанностью является контроль за соблюдением должного поведения всего персонала, особенно дам и девушек, равно как за исполнением должностных обязанностей, куриальной иерархией рангов[509].

В 1523 г., желая закрепить исключительное положение гофмейстерины в доме своей первой супруги, Клотильды Бретонской, Франциск I велел убрать из штатного расписания — Положения о доме королевы — приставку Первая к названию этой должности, оставив только Dame d'honneur, но при этом упразднив одноименные должности остальных придворных дам, дав им иные названия. В конце XVI в. в доме Луизы Лотарингской на этом посту числилось уже две дамы, служившие по полугоду каждая[510]. Должность гофмейстерины предполагала жалованье в 1200 турских ливров в год, что было соотносимо с жалованьем камер-юнкеров в доме короля, т. е. одной из самых привилегированных его служб. Со временем, вместе с численным ростом и социально-политическим значением дамского двора, пост гофмейстерины приобрел значительные распорядительные функции, поскольку она выполняла ответственную организационную работу, руководила всеми повседневными церемониями в доме королевы, управляла персоналом, связанным с обслуживанием дамской составляющей дома королевы, следила за тратами и состоянием счетов, наряду с финансовыми контролерами, и др.[511].

Второе положение в иерархии двора занимали свитские дамы (dames de palais), которые подразделялись на две категории, в зависимости от степени знатности и происхождения. Сразу за гофмейстериной шли дамы (Dames), представителей высшей титулованной аристократии, чьи мужья занимали ключевые посты при дворе, армии или администрации. По подсчетам К. цум Кольк, в окружении Екатерины Медичи их было 5 в 1560 г., 10 — в 1568 г., 8 — в 1585 г. В 1570-е эта цифра колебалась от 2 до 6, что было связано с начавшейся борьбой короны с мятежной аристократией и враждебными дворянскими кланами во время Религиозных войн[512]. Всего — 23 дамы высшего ранга, как правило, герцогини или принцессы, были заняты на службе королевы-матери за рассматриваемый период времени (с 1547), с ежегодным жалованьем в 800 турских ливров. Английский дипломат Ричард Кук писал в 1584 г., что эти дамы принимают участие только в торжественных и праздничных церемониях с участием королевы[513].

Дамы, представительницы среднего родовитого дворянства, чьи мужья были заняты в различных службах двора, являлись основным и самым многочисленным окружением королевы-матери, и значились в Положении как «Остальные дамы» (Autres dames)[514]. Им выделялось по 400 турских ливров в год, при гарантированном столовании при королеве и разного рода дарах и подарках. Причем, число дам этой категории неизменно возрастало со временем: в 1560 г. их было 18, в 1568 г. — 34, 1578 — 53, 1583 — 81. Совершенно очевидно, что Екатерина Медичи целенаправленно наращивала свое дамское окружение, добиваясь от короля учреждения новых штатных мест, отчасти из-за отсутствия царствующей королевы в 1560–1571 гг., когда король был юн, отчасти из-за усложняющихся политических условий и обострения гражданского и религиозного противостояния. Для поддержания власти и королевского авторитета регентши-итальянки и малолетнего Карла IX было необходимо укреплять королевскую клиентелу вместе с куриальным институтом. Дамы служили при королеве на смене, как правило, совпадающей со службой их мужей — 3 или 4 месяца в году, в зависимости от рода деятельности последних, после чего могли не покидать двор, продолжая пребывать в свите. Р. Кук называет их dames affectionné de vivre en court, «предпочитающие жить при дворе[515].

Среди дам этой категории выделялась Дама, отвечающая за гардероб и драгоценности королевы (Dame d'atour) — должность, учрежденная в 1534 г. и со временем, уже в XVII в., занявшая вторую позицию в иерархии дамских должностей при дворе. Впрочем, во времена Екатерины Медичи, судя по Положению ее дома, хранительница гардероба упоминается в списке только наряду с другими дамами и с таким же жалованьем (400 т.л.); видимо, она отличалась от остальных особенными почетными обязанностями: руководила процессом одевания королевы камеристками[516].

Следующая, третья позиция в иерархии дома королевы принадлежала фрейлинам королевы во главе с их гувернантками, наставницами. В штате дома Екатерины Медичи значатся всего 4 наставницы за разные годы, т. е. на смене была одна дама (Gouvernante des filles) со своей помощницей (sous-gouvernante), с жалованьем, соответственно, в 600 и 300 т.л. К. цум Кольк предполагает, что эта должность появилась при дворе Франции вместе с приездом Элеоноры Австрийской, второй супруги Франциска I (1531) и носительницы бургундских порядков[517]. Действительно, при бургундском дворе существовала аналогичная должность под названием «мать фрейлин» (mère des filles)[518]. Однако автор большой и хорошо документированной статьи о дворе Элеоноры Австрийской, Алин Рош, не говорит ни о каком бургундском влиянии, показывая, что появление должности наставницы в 1530-е гг. было связано с общим развитием дамского двора, когда свиту королевы-иностранки, прибывшей со своими дамами, намеренно пополнили пятнадцатью французскими девушками, которых так и называли — «filles françaises». Гофмейстерине, постоянно пребывающей при Элеоноре с ее испанскими дамами, уже было сложно напрямую руководить французскими фрейлинами, поэтому возникла необходимость учреждения новой должности для их попечения, название которой не совпало с бургундским[519]. Наконец, в Положении о доме Екатерины Медичи нет никакого упоминания, когда именно появилась должность наставницы: известно только, что некто мадам Катрин де Сент-Обен, госпожа д'Аллас, представительница среднего дворянства, занимала ее в 1550-х гг.[520]

Фрейлины Екатерины Медичи, судя по списку, также делились на две категории: фрейлины при спальне королевы (filles de chambre), более привилегированное и высокооплачиваемое место (400 т.л. в год), занимаемое, соответственно, дочерьми титулованной знати, и остальные фрейлины (filles demoiselles) (200 т.л.), представительницы среднего дворянства. Первых было всего 6 в 1568 г., и только 3 — в 1578 г. Вторая категория, получившая свое название с легкой руки писателей XVII–XIX вв. — escadron volant — «летучий эскадрон»[521], была более многочисленной: 14 девушек в 1564 г., 15 — в 1576 г., 25 — в 1585 г.[522] Р. Кук писал о фрейлинах, что они служат, «составляя основной двор и повсюду сопровождают королеву-мать»[523]. Название «летучий эскадрон» не имеет никакого отношения ни к самой Екатерине Медичи, ни к писателю Брантому, которым его до сих пор приписывают историки[524], однако, как отмечает Ж.-Ф. Сольнон, это не означает, что отряда фрейлин с особым предназначением не было вообще[525]. Королева-мать активно использовала своих незамужних девушек — а именно таково было условие пребывания в статусе фрейлины — для решения многих политических задач дипломатического, шпионского, посреднического характера[526]. Впрочем, замужние дамы также выполняли ее деликатные поручения: пример мадам де Сов, урожденной Шарлотты де Бон де Самблансе (1551–1617), жены государственного секретаря Франции Физеса, которая была возлюбленной одновременно сына Екатерины, герцога Франсуа Анжуйского, и ее зятя, Генриха Наваррского, весьма показателен в этом контексте[527]. Кто-то из историков видит в этом проявление политического неоплатонизма королевы-матери, верившей, что посредством женских чар удастся погасить ссоры мужчин, занятых войнами на религиозной почве, сделав их более куртуазными и вернув изначальное предназначение двора — быть эталоном благородства и высокой культуры; кто-то полагает, что речь идет о простом прагматизме Екатерины Медичи, готовой пойти на любые меры по спасению своей семьи, третьи думают, что причина — в особенностях «парадоксального» мышления и сознания королевы-матери[528].

Вот что писал Брантом о дворе Екатерины, вспоминая былые времена: «Ее двор был настоящим раем для всех и школой вежливости, благородства, украшением Франции, о чем хорошо знали иностранцы, потому что там им оказывали радушный прием; по их прибытии она приказывала своим дамам и фрейлинам принарядиться, так, чтобы все они выглядели как богини, и при этом вели бы себя сдержанно. В противном случае она их хорошо отчитывала»[529]. Впрочем, мемуарист приукрашивает: скандалов с фрейлинами было предостаточно, и примеры м-ль де Лимей (родившей вне брака в апартаментах королевы-матери) и м-ль де Шатонеф (убившей из ревности в Лувре своего мужа) весьма показательны, впрочем, как показательно последующее наказание — удаление от двора и погубленная репутация[530].

Неблагородный состав дамского двора Екатерины Медичи был представлен камеристками (femmes de chambre) и служанками фрейлин (femmes des filles) — т. е. теми, кто непосредственно жил и ночевал в королевской резиденции. Как правило, за редким исключением, большая часть придворного мужского персонала снимала или имела жилье в месте пребывания монарха, соответственно, их жены — члены дома Екатерины, дамы, жили вне дворца или замка, в отличие от фрейлин, пребывавших в специальных помещениях возле апартаментов королевы[531].

Камеристки, как правило, всю жизнь находившиеся при своей госпоже, принадлежали к хорошим городским фамилиям, поскольку речь шла об их обязанностях, связанных с физическим контактом с царствующей особой. Из мемуаров Маргариты де Валуа, дочери Екатерины, мы знаем, например, что эти служанки волей-неволей были посвящены во все секреты своей госпожи, вовлекались в политические интриги и авантюры, служили курьерами и посредницами при доставке важной корреспонденции. Так, в 1578 г. именно камеристки королевы Наваррской помогли бежать герцогу Анжуйскому из Лувра после его ссоры с королем[532].

Разница в их жалованьи — от 20 до 200 турских ливров — позволяет судить об их разном статусе и обязанностях. К сожалению, Положение о доме королевы ничего об этом не говорит, за исключением двух моментов: среди камеристок числятся кормилицы королевских детей (у каждого своя, причем, жалование кормилицы короля — самое высокое), а также королевская повитуха. Р. Кук писал о камеристках, что они «прислуживают при пробуждении и отходе ко сну королевы, заправляют ее кровать и делают еще бесчисленное число дел»[533]. К последнему относилось также одевание королевы перед публичным выходом. Судя по мемуарам Маргариты, дежурные камеристки ночевали в комнате королевы и отворяли дверь апартаментов, в случае необходимости ночного выхода своей госпожи[534]. Среди камеристок Екатерины Медичи числились не только француженки, но также как минимум, одна итальянка, три или четыре гречанки, две польки, две англичанки. Всего на службе состояло 12 женщин в 1564 г., 28 — в 1577 г., 44 — в 1585 г.[535] Очевидный рост неблагородного обслуживающего штата также свидетельствовал в пользу укрепления позиций дамского двора, выполнявшего важные функции регулирования социального пространства, принимая в свои ряды представителей третьего сословия, особенно парижских буржуа, стремившихся пристроить своих жен и дочерей на куриальную службу.

Женщины-служанки при фрейлинах также должны были помогать утром одеваться девушкам — дежурным на смене, с тем, чтобы те успевали к утреннему пробуждению королевы, вечером — соответственно, раздеваться, и следить за порядком в спальнях фрейлин. Таковых было 3–4 на смене[536]. Надо полагать, фрейлины также приглашали к себе дополнительный персонал (парикмахеров и пр.) за свой счет. Наконец, в неблагородном штате числилась кастелянша, отвечающая за смену белья, и прачки (по 4 на смене)[537].

Дамский двор царствующей королевы Франции функционально был устроен совершенно аналогичным образом; единственное, уступал двору королевы-матери по числу занятых на службе дам, например, если сравнивать последний с Положением дома королевы Франции Марии Стюарт, супруги Франциска II, в 1560 г.[538]

Таким образом, дамские службы при королеве (королевах) были самыми многочисленными и функционально превосходили мужские службы ее (их) дома. Несколько десятков дам и женщин (112, согласно подсчетам К. цум Кольк)[539] ежедневно приступали к своим служебным обязанностям при королеве-матери, чуть меньше — при царствующей королеве и принцессах королевской семьи, и еще несколько сот дам — жен занятых на куриальной службе мужчин — составляли служащим дамам острую конкуренцию, дожидаясь своего часа. Многие из них имели право доступа и нахождения при дворе, поэтому иностранным посланникам постоянно казалось, что двор Франции — это толпы людей, представляющих собой «мир беспорядка» (венецианский посланник Маркантонио Барбаро, 1563 г.).

1.5. Структура дома королевы/мужские должности

Несмотря на то, что службы дома королевы, зарезервированные для мужчин, были, против дамских служб, относительно немногочисленны (так, по нашим подсчетам, максимум 40 человек пребывало в штате под началом первого гофмейстера, по 10 персон на смене), общая численность мужчин, служащих королеве, подчеркнем вновь, более чем в два раза превосходила численность женщин. Подобное положение дел не изменится и при первых Бурбонах: именно благородных мужчин дома королевы упоминают королевские регламенты Генриха III (о чем пойдет речь в 3 главе), регулируя повседневный церемониал. Мужские должности были созданы не только для отправления почетных обязанностей при супруге короля, обеспечивая ее охрану и жизнедеятельность, но в равной степени были призваны поддержать и обеспечить службой среднее и мелкое дворянство, которому не досталось доходного места в доме короля[540]. Исключение представляли только носители ключевых постов в доме королевы, прежде всего, глава самого почетного из них — капитан, Глава ее почетной свиты (Chevalier d'honneur).

Впервые это должностное лицо, под началом которого находился почетный отряд дворян свиты королевы, появилось в доме Анны Бретонской в 1496 г.[541]. В генеральном обзоре эволюции государственных и куриальных должностей Французского королевства (1786), который был составлен известными предреволюционными юристами, относительно поста капитана свиты сказано следующее: «Председатель [Парижского парламента] Фоше [Claude Fauchet, 1530–1602], который опубликовал в 1600 г. любопытные изыскания о происхождении достоинств (dignités)[542], говорит, что в списках всех главных должностей при королевах Франции, начиная с периода первой династии [Меровингов], нет упоминания о капитане ее почетной свиты»[543].

К. цум Кольк предположила, что, возможно, на учреждение этой службы при французском дворе повлиял бургундский двор, хотя оговорилась в примечании, что уже при Изабелле Баварской счета дома королевы впервые зафиксировали должность ее почетного рыцаря (1380-е гг.)[544]. Алиенора де Пуатье, описывая структуру мужского окружения герцогини Бургундской XV в., называет в первую очередь seigneur chevalier, chevalier d'honneur, явно имея в виду должностное лицо более высокого, первостепенного положения, чем почетный рыцарь[545]. Между тем в доме королевы Франции XIV–XV вв. всеми службами руководил Главный гофмейтер (Souverain maître d'Hôtel), — должность, по названию и функциям весьма схожая с должностью Главного распорядителя двора, и окончательно упраздненная, по политическим соображениям, во время куриальных преобразований Франциска I в 1523 г.[546]. Таким образом, существует соблазн согласиться с версией мадам цум Кольк о бургундском воздействии на формирование структуры дома королевы Франции в конце XV в., и признать, что должность капитана почетной свиты, самый почетный пост при государыне, соперничающий по влиянию с должностью гофмейстерины, и, кстати, схожий по названию (в обоих случаях есть приставка d'honneur), был намеренно учрежден, чтобы подчеркнуть высочайший статус коронованной особы. Заодно хозяйственно-организационные функции были изъяты из непосредственного ведения капитана свиты, оставшись у первого гофмейстера и прочих служб.

Однако Жан Дю Тийе дает нам совершенно иное объяснение. По его версии, эта должность существовала в доме герцогини Анны Бретонской еще до ее замужества и вместе с ней вновь появилась при французском дворе, наряду с иными, которые были учреждены заново, когда кардинально пересматривался штат царствующей королевы в 1490-е гг. Этот авторитетный придворный юрист настаивает, что капитан почетной свиты появился во Франции, поскольку Анна Бретонская считалась иностранной принцессой и претендовала на особые почести[547]. Вполне возможно, что бретонские герцогини брали пример с бургундских, но мы располагаем только косвенными доказательствами[548]. Таким образом, не отрицая бургундские элементы в структуре и церемониале двора Франции, нужно говорить о них с известными оговорками.

Екатерине Медичи должность капитана ее почетной свиты досталась, таким образом, по наследству от предшественниц, и в рассматриваемый период времени, 1547–1585 гг., ее занимали, следуя друг за другом (выбывая со службы в связи с кончиной) четыре знатных дворянина, с жалованьем в 1200 турских ливров — той же суммой, что была предназначена гофмейстерине. Т. е. дом королевы был четко разделен на мужскую и женскую половины с совершенно независимой субординацией и равным положением. Если от гофмейстерины фактически зависели все штатные дамы двора, и она имела право распоряжаться финансами, то аналогичными обязанностями и соответствующими полномочиями обладал капитан свиты королевы, выполняя не только охранные и представительские функции: он руководил всей мужской частью двора. Англичанин Р. Кук писал о нем следующее: «При этих двух дворах [королевы-матери и царствующей королевы] первое место закреплено за капитаном почетной свиты, который является суперинтендантом всего их двора и признается его главой. Каждый раз ежемесячно все гофмейстеры Отеля и иные служащие лица отдают ему отчет о произведенных расходах. В обязанность капитанов свиты входит постоянно и повсеместно сопровождать королев, подавать им руку при входе и сходе с лестниц, в неудобных проходах, а также при посадке и выходе из кареты; помогать в случае надобности, быть всегда рядом»[549]. В его непосредственном подчинении пребывали дворяне почетной свиты королевы (gentilshommes d'honneur), каковых было 15 в 1585 г.[550].

Если при Анне Бретонской вторую по значимости позицию в доме королевы занимал ее Главный шталмейстер (Grand ecuyer), ответственный за конюшни, выезды и перемещения, — пост, также введенный этой королевой, то при Франциске I и его потомках он был низведен до уровня Первого шталмейстера, очевидно, чтобы не путать с коронной должностью Главного шталмейстера Франции. Судя по Положению дома Екатерины Медичи, равно как ее невестки Марии Стюарт, первый шталмейстер с жалованьем в 800 т.л. занимал третье по значимости положение при королеве. Последнее подтверждают и наблюдения Р. Кука в 1585 г.: «Первый шталмейстер — это ординарный служащий, и его обязанностью является оказывать помощь при посадке в карету, в носилки или на лошадь. Одновременно под его началом находятся пажи и лакеи, равно как иные шталмейстеры, которые служат по-квартально, как в доме короля»[551]. Если в 1560 г. шталмейстеров в штате было всего 3, то в 1583 г. числилось 6[552]. Их жалованье в 400 т.л. соответствовало аналогичному шталмейстеров дома короля; вообще, это должностное разделение среди шталмейстеров двора было условным: королевская конюшня была едина, и практически все лица совмещали должности[553].

Самой многочисленной среди мужских служб была старинная служба, возглавляемая Первым гофмейстером (Premier maître d'Hôtel), с жалованьем, аналогичным жалованию Первого шталмейстера, занявшая в 1523 г. вторую строчку в куриальной иерархии. Конечно, во многом это было связано с тем обстоятельством, что когда-то гофмейстер возглавлял дом королевы, и на нем лежала ответственность за функционирование основных служб жизнеобеспечения всего ее двора. В подчинении Первого гофмейстера находились остальные гофмейстеры, с таким же жалованьем, что и их сослуживцы по должности в доме короля (600 т.л.). Таковых было 6 дворян в 1560 г., 9 — в 1577 г., 12 — в 1585 г.[554]. Их главной обязанностью было следить за состоянием и уборкой апартаментов королевы, равно как подготовкой к обеденным и прочим мероприятиям, руководить обслуживающим персоналом из числа неблагородного состава двора.

Во время трапезы королевы, которая обычно проходила отдельно от трапезы короля (за исключением двух дней в неделю, когда королевская семья обедала вместе, или праздничных мероприятий), гофмейстерина была обязана первой пробовать напитки и пищу своей госпожи, а после — подавать ей чашу с вином[555]. Дежурные дворяне — хлебодары королевы (5 человек в 1560 г., 13 — в 1584 г.), виночерпии (4 человека в 1560 г., 19 — в 1583 г.) и стольники-форшнейдеры, разрезатели кушаний (écuyers tranchants) (4 человека в 1560 г., 8 — в 1585 г.), а также прочие дворяне при королевском столе (autres gentilshommes servans) (2 человека в 1576 г.) прислуживали при этой церемонии[556]. Первые три службы имели своих руководителей с приставкой Первый (Первый хлебодар королевы, и т. д.), подчинялись капитану свиты. Их положение в иерархии дома королевы было на ступень ниже, чем служба гофмейстера, с жалованием 500 т.л. руководителю, и 400 — всем остальным. Специальное подразделение королевской кухни (cuisine bouche) дома короля готовило пищу для членов королевской семьи, поэтому его нет в Положении дома королевы.

Замыкала светскую часть служб королевы служба квартирмейстеров (maréchaux des logis), в обязанности которых входило размещение ее придворных, в том числе во время переездов в другие королевские резиденции или временные пристанища. Таковых было 4 дворянина в 1560 г., и 3 — в 1585 г., т. е. по одному на смене[557].

Неблагородный состав мужской части двора подчинялся напрямую капитану свиты и/или гофмейстерине и относился к служащим королевских апартаментов, Палате. Мы располагаем только косвенными данными, как на деле осуществлялось практическое руководство в его отношении. Дело в том, что королевские акты и регламенты почти не говорят об этом, и главным источником по-прежнему остается номенклатура, порядок расположения и оплата этих должностей в штатном расписании — Положении о доме королевы.

На первом месте находились королевские медики, ординарные врачи, судя по именам, французы, итальянцы и испанцы по происхождению. Всего — 11 человек, с 1547 г. При королеве-матери постоянно пребывало по 1–2 дежурных врача, причем, только трое из одиннадцати состояли на постоянном жаловании в 600 т.л., что означает, что остальные специалисты были приходящими, имели свою постоянную практику или преподавали на факультете медицины, т. е. работали во внешнем по отношению ко двору учреждении. К медицинскому персоналу также относились аптекари (3 человека в 1585 г.) и хирурги (6 — в 1585 г.)[558].

Следующим в списке неблагородного состава значится гардеробмейстер (maître de garde-robe), видимо, следивший и хранивший сундуки со служебной одеждой (ливреями) персонала, вместе с двумя помощниками[559].

Камердинеры королевы (valets de la chambre), комнатные слуги, во главе с первым камердинером, и жалованьем в 180 т.л. представляли довольно многочисленную группу служащих (7 человек в 1560 г., 23 — в 1583 г.), делившуюся на две подгруппы. Первая была вхожа в королевские апартаменты и выполняла различные разовые поручения королевы (оказание помощи во время перестановки мебели и предметов, выполнение курьерских поездок, и др.)[560]. Вторую группу составляли т. н. остальные камердинеры (autres valets de la chambre), в количестве 17 человек в 1585 г., обслуживавшие остальную часть дамского двора. Первый камердинер отчитывался за деятельность своего подразделения перед капитаном свиты[561].

После камердинеров в списке находились привратники при Палате (huissiers de chambre) и привратники в присутственной зале (huissiers de salle); первых, соответственно, было 7 человек, а вторых — 6 (в 1585 г.), с размером жалованья и статусом как у камердинеров[562]. Их деятельность курировали дежурные гофмейстеры. Последние также руководили работой ответственных за состояние ковров и шпалер (tapissiers), художников (6 человек в 1585 г.), равно как gens de métier — работников т. н. механических профессий (10 человек в 1585 г.)[563]. Положение не расписывает их профессиональное назначение, но из иных источников нам известно, что речь идет о золотых дел мастере, столяре, мастере по починке каркасов для женского платья, каретных дел мастере, и др.[564]

Совет королевы (gens de conseil), как внутренняя структура ее двора, возник при Анне Бретонской (не позже 1499 г.), и, подобно разного рода советам при короле, выполнял функции внекуриального, публичного назначения, поскольку представлял ее юридические (статусные, имущественные, пр.) и финансовые интересы[565]. Он состоял из юристов и знатоков права, духовных и светских; в последнем случае, как правило, речь шла о членах Парижского и провинциальных парламентов. В совете также присутствовали финансисты — представители Счетной палаты дома королевы (Chambre des Comptes de la reine), и реже — члены административного и судебного аппарата; возглавлял совет королевы канцлер, всегда — лицо духовного звания. В 1560 г. совет Екатерины Медичи насчитывал 10 человек, а в 1583 г. уже 58[566].

Финансовые вопросы, в частности, приход и расход дома королевы, курировал особый член совета королевы, генеральный контролер (contrôleur général), отчитывающийся о результатах своей деятельности перед капитаном свиты и самой Екатериной, которая любила часто проверять счета своего двора. Впрочем, королева-мать явно не соизмеряла производимые ею траты с реальными возможностями бюджета своего двора и личными доходами. Ее долги к моменту смерти (1589), по разным сведениям, колебались от 450 до 800 тысяч т.л., для погашения которых Генриху IV и Маргарите де Валуа пришлось согласиться на продажу королевского имущества — трех королевских замков, в том числе знаменитого Шенонсо[567].

Огромное число королевских секретарей (9 человек в 1560 г., 33 — в 1579 г., 108 — в 1585 г.) и подручных клерков (6 человек) были наготове, чтобы писать письма королевы, которая, как уже подчеркивалось выше, оставила после себя самые содержательные, зачастую многостраничные, письма, инструкции, отчеты, реляции государственного и личного содержания[568]. Объем ее переписки — 5958 писем только опубликованных и известных, из которых на период царствования Карла IX пришлось 3030, и почти столько же на правление Генриха III. Эту переписку, беспрецедентную по объему для королевы Франции, можно сравнить только с объемом писем, оставшихся от Генриха III (примерно 6300) и Генриха IV (примерно 8000)[569].

Наконец, существовал также самостоятельный церковный двор королевы-матери, глава которого, Главный раздатчик милостыни ее дома, пребывал в ранге кардинала, подчиняясь лично королеве, и одновременно зависел от Главного раздатчика милостыни Франции. Церковный двор, как отмечалось, был реорганизован при Анне Бретонской в 1496 г., получив дальнейшее, прежде всего численное развитие при Екатерине Медичи. Первый раздатчик милостыни, подобно положению в доме короля, являлся теологом из Сорбонны, замещая Главного в случае его отсутствия при дворе. Под их началом находилось шесть ординарных альмонариев в 1560 г., и уже 32 — в 1585 г. Третья позиция, как и при церковном дворе короля, была закреплена за духовником королевы, в ранге епископа. При дворе также числились исповедник, священники (4 человека в 1576 г.), органист, певчие королевской часовни (7 человек), церковные служки (4 мальчика в 1576 г.)[570].

Любопытно отметить, что ни Главный, ни первый раздатчики милостыни не получали жалования, поскольку являлись прежде всего церковными иерархами, довольствуясь доходами со своих церковных бенефициев. Ординарным альмонариям, а это, главным образом аббаты и каноники, в свою очередь, полагалось по 5 т.л. ежегодно, т. е. символическое вознаграждение, по той же причине, что и руководителям церковного двора. А вот духовник и прочие постоянно пребывающие при дворе церковные служащие, без иных постоянных доходов, уже отмечались короной: размер жалованья колебался от 120 до 500 т.л.

Положение о доме королевы-матери не фиксирует каких-либо других служб, однако остается вопрос, каким образом была организована охрана ее персоны. Конечно, небольшой отряд ее дворян почетной свиты и капитан свиты постоянно находились при ней, но этого явно было недостаточно, чтобы обеспечить круглосуточную защиту королевы и ее служащих, а также обеспечить должный порядок при проведении публичных мероприятий. В связи с этим ценным является свидетельство Р. Кука: «Королева, мать короля, имеет в своем распоряжении постоянный отряд швейцарцев, которые ее сопровождают и охраняют ее приемную, а также — роту аркебузиров во главе с капитаном гвардии королевы-матери (capitaine de la garde de la reine mère), который командует как первыми, так и вторыми. Подобная же должность существует и в доме [царствующей] королевы… — то, чего не было у предыдущих королев [Франции]»[571]. Судя по всему, уже при Генрихе III был организован небольшой военный дом для обеих королев, в связи с нарастающими угрозами безопасности королевской семьи в разгар гражданских войн. До этого их охраняли соответствующие подразделения военного дома короля.

Мы не можем точно сказать, сколько именно человек служило в доме Екатерины Медичи ежегодно, поскольку, как видно из рассматриваемого Положения, оно не дает полную картину. С уверенностью можно утверждать, что речь идет не менее чем о 400 персонах в 1560 г., и 600 — в 1585 г., из которых треть составляли женщины[572]. На дежурной смене, соответственно, пребывала четвертая часть из них — т. е. примерно 100 человек в 1560 г. и 150 — в 1585 г. Однако на деле свита королевы была много больше, поскольку, подчеркнем вновь, члены дома королевы имели право находиться при дворе, даже не будучи на дежурстве. Даже с учетом того, что многие должности при дворе совмещались, о чем будет сказано ниже, постоянное окружение Екатерины измерялось несколькими сотнями человек ежедневно.

Название должностей дома королевы-матери показывает, что мужская составляющая ее дома в этом отношении была идентична номенклатуре в доме короля, причем, размер жалованья, установленный в отношении конкретной должности дома короля, полностью соответствовал аналогичной в доме королевы. Структура дома королевы с разделением на службу при королевских апартаментах, обслуживающие службы, духовную и военную составляющую совершенно повторяла структуру дома короля. Дамская составляющая, несмотря на свое отдельное функционирование и относительную малочисленность, являлась организационным ядром дома королевы и во многом определяла правила его функционирования. Именно с перечисления дамских служб начинается Положение о доме королевы, именно для обслуживания и жизнеобеспечения, почетного окружения дам двора организуются мужские службы королевы. Нельзя не заметить также увеличение численности всех без исключения — благородных и неблагородных, женских и мужских служб дома королевы, что также повторяло общую тенденцию роста французского двора. Несмотря на то, что двор королевы представлял примерно третью часть от численности большого двора и комплектовался менее знатными мужчинами, этого нельзя сказать о благородных дамах.

1.6 Персональное окружение Екатерины Медичи

Дамы

Благородные дамы, подобно королеве, разделявшей прерогативы и полномочия своего коронованного супруга, также напрямую зависели от ранга и статуса, знатности своих мужей или отцов, а зачастую и матерей.

Именно мужская куриальная иерархия формировала соответствующую женскую. Начиная с Анны Бретонской, при дворе стали служить целые семьи, и, судя по повторяющимся родовым именам и титулам в штатных росписях XVI в., в течение не одного поколения. Мы уже цитировали слова Брантома, из которых становится ясным, что дворянин на куриальной службе просто не мог не представить при дворе свою жену и своих детей, поскольку он привозил их с собой, возвращаясь на многомесячную дежурную смену. Корона, надо полагать, сама поощряла семейную службу, теснейшим образом привязывая к себе дворянство, укрепляя институт двора, свою власть и свое величие. Однако при этом пользовалась правом выбора, создавая конкуренцию в борьбе за должности, а в условиях социальных катаклизмов второй половины XVI в. — манипулируя целыми родственными кланами. Несмотря на ежегодный пересмотр штатного расписания всех домов королевского двора в сторону увеличения, мест для всех желавших служить при дворе не хватало. Выбор придворных, особенно высокого происхождения, всегда был тесно связан с политическими обстоятельствами и желанием королей создать при дворе систему управляемого социального баланса. Окружение Екатерины Медичи в 1560-х — начале 1570-х гг. наглядно свидетельствует об этом.

Брантом в своем жизнеописании Екатерины Медичи, восхищаясь ее двором и прекрасными женщинами ее окружения, перечисляет ее дам и фрейлин, когда-либо состоявших на ее службе или пребывавших в ее свите, начиная с ее дочерей и принцесс крови, однако признается с сожалением, что не может вспомнить всех поименно. Тем не менее, приведенный им список придворных дам (более 170 имен!) совершенно не противоречит Положению ее двора, хотя не является полным; вместе с тем он содержит краткие, но важные замечания по характеристике положения при королеве отдельных дам: «родственница и доверенное лицо», ее «большая фаворитка/любимица», и т. д.[573]

Ключевой пост дамского двора Екатерины — гофмейстерины — занимали последовательно три герцогини и одна графиня. До 1560 г. таковой являлась старшая дочь Дианы де Пуатье, фаворитки Генриха II, Франсуаза де Брезе (Françoise de Brezé, duchesse de Bouillon) (1515–1577), жена маршала Франции Робера IV де Ла Марка, герцога Буйонского, принца Седана. В 1556 г., после смерти мужа, она часто пребывала в своем княжестве Седанском, а в 1560 г. Екатерина заставила ее отказаться от должности в пользу герцогини де Монпансье и запретила появляться при дворе[574].

Судя по списку дам свиты королевы, еще раньше, в 1559 г., сразу после смерти короля, из дома Екатерины были изгнаны (с принудительным отказом от должности) сама Диана де Пуатье (ум. 1566), занимавшая вторую строчку почетного списка (сразу после герцогини де Монморанси, Мадлены Савойской, иностранной принцессы), а также ее младшая дочь Луиза де Брезе, герцогиня Омальская (1521–1577), член клана герцогов Гизов. Королева-мать, уничтожая все следы влияния своей соперницы Дианы де Пуатье, пользуясь регентскими полномочиями, убрала из своего дома даже свекровь своей гофмейстерины, Гильметту Саарбрюккенскую (фр. Guillemette de Sarrebruck) (1490–1571), служившую при французском дворе еще фрейлиной Анны Бретонской, равно как дочь гофмейстерины, м-ль Антуанетту де Ла Марк (Antoinette de La Marck) (1542–1591), соответственно, внучку Дианы де Пуатье, будущую герцогиню де Монморанси, числившуюся среди autres dames[575]. Все пять дам — Диана, две ее дочери и внучка, равно как ее сватья, были вынуждены отказаться от своих должностей в силу личного и политического решения королевы-матери. Четверо из них никогда более не появлялись в ее доме; в какой-то момент, в штате 1567 г. снова мелькнет имя Антуанетты, как жены маршала Дамвиля (с 1579 г. герцога де Монморанси), но также быстро исчезнет из списков[576].

Екатерина Медичи, расправившись сначала с Дианой де Пуатье, и немного позже, после смерти Франциска II, удалив от двора ее союзников и прежних правителей, герцогов Гизов, в 1560/1561 гг., приблизила к трону Бурбонов, сделав своими гофмейстеринами жен принцев крови: сначала таковой стала одна из дам почетной свиты королевы-матери, племянница Франциска I, Жаклин де Лонгви, герцогиня де Монпансье (Jacqueline de Longwy, duchesse de Montpensier), жена Людовика III де Бурбона, герцога де Монпансье, представителя младшей ветви этого дома[577]; после ее неожиданной смерти в 1561 г., это место досталось другой даме свиты, соответственно, супруге иного принца крови, Шарля де Бурбона, принца де Ла Рош-сюр-Йон, Филиппе де Монтеспедон (Philippe de Montespedon, princesse de La Roche-sur-Yon) (ум. 1577), обладавшей при дворе большим моральным авторитетом[578]. Наконец, последней гофмейстериной королевы была назначена иная родственница королевской семьи, также прежде числившаяся среди дам свиты — итальянка Альфонсина Строцци (фр. Alphonsine Strozzi), графиня де Фиеск (Fiesque), приходившаяся двоюродной племянницей Екатерине, дочерью ее кузины Магдалены Медичи. Ее мужем был граф Сципион де Фиеск, капитан почетной свиты Луизы Лотарингской, супруги Генриха III[579].

Таким образом, все четыре дамы являлись родственницами королевской семьи (Диана де Пуатье приходилась троюродной сестрой Екатерине Медичи по линии Ла Тур д'Овернь), причем, две из них являлись женами принцев крови, одна — иностранного принца с суверенными правами. Только граф де Фиеск, итальянец без политических претензий и суверенных прав, занимал высокую придворную должность; остальных принцев корона использовала главным образом как военных капитанов и губернаторов областей. Политическая ангажированность поста гофмейстерины вместе с тем была тесно связана с должностной позицией дам свиты королевы-матери.

В основном таковыми являлись также герцогини, супруги принцев крови, иностранных принцев, высших должностных функционеров государства. Во многом королева была вынуждена их держать в своей свите, несмотря на личные предпочтения, поскольку речь шла о соблюдении политического баланса сил при дворе, гарантии союза короны с высшим дворянством, наконец, самом почетном окружении. У этих дам, в отличие от всех остальных, не было прямых обязанностей, кроме представительского сопровождения своей госпожи во время куриальных и общегосударственных церемоний[580]. Взяв на себя функции регентства и присвоив право распоряжаться своим двором, без оглядки на десятилетнего короля Карла IX, Екатерина Медичи, судя по Положению ее дома, также заставила удалиться от двора дам — родственниц Гизов, отстраненных от управления, что было логично, поскольку мужчины из дома Гиз-Лотарингских также покинули двор, хотя и не отказались от своих куриальных должностей, две из которых были коронными и несменяемыми. Так, своего места (но не должности) в свите лишилась Антуанетта де Бурбон, вдовствующая герцогиня де Гиз, несмотря на то, что являлась бабушкой королевы Франции и Шотландии Марии Стюарт, а также уже упоминавшаяся герцогиня Омальская, Луиза де Брезе (лишившаяся именно должности). Супруга герцога Франсуа де Гиза, Анна д'Эсте (Anne d'Este) (1531–1607), внучка Людовика XII, также была отстранена от придворных обязанностей, но в силу своего высокого происхождения (являясь дочерью Рене Французской и сестрой царствующего герцога Феррарского) получила предписание только покинуть двор. Мы увидим ее вновь при дворе на той же должности в 1568 г., уже в статусе герцогини Немурской[581]. Екатерина Медичи никогда не сжигала за собой мосты, и, удаляя на время влиятельную герцогиню, не прерывала с ней переписки, используя ее как посредницу для отношений с Гизами[582].

Положение дома королевы показывает, что в 1560-е гг. Екатерина Медичи оставила при себе всех дам, так или иначе связанных родством с королевской семьей и домом Бурбонов, или чьи мужья доказали свою лояльность правительству регентши. Среди прочих — Мадлена Савойская (Madeleine de Savoie, duchesse de Montmorency) (1510–1586), двоюродная сестра Франциска I, супруга коннетабля и герцога де Монморанси, бравшая на себя функции гофмейстерины в случае отсутствия таковой на службе и в итоге ставшая в 1570-х гг. гофмейстериной Елизаветы Австрийской, супруги Карла IX, как самая знатная на тот момент дама свиты[583].

Далее в иерархии дам значились: Диана Французская (1538–1619), герцогиня де Кастро и позже — герцогиня де Монморанси (с 1567), незаконная дочь Генриха II. Она всю жизнь провела при дворе и прославилась своим умением добиваться успеха на безнадежных переговорах; во многом благодаря ее усилиям в конце Религиозных войн помирятся Генрих III и Генрих Наваррский[584]; Жанна Бретонская, потомок герцогов Бретани из рода Капетингов, вдова виконта де Бросса, Рене де Лаваля-Монморанси (Brosse/Laval-Montmorency) и сестра герцога Жана д'Этампа, губернатора Бретани (одного из самых эффективных военных администраторов Франции и мужа знаменитой фаворитки Франциска I герцогини д'Этамп)[585]; Анна де Бурбон, герцогиня Неверская (Nevers) (1540–1572), дочь гофмейтерины королевы-матери, герцогини де Монпансье; сестры мужа последней, — герцогиня Неверская, Генриетта Клевская (Henriette de Clèves-Nevers) (1542–1601), крестница Генриха II, названная в его честь, близкая подруга Маргариты де Валуа и активная участница Религиозных войн, вышедшая позднее замуж за итальянского принца Людовико Гонзага; и Екатерина Клевская, принцесса де Порсиан (Porcien) (1548–1633), во втором браке жена герцога Генриха де Гиза, претендента на трон в 1580-х гг.[586]; Франсуаза де Лонгвиль-Орлеанская (Françoise de Longueville-Orléans, princesse de Condé) (1549–1601), сестра принца крови Леонора де Лонгвиля, принцесса де Конде, жена иного принца крови, знаменитого лидера французских протестантов Луи де Бурбон-Конде, брата короля Наваррского Антуана де Бурбона: во время событий Варфоломеевской ночи вместе с детьми она вернулась в католичество[587]; Антуанетта де Ла Тур де Ландри (La Tour de Landry) (ум. 1585), супруга Главного шталмейстера двора герцога де Роанне (Руанне), Клода де Гуффье (Gouffier/Roannais)[588].

Очевидно, что статус этих герцогинь и принцесс зависел главным образом от ранга и статуса их мужей вкупе с их собственным высоким происхождением, и приведенное поочередное расположение дам свидетельствует о том, что при дворе иерархия мужская прямо диктовала устройство женской. Аналогичным образом была выстроена иерархия иных дам свиты королевы, принадлежащих, судя по именам, к родовитому и титулованному дворянству, но уступающих дамам свиты как минимум, по титулу. Так, среди них уже нет герцогинь, за единственным исключением подруги королевы, герцогини д'Юзес, Луизы де Клермон, графини де Тоннер (Louise de Clermont, comtesse de Tonnerre, duchesse d'Uzès) (1504–1596), чей муж Антуан де Крюссоль (Crussol) получил свой титул в 1566 г. после назначения капитаном почетной свиты королевы-матери[589]. Среди autres dames также числилась ее сестра Анна де Клермон и племянница, Диана де Клермон[590].

Супруги других капитанов почетной свиты королевы также присутствовали в списке иных свитских дам: во-первых, Шарлотта де Вьенн, баронесса де Кюртон (Charlotte de Vienne, baronne de Curton) (1513-после 1570), гувернантка королевских детей, жена Жоашена де Шабанна (Joachim de Chabannes), барона де Кюртона, о которой в своих мемуарах с удовольствием вспоминала Маргарита де Валуа[591]; ее многочисленное потомство от обоих браков было хорошо пристроено при дворе (например, ее младшая дочь, Жильберта де Шабанн, была фрейлиной королевы-матери, а затем дамой свиты королевы Маргариты)[592].

Чуть позже в свите Екатерины Медичи появилась Габриэль де Рошешуар, мадам де Лансак (Gabrielle de Rochechouart, madame de Lansac) (1530 — после 1590), супруга капитана почетной свиты королевы-матери Луи де Сен-Желе (Saint-Gelais), сеньора де Лансака, сменившего герцога д'Юзеса на этом посту после его смерти в 1573 г.[593]

Ввиду многочисленности этой группы дам, в основном замужних, приведем лишь несколько имен, в порядке иерархии Положения: Мадлена Бретонская, родственница герцога д'Этампа и свитской дамы Жанны Бретонской, в браке — мадам д'Андуэн (Andoins); итальянская принцесса Фульвия Пико делла Мирандола (фр. Pic de La Mirandole), графиня де Рандан (Randan) (1533–1607), будущая гофмейстерина Луизы Лотарингской, супруги Генриха III, сменившая на этой должности свою умершую сестру Сильвию, графиню де Ларошфуко; родственница герцогини д'Юзес, Клод-Катрин де Клермон, баронесса де Рец (Claude-Catherine de Clermont, baronne de Retz) (при Генрихе III, герцогиня) (1543–1603), также подруга королевы-матери и жена маршала Альбера де Гонди (Albert de Gondi), барона де Реца, капитана сотни ординарных дворян дома короля, конфидента Екатерины и ее соотечественника, одного из главных организаторов и вдохновителей Варфоломеевской ночи[594]. Мать последнего персонажа, Мари-Катрин де Пьервив (Pierrevive), пребывала в свите иных дам королевы с 1540-х гг.[595].

В списке встречаются также члены королевского дома Шотландии: какое-то время в свите также находилась Джанет Стюарт, незаконная дочь Иакова IV (под именем Jehanne Stuart, bastarde d'Ecosse) (ум. 1562), родившая в 1551 г. сына от Генриха II (сразу узаконенного и известного как герцог Ангулемский)[596], и Леонор Стюарт, незаконная дочь Джона Стюарта, герцога Олбани, жена Жана де Лопиталя, графа де Шуази (L'Hôpital/Choisy), камергера короля, гувернантка младшего сына королевы-матери, герцога Анжуйского[597].

Конечно, среди иных дам преобладали француженки: Положение и список Брантома однозначно говорят о том, что корона отдавала предпочтение именно французским фамилиям. Помимо названных женщин, мы встречаем, например, имена Клод Гуффье, графини де Шарни (Gouffier/Charny), сестры Главного шталмейстера герцога де Роанне; Шарлотты Пикар д'Эскето (Picard d'Esquetot), жены маршала де Бриссака, а также имена жен и сестер канцлеров и государственных секретарей Франции 1560-х гг. — Лопиталей, Роберте и Бошетелей (Robertet/Bochetel). Так, Мария Морен (Morin), жена канцлера Франции Мишеля де Лопиталя, после его назначения в 1560 г., заняла место Антуанетты де Серизе (Serisey), вдовы канцлера Оливье[598].

Фрейлины

Положение при дворе фрейлин, незамужних девушек, зависело не только от фавора их госпожи, но также от положения и влияния их отцов и матерей. Традиция выбирать фрейлин из родовитых или влиятельных семей Франции, пусть не высшего ранга, судя по именам Положения, закрепилась в доме Екатерины. Вслед за британской исследовательницей Уной Макилвенна, предпринявшей недавно попытку изучения дамского двора Екатерины и сделавшей акцент на биографии тех из дам, кто так или иначе оставил след в политической истории[599], рассмотрим отдельных персонажей среди фрейлин королевы 1550–1560-х гг., чтобы продемонстрировать характерные родственные связи членов французского двора.

Девушки/девочки 11–15 лет, попадая в дом королевы-матери, пребывали в статусе фрейлин вплоть до своего замужества, чтобы затем продолжить службу в качестве свитской дамы отряда autres dames, или же, в случае отсутствия места, поступить на службу к царствующей королеве Франции или в дома сестер (теток) короля. Среди прочих, в Положении упоминаются, например, Жанна д'Эскубло, м-ль де Сурди (Escoubleau de Sourdis), дочь Жана д'Эскубло, гардеробмейстера Франциска I, с 1564 г. — жена Луи де Гокура, сеньора де Клюи (Gaucourt/Cluis), камергера герцога Алансонского (Анжуйского), младшего сына Екатерины; Жанна де Сепо, м-ль де Вьевиль (Scepeaux de Vielleville), дочь маршала Франсуа де Сепо де Вьевиля, знаменитого военачальника, дипломата и королевского советника, вышедшая замуж (1555) за главного сенешаля Лотарингии (Olric Du Châtelet, Seigneur de Deuilly) и перешедшая на службу к дочери Екатерины, Клод де Валуа, герцогине Лотарингской в середине 1560-х гг.[600]; Жанна Оливье (Jeanne Olivier), дочь канцлера Франции Франсуа Оливье, позже — жена Антуана де Монши (1560), сеньора де Сенарпона (Monchi-Senarpont), королевского камер-юнкера; Маргарита де Бертран (Bertrand)), дочь Жана де Бертрана, хранителя печатей Франции и канцлера самой Екатерины, ставшая женой (1555) Жермена-Гастона де Фуа-Кандаля, маркиза де Транса (Foix-Candale, marquis de Trans), королевского советника в Частном (Privé) совете и известного военного капитана в Гиени[601].

Как видно, все перечисленные девушки принадлежали к разным социальным группам второго сословия, поскольку две из них представляли родовитое дворянство, дворянство шпаги, две — дворянство мантии. Положение их отцов на куриальной службе — придворный, королевский советник/военный капитан и два высших магистрата — и их политическая лояльность обеспечили им почетное место при королеве-матери, позволив в дальнейшем успешно выйти замуж; причем, три из них сохранили куриальную службу как дамы свиты членов королевской семьи, в том числе потому, что их мужья обладали придворными постами.

Стремление найти брачную партию среди дворян/дворянок, прежде всего имеющих придворную службу или как минимум вхожих ко двору, было характерно и для женщин, и для мужчин. Предыдущие и последующие примеры карьер иных фрейлин также свидетельствуют о том, что родители использовали возможности для устройства своих детей в дома членов королевской семьи, рассматривая куриальные места как семейную собственность, ренту, передаваемую по наследству. Брачные партии при дворе были вполне обыденны, поскольку объединение финансовых, функциональных и прочих возможностей нескольких семей позволяло действовать кланово и заставляло королей считаться с их интересами. Богатые и влиятельные выходцы из третьего сословия, будучи высокими чинами в королевской администрации, парламенте, в армии или при дворе, активно обзаводились женами из родовитых, зачастую бедных семей, и, соответственно, повышали статус своих детей. С другой стороны, богатые придворные наследницы обращались к помощи и покровительству членов королевской семьи, которые специально давали разрешение на их браки, особенно если речь шла о фрейлинах[602].

О трех скандально известных фрейлинах Екатерины Медичи 1560-х гг. написано достаточно много, хотя по большей части в художественной литературе. Мы же подчеркнем их семейные связи, оставшиеся вне внимания историков, чтобы подтвердить наше предположение, что весь дом королевы-матери в родственном отношении был тесно и намеренно связан с дворами предыдущих монархов, равно как иными домами, составляющими двор.

Прежде всего, речь идет о м-ль де Лимей (Limeuil), Изабель (в Положении — Изабо: Ysabeau) де Ла Тур (Isabelle de La Tour) (1531–1609), которая была взята в дом Екатерины в 1550-е гг. как ее бедная родственница, дочь провинциального барона де Лимея, кузена королевы в четвертой степени (по линии Ла Тур д'Овернь). Однако со стороны бабушки, Антуанетты де Понс (Pons), свитской дамы Анны Бретонской, и ее брата, Франсуа де Понса, камергера Людовика XII, традиции придворной службы были в наличии[603]. В 1564 г. м-ль де Лимей произвела скандал при дворе рождением незаконного ребенка от принца де Конде, одного из лидеров протестантов, которого она обхаживала по настоянию Екатерины Медичи[604]. Королева-мать смогла скрыть детали происшествия, которые неизвестны и по сей день, и в дальнейшем не бросила свою родственницу, выдав ее замуж (1567) за придворного финансиста и кредитора, флорентийца Сципиона Сардини (Sardini), которого спешно возвели во дворянство и даровали титул виконта де Бюзанси (Buzancy), наряду с должностью в доме Екатерины: он стал хранителем ее печатей[605]. Тем самым, виконтесса де Бюзанси лишилась должности, будучи скомпрометированной, но не права нахождения при дворе.

Похожая история была связана с другой фрейлиной дома Екатерины, Луизой де Ла Беродьер дю Руэ (La Béraudière du Rouhet) (1530 — после 1590), которая, в свою очередь, при содействии королевы стала возлюбленной брата принца де Конде, короля Наваррского Антуана де Бурбона, и, как считают, смогла убедить его вернуться в католическую веру и помириться с двором. Она также имела от него незаконного ребенка (1554), который был признан отцом и стал впоследствии архиепископом Руанским. Эта дама являлась дочерью королевского хлебодара Рене де Ла Беродьера, сеньора де Лиль-Журден (L'Isle-Jourdain), и была замужем (1562) сначала за Луи де Мадайаном, бароном д'Эстиссаком (Madaillan/Estissac), генеральным наместником Пуату и также королевским хлебодаром; а во втором браке (1573) — за Робером де Комбо, сеньором д'Арси-сюр-Об (Combault d'Arcis-sur-Aube), гофмейстером и приближенным Генриха III, т. е. сделала блестящие партии. Несмотря на свою репутацию, в 1575 г. мадам д'Арси-сюр-Об была назначена хранительницей гардероба и драгоценностей королевы Луизы Лотарингской, видимо, не без влияния ее супруга и благожелательного отношения к ней со стороны короля и его матери[606].

Определенное исключение представляла собой биография Рене де Рье, называемой при дворе «прекрасная Шатонеф» (Брантом) (Renée de Rieux de Châteauneuf) (р. 1550), фаворитки Генриха III, дочери знатного бретонского дворянина Жана де Рье, сеньора де Шатонефа[607]. Ее имя появилось в штатном расписании в середине 1560-х гг.[608] Несмотря на то, что ее отец не имел придворной должности, поскольку рассчитывал на церковную карьеру, ее родной дядя Клод I, сеньор де Рье, маршал Франции, являлся одним из капитанов свиты Франциска I, разделившим с королем мадридское пленение (1525/26). Благодаря королевскому фавору, он женился на принцессе крови Сюзанне де Бурбон, дочери гофмейстерины Екатерины Медичи герцогини де Монпансье[609]. Видимо, благодаря этой родственной связи девушка попала в число фрейлин королевы-матери.

Будучи богатой наследницей, она прославилась тем, что одевалась подобно царствующей королеве Луизе Лотарингской, о чем нам рассказывает Брантом, продолжая получать покровительство и знаки внимания от короля[610]. В 1575 г., с разрешения королевской семьи, она вышла замуж за капитана королевских галер, итальянского (видимо, флорентийского) сеньора Антинотти (Antinotti), став одной из autres dames, но в 1577 г. из ревности смертельно ранила мужа в Лувре[611]. Генрих III спас ее от судебного преследования, но придворная карьера прекрасной Шатонеф закончилась: ей было предписано навсегда покинуть двор. Ее имя еще раз мелькнуло на фоне другого резонансного происшествия, когда ее второй супруг, также итальянец-флорентиец и также капитан королевских галер, Филипп Альтовити, барон де Кастеллан (Altoviti/Castellane), с которым они жили в Марселе, смертельно ранил герцога Ангулемского, сводного брата короля, и сам погиб во время ссоры (1586)[612].

Во всех словарях и справочниках дата ее смерти значится как неизвестная, поскольку о ней более нет упоминаний в источниках. Однако в одном из частных собраний в Ажене (Франция) в 2016 г. нашлись два документа (судебные требования к баронессе де Кастеллан по имущественным делам), свидетельствующие о том, что как минимум в 1607 г. Рене де Рье еще была жива, владея своим домом в Марселе, с видом на море, «с тремя садами, двумя нижними дворами, двумя складскими помещениями, конюшней, и винным погребом»[613]. Ее двое детей сделали вполне успешные карьеры: сын стал губернатором стратегической крепости Бель-Иль в Бретани, дочь — женой маркиза де Бомон[614].

В своих «Галантных дамах» Брантом, известный дамский угодник и апологет французского двора, не зря признавался: «Итак, двор наш пользуется эдакой сомнительной репутацией, и сложилась она не сегодня: издавна считается, что парижские придворные, да и все прочие дамы не слишком строго пекутся о своей нравственности, в отличие от провинциалок, которые смирно сидят у себя по домам»[615].

* * *

Таким образом, ни одна из дам и фрейлин не попала в дом Екатерины Медичи случайно. Налицо семейный протекционизм вкупе с фавором коронованных персон, политической и финансовой необходимостью, как в случае с иностранцами, шотландцами и итальянцами. Практически все рассмотренные дамы и девушки являлись потомственными придворными и занимали место при королеве в соответствии с положением их семей. Очевидно, что именно в XVI столетии начало складываться «общество двора» — термин, применяемый ко двору следующего столетия, но, тем не менее, вполне удобный для обозначения процессов, происходивших при дворе последних Валуа. Женская составляющая двора, общество «галантных дам», по выражению Брантома, с ее четкой иерархией должностей и рангов, сложным отбором претендентов на вакантные места при королеве, стала системным элементом всей куриальной конструкции, чего не было в предыдущих столетиях. Политические посты гофмейстерины и дам свиты, зарезервированные для герцогинь и принцесс — носительниц наивысшего титулярного достоинства, с менявшимися лицами от царствования к царствованию, зависели напрямую от социально-политического (а также и религиозного) расклада при дворе и носили представительский и церемониальный характер. Они сочетались с нижестоящими служилыми должностями, наделенными почетными, и при этом конкретными обязанностями, связанными с организацией повседневной жизни королевы, — иных дам свиты, наставниц и фрейлин. Наконец, обслуживающий персонал дамского двора, — женщины, выполнявшие черновую работу, также могли быть рекрутированы ко двору только с согласия гофмейстерины и при личном знакомстве с каждой из кандидаток.

Еще одной важной чертой этого дамского двора было совмещение должностей, аналогичное в мужских подразделениях двора. Если мы посмотрим на Положение дома Марии Стюарт за 1560 г., то увидим, что практически все свитские дамы Екатерины Медичи также числились в доме ее невестки[616]. Не могли совмещать должности только фрейлины и их наставницы. Дамы приступали к своим обязанностям в доме царствующей королевы или дочерей Франции, когда заканчивалась дежурная смена при королеве-матери. Происходил своего рода обмен дамами в женских домах, которые, благодаря нескольким постам, могли большую часть времени года находиться при дворе, как и их мужья, отцы и прочие родственники, получать жалованье и дары, столоваться и участвовать в политических делах. Ситуация не изменится и в последующее время. Тем самым горизонтальные и вертикальные связи двора, нацеленные на укрепление куриального института, становились цементирующей основой и социальной поддержкой французской короны.

Мужчины

Мужская составляющая дома Екатерины Медичи была тесно связана с дамским двором и остальными домами, хотя и не вошла в историю такими же знаменитыми именами, как женские. Никола Ле Ру, изучавший ближайшее мужское окружение Екатерины Медичи, сделал акцент на биографиях и карьере капитанов почетной свиты королевы-матери, а также на мужчинах-итальянцах, которые благодаря ее протекции попали в дом короля и ко двору, в частности, Альбера де Гонди, герцога де Реца[617]. Между тем, стоит также взглянуть на должностную и родственную преемственность этих капитанов, а также назвать иных, второстепенных мужских персонажей ее окружения, чтобы представить полноценную картину ее дома и показать степень его интеграции в остальной двор.

Не принимая во внимание маршала де Сент-Андре, отставленного еще в начале царствования Генриха II (поскольку нас интересует двор королевы более позднего времени), трое уже названных мужчин, чьи жены также состояли в штате королевы-матери, поочередно занимали самый почетный пост в ее доме (1550–1589). С 1550 по 1560 г. капитаном почетной свиты, вплоть до своей кончины, являлся Жоашен де Шабанн, барон де Кюртон, камер-юнкер Франциска I, военный капитан. Он был уже потомственным придворным, поскольку его отец, Жан де Шабанн, занимал должность камергера при Людовике XII, а среди его предков числился Жак де Шабанн, Главный распорядитель двора при Карле VII. К тому же семья Шабаннов приходилась родственниками Екатерине Медичи и заодно (что было немаловажно в 1550-е гг.) — Диане де Пуатье, поскольку бабкой Жоашена была представительница семьи Ла Тур д'Овернь[618].

В 1560 г. его сменил Антуан де Крюссоль, барон, а с 1565 г. герцог д'Юзес, единственный, кто приобрел высшее достоинство среди капитанов свиты, благодаря особенной протекции королевы-матери. Надо полагать, сделано это было с целью поднять статус мужского окружения, равно как авторитет дома Екатерины Медичи, единственной королевы в 1560-х гг., и регентши Франции, — страны, погруженной в гражданские войны. Правда, это решение королевы было беспрецедентным, поскольку барон д'Юзес и его жена — подруга королевы и гувернантка Карла IX, были протестантами (до 1572 г.); Екатерина их использовала как посредников при общении с гугенотскими лидерами и капитанами. Герцог также не случайно попал в дом королевы, начав свою карьеру как ординарный камер-юнкер Генриха II, будучи также потомственным придворным: его отец, Шарль де Крюссоль, и дед, Жак де Крюссоль, бароны д'Юзес, поочередно являлись Первым и Главными хлебодарами двора, а мать — Жанна де Женуайак, являлась дочерью Главного шталмейстера Франции (см. гл. I)[619].

После смерти герцога д'Юзеса, в 1573 г. дом Екатерины Медичи возглавил другой ее приближенный и конфидент, Луи де Сен-Желе, сеньор де Лансак, потомок знаменитого феодального рода Лузиньянов, известный также как посол и дипломат, который исполнял свои обязанности вплоть до 1589 г., ненамного пережив свою госпожу. Его появление при дворе, как и в предыдущих случаях, случилось по причине куриальной службы его отца, Александра де Сен-Желе, посла при католических королях и королевского советника в 1500-х гг., а также его матери — Жакетт де Лансак, свитской дамы Луизы Савойской[620]. Выполняя различные поручения королевы-матери, Лансак участвовал в работе Тридентского собора, вел переговоры с Католической лигой, к которой в итоге примкнул в 1585 г., и гугенотами[621]. По рекомендации Екатерины, Генрих III утвердил его в качестве капитана сотни дворян своего дома, — поста, оставшегося вакантным после смерти д'Юзеса, а также посвятил в кавалеры Ордена Св. Духа[622].

Все трое мужчин, таким образом, принадлежали к известным дворянским фамилиям Франции, не уступая друг другу в степени знатности. Их жены пребывали в штате Екатерины Медичи в отряде свитских дам, а дети (в случае герцога д'Юзеса, племянники) продолжили служить при дворе Генриха III, и позднее, при дворе Бурбонов. Именно родственные связи и многолетняя традиция куриальной службы их семей, вместе с фавором монархов позволила им сделать придворную карьеру, укрепив материальное благополучие и статусные позиции. Совмещение постов в доме королевы и доме короля позволяло им и их родственникам являться частью единого организационного и куриального пространства, что будет закреплено в Регламентах Генриха III.

Капитан почетной свиты дома королевы так или иначе был вовлечен во все политические коллизии, особенно в период религиозного конфликта и в условиях, когда дом королевы-матери был эпицентром принятия ключевых решений в государстве: по этой причине короли особенное значение придавали безусловной лояльности этой персоны. Герцогу д'Юзесу простили его обращение в протестантизм в период, когда еще были иллюзии о возможном сосуществовании обоих религий, но вынудили вернуться в католическое сообщество в 1572 г., вознаградив достоинством пэра. Его супругу, соответственно, согласно ее рангу герцогини, включили в штат дам Екатерины[623]. Однако, в дальнейшем, в условиях обострения политической борьбы, Генрих III пресекал все попытки любого возвышения дома своей матери, не допустив возведения в ранг герцога сеньора де Лансака, не утвердив нового кардинала в качестве главы ее церковного двора, оставив неизменной высшую должностную номенклатуру ее дома, которая отличалась от номенклатуры дома короля: носители главных постов именовались первыми, но не главными. При этом допускался штатный рост дома королевы, что служило консолидации придворного дворянства и формированию королевской клиентелы.

Первым гофмейстером дома Екатерины Медичи в течение многих лет являлся итальянец из Модены Жан-Батист Сегизо (Jean-Batiste de Seghiso/Seghizo), которому еще в 1547 г. она пожаловала небольшую сеньорию Буж (Bouges) в Берри, «в знак благодарности за верную службу, добрые и важные услуги, нам оказанные»[624]. Всего при дворе, по подсчетам французского историка Ж.-Ф. Дюбо, в 1560-е гг. служило 44 итальянских дворянина[625]. По-видимому, Сегизо поступил на службу еще в бытность ее дофиной, и сохранял свою должность вплоть до 1571 г., когда его сменил барон Антуан де Серлан (Serlan/Sarlan/Sarlant) (ум. 1586), прежде — ординарный гофмейстер ее дома и одновременно — ее Первый форшнейдер[626]. Серлан также был доверенным лицом и советником королевы, которому она поручала различные миссии и деликатные дела: так, например, в ноябре 1586 г. ему было приказано собрать и доставить ко двору все необходимые сведения о событиях, связанные с мятежом королевы Наваррской, Маргариты де Валуа, для принятия последующего решения королем. Именно ему адресовала свое прощальное (как ей казалось) письмо ко двору арестованная королева Маргарита, обвиняя свою мать и брата-короля во всех своих злоключениях[627]. О бароне де Серлане, чей замок до сих пор сохранился в Оверни, можно сказать лишь, что он происходил из старинного рода, и поступил на куриальную службу в 1535 г., сразу попав в дом дофины. Последнее, видимо, было связано с тем, что Екатерина Медичи являлась графиней Оверни (1524), и оказала протекцию одному из своих дворян, сделав его одновременно смотрителем вод и лесов этой провинции и заодно назначив губернатором Клермона, главного города области[628]. В 1568 г., для усиления своего влияния на окружение Карла IX, королева добилась для него места Первого гофмейстера дома короля, т. е. фактически ключевого куриального положения, поскольку герцог Генрих де Гиз, Главный распорядитель, пребывал при дворе только эпизодически. Только в 1577 г., под предлогом борьбы с совмещениями должностей при дворе, а на деле — с целью замены ставленников своей матери на персон своей клиентелы, Генрих III лишил этого места барона де Серлана, который вернулся к основным обязанностям в доме королевы-матери[629].

Службы хлебодара и виночерпия королевы возглавлялись в 1550 — начале 1560-х гг. братьями Куртене (Courtenay), Франсуа и Эдмом де Блено (Bléneau), прямыми потомками короля Людовика VI, но при этом не считавшимися принцами крови, по причине дальности родства с правящей семьей (таковыми корона признавала лишь потомков Людовика Святого). Семья Куртене, несмотря на то, что ее представители носили когда-то императорский титул в Константинополе, со временем превратилась в обычных родовитых дворян, подвизающихся на куриальной и военной службе[630]. Тем не менее, Валуа не забывали об их высоком происхождении: так, оба брата начали свою карьеру как пажи Людовика XII, прославились в битве при Мариньяно, затем продолжили службу в доме Элеоноры Австрийской в качестве хлебодаров, и завершили ее в доме Екатерины Медичи[631]. Франсуа де Куртене также являлся наставником (gouverneur) сыновей Генриха II. Известно также, что его сын Гаспар, участник Религиозных войн, тщетно пытался добиться от Генриха IV признания за своей семьей статуса принцев крови[632].

Первым шталмейстером в 1560–1580-х гг. являлся Пьер де Марконне, сеньор де Фрозес (Pierre de Marconnay/Frozés, в Положении значится как Froses), под началом которого служил также его старший (!) брат Шарль де Марконне, сеньор де Барблиньер (Barbelignière), а затем и племянник, тоже Шарль де Марконне[633]. В 1551 г. в списках дворян при королевской псарне мелькало имя сеньора де Марконне, lieutenant de venerie, возможно, одного из них же[634]. Судя по всему, фамилия принадлежала к мелкому дворянству области Пуату[635]. Известно также, что дочь Пьера, Мария-Диана де Марконне, была замужем за гофмейстером дома Луизы Лотарингской Пьером Гриньоном, сеньором де Пелиссоньером (Grignon/Pelissonnière)[636].

Вообще, судя по рядовым гофмейстерам, хлебодарам, виночерпиям, дворянам при столе королевы и шталмейстерам, эти места занимали представители среднего, но чаще мелкого дворянства, имена которых с трудом можно отыскать в отдельных справочниках по генеалогии и геральдике. В Положении дома королевы-матери многие вообще указаны без имен, а только как владельцы отдельных сеньорий. Практически никто из них, за редким исключением, не имел титула выше барона или экюйе; чаще всего они значатся просто как «сеньоры/seigneur/sieur». Надо полагать, их кандидатуры для утверждения предлагались капитану почетной свиты и королеве руководителями служб, с учетом разных обстоятельств, в том числе, наличия традиции куриальной службы в семье, репутации, просьб со стороны более высокопоставленных лиц, финансовых возможностей соискателя (необходимость уплаты взноса короне за право отправлять свои почетные обязанности). К этому добавлялась негласная купля-продажа должностей, которая постепенно охватывала двор последних Валуа. Чаще всего, ординарные дворяне разных служб совмещали две куриальные должности, как в доме королевы, так и в остальных домах двора, подобно благородным дамам, и служили в итоге по 6–8 месяцев при дворе. Один из итальянских посланников при французском дворе писал: «Все дворянство, когда не находится при дворе, где они пребывают в продолжение трех четвертей года, живет в деревнях», т. е. в своих замках и поместьях[637].

Среди прочих ординарных дворян дома Екатерины можно увидеть некоего сеньора (без указания имени) де Корде (Cordais), виночерпия, «племянника барона де Кюртона», капитана свиты; Жака д'Орадура (Oradour), форшнейдера, дворянина из Оверни и зятя гофмейстера Серлана; братьев Жильбера и Жана де Бофор, служащих при королевском столе, родственников баронессы де Кюртон, — т. е. представителей рядового звена двора, для которых куриальная служба и покровительство монарших и аристократических персон являлись способом существования, важным материальным подспорьем, а зачастую и единственным источником дохода[638]. Попытавшийся спрятаться от мира у себя в замке, Мишель де Монтень, «утомленный рабским пребыванием при дворе» и решивший «скрыться в объятиях муз, покровителей мудрости» (в 1571), очень быстро понял, что сеньориальных доходов не достаточно для обеспечения безбедной жизни его семьи и поддержания в порядке замкового хозяйства: спустя два года он вынужден был вновь просить должность у Карла IX, став ординарным камер-юнкером и активным участником куриальной жизни[639].

Как отмечалось выше, до 1560 г. личный совет Екатерины Медичи возглавлял кардинал Жан де Бертран (1482–1560), хранитель печатей Франции, которого позже сменил Мартен де Бон, епископ Дю Пюи-ан-Веле (Martin de Baune, évêque Du Puy-en-Velay), канцлер королевы-матери, типичный придворный епископ, никогда не бывавший в своем диоцезе, родственник известной куртизанки и свитской дамы Екатерины баронессы де Сов. В числе советников мы встречаем также Кристофа де Ту (Christophe de Thou), Первого председателя Парижского парламента, отца знаменитого историка Жака-Огюста де Ту; Барнабе Бриссона (Barnabé Brisson), также Председателя парламента, знаменитого юриста и автора Кодекса Генриха III, оставшегося роялистом и погибшего в 1591 г. от рук лигеров в Париже; наконец, имя Жана Дю Тийе (ум. 1570), Президента палаты счетов королевы, известного правоведа, идеолога абсолютизма и историка[640].

Интересно, что трое из многочисленных секретарей королевы, которые обслуживали и ее лично, и ее совет в 1560-е гг., стали государственными секретарями (по сути, министрами) Франции, которых всего было четверо. Это случилось почти одномоментно, и, надо полагать, при ее прямой протекции: так, Симон Физес, барон де Сов (Simon Fizes de Sauve), муж баронессы де Сов, занимал свой пост с 1570 по 1579 гг., курируя вопросы внутренней политики и военного ведомства; Пьер Брюлар де Жанлис (Pierre Brûlart de Genlis) вел иностранные дела и координировал переписку с послами Франции с 1569 по 1588 гг.; Клод Пинар, барон де Кремай и де Малин (Claude Pinart, baron de Cremailles et de Malines) в 1570–1588 гг. отвечал за финансовую политику государства[641].

Наконец, церковный двор Екатерины, как уже отмечалось, возглавлял вплоть до своей смерти в 1568 г. ее родственник-флорентиец, главный раздатчик милостыни Бернардо Сальвиати (фр. Bernard Salviati) (1508–1568), сын Джакобо Сальвиати и Лукреции Медичи, епископ Сен-Папуль (Saint-Papoul). В виду его частого отсутствия, его замещал Первый раздатчик Луи Ле Бутийе (Louis Le Bouteiller), доктор теологии, аббат Нотр-Дам дю Релек (Nôtre-Dame du Relec) в Бретани, о котором мало что известно[642]. Племянник кардинала, Франческо Сальвиати, командор Ордена Св. Лазаря Иерусалимского, в 1570-х гг. занимал должность Первого шталмейстера в доме Маргариты де Валуа[643].

* * *

Екатерина Медичи царствовала при своем дворе, который использовала как главное средство управления Францией, на какое-то время превратив его в центральную часть всего куриального института. По словам Брантома, «ее двор был таков, что когда она умерла, говорили вовсю, что двор никогда не станет прежним двором, потому что во Франции уже не будет такой королевы-матери»[644]. Воплощала ли она в своей деятельности «Град женский», как пишут некоторые авторы, мы можем только предполагать, хотя, бесспорно, вслед за Маргаритой Наваррской она была читательницей книг Кристины Пизанской[645]. Действительно, ее двор даже современниками больше воспринимался прежде всего как дамский двор, выстроенный иерархически, с престижными должностями и возможностью быть рядом с коронованной особой, приобщением к Величеству, богатству, власти, развлечениям. Вместе с тем он был неразрывно связан с мужской частью как дома королевы-матери, так и остальных составляющих большого двора, родственно и функционально, потому что позволял совмещать посты в разных горизонтальных подразделениях одного дома или разных домов, и также поощрял семейную, клановую службу. Невероятный рост двора Екатерины Медичи, более чем в полтора раза за тридцать лет, повлек за собой учреждение разнообразных служб, как уникальных дамских, так и мужских, повторяющих службы дома короля, а также увеличение числа придворных, как женщин, так и мужчин. Этот процесс свидетельствовал о важном политическом и функциональном значении, которое придавалось дому королевы, игравшему зачастую ключевую роль по выработке государственных решений. Именно в правление Екатерины интеграция дома королевы в остальной двор завершилась, что стало одной из характерных черт Ренессансного двора, когда мужчины уже не могли не считаться с дамским влиянием при дворе, были вынуждены принимать во внимание его возможности и пытались их использовать. Став активными акторами французской куриальной и государственной жизни, знатные женщины двора XVI в. навсегда вошли во французскую политику и систему публичной власти, изменив общество двора: более оно никогда не станет мужским. Даже реформатор двора Генрих III, попытавшийся нивелировать политическое влияние своей матери и ее двора, смог лишь совершенствовать куриальную систему, созданную до него, добившись, чтобы двор королевы-матери снова стал младшим.

Однако для всей этой массы служб, должностей и иерархий большого двора необходимо было найти универсальный механизм, позволявший дать ход всей куриальной системе, вдохновить тело Франции. Таковым стал повседневный церемониал французского двора, учрежденный королевскими регламентами. По инициативе Екатерины Медичи было предпринято несколько попыток куриальной и церемониальной реформы.

§ 2. Куриальная реформа и Регламенты двора в 1560 — начале 1570-х гг.

Французский историк Юбер Метивье в свое время совершенно справедливо отметил, что Екатерина Медичи была «одержима соблюдением этикета», привив это своему сыну Генриху III. Речь идет о куриальных реформах 1570–1580-х гг., продолживших начинания Франциска I[646]. Между тем на деле эти реформы начались раньше, в правление Карла IX, что мы попробуем доказать. Буквально с первых дней своего правления при десятилетнем короле королева-мать столкнулась с проблемами, которые тщетно пытались решить герцоги Гизы, правившие при Франциске II (1559–1560): религиозным брожением в стране, сопровождающимся пока эпизодическими, но при этом регулярными военными стычками католиков и протестантов, но самое главное — колоссальным дефицитом средств на государственные нужды, в том числе, нехваткой денег на содержание двора. Еще кардинал Лотарингский грозился повесить во дворе Амбуазского замка каждого, кто осмелится обратиться с прошением к королю о пенсии и финансовой помощи[647]. Королевский долг в целом составлял 43 млн. турских ливров, при годовом доходе около 13 млн. (1560)[648]. Принимая во внимание, что двор финансировался главным образом из косвенных налогов (aides) (примерно 2 млн. т.л. в 1576 г.), и при этом тратил средства, значительно превышающие возможности налоговой базы (3 800 000 т.л. в 1576 г.), нужно было срочно сокращать расходы[649].

Ж.-О. де Ту писал в своей «Истории моего времени»: «Следуя обещанию, которое канцлер [Франции Мишель де Лопиталь] дал [Генеральным] штатам [в декабре 1560 г.], были пересмотрены некоторые статьи расходов. Содержание служащих дома короля [в 1561 г.] было уменьшено на треть. Также уменьшили на треть все пенсионы, за исключением предназначенных для иностранцев»[650]. Эти меры не коснулись содержания дома самой Екатерины Медичи, ни количества занятых на службе лиц. Видимо, траты на двор были по-прежнему настолько велики, что Екатерина вскоре решила обратиться к испанскому опыту — образцовому двору испанских Габсбургов. 9 августа 1561 г. она писала французскому послу в Испании епископу Лиможскому, Франсуа де Лобеспину:

«Господин де Лимож, поскольку король мой сын еще пребывает в том возрасте, который не позволяет вести дела в полной мере, я пытаюсь всеми путями сократить его расходы с тем, чтобы вернуть платежеспособность. И поскольку мне известно, что испанский порядок более бережлив, чем наш, я желала бы во что бы то ни стало увидеть Положение о доме короля Испании, моего доброго сына, [а именно], сколько людей из числа живущих при дворе питается [за счет короля], сколько состоит на жаловании или ином вознаграждении.

Посему прошу Вас, господин де Лимож, приложить усилия, чтобы найти для меня это Положение, равно как Положение о доме моей дочери, королевы [Испании], ибо оба [Положения] мне весьма понадобятся… для моей цели. При возможности напишите мне также о порядке, который соблюдается при поездках [королей] по стране, а именно, кто их сопровождает из числа лиц на королевском содержании, каким образом происходит размещение служащих в местах остановок, как перевозится багаж. [Все это] прошу прислать при первой же оказии»[651].

Нам неизвестно, выполнил ли посол королевское поручение и отправил ли описание испанского двора, в 1560/61 гг. осевшего в Мадриде, — маленьком городе, не сравнимом с Парижем; наконец, насколько помогла эта информация куриальным мероприятиям королевы-матери[652]. Судя по ориентировочным подсчетам, испанский двор Филиппа II и Елизаветы Французской действительно в численном отношении уступал двору французскому (в доме короля служило 1500 чел.), и надо полагать, был более экономичен, хотя гораздо лучше упорядочен церемониально[653]. Во всяком случае, сократить французский двор королеве не удалось: во время Большого путешествия по Франции (Grand Tour) в январе 1564 — мае 1566 гг. королевский поезд достигал 18 000 человек[654]. Во имя экономии средств Екатерина ввела в практику задержку выплаты жалованья (которое обычно выплачивалось раз в квартал) как служащим двора, так и членам Парижского парламента (иногда на несколько месяцев), тем более что средства с косвенных налогов, да еще и в условиях религиозных волнений в стране, поступали в казну нерегулярно[655]. Освободившиеся деньги пускались в рост разными способами благодаря придворным финансистам[656].

Для организации церемониального пространства, способного вместить огромную массу людей, особенно в дни праздников, балов, процессий и шествий, а также в связи с появлением царствующей королевы Франции Елизаветы Австрийской, супруги Карла IX (1571), Луврский замок-дворец постоянно перестраивался и расширялся. Наконец, в 1564 г. началось строительство нового дворца — Тюильри — специально для Екатерины Медичи и ее двора, расположенного напротив Лувра и соединенного с ним галереей, с единым садово-парковым пространством, куда королева-мать переселилась в 1580-е гг.[657]. По причине нехватки средств, ни один из дворцов так и не был достроен в XVI в., однако Париж, особенно в зимние и осенние месяцы, стал постоянным пристанищем двора. По мнению К. цум Кольк, королева-мать сделала его городом-резиденцией двора во второй половине 1560-х гг., в том числе с целью экономии куриального бюджета и соображений безопасности, особенно после т. н. «сюрприза в Мо» 1567 г. — попытки захвата королевской семьи гугенотами[658].

2.1. Идеальный церемониал двора в представлении Екатерины Медичи

Среди писем Екатерины Медичи, адресованных королям, своим сыновьям, выделяется письмо, которое долгое время датировали 8 сентября 1563 г. и которое именно под этой датой вошло в публикацию бумаг королевы, под редакцией Эктора де Ла Феррьера[659]. По содержанию оно скорее напоминает пространную инструкцию, адресованную королю Франции, в которой подробно расписана организация повседневной церемониальной жизни двора времен Франциска I и Генриха II, с тем, чтобы новый король последовал рациональной и благородной традиции, установленной его предками. Вплоть до недавнего времени исследователи были убеждены, что письмо адресовано 13-летнему Карлу IX, только что вступившему в совершеннолетний возраст (27 июня) и формально принявшему бразды правления в свои руки[660]. Впервые оно было опубликовано с датой — 1563 г. — Жаном Ле Лабурером («советником и раздатчиком милостыни короля») в его «Дополнениях к Мемуарам мессира Мишеля де Кастельно» в 1731 г.[661]

Однако мы обратили внимание, что в начале этого письма есть строки, которые не могут относиться к Карлу IX: «Вам нравится хорошо налаженный и строгий порядок, и в то же время дисциплина, так как мы помним о беспорядках, которые имели место здесь во время малолетства короля, Вашего брата»[662]. Если речь идет о Франциске II, то он вступил на престол в 15 лет и уже считался взрослым. Особых беспорядков в начале его правления не было. Т. е. в письме явно имеется в виду малолетний Карл IX (1560–1563), начавший править уже во время Религиозных войн, и в таком случае реальным адресатом является Генрих III, младший из братьев-королей Валуа. Ж. Ле Лабурер ошибся в датировке, и вслед на ним, вплоть до сегодняшнего дня эта ошибка время от времени появляется в научных трудах[663]. К тому же, трудно представить, чтобы у 13-летнего короля-подростка была в тот момент какая-то стратегия проведения церемониальной реформы, в отличие от двадцатитрехлетнего Генриха III (1574), уже имевшего опыт государственных дел во Франции и Польше, и сразу же приступившего к куриальным реформам по восшествию на трон. Екатерина села за работу явно по просьбе самого короля, «чтобы помочь установить порядок во всем Вашем королевстве, поскольку, — обращается она к нему, — Вы желаете вернуться к положению прошлых времен, каковое было в правление монсеньоров королей, Вашего отца и деда»[664].

Скорее всего, по нашему предположению, письмо-инструкция была написана не в 1574 г., как полагает Р. Кнехт, поскольку в это время двор находился вне Парижа, на юге страны, и постоянно путешествовал; и не в 1576–1577 гг., как пишет Ф. Леферм-Фальгиер, когда возобновилась гражданская война и было не до куриальной реформы (к тому же Екатерина много ездила и вела миротворческие переговоры), а летом-осенью 1575 г. (поскольку зимой-весной были праздники в честь коронации и свадьбы Генриха III), в период замирения страны и появления условий для преобразований при дворе[665].

Екатерина не зря сравнила двор со всем королевством, считая, если будет наведен порядок при первом, то удастся справиться и со вторым, рассматривая двор именно как средство умиротворения Франции. Для нее золотым веком всегда было правление ее свекра и ее мужа, когда обновленный Ренессансный двор действительно был центром социального притяжения, диктовал моду, управлял королевством и покровительствовал литературе и искусствам[666].

Инструкции Екатерины Медичи представляют собой подробное описание прежних правил, принятых при дворе, которые касались двух взаимосвязанных вопросов: организации повседневного церемониала в королевском местопребывании, и соответствующих обязанностей почетного персонала. Ни один нормативный документ прежде не фиксировал и не регулировал внутрикуриальные церемонии, равно как королевские ордонансы прежних времен касались только служб, которые имели общегосударственное значение или от которых зависел весь двор (охотничьи ведомства, квартирмейстеры). Именно на основе этих рекомендаций королевы-матери, о чем пойдет речь ниже, Генриху III удалось законодательно формализовать сложившиеся традиционные ритуалы двора, превратив их в полноценный церемониал. Этот церемониал, как отмечалось выше, тесно сочетался с общегосударственным церемониалом, который уже имел нормативную основу в виде королевских Порядков шествий, процессий и прочих публичных мероприятий.

Екатерина Медичи начинает свои инструкции с церемонии утреннего пробуждения короля (lever): «Я хотела бы, чтобы был установлен час Вашего подъема утром, и, дабы удовлетворить Ваше дворянство, организуйте его, как это делал покойный король, Ваш отец. Ибо когда он одевал свою сорочку, вносили остальную одежду, а все принцы, сеньоры, капитаны, кавалеры орденов, камер-юнкеры, гофмейстеры, дворяне на смене входили [в спальню] и он беседовал с ними, видя, как им это приятно»[667]. Судя по всему, при Карле IX этот порядок сбился, отчасти потому, что король был юн, и центром двора, почета и принятия решений были апартаменты королевы-матери. Одежду короля приносили королевские камер-юнкеры, которые брали ее из рук гардеробмейстера: последнему, в свою очередь, ассистировали камердинеры-дворяне, а процесс одевания проходил с помощью самых знатных в иерархии лиц двора: сорочку имел право держать только Главный распорядитель двора, принцы крови, или иные коронные чины[668].

Элита двора, имевшая право доступа в королевскую спальню, в ожидании начала церемонии пробуждения, собиралась в отдельном, смежном со спальней помещении — передней (antichambre). Как показывает исследование куриального архитектурного пространства, предпринятое Моник Шатене, при Франциске I ее еще не было: королевские апартаменты (logis du roi) в замках Шамборе и Сен-Жермене состояли из помещения собственно спальни, к которой, с одной стороны, примыкали гардеробная комната и королевский кабинет (приватное пространство короля), а с другой — зала для приемов (salle), переходящая в галерею (публичное пространство)[669]. Именно в зале и галерее собирались родственники короля, десятки придворных, должностных лиц разных званий и рангов, иностранных послов, с тем, чтобы постараться принять участие в церемонии и попасть на глаза монарху. Это вызывало значительный беспорядок, который регулярно отмечали иностранцы при французском дворе, и который в итоге попытались исправить учреждением передней. К. цум Кольк высказывает предположение, что одним из инициаторов ее создания также была Екатерина Медичи, которая ориентировалась на итальянские дворы, где действительно уже существовали anticamera[670]. Во всяком случае, при строительстве Лувра в 1540-е гг. специально отвели помещение для передней, которая начала функционировать в 1551 г., а позже появилась и во дворце Тюильри, о чем писал Брантом: «Обыкновенно в приемной находились самые красивые и благородные девушки, с которыми она [королева-мать] каждый день беседовала, рассуждала и размышляла»[671].

Конечно, появление приемной было обусловлено желанием королей упорядочить куриальный церемониал, сделать персону монарха более недосягаемой, чем прежде, обозначив символическую границу, через которую нельзя переступать. Отныне придворные, желающие увидеть короля утром, делились как минимум на три группы, собиравшиеся в передней, приемной зале и галерее, в зависимости от знатности и места в общегосударственной, куриальной и дворянской иерархии.

Церемония утреннего подъема могла длиться не один час, в зависимости от обстоятельств, после чего, продолжает Екатерина, «король отправлялся заниматься делами, а все удалялись, кроме персон, служивших при спальне, и четырех секретарей»[672]. Речь идет о том, что камердинеры, под руководством дежурных камер-юнкеров, заправляли королевскую кровать, в то время как монарх отправлялся в свой кабинет работать с государственными секретарями, занимаясь выслушиванием депеш или обсуждением дел, «которые не могут быть решены без Вашего участия». Работа с бумагами могла занимать два часа, после чего нужно было оставить дела на потом, чтобы отправляться на мессу, которая обязательно начиналась в 10 утра, «как было заведено у королей, Вашего отца и деда». Причем во время шествия в церковь «Вас должны сопровождать все принцы и сеньоры, а не только лейб-гвардейцы»[673]. Мы знаем со слов английского посланника Эдмунда Боннера (Edmund Bonner), что в придворной церкви Франциска I окружали кардиналы, принцы крови и дамы (декабрь 1538 г.)[674].

Через час начинался обед, перед которым привратники (huissiers de table) в передней или зале расставляли столы и накрывали их скатертями, если только не было торжественного случая, когда король и двор обедали в большом парадном помещении. Когда монарх требовал принести основные блюда, то их лично вносили гофмейстер и хлебодар в сопровождении пажей и дворян при королевском столе, поскольку «таковая подача блюд является самой надежной и наиболее почетной». Говоря о «надежности» (sûr), Екатерина имела в виду то, что нужно было исключить любую возможность попадания пищи, предназначенной для короля, в руки третьих лиц; сама же сакральная процедура королевской трапезы должна осуществляться, по ее мнению, только благородными служащими, но никак не «кухонными слугами»[675]. Перед королевской трапезой гофмейстер и виночерпий всегда пробовали блюда и вино, а дежурный форшнейдер подносил столовые приборы — ложки и ножи.

Знаменитый флорентийский скульптор на службе у Франциска I, Бенвенуто Челлини, повествует в своей «Жизни», что во время королевского обеда вместе с королем трапезничали высшие светские и церковные иерархи — король Наваррский, кардиналы Лотарингский и Феррарский, а сам Франциск I желал, чтобы посуда королевского стола была превосходнее всех остальных: «Когда я явился, король был еще за вторым блюдом; как только я подошел к Его Величеству, он начал со мной беседовать, говоря, что раз у него имеются такой красивый таз, и такой красивый кувшин моей руки [для утреннего умывания], в придачу к этим вещам ему требуется красивая солонка, и что он хочет, чтобы я сделал к ней рисунок»[676]. Как известно, всемирно известная золотая солонка «Сальера» была изготовлена мастером в 1543 г. и позже подарена Карлом IX дяде своей супруги Елизаветы Австрийской во время свадебных торжеств, в итоге оказавшись в Вене[677].

Время проведения обеда, видимо, при Франциске и Генрихе II не было строго регламентировано, и Екатерина не упоминает об этом. Позднее Генрих III отведет два часа на дневную трапезу, назначив ее начало на полдень. Особое значение королева придавала королевским аудиенциям и прочим публичным мероприятиям, когда монарх непосредственно общался со своим окружением, в том числе с теми, кто не был допущен к королевскому столу. При Франциске I аудиенции проходили ежедневно[678], а при Генрихе II, видимо, уже реже, и они касались только мужчин. С дамами король встречался на женской половине куриального пространства, и делал это ежедневно, судя по словам королевы-матери: «Дважды в неделю давайте аудиенцию, которая является бесконечно приятным делом для Ваших подданных. После чего отправляйтесь ко мне или к королеве, с тем, чтобы это было видно всему двору, поскольку такой обычай в высшей мере приятен французам. И, побыв на публике полчаса или час, возвращайтесь к своим делам»[679]. Король Франциск I приходил к дамам с подарками или приказывал их угощать блюдами, оставшимися после его обеда, о чем нам повествует Брантом[680]. После чего монарх вновь уединялся со своими секретарями или членами совета.

Далее, согласно Екатерине, следовало вновь вернуться к дворянству, продолжая играть роль центральной фигуры двора: «Я сама слышала от короля Вашего деда, что нужны две вещи, чтобы жить в согласии с французами, которые будут любить своего короля: доставлять им радость и занимать каким-нибудь делом». О последнем она пишет следующее: «В три часа пополудни Вы отправляетесь на пешую или верховую прогулку, ради демонстрации своей персоны к удовлетворению дворянства, и проводите время с придворными, в достойных конных упражнениях, как минимум два или три раза в неделю… Нужно [уметь] сражаться пешим или на лошади, оттачивая копья»[681]. Как известно, это последнее предписание матери Генрих III не выполнил, будучи далеким от традиционных занятий своих предков, заменив экзерсисы с оружием конными прогулками, играми в мяч в королевском саду и экстравагантными празднествами[682]. В условиях ожесточения нравов в разгар Религиозных войн такое поведение короля многие воспринимали негативно, как нарушение абсолютистского пакта с дворянством, хотя перед Генрихом III наверняка стоял образ отца, погибшего на турнире. Вообще, трудно себе представить большего короля-миротворца в истории Франции, чем последний из Валуа. Как писал его биограф П. Шевалье, он не любил оружие и брал его в руки лишь в силу необходимости[683].

Под «доставлениями радости» королева-мать подразумевала прежде всего придворные балы, которые должны устраиваться, как минимум, «дважды в неделю», после «ужина со всей Вашей семьей». Ужин, в свою очередь, проходил при участии только взрослых членов семьи, поскольку королевские дети ко взрослому столу не допускались (это было возможно только после достижения возраста совершеннолетия) и вообще жили отдельно, в замках Иль-де-Франса или Луары[684]. Наконец, «рабочий день» короля заканчивался, в зависимости от обстоятельств, от 8 часов вечера до двух часов ночи, церемонией отхода ко сну (coucher)[685]. Наряду с церемонией королевской трапезы, Екатерина Медичи не меньшее значение, с оттенком священнодействия, придавала всем ритуалам, связанным с королевским ложем: «Никто не может входить в спальню короля, когда готовится королевская кровать. В случае, если при этом отсутствуют Главный камергер или Первый камер-юнкер, там обязан пребывать один из дежурных камер-юнкеров. Вечером король раздевается в присутствии одного из них»[686]. Камер-юнкеры, с помощью камердинеров, помогали королю снять одежду и передавали ее гардеробмейстеру. Когда полог королевской кровати закрывался, все удалялись, за исключением дежурных камердинеров, которые ночевали вместе с королем в одном помещении[687].

Если первая часть инструкций Екатерины касалась рутинных церемониальных вопросов, связанных непосредственно с повседневными занятиями и обязанностями королевской особы, то вторая посвящена должностному долгу служащих королевского дома, среди которых главное место занимают военные подразделения. Так, она напоминала королю, что нижний двор королевской резиденции должен охранять отряд «Прево отеля со своими стрелками», призванный стоять на страже «дисциплины и не допускать оскорблений», а верхний двор, примыкающий к техническим и жилым помещениям, — швейцарцы. Охрана ворот королевской резиденции (garde de la porte), в свою очередь, «никого не пускает во двор замка, кроме детей короля, его братьев и сестер, в карете, на лошади или в носилках. Принцы и принцессы спешиваются у ворот, все остальные за их пределами». И далее: «Ворота замка никогда не открываются, пока король не проснулся, и никто не может ни выйти, ни войти. После отхода короля ко сну ворота запираются, а ключи кладутся к изголовью его кровати»[688].

Внутренние помещения замка-дворца, в дневное или ночное время охраняются лейб-гвардией, капитаны которой «обычно следят за королевскими палатами и внутренними помещениями. Когда после обеда король удаляется в свои апартаменты, к королеве или дамам, стрелки обычно несут охрану залов возле лестниц, и во дворе, с тем, чтобы пажи и лакеи не играли бы в азартные игры, что они обычно делают в замке, не злословили и не богохульствовали». Екатерина также предлагала это закрепить законодательно: «Нужно обновить старинные ордонансы, и издать собственные, установив примерные наказания, чтобы каждый боялся»[689]. Очевидно, что к началу правления Генриха III дисциплина среди служащих, особенно низового уровня, оставляла желать много лучшего, и хотя наказания (розгами) при дворе продолжали практиковаться, с временами прошлых царствований ситуация была не сравнима, что отражалось на королевском авторитете.

Письмо завершается пожеланием, чтобы «каждый вечер, с наступлением ночи, Главный распорядитель двора отдавал бы приказ гофмейстеру зажечь факелы во всех залах и коридорах замка, в четырех углах внутреннего двора, и на лестницах», потому что в ночное время жизнь двора продолжала функционировать и требовалось освещение, прежде всего для обсуживающего персонала, равно как для отрядов военного дома короля.

Интересно, что Екатерина Медичи, поначалу вспоминая времена своего мужа и своего свекра как некий куриальный эталон, в конце своего послания уже не упоминает их и пишет о том, каким двор видит именно она. При этом королева-мать идеализирует порядки, царившие при Франциске I и Генрихе II, поскольку, повторимся, эти короли редко пребывали подолгу на одном месте, и соблюдать описанный ею церемониал при дворе было просто невозможно. Скорее всего, она собрала воедино все свои воспоминания об отдельных церемониях, порядках, ритуалах и должностных обязанностях, кстати, сделав это не в полной мере и довольно избирательно, поскольку пыталась показать своему сыну, с каких именно мер в рамках куриального реформирования нужно начинать в первую очередь, каким образцам стоит следовать и на какой результат можно рассчитывать. Анализ куриальных регламентов Карла IX, о чем пойдет речь ниже, покажет, что королева-мать в значительной мере опиралась также на их содержание, что доказывает еще раз датировку письма середины 1570-х гг. Екатерина была убеждена, что реформированный ее сыном двор станет средством замирения Франции, особенно после событий Варфоломеевской ночи и деконфессионализации религиозно-политического конфликта. Гражданские войны диктовали усиление мер безопасности королевской персоны, поэтому королева-мать так много времени уделила в своем письме военному дому короля, в деталях разбираясь в сфере ответственности каждого из подразделений, рассматривая его как силовой гарант всех куриальных преобразований короны. Порядок ежедневных церемоний как дисциплинирующее начало для всего двора Франции Екатерина рекомендовала закрепить законодательно. Генрих III в своих регламентах 1578–1585 гг. учел все до единой рекомендации своей матери, на короткий момент сумев их воплотить в жизнь. Однако, подчеркнем вновь, в своих преобразованиях он лишь следовал своему брату Карлу IX, не такому успешному в куриальных реформах, но вполне последовательному и готовившему соответствующую почву для преемников на троне.

2.2. Регламенты Карла IX

В декабре 1573 г., по пути в Польшу, Генрих де Валуа встретился с протестантским курфюрстом Пфальца Фридрихом III Благочестивым (видимо, в Вормсе или Гейдельберге)[690]. Брантом передал нам характерную часть их беседы: вспоминая свой визит ко двору Франциска I во времена своей молодости, курфюрст пожаловался на «ужасные нравы» (moeurs détestables) этого двора, на что Генрих отвечал, что «действительно, таковые были и достойны порицания», но сейчас «его мать и брат-король установили там добрый порядок и справедливость»[691].

Рисуя своему сыну картину идеального двора и идеального церемониала первой половины XVI в., Екатерина Медичи намеренно закрывала глаза на то, что такого двора никогда не было. Однако в условиях непрекращающихся гражданских войн в 1560-е и 1570-е вв., ей казалось единственно возможным апеллировать ко временам «золотого века», когда короли могли контролировать внутриполитические процессы. Специальное внимание она уделяла правовому регулированию как главному инструменту наведения куриального порядка.

Именно в царствование Карла IX начала использоваться новая нормативно-правовая форма актов, касающихся двора — Порядок-Регламент/Ordre-Règlement, что будет продолжено и доведено до совершенства Генрихом III. С одной стороны, эти акты вменяли конкретные должностные обязанности разным категориям служащих, равно как и руководителям служб (Chefs des offices), с другой, содержали конкретные церемониальные нормы для ежедневного исполнения. Первые регламенты последовали уже в 1560–1561 гг., когда корона начала выполнять предписания Генеральных штатов в Орлеане по сокращению расходов на содержание двора, с тем, чтобы получить финансирование от сословий и сделать двор более экономичным. Выше уже упоминалось, что содержание служащих двора было уменьшено на треть; далее запрещалось «совмещать в доме короля более двух должностей и обязанностей»; рекомендовалось также соблюдать эдикт Генриха II о должностной несменяемости 1554 г. (см. гл. I) и брать на службу только тех, кто ранее уже служил в королевских домах[692].

Надо полагать, регентша пыталась воплощать в жизнь эти решения, однако, с другой стороны, не хотела обижать дворянство, особенно в условиях внутренних неурядиц, революции цен и стремительного разорения знатных фамилий[693]. Поэтому совмещение должностей продолжало процветать, с молчаливого позволения королевы-матери, как при дамском, так и при мужском дворах: судя по Положению дома Екатерины, реорганизация совсем не затронула служащих, издавна служивших при дворе и «выслуживших» право обладать несколькими должностями; иным выходом из положения стало совмещение должностей в разных домах двора. В октябре 1572 г. формально Карл IX очередным регламентом запретил эту последнюю практику, предписав, что каждый служащий дома короля «не может одновременно служить в домах королевы, его матери, королевы, его супруги, монсеньоров его братьев и мадам его сестер»[694]. Однако и это правило не выполнялось буквально, возможно, касаясь только тех, кто только поступил на куриальную службу. Отправляясь в соседние страны — испанскую Фландрию и Германию — с дипломатической миссией осенью 1577 г., Маргарита де Валуа тщательно перечислила в своих мемуарах главных дам и кавалеров своей свиты, которые, отслужив дежурную смену в доме короля и королевы-матери, приступили к своим обязанностям в ее доме, включая гофмейстерину Екатерины Медичи, принцессу де Ла-Рош-сюр-Йон[695]. Корона избирательно действовала в своей правоприменительной практике по отношению ко двору, используя ограничительные регламенты, видимо, в тот момент, когда возникала необходимость наказания какого-либо служащего или удаления его от двора по причине неблагонадежности, проступка или преступления.

В феврале 1567 г. Карл IX и его мать попытались навести порядок в королевской Палате, запретив появляться в королевских апартаментах тем, кто не обладал соответствующим правом или же числился служащим Палаты только формально, не исполняя обязанностей, при этом получая жалованье[696]. Регламент октября 1572 г., последовавший почти сразу после Варфоломеевской ночи, и, видимо, призванный восстановить пошатнувшийся порядок в Лувре, вновь повторил правила, установленные при Франциске I и Генрихе II (и которые чуть позже воспроизвела Екатерина Медичи в письме Генриху III): «Чтобы впредь, когда Его Величество пребывает в своей спальне и собирается надеть свою сорочку, входили бы все принцы, герцоги, маршалы, Адмирал, Главный шталмейстер, и все те, кто обычно туда входил при покойном короле Генрихе, его господине и отце. Когда Его Величество приступает к государственным делам, все выходят, за исключением перечисленных сеньоров… и государственных секретарей. Закончив со своими делами, Его Величество возвращается в спальню, чтобы закончить церемонию одевания, и после готовности, отправляется на мессу. Все те, кто имеет право доступа в королевскую спальню, сопровождают его»[697].

Между тем, корона продолжала искать пути, которые ограничивали бы доступ ко двору лиц, не имеющих к нему прямого отношения, и обеспечивали бы контроль за действиями ординарных служащих разных подразделений, с целью усиления общей дисциплины: в декабре 1570 г. Первому гофмейстеру дома короля, равно как всем первым гофмейстерам младших домов было предписано в начале дежурной смены составлять полный список служащих всех служб, передавая его затем Главному Прево, т. е. главе куриальной полиции, «дабы прекратить постоянные беспорядки, дерзкие и непристойные высказывания, ежедневно имеющие место при нашем дворе». В этот список вносились имена, прозвища (для неблагородного состава), с указанием должностного положения каждого, кто состоял на королевском жалованьи. В случае, если кто-то из благородного и неблагородного персонала должен был в силу служебных обязанностей ночевать в королевской резиденции, для занятия помещения (комнаты, места) ему требовалось иметь специальный билет (étiquette), который выдавался службой квартирмейстеров[698].

В этом Порядке 1570 г. также отмечалось, что курьеры и посыльные, прибывающие ко двору из провинций, должны регистрировать свой приезд в службе Главного Прево, и отбывать от двора на следующие же сутки. Занятым при дворе дворянам разрешалось иметь прислугу, но запрещалось приглашать ко двору третьих лиц от своего имени. Наконец, все «ходатаи, клерки, прислуга без хозяина и лица без определенных занятий, в случае отсутствия разрешения превотства, изгонялись от двора в течение 24 часов после опубликования этого Порядка»[699].

Особое внимание регламенты Карла IX уделяли пажам и камердинерам, т. е. самым юным служащим, которые делились на пажей при королевской Палате, пажей при охотничьих ведомствах и почетных пажей детей короля. Зачастую пажи росли и воспитывались вместе с королевскими отпрысками. В эту категорию могли попасть как дети и юноши из известных семей, так и представители деревенского дворянства, которых с детства и юности готовили к придворной службе, учили манерам, верховой езде и фехтованию. Самая известная школа пажей функционировала при французском дворе во времена юности Людовика XIII, в 1610-е гг., когда ее возглавлял известный берейтор Антуан де Плювинель, бывший паж и шталмейстер Генриха III[700].

В росписи штатных придворных XVI в. позиция пажей как служащих вообще не прописана, что означает отсутствие жалованья в виду их малолетнего возраста. Мы также не знаем их точное число, однако, надо полагать, при дворе это была заметная группа молодых людей, поскольку одно из решений Генеральных штатов 1560 г. касалось пажей напрямую, предписывая королю, чтобы при них «состоял один или два воспитателя, чтобы учить их по добрым и благочестивым сочинениям»[701], стараясь, чтобы все свое время при дворе они посвящали бы «благородным и почетным упражнениям». Между тем, проблема поведения оставалась актуальной и спустя двенадцать лет: в том же октябрьском Регламенте Карла IX 1572 г. капитанам лейб-гвардии предписывалось «следить, чтобы пажи, лакеи и другие слуги не учиняли никаких беспорядков, богохульств, поносительств, чтобы пресекалось воровство шляп и плащей, чтобы не допускались оскорбления женщин и прочие непристойности»[702]. Ситуация была связана с тем, что французский двор, начиная с 1559 г., функционировал в условиях Гражданских войн, когда родились или росли многие пажи и придворные служащие молодого возраста: они уже видели бегство двора от гугенотов во время «Сюрприза в Мо» в сентябре 1567 г., осаду Парижа в ноябре того же года, не говоря уже о том, что многие были свидетелями и участниками Варфоломеевской ночи в Лувре и Париже 24 августа 1572 г. В итоге, король был вынужден ограничить пребывание пажей при дворе «двумя или тремя годами», за что отвечал сам Главный распорядитель[703].

Милитаризация французского двора с трудом уживалась с хорошими манерами и куриальной дисциплиной, особенно когда начал распадаться на группировки сам католический лагерь. Более того, корона стала нуждаться в поддержке и усилении именно военной составляющей своего двора, для обеспечения внутреннего и внешнего контроля, безопасности королевской семьи, придворных и персонала. Так, в феврале 1574 г. Карл IX постановил, что мужчины — новые соискатели придворной службы — отныне должны продемонстрировать «хороший опыт войны», и прослужить не менее трех лет капитанами пехотинцев или в отрядах тяжелой кавалерии[704]. Только при выполнении этого условия они могли рассчитывать на место при дворе.

В октябре 1572 г. уже упоминавшийся Порядок вменил в обязанность капитану отряда привратной стражи (capitaine de la porte de sa maison) «не дозволять впредь, чтобы кто-либо въезжал во двор замка верхом или в карете, кроме персоны Его Величества, королевы его матери, королевы его супруги, монсеньоров его братьев и мадам его сестер, короля Наваррского, господ герцогов Лотарингского, Савойского и Феррарского»[705]. Последние четыре персонажа являлись зятьями королевской семьи и суверенными князьями, и поэтому могли претендовать на почести, закрепленные за их женами, дочерьми Франции. Как мы видели выше, это ключевое положение Порядка Екатерина Медичи почти без купюр воспроизвела в своей инструкции Генриху III 1575 г. Опять же в целях безопасности, соблюдения иерархии и лучшей организации, король условно разделил на три части куриальное пространство, предназначенное для въезда в королевскую резиденцию: помимо самого почетного — нижнего двора, следующим являлись ворота замка и примыкающая к ним территория: «Другие принцы доезжают до ворот названного замка, где спешиваются»; наконец, последнее, где «все прочие сеньоры спешиваются за пределами ворот, у ограждения» (возможно, решетки/barrière)[706].

Этим же регламентом Карл IX предписал, чтобы «капитан лейб-гвардии Его Величества [ежедневно] расставлял своих стрелков во всех залах, при всех входах в дом Его Величества, приказывая остальным [гвардейцам] прогуливаться рядом с лестницами, в галереях и иных местах»[707].

Конечно, парижская жизнь была более экономной, чем жизнь двора во время переездов[708]. Ни Екатерина Медичи, ни Карл IX не были склонны лишний раз уезжать из Парижа, однако после заключения Амбуазского мира, завершившего Первую из религиозных войн (март 1563 г.), королева-мать и канцлер Лопиталь решились на грандиозное миротворческое мероприятие — во главе с юным королем совершить поездку по Франции, посетив главные города и провинции. Так как речь шла о путешествии, которое должно было занять много месяцев, предполагалось, что двор в полном составе, включая дворы детей Франции и весь дипломатический корпус, отправится в путь[709]. В преддверии этого предприятия, растянувшегося в итоге на 829 дней и вошедшего в историю как Большое путешествие, Екатерина Медичи от имени Карла IX решила привести в порядок службу квартирмейстеров, которых прежде называли только фурьерами, занимавшихся размещением двора во время переездов, а также вменить новые полномочия службе Главного прево, отвечавшего за его безопасность.

Служба квартирмейстеров, замыкавшаяся в то время на Первого гофмейстера, существовала с давних пор, как минимум, с XIII столетия. Ее слаженная работа поразила Никколо Макиавелли, посетившего Францию при Людовике XII, в начале XVI в.: «Фурьеры являются служащими, ответственными за размещение двора, когда он путешествует. Всего их — 32 человека, с ежегодным жалованьем в 300 франков, одетых в ливреи королевских цветов. Они подчиняются четырем квартирмейстерам (maréchaux des logis) с жалованьем в 600 франков. Порядок, который они соблюдают, следующий: они делятся на три подразделения, первое из которых, под руководством квартирмейстера, остается на месте, откуда отбыл двор, и осуществляет выплаты людям, предоставившим свое жилье для его размещения; второе подразделение находится вместе с королем; а третье направляется в то место, куда двор должен прибыть и где король может заночевать, с тем, чтобы подготовить надлежащие условия для его размещения. Их организованность удивительна, поскольку вне зависимости от времени прибытия, даже для самого незначительного служащего двора уже приготовлен ночлег»[710].

В феврале 1563 г. Екатерина Медичи обновила старый ордонанс новым Порядком, видимо, по причине сбоев в работе квартирмейстеров. Последнее обстоятельство было связано с тем, что эта служба не справлялась с размещением огромного, многотысячного двора, особенно в провинциях с небольшими поселениями, путалась в иерархии и рангах придворных, соперничала и ссорилась с квартирмейстерами иных знатных сеньоров. Королева-мать приказала отныне помечать белым крестом все будущие жилища, где предполагалось размещение двора, запретив входить туда квартирмейстерам иных сеньоров. Затем составлялся список всех домов для постоя и выписывались специальные именные билеты для каждого служащего, с собственноручной заверкой одного из квартирмейстеров короля. Одновременно выбирались пригодные помещения для лошадей и вьючных животных[711].

В этом Порядке уже значится должность Главного квартирмейстера (Grand maréchal des logis), которая станет самостоятельной должностной единицей во главе соответствующего ведомства при Генрихе III в 1585 г; мы видим, что ее носитель в 1563 г. уже координировал работу как своих заместителей, так и рядовых фурьеров. Именно Главному квартирмейстеру вменялось в обязанность соблюдение иерархии рангов, должностей и прочих достоинств при размещении знатных персон: после короля нужно было устроить на ночлег дамский двор, в непосредственной близости от жилища короля; затем тех, кто состоит в почетной свите, коронных чинов — «принцев, кардиналов, маршалов Франции, Адмирала, Главного шталмейстера, командующего артиллерией», а также тех, «о ком будет приказано отдельно». После этого — «иных принцев нашей свиты» и «дворян на смене» дома короля и остальных домов[712]. Причем, «размах» размещения придворных не должен был превышать 5–6 лье от местопребывания короля (ок. 20 км)[713].

В августе 1570 г. Карл IX обновил Порядок, установленный Франциском I в 1546 г., о том, что служащие двора самостоятельно платят за обеды, которые им предоставляют хозяева съемных жилищ, поскольку во время переездов двора организовать трапезу для всех лиц королевского штата было невозможно. Квартирмейстеры и служащие превотства специально были призваны следить за соблюдением этого правила, угрожая ослушавшимся лишением должности и изгнанием от двора. Позднее корона компенсировала служащим расходы, установив фиксированную таксу на обеды и фураж для лошадей. Как уже отмечалось выше, владельцам домов, принявших двор, за услуги постоя платила казна, причем, при этом, они освобождались ото всех налогов[714].

Накладки, организационные и финансовые, тем не менее, были неизбежны, и корона по-прежнему несла большие и незапланированные расходы, о чем свидетельствует специальный регламент Карла IX — «О поддержании порядка при дворе…», изданный также в августе 1570 г. Король и его мать решили внести важные уточнения относительно обслуживающего персонала двора, придав этому общегосударственное значение: «С некоторых пор лейб-гвардейцы обременены таким большим количеством лошадей и слуг, что это мешает им отправлять свои непосредственные обязанности… Отныне никто из этих лейб-гвардейцев не может иметь более двух лошадей и двух слуг, не вправе заводить собак или держать при себе птиц, возить за собой женщин легкого поведения….Все принцы, сеньоры и дворяне свиты нашего двора должны ограничить свое окружение определенным числом сопровождающих лиц, которые должны быть внесены в список, со всеми именами, прозвищами и положением, для заверения в превотстве»[715]. Превотство получило, в свою очередь, свой новый регламент декабре 1570 г., обновивший соответствующий акт Франциска I от 1519 г., куда были внесены все поправки о новых правилах поведения, обязанностях и ограничениях служащих двора. К этому прибавилось требование следить, чтобы поставщики двора не кормили бродяг в местопребывании двора[716].

Стремясь создать единую дисциплинирующую форму поведения и организации своего двора, накладывая ограничения и постоянно совершенствуя куриальный механизм, Карл IX и Екатерина Медичи вместе с тем не забывали о вознаграждении своих придворных, этой важной королевской обязанности. В виду очевидных финансовых трудностей короны в 1560-е гг., сокращения объема финансирования двора и поисков экономного режима его функционирования, монархи выходили из положения дарами, подарками, рентами, бенефициями. Однако не менее значимым решением короны было расширение привилегий служащих двора. Продолжая политику своего отца и деда, в январе 1572 г. Карл IX одобрил решение своего Частного совета, предполагающее «освобождение от всех налогов, прямых и косвенных, военного постоя и прочих обременений» всех служащих дома короля и служащих всех младших домов двора, включая их вдов[717]. Такое постановление ставило штат двора в исключительное положение, позволявшее мириться с невысоким жалованием, а вместе с иными возможностями побуждавшее держаться за свое место, обеспечив его передачу по наследству.

Таким образом, меры по обустройству своего двора, предпринятые Карлом IX и его матерью, носили системный характер и касались организационного, структурного, функционального, правового реформирования или обновления практически всех куриальных служб и подразделений двора. В свете регламентов Карла IX становится яснее роль рекомендаций Екатерины Медичи Генриху III 1575 г.: королева-мать во многом пересказала отдельные положения этих документов, сделав выжимку из ключевых фраз, добавив к этому необходимые недостающие детали. Она хорошо знала их содержание, поскольку сама инициировала разработку и принятие этих актов, однако рассчитывала, что ее третий сын-король завершит то, что начали его старшие братья, отец и дед. Екатерина, рекомендуя вновь «обновить ордонансы», тем самым признавала невольно, что куриальная политика по-прежнему несовершенна и не все королевские акты достигли своего результата и были исполнены. Во многом, потому, что французский двор нуждался в едином, обобщающем регламенте, который привел бы в действие весь организационно-церемониальный механизм, равно как в монархе, готовом сыграть главную церемониальную роль. Проживший неполных 24 года Карл IX, чье детство и юность выпали на самые кровавые события Религиозных войн, тяготившийся авторитетом своей матери, не смог или не успел это сделать. Воплотить в жизнь и достичь вершины куриального законотворчества выпало уже Генриху III, по иронии судьбы, последнему из Валуа, чьими трудами в итоге воспользуются Бурбоны.

Между тем, царствование и самостоятельные решения Карла IX еще недостаточно хорошо изучены. Стоит еще раз подчеркнуть, что реформаторская деятельность Генриха III началась не на пустом месте и он только продолжил, профессионально и талантливо, начинания своих предшественников. В наследство от брата прежде всего ему досталась проблема организационно-политического характера, с которой пришлось столкнуться сразу по прибытию во Францию: воспользовавшись ситуацией ослабления позиций королевской власти после Варфоломеевской ночи, отъезда Генриха де Валуа в Польшу, возобновления войны с протестантами, и главное — смертельной болезни короля, герцоги Гиз-Лотарингские попытались устроить настоящий куриальной переворот.

§ 3. Корона и герцоги де Гиз-Лотарингские

3.1. Политическая борьба при дворе в 1559–1572 гг.

Семья герцогов Гизов, происходящая из дома герцогов Лотарингии, натурализовалась во Франции в 1506 г., будучи тесно связанной с французским королевским домом родственными и политическими связями. Клод де Гиз (Guise) (1496–1550) приходился правнуком Неаполитанскому королю Рене Анжуйскому, из рода Валуа. Благодаря знатному происхождению, успешной военной и придворной службе при Франциске I (Клод — участник битвы при Мариньяно, герцог и пэр с 1528 г.) и Генрихе II, Гизы прочно укрепились в ближайшем королевском окружении. Все их дальнейшие политические и матримониальные успехи только усиливали их положение, которое вполне могло конкурировать с положением самых знатных семей Франции — Бурбонов, Монморанси и Шатийонов. Короли сами протежировали Гизов, особенно после измены коннетабля де Бурбона (1523) и опалы Монморанси (1541), тем самым создавая основу для их будущих политических претензий. Так, герцог Клод успешно женился на принцессе крови Антуанетте де Бурбон-Вандомской (1513), а их дети породнились, соответственно, с Шотландским и Феррарским суверенными домами, равно как с королевской фавориткой, всесильной Дианой де Пуатье[718].

Венецианский посол Джованни Микиель, писал о Гизах в 1561 г.: «Я уже не говорю о богатстве этих шести братьев [детей Клода де Гиза], чьи доходы вместе взятые, включая их родовое имущество, церковные синекуры, пенсионы и дары, которые они получили от короля, достигают 600 000 ливров. Только один кардинал [Лотарингский] имеет со своих церковных бенефициев 300 000 ливров. Это богатство, совокупно с величием их дома, их благочестием и красотой, с согласием, которое царит между ними, ставит их во главе всех прочих сеньоров королевства. Помимо этого в их руках находятся главные должности [Франции], включая посты губернаторов. Но всеми этими преимуществами они пользуются сообща»[719].

После смерти первого герцога де Гиза главным лицом в этой семье стал кардинал Шарль (Карл) Лотарингский (1524–1574), второй сын Клода Лотарингского. По семейной традиции, изначально он был определен к церковной карьере, которую он начал в 1538 г. в сане архиепископа Реймсского, благодаря протекции своего дяди, кардинала Жана Лотарингского. Значимость этой кафедры определялась тем, что Реймс являлся городом помазания и коронации королей Франции, принимавших корону из рук архиепископа. В 1550 г., после смерти кардинала Жана, он также принял имя кардинала Лотарингского. В историю Франции Шарль де Гиз-Лотарингский вошел как очень противоречивая личность: с одной стороны, как талантливый государственный деятель, регент при Франциске II, дипломат и меценат, основатель Реймсского университета и покровитель Франсуа Рабле, с другой — как активный борец с приверженцами Реформации во Франции — гугенотами, который не останавливался ни перед какими мерами для подавления религиозного инакомыслия, включая казни и преследования. Его современник Клод де Лобеспин, государственный секретарь, произнес однажды ставшую известной фразу: «Именно кардинал Лотарингский вместе с Дианой де Пуатье стали порождением всех наших бед», имея в виду этих персонажей как главных зачинателей сорокалетних Религиозных войн (1559–1598)[720].

Продолжая свой рассказ о Гизах, Джованни Микиель дал кардиналу следующую характеристику, составленную сразу после смерти юного короля и отстранения лотарингского клана от власти в конце 1560 г.: «Кардинал, главный представитель этого дома, человек не без недостатков, о чем я скажу позже, является, по всеобщему мнению, самой могущественной политической фигурой этого королевства: ему нет равных. Пока ему еще не исполнилось и 37 лет. Он обладает острым умом, что позволяет ему с полуслова понимать намерения тех, кто с ним говорит. У него удивительная память, красивый и благородный стан, он обладает редким свойством быть пространно красноречивым в отношении любого вопроса, особенно если речь идет о политических делах. Он весьма образован: знает греческий, латинский, итальянский. На итальянском он говорит с такой легкостью, что удивляет нас самих [итальянцев]. Он довольно хорошо разбирается в науках, но главным образом в теологии. Он ведет очень достойный образ жизни, и это хорошо сочетается с его саном, чего нельзя сказать об иных кардиналах и прелатах, безнравственные привычки которых вызывают скандалы. Но главным его недостатком является скупость, — то, чем особенно славится французская нация. Эта постыдная алчность без конца подвигает его на преступные замыслы. Я говорю обо всем этом открыто, поскольку то, что я сказал, не должно покинуть пределы нашего круга. Что касается остальных недостатков этого человека, нужно отметить его двуличность, что позволяет ему не говорить почти ничего, что есть на самом деле. И хуже того, он — мстителен, завистлив, быстро впадает в обиду, но медленно творит благо. Он вызвал всеобщую ненависть, обидев всех, когда обладал властью: было бы слишком долгим рассказывать обо всех деталях, но его резкость такова, что все королевство желает ему только смерти»[721].

Говоря о Гизах во власти, нужно понимать, что речь идет только о братьях — герцоге Франсуа (1519–1563) и кардинале Шарле. Все остальные представители этой семьи (их младшие братья и их лотарингские кузены) ключевых решений не принимали. Именно этим двум удалось стать фактическими регентами Франции уже летом 1559 г., в том числе благодаря контролю над двором. Спустя два дня после смерти Генриха II, смертельно раненного на рыцарском турнире 10 июля 1559 г., оба брата заняли новые апартаменты в Лувре, выселив оттуда прежних хозяев — коннетабля де Монморанси и фаворитку Диану де Пуатье (не без помощи которой вошли в доверие и фавор покойного короля)[722]. Как уже отмечалось выше, эти действия осуществлялись от имени их зятя, Франциска II, на тот момент считавшегося совершеннолетним, и племянницы, Марии Стюарт, на которую Гизы имели большое влияние[723].

Очевидно, что они воспользовались замешательством в среде придворной знати после беспрецедентной, трагической и неожиданной гибели короля, равно как отсутствием в Париже первого принца крови Антуана де Бурбона, короля Наваррского, пребывавшего в своем губернаторстве в Гиени. 10 июля в своем письме Монморанси спешно просил Антуана о помощи и альянсе против Гизов, но последние действовали стремительно и успели захватить все ключевые государственные позиции[724].

В такой ситуации смены власти естественной союзницей Гизов стала Екатерина Медичи, для которой заключенный мир в Като-Камбрези 1559 г., завершивший Итальянские войны, ставил крест на ее итальянских претензиях[725]. На этой почве она разошлась с Монморанси и сблизилась с Гизами, потребовав в обмен на непротивление их акциям свободу действий при дамском дворе. Как отмечалось выше, она быстро удалила из своего окружения всех пятерых дам из семьи фаворитки, потребовав от Дианы вернуть драгоценности короны и отказаться от части бенефициев.

Вместе с тем, успех Гизов был связан с тем, что они смогли быстро и довольно легко опереться на достигнутые к тому моменту карьерные и должностные преимущества: герцог Франсуа де Гиз, старший из братьев, уже занимал два важных поста при дворе — он был Главным камергером и одновременно Главным егермейстером, к тому же являлся губернатором Дофине и наследственным пэром Франции; его младшие братья также отправляли немаловажные должности — герцог Клод д'Омаль (третий сын Клода де Гиза), также пэр Франции, соответственно, пребывал на посту Главного распорядителя волчьей охоты двора, а также являлся губернатором Бургундии; а Франсуа-младший де Гиз-Лотарингский (пятый из сыновей) командовал галерным флотом Франции. Наконец, рядом находились их братья-кардиналы — Шарль Лотарингский и Луи де Гиз (1527–1578), соответственно, второй и четвертый сыновья Клода де Гиза[726]. Не без поддержки своих придворных клиентел, Гизы заняли первое место подле юного короля.

Первым политическим актом герцога Франсуа де Гиза при дворе стало принуждение Франсуа де Монморанси, Главного распорядителя французского двора в 1558–1559 гг. и сына коннетабля Анна де Монморанси, отказаться в его пользу от этой ключевой придворной должности. Немного позже он был назначен Главным наместником Франции, взяв на себя руководство двором, а также военными делами, и оставив все остальное — внутренние вопросы, дипломатию и финансы — многоопытному брату-кардиналу Лотарингскому[727]. Конечно, королю уже исполнилось 15 лет, и согласно основным законам королевства, он был вполне правоспособен принимать самостоятельные решения, однако всем было ясно заранее, что юноша болен и не готов руководить королевским советом и заниматься делами без посторонней помощи. Таким образом, управление двором и королевством в считанные дни, по сути, попало в руки одной семьи, которая, между тем, была иностранной по происхождению, и это обстоятельство не могло не вызывать раздражения у французских принцев крови и первых баронов страны[728].

Особую тревогу Гизы испытывали из-за возможного противодействия их политике со стороны многочисленного клана, принцев крови Бурбонов, который они отстранили от управления и генерального наместничества в королевстве вопреки традиции, и в особенности, со стороны Антуана де Бурбона. Противостояние Гизов и Бурбонов начало нарастать еще в 1540-е гг.: в отличие от лотарингцев, этих принцев крови, потомков Людовика Святого, по-прежнему держали на вторых ролях, доверяя им только провинциальные губернаторства, вторые роли в армии, но не ключевые куриальные должности. Ни один из них никогда не занимал должностное положение при дворе после 1523 г., хотя в 1538 г. Бурбоны получили окончательное прощение от короны после измены коннетабля. Очевидно, что короли часто привлекали представителей этой семьи для больших государственных церемоний, о чем многократно упоминает Ж. Дю Тийе, поскольку ранг принцев крови обязывал делать самую знатную фамилию Франции соучастницей почетных мероприятий; принцы участвовали в работе королевских советов, но при этом не допускались до реальных рычагов управления[729]. До поры до времени Валуа предпочитали, чтобы Бурбоны жили вне Парижа и появлялись при дворе только тогда, когда их специально приглашали[730]. Ситуация резко изменилась после прихода Гизов к власти и начала Религиозных войн.

Бурбоны, в лице Антуана де Бурбона, его жены королевы Наваррской Жанны д'Альбре, племянницы Франциска I, младшего брата — принца Луи де Конде, сочувствующего им кузена, герцога Луи де Бурбон-Монпансье и прочих родственников начали активно интриговать против Гизов и подчиненного им короля, что привело к двум большим заговорам с целью государственного и религиозного переворота. Узнав детали и масштабы акций Бурбонов, Гизы под благовидным предлогом попытались от имени короля вернуть их ко двору. Так, в письме от 2 августа 1560 г., подписанном совместно с герцогом де Гизом, кардинал настойчиво приглашает короля Наваррского прибыть в Фонтенбло на ассамблею нотаблей с целью консолидации знати обоих вероисповеданий и усиления действия миротворческого Роморантенского эдикта (май 1560 г.)[731]: «Сударь, Вы в  [Королевском] совете являетесь первым и главным лицом, и [король] решил немедленно Вас известить о своем постановлении и просить Вас с тем же расположением, с каким Вы всегда занимались всеми его делами, помочь ему Вашим опытом и разумным советом привести в порядок его дела и принять меры против всех бедствий и несчастий, которые мы видим повсюду и которые вызваны нашей нуждой и злосчастием нашего времени»[732].

В РНБ хранится ответное письмо Антуана, где он отказывается участвовать во встрече, явно опасаясь за свою жизнь после провала Амбуазского заговора (март 1560 г.) — попытки гугенотов захватить короля и двор при поддержке Бурбонов; принц де Конде был главой заговора по умолчанию[733]. Так, король Наваррский в своем послании объясняет нежелание ехать ко двору, под предлогом служебных и финансовых обид, в том числе отстранения от куриальной службы: «Я вижу так много других людей, у которых не более заслуг, чем у меня, которые вовсе не так часто, как я, ставили свое имущество и свою жизнь на службу государю, с каковыми, впрочем, обхождение совсем иное, чем со мной, что я не могу расценивать иначе, чем мое несчастье, коль скоро доброта короля проявляется лишь таким образом»[734]. Как известно, в это время Бурбоны замыслили очередной антигизовский заговор, в результате раскрытия которого едва не поплатились жизнью; их спасла только скоропостижная смерть юного короля[735].

Смерть Франциска II в начале декабря 1560 г. и восшествие на трон 10-летнего мальчика Карла IX при регентстве Екатерины Медичи означали падение Гизов и удаление их от двора. Опальный Антуан де Бурбон в одночасье стал Генеральным наместником королевства, хотя с ограниченными полномочиями[736]. Для Гизов же начало 1560-х гг. стало временем потерь и утрат. Всех занятых на куриальной службе представителей лотарингского клана, и мужчин, и женщин, либо лишили должностей, либо приказали покинуть двор. Овдовевшую Марию Стюарт вскоре отправили на родину в Шотландию, где судьба ее сложилась трагично; в 1563 г. было совершено убийство герцога Франсуа де Гиза от рук гугенота Польтро де Мере, близкого к одному из лидеров гугенотов, адмиралу Колиньи; умерли также два младших брата кардинала, и сестра — королева-регентша Шотландии Мария де Гиз. Королева-мать, сумев перехватить власть у Бурбонов и Монморанси в 1562 г., после сражения при Дре, стала самостоятельной правительницей, лавируя между враждующими сторонами и аристократическими кланами, воспользовалась своими регентскими полномочиями и вновь призвала на службу кардинала Лотарингского, направив его в Италию на Тридентский собор, сессии которого вступили в решающую фазу. Выбор королевы, конечно, был не случаен: кардинал уже выполнял успешные дипломатические миссии при Генрихе II, начиная с 1547 г., о чем свидетельствует в том числе его обширная корреспонденция 1540–1550-х гг., хранящаяся ныне в Москве, в фонде Ламуаньона РГАДА[737].

По мнению ряда авторов, миссия кардинала в Италию закончилась только к его собственной пользе, и безрезультатно для интересов Франции[738]. Так, от имени короля Франции кардинал подписал итоговые акты Собора, ограничивающие королевский галликанизм, хотя не запросил для этого полномочий, чем вызвал негодование Екатерины и королевского совета[739]. После возвращения он получил предписание отправиться в свою Реймсскую епархию, по сути, в ссылку. Казалось, Гизы сходят с политической арены, тем более что Франция получила четыре года мирной передышки, а воинственная риторика этой ультракатолической семьи, «иностранных принцев» стала неуместной.

В одном из писем осенью 1566 г. кардинал Лотарингский уведомил Карла IX и его мать о том, что герцог де Гиз-младший, сын Франсуа, будущий грозный Генрих де Гиз, на тот момент — 16-летний юноша, отправился воевать в Венгрию против турок в составе императорской свиты, получив предварительно королевское разрешение[740]. Это случилось, надо полагать, при прямом содействии дяди-кардинала, хорошо знакомого с новым императором Максимилианом II Габсбургом, королем Венгрии. Прелат поспешил отправить племянника из Франции, поскольку опасался за его карьеру и даже жизнь, после вооруженного инцидента в Париже в январе 1565 г., который сам и спровоцировал.

Он воспользовался отсутствием короля и всего двора в столице, отправившегося в Большое путешествие по Франции, и вместе с Генрихом де Гизом и своим братом, Клодом герцогом д'Омалем, появился в Париже в сопровождении большой вооруженной свиты, вопреки королевскому ордонансу, запрещавшему въезжать в город-королевскую резиденцию с оружием. Однако решение короля вступало в противоречие с полномочиями Генриха де Гиза как Главного распорядителя французского двора. Эту должность мальчик-герцог наследовал в 1563 г., соответственно, после убийства отца, но не мог ее исполнять в силу юного возраста и опалы его семьи, находясь под покровительством своего дяди-кардинала. Старинные полномочия Главного распорядителя предполагали возможность отдавать приказы военным капитанам двора и давали право на вооруженное сопровождение[741]. Несмотря на то, что Гизы были удалены от двора с 1561 г., и Генрих де Гиз числился на своей должности только формально, у представителей этой семьи не было запрета посещать столичный город, где находились принадлежавшие им дома и отели[742].

Сын коннетабля де Монморанси, маршал Франсуа де Монморанси, бывший Главный распорядитель двора, у которого эту должность отняли Гизы, в 1566 г. — губернатор Парижа и к тому же зять короля (его женой была Диана Французская, незаконная дочь Генриха II), т. е. представитель враждебной Гизам семьи, не преминул взять реванш за унижения прошлых лет и попытался их арестовать[743]. Столкновение бывшего, причем, наследственного носителя должности, Монморанси, и настоящего, и также наследственного Главного распорядителя двора, Гиза, в отсутствие самого двора вместе с королями, неизбежно носило характер личной вражды двух могущественных семей Франции, с непредсказуемыми политическими итогами.

О ходе конфликта Франсуа де Монморанси докладывал в своей депеше ко двору спустя несколько дней: «…По многим важным и уважительным причинам (чтобы исполнить эдикты короля) я решил не разрешать приезда в мое губернаторство Иль-де-Франса названного кардинала вместе с его отрядом аркебузиров… Отправившись в [Парижский] парламент, я заявил, что не могу и не должен допустить, чтобы названный кардинал въехал в этот город [Париж] с аркебузирами, однако если он прибудет без охраны, при покровительстве короля и его генерального наместника, он будет хорошо принят, и я отдам приказ, чтобы он пребывал в полной безопасности… Тем не менее, в послеобеденное время, кардинал выехал из [пригорода] Сен-Дени и вступил в этот город в сопровождении своей охраны и отряда; мои прево, которых я направил к ним, чтобы пригрозить тюрьмой всем, кто въезжает в город с оружием, сообщили мне, что вооруженных людей довольно много и что последние не собираются исполнять мои приказания»[744].

Франсуа де Монморанси послал навстречу отряду кардинала Лотарингского и Генриха де Гиза 15 своих аркебузиров, представителей обоих вероисповеданий, «так как, благодаря милости Божьей, все они повиновались мне охотно, когда я отдавал приказы от имени и во благо службы королю». Речь идет о мирном периоде гражданского противостояния, когда католики и гугеноты пытались наладить совместное сосуществование, в том числе в рамках королевской службы. Во время встречи с этим отрядом губернатора на одной из парижских улиц свита кардинала спровоцировала вооруженное столкновение, которое обернулось жертвами.

Как бы то ни было, находясь в этот момент на юге Франции, Екатерина Медичи была заинтересована, чтобы обе стороны разошлись с миром, не в силах справиться ни с первыми, ни со вторыми, и разбирательство было формальным. Конечно, королеву-мать очень устраивало отсутствие Главного распорядителя при дворе в 1561–1567 гг., когда в мирный период она могла самостоятельно перекраивать структуру, учреждать должности и распоряжаться финансами, совершенствовать церемониальную практику и инициировать новые нормативные акты, касающиеся двора. Однако возобновившаяся в 1567 г. гражданская война вновь заставила ее призвать Гизов на службу, в качестве военных капитанов и придворных.

К 1570 г. весь клан Гизов опять собрался при дворе, во главе с кардиналом Лотарингским и его невесткой Анной д'Эсте, матерью герцога де Гиза, занявшей место подле королевы-матери под именем герцогини Немурской в отряде свитских дам. Чтобы упрочить положение семьи и восстановить прежние позиции, прелат начал сложную матримониальную и куриальную игру. После своей успешной борьбы с гугенотами в Шампани в конце 1560-х гг., он рассчитывал на сближение с правящим домом и предложил в мужья младшей дочери Екатерины Медичи, Маргарите де Валуа, своего племянника Генриха де Гиза[745]. Возможно, он придавал этому союзу особое значение, максимально приближающее Гизов к трону, тем более что прецедентный пример уже имел место: Главный распорядитель двора Франсуа де Монморанси был женат на старшей сестре Маргариты, Диане Французской (1557). Жесткий отказ семьи Валуа, давшей понять, что дочь Франции может стать женой только принца с суверенными правами, но никак не одного из подданных короля, стал еще одним ударом для Гиз-Лотарингских[746]. Недовольство лотарингского клана усиливалось от того, что Екатерина опять отправила кардинала в почетную ссылку (1572), на этот раз в Рим к папе, и заставила его просить руки принцессы Маргариты для гугенота Генриха Наваррского из семьи Бурбонов, давних противников Гизов[747]. Остальные Гизы также получили предписание покинуть Париж, однако уже вскоре события Варфоломеевской ночи вновь кардинально повлияли на расстановку сил, ослабив контроль короны над своим двором.

3.2. Попытка куриального переворота 1572 г.

В 1571 г. корона решилась на примиряющий враждующие религии политический брак между гугенотом Генрихом де Бурбоном, принцем Наваррским (король с июня 1572 г.), сыном Антуана де Бурбона и Жанны д'Альбре, и младшей сестрой Карла IX, католической принцессой Маргаритой де Валуа[748]. На их свадьбу, состоявшуюся 18 августа 1572 г. в Париже, съехалось несколько тысяч дворян, цвет французской знати, включая примерно восемь сотен гугенотов, во главе с адмиралом Колиньи-Шатильоном, авторитетным лидером, претендовавшим на первое место в королевском совете и желавшим потеснить Екатерину Медичи. Как известно, в самый разгар свадебных торжеств на адмирала было совершено покушение, нити которого вели к Гизам и которое вызвало бурю возмущения среди гугенотских дворян[749]. Согласно распространенному мнению, боязнь влияния и мести гугенотов, которые начали вести себя угрожающе, подтолкнули королеву-мать и Карла IX к мысли о возможности уничтожить всех носителей протестантской религии разом. Королевский план был поддержан Гизами, срочно вызванными в Лувр. В ночь на Св. Варфоломея 24 августа 1572 г. началась резня гугенотов в Париже, которая продолжалась несколько дней и перекинулась на другие города Франции. Лотарингский клан сыграл одну из главных, если не ключевую роль как в ее подготовке, так и в осуществлении[750]. Это был очередной, но при этом самый большой шанс для этой семьи, начиная с 1560 г., вернуть себе политическую власть и куриальное главенство.

Кардинал Лотарингский встретил известия о парижской резне, будучи в Риме, и, надо полагать, сразу начал выстраивать новую стратегию возвращения во власть, поскольку после Варфоломеевской ночи ее антигерои Гизы превратились в самую авторитетную семью в католическом мире Франции, окончательно оттеснив Монморанси и прочие знатнейшие семьи. Важно было этот авторитет и популярность подкрепить обладанием реальными рычагами власти, поэтому главными задачами Гизов стало возвращение к куриальной службе и формирование своей клиентелы при дворе.

Видимо, осенью/зимой 1572 г. герцог де Гиз представил королю «Статьи» (Articles), которые полностью пересматривали обязанности и полномочия Главного распорядителя французского двора, под предлогом «восстановления авторитета, каковым обладали Главные распорядители в прошлые времена»[751]. Это была самая большая попытка семьи Гизов поставить двор под свой контроль в условиях деморализации королевской власти и возобновления войны с гугенотами. Нельзя однозначно сказать, кто именно стоял за этими шестью «статьями», в частности, был ли это кардинал Лотарингский, однако сложно представить, что они могли появиться без его участия[752]. Документ был очень хорошо и логично составлен, а его правоприменение со временем превратило бы Валуа в Меровингов последних лет, а Гизов — во всевластных майордомов. Наверное, не случайно спустя всего несколько лет Гизы заявили о своих претензиях на трон (1580-е) Франции, а себя провозгласили потомками (1537) и преемниками Каролингов (1577)[753]. Во французской литературе практически нет упоминания об этом документе и, соответственно, неизвестно его значение для куриальных преобразований Генриха III[754].

Придворный правовед Венсан де Ла Луп (Vincent de La Loupe), выпустивший в 1564 г. свою книжку «Первая и вторая книга достоинств, магистратов и должностей Французского королевства», отвел в ней совсем немного места Главному распорядителю, сведя его функции к «ежегодному формированию штата дома короля, т. е. составлению списка служащих, замещению должностей разжалованных или скончавшихся»[755]. Подтекстом этих строк являлось то обстоятельство, что именно Главному распорядителю должны были платить определенную сумму за занятие или подтверждение должности все служащие двора, кто состоял под его началом, — в момент формирования королевского дома при новом царствовании, в случае уступки должности родственнику, при занятии должностного места, если образовывалась вакансия. В свою очередь, он выдавал от имени короля lettres de confirmation, оставляя себе согласованную с королем сумму. Это был важный организационно-финансовый рычаг и источник дохода, которым Гизы, впрочем, не могли воспользоваться вплоть до 1572 г., поскольку корона, в виду фактического отсутствия Главного распорядителя при дворе, собирала взносы в свой карман и/или делилась с руководителями ключевых служб. Вместе с тем, этих полномочий, не позволяющих всецело контролировать двор, Гизам явно было недостаточно.

Согласно представленным «Статьям», Главный распорядитель французского двора предложил королю наделить его правом самостоятельно составлять Генеральное положение (L'Etat général) всего королевского дома, включая лиц на службе Главного раздатчика милостыни, камер-юнкеров, гардеробмейстеров, дворян ведомства Главного шталмейстера, дворян при королевском столе, служащих Главного квартирмейстера, капитана привратной стражи, секретарей при Королевской палате и при гардеробе, а также хирургов, цирюльников, «и иных служащих и персонала». Помимо этого, аналогичные полномочия он готов был исполнять в отношении дома королевы и младших домов большого двора, лишая, таким образом, права принятия решений при подборе персонала руководителей ключевых служб всего двора[756].

Второе предложение было связано с установлением контроля над военным двором Франции — то, о чем так ревностно пеклась Екатерина Медичи, усиливая его организационный порядок и власть короля в 1560-е гг. Главный распорядитель готов был принять на себя «непосредственное командование капитанами лейб-гвардии, их заместителями и солдатами» (так в оригинале: lieutenants et soldats), лично забирая на ночь ключи от входных ворот и дверей от капитанов, и «возвращая их утром или по мере надобности»[757]. Этим предложением нарушался бы, таким образом, ежедневный куриальный церемониал, о котором писала королева-мать, настаивая, что все ключи должны храниться только у изголовья кровати короля. Но самое главное — приняв такое предложение, король терял бы контроль над своей охраной, военным ядром двора, делегируя право командования и, соответственно, право принимать присягу у капитанов (пусть от своего имени), своему Главному распорядителю.

Третьим пунктом «Статей» герцога де Гиза стало право представления иностранных послов королю, с предварительным согласованием времени и места аудиенции, а также устройство официальных приемов и обедов для послов от своего имени, с участием дворян дома короля в качестве почетной свиты[758]. По сути, Главный распорядитель прямо вторгался в прерогативы короля, присваивая себе рычаги влияния на внешнюю политику и завязывая отношения с иностранными послами и их государями. Принимая во внимание, что послов, постоянных и чрезвычайных, в Париже XVI — начала XVII вв. было не менее двух десятков одновременно[759], это полномочие позволяло бы Гизу курировать дипломатический корпус и, в случае, необходимости, пользоваться иностранной помощью. Последнее, как известно, случилось во время «Войны трех Генрихов» в 1584–1589 гг., когда Генрих де Гиз стал регулярно получать финансовую помощь от Филиппа II Испанского для продолжения борьбы с гугенотами и королем, при посредничестве испанского посла Бернардино Мендосы[760].

Четвертая статья гласила, что Главный распорядитель может отдавать приказы Главному квартирмейстеру и иным служащим его подразделения, т. е. лично контролировать порядок размещения двора, включая короля и его семью[761]. Это полномочие закрепило бы за Гизом возможность влиять на организацию переездов королевского двора и на формирование бюджета каждой поездки, помимо вмешательства в управление многочисленным персоналом квартирмейстеров в фурьеров.

Пятая часть «Статей» предполагала, что герцог де Гиз «имеет право полной юрисдикции в отеле короля [так!] и относительно свиты Его Величества, в части соблюдения порядка, а также разных преступлений и правонарушений, отдавая приказы Главному Прево как в отношении господ длинной мантии [магистратов, чиновников, духовенства], так и короткой [дворянства]; Главный прево должен с ним согласовывать любые свои действия»[762]. Здесь налицо стремление сделать из независимой и замыкающейся только на короля службы Главного прево, подотчетную Главному распорядителю куриальную полицию. Если бы дело дошло до воплощения этого замысла, это привело бы к тому, что фактически весь военный дом короля оказался бы под властью Гизов. С другой стороны, в условиях разгара Религиозных войн выполнение одного этого пятого пункта было бы чревато потерей контроля короны над всем своим двором, не только подвластным, но и подсудным Главному распорядителю. Дело в том, что при дворе служили люди разных конфессий, особенно в мирные периоды, и обвинения в ереси представителей протестантской религии, в условиях обострения военной обстановки, могли привести к неприятным скандалам. Среди членов учрежденного в 1579 г. Генрихом III Ордена Святого Духа, все кавалеры которого по регламенту 1585 г. имели право доступа в королевскую спальню, 20 % являлись гугенотами[763]. Несмотря на все колебания, Валуа до последнего продолжали верить в возможность сосуществования двух религиозных конфессий в одном теле страны.

Наконец, шестой пункт «Статей» Генриха де Гиза выходил за куриальные рамки и касался военных полномочий Главного распорядителя в действующей армии. Этот пункт как раз указывает на то, что «Статьи» редактировались осенью 1572 г., когда началась Четвертая Религиозная война (1572–1573), и король ввязался в конфликт с крупными гугенотскими центрами — городами Юго-Запада Франции, прежде всего, Ла Рошелью[764]. Гиз предлагал, чтобы Карл IX, в случае личного присутствия в армии, делегировал бы ему одному право «отдавать приказы капитанам от его [короля] имени», даже если в расположении присутствует коннетабль[765]. В иерархии должностных рангов, используемых в государственном и куриальном церемониале, среди коронных чинов коннетабль всегда предшествовал Главному распорядителю[766]. Герцог де Гиз попытался исправить это положение, подняв должность Главного распорядителя на первое иерархическое место во Франции, совместив, тем самым, самый высокий социальный статус своей семьи, с самой высокой придворной должностью. Однако в случае положительного королевского решения, должность Главного распорядителя выходила бы за рамки куриальных полномочий и функций, становясь должностью общегосударственного масштаба. С учетом всех предыдущих статей, — главной государственной коронной должностью, с неограниченными полномочиями, бросающими вызов не только принцам крови, чей ранг можно было бы оспаривать, но и самой королевской семье.

Мы знаем, что ответа Карла IX на эти «Статьи» не последовало, поскольку король сначала был занят осадой Ла Рошели, затем проводами своего брата герцога Анжуйского, выбранного королем Польши (1573); в начале 1574 г. он столкнулся с заговорами «Недовольных» и «Политиков», в которые были втянуты члены его семьи — Наваррская чета и герцог Алансонский, наконец, смертельная болезнь — туберкулез в тяжелой форме — свела его в могилу в конце мая 1574 г. Отвечать на требования Гизов пришлось новому королю, спешно вернувшемуся из Польши, Генриху III.

* * *

Годы регентства Екатерины Медичи и последующее время ее главенствующей роли в управлении королевством были напрямую связаны с попыткой укрепления и совершенствования куриального института. Необходимость постоянных преобразований при дворе проистекала как от незавершенности нормативно-правового оформления работы отдельных служб двора в прошлые царствования, так и в связи с необходимостью постоянного организационно-правового регулирования работы живого куриального организма, который постоянно рос численно и развивался структурно. В связи с усложнением организационной и социальной жизни при дворе, нужно было постоянно совершенствовать нормы церемониала и этикета, с детальным расписанием ежедневных ритуальных процедур, обеспечивающих жизнедеятельность коронованных особ и членов их семей, и фиксированием подробных прав и обязанностей всех занятых на куриальной службе. Эти преобразования, конечно, были осложнены тем, что во главе страны в 1560-е гг. де-факто находилась женщина-иностранка, с ограниченными финансовыми ресурсами, которой очень скоро пришлось столкнуться с масштабными гражданскими религиозными войнами в стране и борьбой аристократических кланов. Ее мероприятия по проведению куриальных преобразований, которые можно назвать настоящей куриальной реформой, были нацелены прежде всего на умиротворение Франции, наведение организационного порядка в управленческом центре страны. Именно для этой цели она усилила и придала особое значение дамскому двору, навсегда сделав его частью политического механизма публичного управления.

Однако этот дамский двор ни в коей мере не противопоставлялся мужской части двора. Просопографические данные свидетельствуют о том, что при дворе в целом служили целые семьи, в зависимости от знатности и ранга, занимавшие разные строчки в должностной иерархии, политические и ординарные посты. Несмотря на то, что домов при дворе было несколько, они были тесно связаны друг с другом практикой совмещения должностей, ставшей элементом материальной поддержки для многих придворных и персонала. Ни один из желающих уже не мог по своей инициативе попасть на куриальную службу, которая носила выраженный наследственный и родственный характер и воспринималась как семейная собственность. Специальные документы (письма-подтверждения службы, билеты на служебное жилье при дворе) и знаки отличия (особенные костюмы и форма для отдельных категорий служащих, специальные жетоны на право входа в королевскую резиденцию) закрепляли исключительность общества двора.

Многочисленные куриальные преобразования эпохи Карла IX помогли не только подготовить последующие законодательные инициативы его младшего брата Генриха III, но прежде всего, сохранить организационную основу двора, позволившую короне совершить грандиозное Большое путешествие, быстро реагировать на угрозы захвата гугенотами, продолжать быть непременным центром принятия ключевых решений. Однако события Варфоломеевской ночи в королевской резиденции Лувре, месте постоянного пребывания короля и его семьи, не могли не повлиять на нарушение функционирования института двора, ослабив его церемониальные и организационные основы, поколебав само его миротворческое назначение, а значит, авторитет и Величество короля. Этим не преминули воспользоваться герцоги Гизы, возжелавшие провести куриальную реформу, позволившую им сосредоточить куриальную власть в своих руках. Генриху III для самосохранения требовалось начинать новую большую реформу двора.

Глава III.

Расцвет и крушение двора Генриха III Валуа (1574–1589)

§ 1. Структура двора и должностные инструкции согласно «Регламентам» 1570-х — 1580-х

Генрих III вошел в историю как трагический, шекспировский король, с противоречивым характером, многочисленными мифами вокруг своей фигуры. Вся его жизнь и даже смерть напоминали сцены из грандиозного политического спектакля. Все серьезные биографы Генриха III, тем не менее, признавали и признают его вкус к ремеслу короля, умение вести государственные дела, его законодательные инициативы, опередившие время. Он был способен выходить из сложных политических ситуаций, будучи слабой стороной в конфликте; мог воевать и брать на себя командование войсками, если требовали обстоятельства; наконец, демонстрировал показательную изысканность и обходительность при своем дворе, являя также пример эталонного церемониального монарха[767]. Долгое время считалось, что европейские государи подражали только двору Людовика XIV, но недавние публикации отчетов посла итальянского графского двора Пико делла Мирандола 1580 и 1586 гг., Серторио Лоски, равно как подробнейшие описания французского двора английскими дипломатами в 1584–1585 гг., говорят о том, что организация и церемониал двора Франции привлекали современников уже в конце XVI в.[768]

Последний из Валуа был убит на 38-м году жизни, в разгар религиозно-политического противостояния во Франции, однако его преемнику Генриху IV, в чем-то более удачливому, удалось воспользоваться опытом предшественника и со временем наладить куриальную жизнь, восстановив двор по образцу своего предшественника. Регламенты Генриха III в деталях расписали церемониальные и функциональные обязанности всех служащих по отношению к царствующим особам и членам их семей, а также заключили самого монарха в жесткие правила церемониала, которые он не мог не выполнять: это был его священный долг, ежедневная работа, обязательство перед Францией и всеми французами, в соответствии с клятвами, данными во время коронации в Реймсе, — все то, что олицетворяло «метафору брака короля с его королевством», по словам Э. Канторовича[769]. В свою очередь, Людовик XIV только довел до совершенства то, что начали его предшественники.

1.1. «Ответы» герцогу де Гизу

Вернувшись из Польши через владения императора и Венецию, Генрих III встретил свой двор в Лионе 6 сентября 1574 г., сразу приступив к кадровым, структурным, церемониальным и функциональным преобразованиям. Французский историк Никола Ле Ру подробно изучал куриальные инициативы этого короля, и впервые обратил внимание, что на самом деле было как минимум три, а не две попытки (как считали до недавних пор[770]) короля наделения своего двора Всеобщими Регламентами: в сентябре 1574 г., августе 1578 г. и январе 1585 г.[771] Между ними также издавались отдельные регламенты, регулирующие или уточняющие какие-либо детали функционирования двора. В своих работах, между тем, Н. Ле Ру нигде не упоминает об «Ответах» короля герцогу де Гизу, которые, получается, последовали сразу же за Регламентом 1574 г., поскольку были датированы 25 сентября. Король кратко и однозначно ответил на «Статьи» герцога 1572 г. и тем самым прекратил возможные разговоры о расширении полномочий Главного распорядителя французского двора.

Так, в Преамбуле Генрих III подчеркнул, что «желает и рассчитывает, что господин герцог де Гиз, Главный Распорядитель французского двора, обладал бы полномочиями согласно его положению, по примеру его предшественников», сразу определяя, что не намерен что-либо менять кардинально в пользу просителя.

Отвечая на предложения «Статей», король следовал по порядку их представления, с довольно лаконичным комментарием: «Что касается дома Его Величества, Главный распорядитель вправе распоряжаться всеми службами, за исключением Королевской палаты и Гардеробной. В отношении капитанов лейб-гвардии, лейтенантов и стрелков король желает, чтобы они подчинялись только его собственным приказам»; только во время приема иностранных гостей «Его Величество рассчитывает, что Главный распорядитель будет отдавать приказ, чтобы стрелки лейб-гвардии выстраивались во дворе, упредив загодя об этом их капитанов, равно как и в приемной зале, когда король устраивает бал»[772]. Таким образом, Генрих III оставлял Гизу сугубо церемониальное распорядительство, и то по случаю особенных мероприятий при дворе — приема послов или увеселительных балов, выводя из-под его подчинения центр принятия решений — Королевскую палату и Гардеробную. Назначение последней не ограничивалось только хранением королевской одежды: в ее составе находился королевский кабинет, где проходили заседания Частного (Узкого) совета короля и где король работал с канцлером, государственными секретарями и прочими советниками. Наконец, король Франции ни при каких обстоятельствах не отдал бы командование своим военным домом Главному распорядителю, потому что в противном случае это было бы равносильно мгновенной потере власти и управления. Особой фразой король также дал понять Гизу, что предложение о праве герцога отдавать приказы в действующей армии даже не будет рассматриваться[773].

Чтобы поставить точку в вопросе о субординации в своем военном доме, Генрих III особо отметил, что Главный прево и его лейтенанты подчиняются Главному распорядителю только в том, «что необходимо выполнять для поддержания порядка в доме Его Величества, равно как в отношении служащих иных домов, за исключением тех, кто служит при Палате»[774]. Итак, формально не отказывая Гизу в праве отдавать приказы о поддержании порядка при дворе, король делал важную оговорку — только в том, в чем есть «необходимость», оставляя за собой право последнего слова. Спустя несколько лет, регламентом 1578 г. Главный прево будет полностью выведен из-под всякого контроля со стороны Главного распорядителя.

В отношении квартирмейстеров корона согласилась в том, что они могут исполнять приказы и поручения Главного распорядителя, однако руководитель этой службы — Главный квартирмейстер — «который готовит жилище королю, будет получать приказы лично от Его Величества или от его Первого камер-юнкера», и, соответственно, отдавать распоряжения в своем ведомстве от имени короля. Гиз, таким образом, утрачивал реальный контроль за этой службой, которую вместе с Королевской Палатой и военным двором король замыкал только на себя.

Полномочия Главного распорядителя по формированию штата дома короля, на которые так рассчитывал герцог де Гиз, также не устраивали нового короля, видимо, как по причине возможности формирования лотарингской клиентелы при дворе, так и по причине взносов служащих за право подтвердить старую или занять новую должность, поступавших в кассу герцога. Генрих III, отвлекаясь от «Статей» Гиза, заявил, что «отныне ни один соискатель службы не может поступить на куриальную службу по решению Главного распорядителя, Главного камергера и Первого камер-юнкера, без одобрения короля. […] Всякий раз, когда Его Величество пожелает обновить Положение своего дома, Главный распорядитель приносит ему названное Положение, принимая во внимание намерения его Величества, вносимые после составления названного Положения…»[775]. Обладая великолепной памятью, король предпочитал знакомиться со всеми без исключения служащими своего двора, и не утверждал тех из кандидатов, кто вызывал сомнение по каким-то причинам или просто не нравился

Что же оставалось Главному распорядителю? Прежде всего, служба гофмейстера, ответственная за состояние королевской резиденции, королевский стол и стол для всех имевших право столования. Король вменял своему главному куриальному офицеру полномочие «устанавливать срок дежурной смены (les quartiers) для гофмейстеров, дворян при королевском столе, всех остальных служащих, за исключением служащих Королевской палаты и гардероба, зависящих от Первого камер-юнкера и господ гардеробмейстеров»[776]. По сути, речь шла о совершенно формальном акте, только подтверждающем решения короля: последний сам определял срок дежурных смен, которые в 1570-е гг. длились по три-четыре месяца для гражданских и по полгода для военных служб[777]. За несколько дней до этого Регламентом от 10 сентября 1574 г. король также распорядился, чтобы «Главный распорядитель, а в его отсутствие, Первый гофмейстер или дежурный гофмейстер, являлись незамедлительно к Его Величеству, как только отзвонят 10 часов, чтобы узнать, когда королю будет угодно обедать, а в случае, если Его Величество будет занят, он должен спросить об этом тех, кто пребывает рядом, соблюдая подобное же правило в отношении ужина, когда отзвонят 6 часов [вечера]»[778]. Король превращал своего Главного распорядителя, таким образом, в первого почетного функционера, практически без существенных распорядительных, и тем более властных, полномочий.

Но почему же король, не успев вернуться во Францию (торжественная встреча, напомним, состоялась 6 сентября 1574 г.), едва познакомившись с текущими делами, сразу занялся обустройством своего двора, причем, делая это в Лионе, не дожидаясь возвращения двора в Париж? Чтобы составить куриальный Регламент 1574 г., подписанный уже 10 сентября, наверняка потребовалось несколько дней работы, которая, видимо, началась еще по пути во Францию. Ответ на этот вопрос дают два письма: Екатерины Медичи графу де Шеверни от 8 августа 1574 г., и письмо самого Генриха III своему доверенному лицу и капитану лейб-гвардии сеньору де Рамбуйе от 11 сентября 1574 г.

Филипп Юро де Шеверни (Philippe Hurault, comte de Cheverny; 1528–1599) являлся канцлером двора герцога Анжуйского — короля Польши, а позднее стал хранителем печатей и канцлером Франции (1583). Он был в составе свиты Генриха во время его бегства из Польского королевства и входил в ближайший круг монарха. Поэтому не случайно королева-мать именно Шеверни как главе королевского делопроизводства направила свое письмо, которое назвала «Мемуаром, который нужно показать господину королю моему сыну» (Mémoire pour montrer à Monsieur le Roy mon fils). Известно, что это послание настигло Генриха III и его канцлера в столице Савойи Турине, где король пребывал с 18 по 28 августа 1574 г., направляясь во Францию. Ознакомление с текстом этого письма-инструкции наводит нас на мысль, что оно представляет собой черновик, предварительный набросок другой, более известной инструкции Екатерины Медичи, адресованной Генриху III осенью 1575 г. (см. Гл. II). Так, королева-мать среди прочего писала канцлеру (а де-факто, сыну): «Когда он [король] прибудет во Францию и обретет свой двор, надлежит принять меры, чтобы каждый служащий знал бы свое место и чтобы двор был упорядочен, когда порядок (règle) был бы во главе всего. Ибо без этого, что известно королю, как мне самой, действовать невозможно. И хотя ему будет угодно назначить определенный час подъема и одевания, когда он пожелает немного остаться в кровати перед церемонией, чтобы не терять время, он мог бы начать читать письма и депеши…»[779]. Конечно, большая часть рекомендаций Екатерины касалась организации работы с государственными бумагами, т. е. канцлера и государственных секретарей, с постоянными отсылками к порядкам, принятым при Франциске I и Генрихе II, однако королева подчеркивала, что эта работа должна быть вписана в рамки ежедневного строгого церемониала. Получив подобные инструкции от своей матери, Генрих III, надо полагать, приступил (или продолжил) работу над сентябрьским Регламентом 1574 г. и приехал в Лион уже с готовым планом куриального реформирования.

На следующий день после обнародования Регламента 1574 г. Генрих III написал Рамбуйе, что «испытывает удовлетворение» от того, что так много дворян прибыло в Лион, чтобы приветствовать его, зная вместе с тем, что «далеко не у всех есть желаемый доступ ко двору, а я расположен предоставить каждому из них место, да будет угодно это Богу», в стремлении быть «добрым и любимым государем»[780]. Маргарита де Валуа подтверждает наплыв знатных персон в городе, говоря, что во время церемонии встречи короля стояла такая «жара и была такая давка, от которых все задыхались»[781]. Регламент, составленный так наскоро, был призван организовать порядок и церемонии, которые исчезли со смертью Карла IX в мае 1574 г. Три месяца междуцарствования в условиях гражданских войн нужно было срочно восполнять неукоснительно соблюдаемыми правилами ежедневного распорядка, дисциплинируя толпы жаждущих королевских милостей и ограничивая доступ к телу короля. Появление монарха означало изменение акцентов в куриальном пространстве, где центром в одночасье стал уже не дом и почетные церемонии при королеве-матери, а дом нового монарха. Н. Ле Ру, изучавший Регламент 1574 г., который касался только церемониальных норм в местопребывании монарха, не нашел больших отличий от того, что чуть позже опишет Екатерина Медичи, однако обратил внимание на то, что именно королева-мать первая имела право входа в спальню короля после его пробуждения, — правило, которое исчезнет уже в Регламенте 1578 г., когда начнутся трения между матерью и сыном[782]. Мы не знаем точно, кто, помимо королевы-матери, помогал составлять Регламенты Генриху III (возможно, это был канцлер Шеверни и его помощники), однако известно, что итоговые варианты король редактировал всегда собственноручно[783].

Также очевидно, что между 10 и 25 сентября были подготовлены и «Ответы» герцогу де Гизу. Вероятно, Генрих де Гиз, чувствовавший себя уверенно, в условиях, когда король находился в ссоре со всей своей семьей, а также с кланом Монморанси, первыми баронами Франции[784], рассчитывал на внезапность своих предложений и загруженность делами Генриха III: он напомнил о своих «Статьях», адресованных Карлу IX, и попросил ответа. Второй причиной возвращения Гиза к своим предложениям наверняка стал Регламент от 10 августа 1574 г., где герцогу были отведены весьма скромные полномочия организационного порядка[785]. Возможно, что он не надеялся на полное одобрение своих «Статей», но никак не ожидал практически полного отказа по каждому из шести пунктов. Король тем самым дал понять, что собирается принимать только инициируемые им лично решения, в соответствии с интересом своей короны. Гизы, так и не вернув себе политическую власть при дворе, с одной стороны, продолжили формирование своего куриального лобби, клиентелы, пользуясь тем, что держали ряд ключевых должностей в доме короля (брат герцога де Гиза, герцог Шарль Майеннский — Главный камергер, герцог Шарль Омальский — Главный распорядитель волчьей охоты), с другой — очень скоро перенесли свою политическую активность в провинции и стали основателями Католической Лиги.

Конечно, король не мог отрешить Генриха де Гиза, его братьев и кузенов от должностей, часть из которых вообще относилась к коронным, равно как не мог заставить их отказаться от них в пользу лояльных ему лиц — слишком велико уже было влияние этой семьи, большой, сплоченной и богатой, обладавшей значительной дворянской клиентелой, способной в одночасье мобилизовать сотни вооруженных людей. Казалось, это влияние еще более увеличится после неожиданной женитьбы короля на Луизе Лотарингской, их родственнице, в феврале 1575 г. Так, во время коронационных торжеств, роль герцога Аквитанского, т. е. первого среди светских пэров, сыграл именно герцог де Гиз, тем самым оттеснив на второй план принца крови герцога де Бурбон-Монпансье[786]. Впрочем, ненадолго: уже в следующем году король своим эдиктом исправил этот церемониальный прецедент (см. § 3). Королева Луиза, совершенно удаленная от государственных дел, а в церемониальном отношении оттесненная на второй план Екатериной Медичи, со временем стала абсолютно преданной интересам своего мужа, порвав с лотарингским кланом в конце 1580-х гг.

Влиянию Гизов при дворе король вскоре противопоставил клиентелу своих миньонов и архиминьонов, по выражению Н. Ле Ру, «двора при дворе», которая вполне успешно боролась со сторонниками лотарингцев[787]. Знаменитая «дуэль миньонов» 27 апреля 1578 г. явилась кульминацией этого противостояния, унеся жизни четырех из шести ее участников[788]. Во многом именно это событие подтолкнуло Генриха III к составлению нового Регламента двора (август 1578 г.), для исключения возможности Гизам и другим аристократам использовать куриальный институт для своих целей, а также — к основанию Ордена Святого Духа (31 декабря 1578), ставшего личной и высокоформализованной клиентелой короля. В мирный период времени такая политика приносила заметный эффект. Так, в мае 1582 г. Маргарита де Валуа писала своему мужу, описывая двор: «Здесь много говорят о… господине де Мене [Майенне, брате Гиза]: он так невероятно растолстел, что стал уродлив. Господин де Гиз же сильно похудел и постарел. Оба они пребывают в том же расположении духа, в каком Вы их и оставили, хотя ведут себя уже не столь вызывающе, [как прежде]. У них небольшая свита, они часто играют в мяч, посещают балы, и уже не так сильны, чтобы привлекать к себе дворянство. Те же, кто решит присоединиться к ним во второй раз, могут быть уверены, что обретут неприятности, что, как известно, связано с соперничеством Гизов и герцогов [фаворитов короля — герцогов д'Эпернона и де Жуайеза]. Если бы Вы были здесь, то стали тем, от кого зависели бы и одни, и другие, ибо каждый так считает; и поверьте, [не стоит] опасаться этих Гизов — никто из них уже не обладает ни влиянием, ни возможностью причинить Вам зло»[789].

В том числе по причине своего политического фиаско при дворе Гизы решились на открытую борьбу с короной в 1585 г., когда закончился очередной мирный период, и Религиозные войны вступили в свою решающую фазу. Как известно, результатом этой борьбы стала гибель двух из трех Генрихов — герцога де Гиза в декабре 1588 г., и самого короля, в августе 1589 г.

1.2. Церковный двор

Духовной жизни при дворе в эпоху Религиозных войн короли придавали особое значение, о чем свидетельствует постоянно расширяющийся штат Главного раздатчика милостыни и регулярное уточнение его функций, равно как его ведомства, в королевских регламентах 1578 и 1585 гг. По подсчетам Ж. Буше, только за десять лет царствования Генриха III служба увеличилась со 174 до 222 человек[790]. При этом, судя по Положению дома короля, субординация в церковном доме со времен Франциска I не изменилась[791]. Однако функциональные и организационно-структурные изменения продолжались, связанные с политическими, финансовыми и прочими причинами.

Руководители двора

Церковный двор Генриха III возглавлял Главный раздатчик милостыни Франции Жак Амио (Jacques Amyot) (1513–1593), епископ Оксеррский (1570), который сохранил свой пост при новом короле, поскольку являлся одним из его воспитателей-наставников в детстве и юности. Ж. Амио, выходец из третьего сословия, сделал уникальную церковную карьеру, поднявшись на вершину церковного дома, не будучи ни кардиналом, ни даже епископом в момент своего назначения, случившегося в момент восшествия Карла IX на трон 6 декабря 1560 г.[792] К тому моменту Амио уже был известен как гуманист, переводчик на французский язык Плутарха и греческих классиков, эрудит и дипломат, которому сам Монтень «отдавал пальму первенства»[793]. Несмотря на его сложные отношения с королевой-матерью и позже полное неприятие Католической Лиги, он обладал огромным авторитетом среди французских интеллектуалов, как католиков, так и гугенотов. В 1578 г. Генрих III сделал его командором Ордена Святого Духа, что стало еще одним прецедентом, поскольку членами Ордена могли быть только мужчины благородного происхождения[794]. Глава церковного двора продемонстрировал исключительную преданность семье Валуа, и неотлучно был с королем как при его жизни, так и после его смерти, 2 августа 1589 г.: в условиях, когда королевская усыпальница Сен-Дени находилась в руках лигеров, он распорядился о временном захоронении Генриха III в своем собственном аббатстве Сен-Корней в Компьене.

Вторым в иерархии церковного дома значился Первый раздатчик милостыни, которых при Генрихе III было трое: епископы Сен-Флур, Лизье и Бове, причем, все они были потомственными куриальными служащими. По сравнению с двором Франциска I, теологи Сорбонны были заменены придворными епископами, проводившими большую часть времени при дворе: так, Пьер де Ла Бом, епископ де Сен-Флур (Pierre de La Baume, évêque de Saint-Flour) совмещал свою должность с должностью Главного раздатчика милостыни в доме королевы Луизы Лотарингской[795]. Пэр Франции, граф-епископ Бове, Никола Фюме (Nicolas Fumée, évêque de Beauvais), правнук хранителя печатей Людовика XI Адама Фюме, в свою очередь, помимо своих обязанностей, также руководил королевской капеллой в случае отсутствия ее главы[796].

Третья позиция осталась за главами королевской церкви и королевской капеллы. Бессменным главой придворной церкви при Карле IX и Генрихе III являлся Пьер де Гонди (1533–1616), пэр и герцог-епископ Лангрский и позже епископ Парижский, кардинал с 1568 г., родной брат Альбера де Гонди, герцога де Реца, конфидента Екатерины Медичи. Организуя ординарные мессы при дворе, он делил свои полномочия с главой капеллы, отвечающей за торжественные и праздничные мессы с музыкой и песнопениями. При Генрихе IV, в условиях распада двора, вместе с графом-епископом Бове он восстанавливал церковный двор первого Бурбона, который начал функционировать уже в 1590 г.[797]

В 1585 г. королевская капелла (Chapelle de plain-chant) была выведена из состава дома короля и передана в дом королевы-матери, штат которой окончательно переехал из Лувра в Тюильри, а обязанность устроения праздничных месс король вменил своей «музыкальной капелле» (chapelle de la musique), выросшей из королевской капеллы[798]. Последнюю возглавлял Франсуа де Ларошфуко (1558–1645), аббат Сен-Филибер де Турнюс (Saint-Philibert de Tournus), сын графини де Рандан, одной из дам Екатерины Медичи, будущий кардинал и Главный раздатчик милостыни Франции[799]. В конце 1580-х гг. он поддержал Католическую лигу, однако после отречения Генриха IV от протестантизма перешел на сторону короля, сделав блестящую церковную карьеру[800].

Наконец, духовником Генриха III являлся Гийом Рюзе, аббат д'Эстре (Ruzé/Estrée), после — епископ Анжерский (ум. 1587), брат государственного секретаря Мартена Рюзе, известный реформами своего диоцеза, преданный сторонник короля, доктор теологии и королевский советник[801].

Таким образом, руководство церковного двора Генриха III, ушедшее от внимания исследователей, представляло собой довольно однородную картину. Практически все прелаты являлись епископами престижных и богатых диоцезов, причем двое из них — церковными пэрами. Наличие кардиналов на службе при дворе — традиция, заложенная Франциском I, также была продолжена: кардиналы Гонди и Сальвиати служили в домах короля и королевы-матери. Судя по родовым именам, за исключением Главного раздатчика милостыни Ж. Амио, все персонажи являлись потомственными придворными или обладали родственными связями при дворе, представляя собой надежную часть королевской клиентелы. Политическая обстановка 1570–1580-х гг. заставляла их большую часть времени пребывать при дворе и проводить в жизнь регламенты короля. В планах Генриха III (1580) было разделить придворные церкви, сделав специальную только для короля, его семьи и ближайшего окружения, и общую, для остального двора, на что не хватило времени и финансовых средств[802]. Тем не менее, Регламент 1585 г., самый подробный и детальный, включивший в себя нормы Регламента 1578 г., определил новые функциональные и церемониальные обязанности Главного раздатчика милостыни и главных функционеров его церковного двора, окончательно вписав этот двор в куриальное пространство.

Функции и церковный церемониал

Если Регламент 1578 г. касался только Главного раздатчика милостыни и руководителя королевской капеллы[803], причем, каждому был прописан свой отдельный Порядок (Ordre), то Регламент 1585 г. определял правила службы одновременно для всех трех главных подразделений церковного двора, тесно связанных друг с другом[804]. Центральной фигуре этого двора было вменено в обязанность ежеквартально собирать всех служащих на смене и представлять их лично королю, поскольку «Его Величество впредь желает знать всех, кто должен выполнять дежурную службу», а в случае отсутствия Главного раздатчика это обязаны делать остальные главные функционеры церковного двора[805]. Регламент 1585 г. вообще напоминал дисциплинарный устав и был пронизан усилением контролирующего начала короны над всеми служащими, без исключения.

Согласно королевским предписаниям, в 5 часов утра один из клерков капеллы «должен был прибыть в гардеробную Его Величества, чтобы узнать через камердинера, где именно король желает организовать мессу», которая «всегда должна быть готова к 6 часам утра»; соответственно, вечерня — «между тремя и четырьмя часами пополудни». Нам известно из тех же Регламентов, что в Лувре было несколько придворных церквей: одна была предназначена для повседневного богослужения, без певчих (messe basse), которой руководил глава придворной церкви (Oratoire); вторая (Chapelle) использовалась для торжественных служб по случаю церковных праздников или государственных мероприятий, с певчими (messe haute), приписанными к королевской капелле; наконец, свои церкви/часовни были у королев Франции[806].

Судя по Регламенту 1585 г., по утрам Генрих III в Лувре стал совмещать оба вида богослужений, messe basse и messe haute — отсюда и совмещенный Порядок сразу трем главным руководителям церковного двора: «Каждый день должны служить большую мессу с гимнами и надлежащими обрядами, сопровождающуюся также двумя ординарными мессами». Когда король и его двор были вне Парижа, «в месте, где его Величество не останавливается на ночлег, должны служиться две ординарные, повседневные мессы, за исключением воскресных и праздничных дней»[807]. Регламенты ничего не говорят о том, как именно должна была проходить вечерня, которой не уделялось первостепенного значения, но, судя по всему, это происходило без песнопений, и, соответственно, в придворной церкви.

Особо торжественные мессы по решению короля должны были звучать в «праздники Рождества, Пасхи, в Троицын день, в День Всех Святых (1 ноября), Богородичные праздники, во все первые воскресенья каждого месяца, также как во все воскресенья поста, и по утрам — в Рождественский пост», что было призвано символизировать нерушимую преданность христианнейшего короля и Галликанской церкви римскому престолу и католической церкви, а также приверженность «Тридентской мессе»[808]. Вместе с тем появление обязательных каждодневных больших месс (grande messe) при дворе свидетельствовало о желании короны сделать церковные церемонии такими же яркими, пышными и престижными, как и остальные куриальные церемонии. Король позаботился о том, чтобы все дворяне на смене, за исключением тех, кому нельзя было отлучаться от неотложных занятий, утром и вечером присутствовали на богослужениях[809]. Генрих III также особо оговорил, что «все прелаты — кардиналы, архиепископы и епископы должны, в случае, если они находятся при дворе, присутствовать на мессе и на вечерне, если у них нет веского основания для отсутствия»[810].

Благодаря специальному Порядку, который король издал в рамках Регламента 1585 г. для своего Главного церемониймейстера, нам известно, как располагались присутствующие в королевской капелле лица. Это должностное лицо (о нем см. ниже) было ответственно за местоположение каждого участника во время церемонии, носившей публичный, как правило, общегосударственный характер. Так, Главный церемониймейстер и дежурные церемониймейстеры «должны утром и вечером находиться у входа в капеллу и указывать каждому входящему его место, а именно: кардиналы и прочие служители церкви располагаются по правую руку от алтаря; принцы, герцоги, коронные чины, сеньоры из королевских советов — по левую руку; за церковнослужителями далее находятся кавалеры Ордена Святого Духа; за названными принцами, герцогами и коронными чинами — капитаны лейб-гвардии и камер-юнкеры; в среднем храме также пребывают дворяне почетного отряда короля, и иные дворяне, удостоенные чести присутствовать на мессе рядом с Его Величеством. После них будут располагаться дворяне свиты двора, которые не состоят в доме Его Величества, как французские, так и иностранные, согласно их рангу»[811]. Это  важное установление фактически демонстрирует многоуровневую иерархию придворных, собиравшихся в значительном числе в королевской капелле на второе, после королевского пробуждения, главное церемониальное мероприятие дня, где самые почетные места возле короля занимали лица наивысшей знатности и должностного положения. Генрих III, видимо, придавал особое значение организации мессы, служившей не только духовным потребностям, но и светским целям — именно в капелле двор ежедневно выстраивался в субординационном порядке, где каждому придворному специально указывали его место. Сам же Главный раздатчик милостыни «во время мессы и вечерни должен был стоять на коленях возле Его Величества».

Церемониальные обязательства Главного альмонария также касались королевских обедов и ужинов, на которых «он обязан был присутствовать так часто, насколько это возможно», «для произнесения предобеденной молитвы и благодарений» и «имея право заходить за барьеры, если таковые есть». Король также распорядился, чтобы «музыканты королевской капеллы играли бы во время его публичных обедов»., т. е. при дворе постоянно звучала церковная музыка[812].

Церковный двор Генриха III к середине 1580-х гг. был определенно вписан в общий, светский по-преимуществу, куриальный порядок, где месса, наряду с королевским lever, бесспорно, являлась ключевым церемониальным мероприятием, символизирующим духовное, организационное, институциональное единство придворных, и где королю, символу этого единства и тела Франции, отводилась особая сакральная функция. Именно король делал себя главным действующим лицом мессы, которая устраивалась, прежде всего, для него самого. По словам Марка Блока, галликанская церковь XVI в. видела в претензиях королей на святость скорее почтение к религии, чем покушение на привилегии духовенства, что было важно в условиях Религиозных войн и секуляризационных процессов[813]. С одной стороны, Главный раздатчик милостыни, выполнявший как светские, так и церковные обязанности, в Регламенте 1585 г. рассматривался только как один из руководителей придворных служб. С другой, очевидно, что его новый функционал делал его первым духовно-административным лицом Франции, от которого зависели кардиналы и прочее духовенство двора и страны, и который фактически становился епископом французского двора.

1.3. Светский двор

Светская составляющая двора Генриха III, главным образом, мужского двора, подробно рассмотрена в недавних исследованиях Никола Ле Ру и Ксавье Ле Персона, в свою очередь, углубивших и развивших выводы Жаклин Буше[814]. В частности, Н. Ле Ру показал механизмы формирования королевской клиентелы при дворе в 1570-е — 1580-е гг., связанные с целенаправленной политикой короля по вытеснению из куриального пространства лиц, так или иначе зависящих от Екатерины Медичи и Гизов, равно как попытки структурировать свою клиентелу обязательствами, накладываемыми Регламентами и иными актами социально-корпоративного конституирования (Устав Ордена Св. Духа, эдикты о рангах, статусе принцев крови, и др.)[815]. Весь период своего недолгого 15-летнего правления король неустанно пытался реформировать свой двор, стремясь сделать из него отлаженный механизм управления Францией, что было необходимо в сложных внутренних условиях. В свою очередь, для этого нужно было установить четкий контроль за всеми внутренними процессами при самом дворе — политическими, кадровыми, организационно-функциональными и церемониальными. В условиях мирной передышки, которую короне удалось установить в 1577–1584 гг., после заключения мира в Бержераке и издания Эдикта в Пуатье, были подготовлены и внедрены в жизнь Всеобщие регламенты 1578 и 1585 гг., равно как иные акты, уточняющие отдельные куриальные функции, процедуры и ритуалы. Никогда прежде двор Франции не сталкивался с такими масштабными преобразованиями, касавшимися каждого из служащих, вне зависимости от должности и ранга, и никогда куриальная жизнь не была так четко и строго регламентирована. Эти реформы, на первый взгляд, организационного порядка, прежде всего, носили политический характер, представляя собой кульминацию куриальных преобразований всех предшествующих королей Франции.

Какие функции Генрих III вменял своим службам и их руководителям? Были ли Регламенты написаны под конкретных лиц, пребывающих и служащих при дворе? Соблюдался ли церемониальный порядок, установленный королем?

Службы Главного распорядителя двора

Положения Регламента 1582 г., отчасти включенного, в свою очередь, в Регламент 1585 г., судя по их содержанию, не привнесли ничего нового в обязанности Главного распорядителя и скорее упорядочили и уточнили уже имеющиеся функции. Король требовал, чтобы Главный руководитель в начале месяца каждой дежурной смены лично встречался со всеми служащими и персоналом штата Первого гофмейстера, финансового контролера, служащими королевской и общей кухни, винной, хлебной, фруктовой и фурьерной служб, чтобы «сделать их сведущими в делах, необходимых на службе Его Величества», т. е. для необходимых инструкций перед началом очередного квартала. После чего все они представлялись королю, который желал каждого знать в лицо[816]. В случае отсутствия при дворе Главного распорядителя, его обязанности переходили к Первому гофмейстеру, что, видимо, случалось довольно часто, в том числе по политическим причинам в 1570–1580-х гг., когда герцог де Гиз и его семья начали борьбу за корону Франции, часто отъезжали от двора сами и в итоге получили приказ короля не появляться в Лувре вообще (1587)[817]. Стоит напомнить, что Первым гофмейстером короля до 1577 г. являлся ставленник королевы-матери Антуан де Серлан, замененный на королевского конфидента Робера де Комбо, сеньора д'Арси-сюр-Об (ум. 1601), которого Маргарита де Валуа считала главой негласного совета при короле[818].

Второй важной повседневной функциональной обязанностью Главного распорядителя являлась организация королевской трапезы — обедов и ужинов, которые должны быть готовы, соответственно, к 9–30 утра, после возвращения короля с мессы, и к 17–00 часов вечера, после вечерни. Судя по Регламентам 1578, 1582 и 1585 гг., де-факто основные организационные хлопоты падали на плечи Первого гофмейстера. Согласно Порядку 1585 г., за полчаса до начала церемонии трое дворян и другие служащие при королевском столе должны спускаться в помещение королевской кухни, чтобы узнать о степени готовности трапезы; Главный хлебодар там наполнял королевскую солонку, Первый мундшенк брал столовые приборы («ножи») для короля, а Главный виночерпий — королевский кубок. Король заранее обговаривал имена приглашенных к обеду персон, которые фиксировались специальным списком. Порядок предписывал, когда вносится «мясо Его Величества, чтобы два стрелка лейб-гвардии шествовали впереди, и после них — привратник в обеденной зале; затем [Первый] гофмейстер со своим жезлом. Его должны сопровождать дворянин при королевском столе, хлебодар, и пажи Королевской палаты, которые несут мясо, и более никто. А после следуют кухмейстер и хранитель посуды, в сопровождении двух иных лейб-гвардейцев»[819].

Ключевой частью этой церемонии являлось вручение салфетки королю, которую Главному распорядителю передавал дежурный гофмейстер, а он, в свою очередь, преподносил королеве, если она присутствовала во время трапезы, или же вручал лично. Регламентом 1582 г. Генрих III определил, что отныне он «будет ужинать по воскресеньям, понедельникам, вторникам, средам и четвергам вместе с королевами, по пятницам и субботам один, публично или в своем кабинете». Обедал король обычно без членов королевской семьи. Королевский регламент также специально вменял в обязанность Главному распорядителю накрывать собственный стол, куда он мог приглашать гостей[820]. Англичанин Р. Кук писал в связи с этим, что Генрих де Гиз «держит первый стол при дворе, рассчитанный на 24 персоны, который всегда наполнен дворянами, военными капитанами, и который накрывается в то же время, когда обедает король»[821]. Очевидно, это происходило, когда Главный распорядитель, совершив все надлежащие церемониальные действия при столе короля, удалялся в свои покои.

Р. Кук отмечал также, что должностное положение Главного хлебодара и Главного виночерпия было выше, чем у Первого гофмейстера, и Хлебодар даже «по древней традиции приносит присягу королю в Парижском парламенте»[822]. Последнее проистекало из того, что Хлебодар обладал функциями публичного распорядительства и управлял королевскими хлебными запасами, отвечал за поставку ко двору муки и готовых хлебных изделий. В регламентах Генриха III функции возглавляемых Главными хлебодаром и виночерпием Франции служб специально не прописаны, а сами эти должностные лица упоминаются только в связи с церемонией королевской трапезы, т. е. в Порядке, адресованном Главному распорядителю[823]. Это обстоятельство, конечно, говорит о том, что в конце XVI в. их должностной статус был намеренно понижен, и эдиктом 1582 г. король окончательно исключил эти должности из числа коронных. Возможно, это было связано с тем, что Генрих III хотел ограничить число несменяемых коронных чинов, особенно после известия, что его Главный хлебодар завязал тесные отношения с Гизами. Речь идет о Шарле де Коссе, графе де Бриссаке (Cossé/Brissac) (1550–1621), наследовавшем свою должность от дяди, маршала Артюса де Бриссака, а после смерти своего брата Тимолеона (1569), ставшем также Главным сокольничим двора[824]. В связи с тем, что семья Коссе-Бриссаков была многочисленна, богата, влиятельна и в течение нескольких поколений служила при дворе, король не мог отрешить графа от его должностей, тем более, что он к тому же являлся капитаном стратегической Анжерской крепости.

Напротив, Главный виночерпий, Жан VII де Бюэй, граф де Сансерр (Bueil/Sancerre) (до 1563–1638), также наследственный держатель этой должности, был преданным царедворцем и военным капитаном Генриха III, происходившим из старинного дворянства средней руки[825]. Подобно предшественникам в этой должности, он ведал поставками вина ко двору и управлял королевскими винными погребами.

Таким образом, при королевском столе главным распорядительным лицом являлся Первый гофмейстер, которому подчинялись дворяне при королевском столе, пажи, служащие кухни, делившиеся на тех, кто готовил лично для короля и его семьи (bouche), и тех, кто обслуживал остальной двор (gobelet). Фурьерная служба (не путать с фурьерами-квартирмейстерами) традиционно носила вспомогательный характер, и была связана с т. н. «механическими профессиями», а также с подсобными работами, уборкой, растопкой каминов и печей и т. д. Как мы показали, два из трех ключевых постов, отвечавших за королевское столование, держали преданные сторонники Генриха III, способные во многом противостоять членам клиентелы Гизов.

В обязанность Первого гофмейстера также входило руководство уборкой помещений накануне нового ежедневного церемониального цикла. Уже Регламент 1578 г. гласил: «Его Величество желает, чтобы каждое утро, перед тем, как будет разбужен, выметались и убирались нечистоты, которых так много при дворе, как на ступенях лестниц, так и в верхних и нижних залах жилища Его Величества»[826]. Регламент 1582 г. также добавлял необходимость «уборки всех внутренних дворов», а также организации освещения: «В зимнее время будет зажигаться огонь с 6 часов утра в передней Его Величества, если таковая наличествует, или в зале, где дворянство ожидает подъема короля, и огонь должен гореть до вечера, когда король удалится к себе»[827]. Т. е. в летнее время двор ожидал церемонии встречи с королем уже с пяти часов утра, зимой — часом позже.

Аналогичным образом служба гофмейстера готовила помещения для торжественных приемов, праздников или балов: «Каждое воскресенье и четверг, если это не большой ежегодный праздник и пост, должны зажигаться факелы в большой зале, куда будет приказано явиться всем музыкантам и где будет устроен бал. Туда должны быть принесены кресла Их Величеств и двадцать иных сидений, как табуретов, так и сабо (scabeaux) для тех, кто обладает правом сидеть…»[828].

Регламент 1585 г. учредил новую службу, до этого не существовавшую при французском дворе, — Главного церемониймейстера Франции (Grand Maître des cérémonies), деятельность которого регулировал специальный Порядок[829]. Вмененные ему функции были изъяты из ведения Главного распорядителя двора с целью создания самостоятельного механизма контроля за исполнением Регламента 1585 г. и дальнейшего упорядочения куриальной жизни, а также с целью уменьшения влияния Главного распорядителя[830]. Хотя Главный церемониймейстер приносил присягу верности Главному распорядителю как глава одной из подчиненных ему служб, но в действительности этот функционер выполнял только приказы короля: «Он должен сообщать принцам, принцессам, герцогам, сеньорам, дамам и другим знатным персонам, состоящим в свите двора, что именно прикажет ему Его Величество»[831].

Персонально этот пост занял дворянин из окружения Генриха III, Гийом По, сеньор де Род (Guillaume Pot, seigneur de Rhodes) (ум. 1603), потомственный придворный и церемониймейстер Ордена Святого Михаила, с 1578 г. — также церемониймейстер и прево Ордена Святого Духа, наконец, Первый мундшенк дома короля. Таким образом, выбор именно этой фигуры был не случаен: с одной стороны, исключительная преданность монарху, с другой — принадлежность к семье, которая профессионально исполняла церемониальные обязанности при королевских орденах в течение нескольких поколений (начиная с Людовика XI)[832].

Мы уже рассматривали обязанности Главного церемониймейстера относительно организации размещения придворных на королевских богослужениях, подчеркивая, что им придавалось значение главных публичных церемоний не только куриального, но также государственного уровня. Именно за главные государственные церемонии прежде всего отвечало это должностное лицо: «Его обязанностью является соблюдение порядка, требуемого при бракосочетаниях, крещениях, пиршествах, торжественных приемах послов и при других публичных мероприятиях, проводимых при дворе». Таким образом, Генрих III, посредством создания службы церемониймейстера в рамках Регламента 1585 г., попытался вписать куриальное церемониальное пространство в пространство общегосударственное, когда любое публичное появление монаршей персоны являло бы собой знаменательное событие, требующее соответственного торжественного порядка: «Названный церемониймейстер должен сообщать каждому [придворному], когда Его Величество будет иметь публичный выход, в особенности по воскресеньям и в праздничные дни, о месте, где он обязан находиться, согласно рангу, установленному Его Величеством. Это же правило следует соблюдать при иных торжественных мероприятиях»[833]. Окончательно уже довольно условное церемониальное разделение на куриальный и государственный церемониал исчезнет при Людовике XIV.

Наконец, Главный церемониймейстер отныне сам отвечал за прием иностранных послов и церемонии, связанные с аккредитованным при короле дипломатическом корпусом, с дипломатическими агентами, удостоенными королевской аудиенции, иными знатными персонами: «Церемониймейстер должен также знать, когда послы и иные знатные иностранцы прибывают на аудиенцию и будут приняты Его Величеством, чтобы заранее предупредить каждого о порядке, который они обязаны соблюдать, а также указать им их место, которое потребуется при сопровождении Его Величества»[834].

Наконец, формально на Главного распорядителя замыкалась также служба квартирмейстеров, которая де-факто подчинялась лично королю. Возглавлял ее Луи д'Анженн, маркиз де Ментенон (Louis d'Angennes, marquis de Maintenon) (ок. 1536–1601): свою должность он получил от старшего брата, Никола д'Анженна, сеньора де Рамбуйе, капитана королевской лейб-гвардии, известного дипломата и доверенного лица Генриха III. Эта семья, также связанная с королевской семьей традициями службы, славилась своим противодействием клиентеле Гизов и оставалась верной королю вплоть до его смерти (сеньор де Рамбуйе был причастен к убийству герцога де Гиза в 1588 г.). Маркиз де Ментенон был женат на свитской даме Екатерины Медичи Франсуазе д'О, сестре сюринтенданта финансов Франсуа д'О[835]. Правнучка маркиза в 1674 г. продала родовой замок вместе с титулом Франсуазе д'Обинье, вдове Скаррон, вошедшей в историю как маркиза де Ментенон, морганатическая супруга Людовика XIV.

Регламент 1585 г. окончательно закрепил наименование главы службы как Главного квартирмейстера, но при этом только повторил положения регламентов Карла IX, внеся в них незначительные дополнения, например: «Надлежит размещать всех, кто будет жить в замке короля, в целесообразном порядке, для их удобства, с тем, чтобы месторасположение залы для обедов было бы в пределах пешей доступности». В виду того, что Генрих III редко выезжал за пределы Парижа на дальние расстояния (в том числе по причине экономии)[836], предпочитая отдыхать от двора или охотиться в замках Иль-де-Франса, он составлял собственноручные списки своей небольшой свиты, оставляя двор на попечение королевам: «Всякий раз, когда Его Величество пожелает покинуть определенное место, Главный квартирмейстер, а в его отсутствие, дежурный квартирмейстер, должны явиться к Его Величеству, чтобы узнать, кого именно угодно ему включить в свою свиту. Его Величество вручит ему список лиц, заверенный собственноручно»[837]. Вместе с тем одно из положений Порядка, адресованного Главному квартирмейстеру, свидетельствовало о том, что во время путешествий проблема присоединения ко двору лиц, не имеющих к нему прямого отношения, по-прежнему была актуальна. Поэтому Генрих III был вынужден повысить уровень санкций и ужесточить потенциальное наказание за самовольное присоединение ко двору или нарушение правил размещения при переездах: «Никто [из придворных] не может занимать помещения самостоятельно, присоединяться ко двору и свите Его Величества, не будучи специально уведомленным об этом квартирмейстерами или фурьерами, сообразно этикету, под угрозой тюремного заключения, удаления от двора Его Величества сроком на три месяца, если не потребуется более серьезного наказания»[838].

Политика целенаправленного устранения герцога де Гиза от реальных полномочий при дворе путем перераспределения функций среди иных служб или создания новых, конечно, являлась прежде всего ответом на действия и амбиции этой семьи, ставшие неприкрытыми в середине 1580-х гг. Корона сделала ставку на то, что ключевые посты в подвластных Главному распорядителю куриальных подразделениях по-преимуществу были заняты членами королевской клиентелы, что помогало королю, в свою очередь, контролировать служащих там дворян и неблагородный персонал. Регламент 1585 г. был также принят как реакция на усиливающееся политическое давление Гизов, которое испытывал двор, когда королевские решения во многом были проникнуты чувством самосохранения и стремлением посредством четкого и прозрачного организационно-церемониального порядка обезопасить себя от возможных угроз. Однако Гизы, прочно обосновавшиеся при дворе в течение нескольких десятилетий, в свою очередь, также не упускали возможности расширять число своих сторонников, в том числе при Королевской палате и иных куриальных ведомствах.

Королевская палата

Святая святых двора, куриальное пространство Палаты, главным образом, в Лувре, подверглось значительным изменениям согласно Регламенту 1585 г.: прежде всего, оно расширилось. Так, во времена Франциска I все дворянство ожидало очередного церемониального дня в зале (salle) перед королевской спальней; при Генрихе II, как отмечалось выше, появилось новое представительское помещение для придворных — передняя (antichambre), имеющая целью церемониального закрепления иерархии рангов и должностей, обособления пространства для наиболее знатных и особо приближенных к королю персон. Наконец, Генрих III еще более усложнил структуру Королевской палаты, перестроив помещения залы и передней и добавив к ним новые апартаменты, зарезервированные для конкретной категории лиц. Таким образом, иерархия помещений была приведена в соответствие со сложившейся куриальной иерархией, представляя собой также сложную функциональную конструкцию: помимо собственно королевской спальни и примыкавших к ней двух помещений — кабинета и гардеробной, являвшихся пространством короля, появилась зала для аудиенций (chambre d'audience), расположенная в смежном помещении и отныне предназначенная для самой привилегированной группы ожидающих королевского подъема лиц. Затем следовали, соответственно, государственная присутственная палата (chambre d'Etat), отведенная для лиц рангом ниже; после — передняя, и в конце — зала для ожидания, рассчитанные на придворных, занимавших рядовые, ординарные должности, а также лиц, которые не были на дежурстве, равно как гостей двора[839].

В регламентах Генриха III отсутствует специальный Порядок, вменяющий обязанности Главному камергеру, главе Королевской палаты. Эта должность упоминается только в церемониальном порядке утреннего подъема короля и мессы. Так, в Регламенте 1574 г. сказано: «Господин герцог де Майенн, Главный камергер, вручает сорочку и платье Его Величеству, организует заправление его кровати… и принимает присягу у остальных камер-юнкеров»[840]). А уже в Регламенте 1585 г. Генрих III прописывает ему только одну почетную функцию: «Платье вручается Его Величеству Главным камергером, если таковой присутствует…»[841]. Должность Главного камергера с 1573 г. занимал герцог де Майенн (Mayenne), Шарль Лотарингский, младший брат герцога Генриха де Гиза, который наследовал свою должность от дяди, герцога Клода Омальского. Известный лигер и правая рука своего брата, пэр Франции и к тому же наследственный губернатор Бургундии, герцог Майеннский, начиная со второй половины 1570-х гг., по политическим соображениям намеренно отстранялся короной от каких-либо распорядительных функций в Королевской палате. Его должностная роль, подобно роли старшего брата при дворе, в итоге свелась к почетным, но малозначимым формальным процедурам[842]. Продолжая политику Карла IX, Генрих III боролся с влиянием Гизов при дворе, пытаясь наполнить свою Палату верными ставленниками и, соответственно, исключив всех, чья лояльность вызывала сомнения.

Главное место в этой Палате отводилось первым камер-юнкерам, которых было двое. Они служили посменно, и их обязанности определял отдельный Порядок. Именно первые камер-юнкеры руководили всей Королевской палатой и ее штатом, принимая присягу от имени короля от всех занятых на службе лиц и представляя их королю. Символом их особых полномочий был золотой ключ от спальни короля[843]. Им подчинялись 45 дежурных камер-юнкеров, а также гардеробмейстер со своим штатом, пажи и камердинеры — благородные должностные лица (причем, должность камердинера являлась аноблирующей), и неблагородный состав Палаты — привратники, цирюльники, дворецкие, ковровщики, стекольщики, столяры, лакеи. Первые камер-юнкеры должны были руководить всей жизнедеятельностью Палаты — заправкой королевской кровати, уборкой помещений, следить за исполнением королевских поручений, поведением пажей, «коим должно воспитываться и обучаться на примерах добродетели и честных поступков», а также церемониальными нормами. Они также распоряжались при сборах королевского багажа в случае переездов и вообще, были обязаны «находиться как можно ближе к Его Величеству, с тем, чтобы получать приказания»[844].

В 1574 г. Генрих III сделал своим первым камер-юнкером сеньора Рене де Виллекье (René de Villequier) (ум. 1590), дворянина средней руки, сопровождавшего его в Польшу и затем бежавшего вместе с королем во Францию. Виллекье пользовался исключительным доверием короля, который, к примеру, своей властью не дал хода громкому преступлению, совершенному в королевской резиденции в Пуатье: этот первый камер-юнкер из ревности убил свою первую жену, Франсуазу де Ла Марк (1577), даму свиты Луизы Лотарингской[845]. Благодаря благоволению Генриха III он продолжал служить при дворе, максимально укрепив свое положение новыми постами и матримониальными связями: так, вскоре он стал кавалером Ордена Святого Духа (1578), губернатором Парижа и Иль-де-Франса, позже женившись на даме из окружения Екатерины Медичи, Луизе де Савоньер (Savonnière). Свою старшую дочь он выдал замуж за сюринтенданта финансов и королевского гардеробмейстера Франсуа д'О[846].

Вторым камер-юнкером стал ставленник Екатерины Медичи, итальянец Альбер де Гонди, граф де Рец, маршал Франции (1522–1602), муж подруги королевы-матери Клод-Катрин де Клермон, ее свитской дамы. Екатерина сумела оставить его на посту, который он занимал при Карле IX, однако сразу же столкнулась с противодействием своего сына, стремившегося к полной самостоятельности в своих кадровых решениях и в итоге избавившегося от большинства ее протеже, равно как от протеже Гизов. В случае с Гонди-Рецем, человеком с запятнанной репутацией и одним из ответственных за резню Варфоломеевской ночи[847], Генрих III на время согласился с мнением матери, однако уже в 1575 г. заставил маршала отказаться от должности капитана сотни почетных дворян короля, а в 1582 г. — от должности первого камер-юнкера, передав ее своему архиминьону, герцогу Анну де Жуайезу. В качестве компенсации, графство Рец было возведено в ранг герцогства. К такому решению короля также подтолкнула начавшаяся борьба между обоими первыми камер-юнкерами, Виллекье и Рецем, которую нужно было погасить в условиях более серьезных опасностей[848].

Камер-юнкеры подразделялись на ординарных/камергеров (должность, учрежденная Регламентом 1585 г.) (gentilhommes ordinaries de la chambre/chambellans), и дежурных камер-юнкеров дома короля (gentilhommes de la chamber en quartier). Порядок предписывал ординарным камер-юнкерам на смене (5 человек) ежедневно собираться в государственной присутственной палате, т. е. втором по значимости представительском помещении перед королевской спальней, но де-факто это правило касалось не всех, поскольку ранг герцогов или иное, более высокое должностное положение, предполагали присутствие в зале для аудиенций. У этой категории дворян была единственная обязанность следовать за королем во время его перемещений по резиденции, а также во время переездов двора. Причина заключалась в том, что все они одновременно являлись королевскими камергерами[849].

Старинная должность камергеров, ставшая простой почетной, хотя и доходной куриальной фикцией, также не исчезла из штатного расписания; при Генрихе III она всегда совмещалась с должностью как первых, так и ординарных камер-юнкеров, видимо, как знак особого благоволения. В 1585 г. таковых было не более 9 человек: все, без исключения, являлись верными членами королевской клиентелы и занимали иные должности в доме короля (среди прочих, герцоги де Жуайез, д'Эпернон, де Рец, сеньор де Рамбуйе, маркиз де Ментенон, и др.)[850]. Во время борьбы за трон в 1590-е гг. Генрих IV стал актично раздавать должности камергера, для обеспечения лояльности своих бывших противников, превращая ее в простую синекуру, без реальных функций и жалования, только предоставляющую право доступа ко двору, чем значительно девальвировал ее значение[851].

Многочисленная группа дежурных камер-юнкеров (всего — 45 дворян, служивших на смене по три месяца), уступающая в иерархии ординарным, должна была собираться в государственной палате, однако почетные обязанности позволяли некоторым из них также присутствовать в зале для аудиенций: в момент окончания церемонии одевания, двое дворян должны были быть наготове, чтобы вручить «шпагу и плащ королю при выходе из королевской спальни»; двое других, «посылались за хлебом и вином Его Величества», т. е. утренним завтраком (символизирующем причастие). После того, как двор удалялся на мессу, третья пара камер-юнкеров заправляла королевскую кровать[852].

Регламент 1585 г. впервые содержал Порядок, предназначенный для неблагородного состава Королевской палаты, т. е. для тех лиц, которые в силу своих обязанностей имели ежедневный физический контакт с королем или имели право доступа к королевским вещам. До этого времени практики подобных регламентов не было, и ее появление говорит о повышении социальной значимости лиц, имеющих право доступа к королевской персоне, а также о наивысшем организационном статусе Королевской палаты при остальном дворе. Служба при короле предполагала освобождение от тальи и иных налогов и сборов, а также вела к аноблированию, как в случае с камердинерами, поэтому корона уделила этой группе служащих особенное внимание. Этот Порядок неблагородным лицам также позволяет понять скрытые механизмы социального взаимодействия при дворе, выводя из тени лиц, которых редко касался парадный церемониал, но которые, как минимум, треть суток проводили бок-о-бок с королем, знали его привычки и особенности. Регламент 1585 г., таким образом, предписал, что любая форма общения с королем, даже вне публичных церемоний, для лиц, которых нельзя назвать придворными в обычном смысле слова, подлежала строгой формализации, налагая соответствующие обязательства. Отдельные стороны такого взаимодействия, относительно жизни в Версале XVIII в., неплохо изучены, в том числе в силу многочисленности источников этого времени, но скрытый Луврский церемониал Ренессансной эпохи пока остается малоизвестным[853].

Камердинерам в этом Порядке уделялось особое внимание: «Они должны ночевать в спальне короля и смежных помещениях в количестве 5 человек», «служа по 6 месяцев», отпирать королевские сундуки, «когда Его Величество пожелает отдать такое приказание», хранить ключи от них без права передачи третьим лицам. В своих мемуарах сестра Генриха III Маргарита де Валуа пишет, что сундукам придавалось особе значение, поскольку они являлись главным средством для хранения не только одежды и предметов быта, но также денег и прочих ценностей, а также служили сиденьями и главной багажной емкостью при переездах[854].

Ординарный камердинер должен будить короля утром, чтобы получить знак о готовности к началу церемонии подъема и одевания, после чего «Его Величество….пошлет названного камердинера за кувшином, чтобы тот взял его из посудного шкафа и наполнил водой для умывания»[855]. Другие «камердинеры обязаны ночевать в помещениях спальни Его Величества — их должно быть четверо в зале для аудиенций и двое — в государственной присутственной палате»; в их обязанность входило «разжигать огонь в каминах, зажигать факелы как в кабинете, в спальне и передней, между 4 и 5 часами утра в зимнее время, и вечером, перед тем, как Его Величество прикажет раздеть себя»[856]. Во время одевания короля прислуживали камердинеры при гардеробе под руководством дежурного гардеробмейстера, а также приглашался цирюльник.

Ниже по иерархии находились дворецкие и привратники. Главной обязанностью первых являлась своевременная, перед выходом монарха из Палаты, передача камер-юнкерам атрибутов королевской власти — шляпы, плаща, шпаги (т. е. имитаций короны, мантии, меча), «и иных вещей, которые понадобятся Его Величеству»; в момент начала церемонии они должны были ожидать в государственной палате. Два привратника, в момент подъема короля, в пять часов утра, обязаны были «входить в королевскую спальню, где они должны поддерживать порядок на всем протяжении дня, осуществляя… дежурство у дверей, когда Его Величество пребывает в помещениях Палаты»[857]. Дежурная смена для всех категорий неблагородного персонала длилась шесть месяцев.

Наконец, в составе Королевской палаты и в подчинении у главных камер-юнкеров находились гардеробмейстер и его подручные, для которых король также составил отдельный Порядок. Согласно документу, основной задачей гардеробмейстера было ассистирование при церемониях одевания/раздевания монарха, которые осуществляли камердинеры при гардеробе. Последние хранили сундуки с королевскими нарядами и непосредственно приносили/уносили одежду короля. Гардеробмейстер был обязан заранее спрашивать у короля, «какую одежду ему будет угодно надеть завтра». Во время церемонии отхода ко сну гардеробмейстер должен был «принять шпагу и плащ короля, отвязать и снять его кушак», передав камер-юнкерам или дворецким[858].

Должность гардеробмейстера в 1581 г., после Франсуа д'О, занял брат герцога де Жуайеза, Анри де Жуайез, граф де Бушаж (Joyeuse/Bouchage) (1563–1608), супруг сестры другого архиминьона Генриха III, герцога д'Эпернона. Королевский конфидент и фаворит, он постригся в монахи в 1587 г., став капуцином после неожиданной смерти жены и брата[859]. Освободившееся место досталось иному фавориту короля, Роже II де Сент-Лари де Бельгарду (Roger de Saint-Lary de Bellegarde) (1563–1646), племяннику маршала де Бельгарда, будущему Главному шталмейстеру Франции, а также герцогу и пэру (1619)[860].

Выводы, которые можно сделать о функциях служащих Королевской палаты, в целом укладываются в общее русло куриального реформирования Генриха III, имеющего целью создать высокофункциональное и высокодисциплинированное подразделение двора, призванное играть роль его политического и церемониального центра. Сделать это можно было, только наполнив должностные инструкции отдельных категорий служащих — Порядки — четкими и главное, выполнимыми регламентами, соединяющими почетное и профессиональное начала, а также поставив как минимум на ключевые позиции Палаты верных и доверенных лиц, не связанных с Гизами и Лигой, а также Екатериной Медичи. Также очевидно, что в угоду своими политическим целям, Генрих III сознательно шел на нарушение иерархии рангов, назначив первым камер-юнкером сеньора без титула; не менее пеструю картину представляла собой и категория ординарных камер-юнкеров, наполненная дворянами разных рангов[861]. Рассчитывая на то, что ключевые позиции в Королевской палате заняли члены его клиентелы, способные своим организационным влиянием и контролем за камер-юнкерами, палатными дворянами, ограничить влияние Гизов, Генрих III в итоге не смог достичь желаемой цели. Это стало очевидно, когда во второй половине 1584 г. активизировалась лотарингская семья, целенаправленно начавшая (вос-) создавать свою клиентелу, готовая и способная оспорить королевский авторитет при дворе. Регламент 1585 г., видимо, стал еще одной попыткой короля изменить куриальную ситуацию в свою пользу, заставив дворян выполнять жесткие условия ежедневного церемониала при короле, фигура которого становилась все более недосягаемой в физическом и политическом смысле. Возможно, Генрих III рассчитывал на то, что недовольные новыми порядками, сторонники Гизов сами покинут двор (что и случилось отчасти), освободив места для верных и лояльных короне придворных. В условиях распада двора конца 1580-х гг. Королевская палата оказалась не самым жизнеспособным куриальным подразделением, и Генриху IV пришлось воссоздавать ее заново, сократив численно[862]. Вместе с тем практически все ключевые носители должностей Палаты присягнули новому королю в 1589–1591 гг.

Регламент 1585 г. не обошел вниманием также службу Главного шталмейстера, но совершенно не упомянул охотничьи службы.

Конюшенное ведомство двора

Глава конюшенного ведомства — Главный шталмейстер Франции, в силу коронного статуса своей должности, занимал особое, самостоятельное место при дворе, третью должностную позицию после Главного распорядителя и Главного камергера, по отношению к которым был совершенно самостоятельным функционером. Его подразделение обслуживало все дома большого двора. В отличие от герцогов из лотарингской семьи — Гиза и Майенна, носитель этой должности не был носителем высшего титула в дворянской иерархии: таковым являлся Леонор де Шабо, граф де Шарни (Léonor de Chabot, comte de Charny) (1525–1597). C одной стороны, это еще раз подтверждает то, что короли XVI в. основой своей кадровой куриальной политики считали политическую лояльность высшей знати, и только во вторую очередь принимали во внимание необходимость учитывать должностные и куриальные претензии герцогов, самостоятельно формируя иерархию рангов. Вместе с тем, наследственность должностных позиций, особенно у Гизов, подчеркнем вновь, не позволяющая королям отрешать их от должностей, заставляла искать иные способы отстранения от двора и умаления функциональной власти.

Граф де Шарни, подобно иным руководителям двора, занял свою должность, получив ее по наследству от своего тестя, герцога де Роанне, Клода де Гуффье, в 1570 г., что произошло с согласия Екатерины Медичи. В пользу такого решения сыграло то, что граф являлся родственником королевской семьи, поскольку был сыном адмирала де Бриона и Франсуазы де Лонгви, племянницы Франциска I и свитской дамы королевы-матери. Изначально в его лояльности короне не приходилось сомневаться: будучи генеральным наместником Бургундии, куда он всегда отбывал после дежурной смены при дворе, он нейтрализовывал действия губернатора этой провинции — герцога де Майенна, и в 1572 г. не допустил убийства гугенотов во время Варфоломеевской ночи в Дижоне[863]. Тем не менее, его отношения с Генрихом III не сложились: возможно, король тяготился политической самостоятельностью этого своего троюродного брата, возможно, считал его ставленником матери и проводником ее интересов. В 1580 г. он попытался принудить графа де Шарни отказаться от своей должности в пользу королевского фаворита Сен-Люка, но безуспешно[864]. Обиженный Главный шталмейстер сразу после этого завязал отношения с кланом Гизов, и в 1583 г. выдал замуж свою дочь Маргариту за одного из них — Шарля Лотарингского, герцога д'Эльбефа, пэра Франции. Своему зятю, у которого не было куриальных должностей, он намеревался передать должность Главного шталмейстера (поскольку у Шабо-Шарни не было сыновей), подобно тому, как наследовал эту должность сам, но такое намерение встретило резкое противодействие со стороны короля, в итоге не позволившего ему это сделать[865]. Усиление клана Гизов обретением третьей из трех куриальных коронных должностей грозило серьезно поколебать сложный кадровый баланс, с таким трудом выстроенный королем к началу 1580-х гг. Генрих III предпочел статус-кво, фактически отстранив графа от исполнения своих обязанностей и отказав от двора.

Более того, предвосхищая развитие событий и получив известие о предстоящей свадьбе герцога д'Эльбефа и м-ль де Шабо, в 1582 г. Генрих III умалил реальные полномочия главного шталмейстера, разделив конюшенное ведомство на две составляющие: малую (Petite Ecurie) и большую конюшни (Grande Ecurie). Причем, малую, самую функциональную, он приписал к дому короля, а большую — к остальному двору. В первой содержались лошади для охоты и переездов, во второй — для торжеств и церемоний[866]. Малая конюшня была передана под руководство Первого шталмейстера, верного королю Шарля Дю Плесси-Лианкура (Charles Du Plessis, seigneur de Liancourt) (1551–1620), спешно посвященного в кавалеры Ордена Святого Духа (1583); этот дворянин служил в доме Генриха де Валуа еще с 1560-х гг. и сопровождал его в Польшу[867].

В 1589 г. граф де Шарни все же был вынужден отказался от своего места в пользу ординарного камер-юнкера и гардеробмейстера, Роже II де Сент-Лари де Бельгарда, последнего фаворита короля, что, в свою очередь, оспорил герцог д'Эльбеф (скорее всего, уже заплативший тестю за право наследования должности). В итоге, официальная передача должности так и не состоялась, хотя обязанности де-факто исполнял Бельгард, при том, что граф де Шарни продолжал числиться Главным шталмейстером вплоть до своей смерти в 1597 г. Лишь после этого герцог д'Эльбеф, во-время перешедший на сторону Генриха IV и обладавший документом об отказе Шабо-Шарни от должности в его пользу, получил согласие короля на ее обретение[868]. Наконец, уже после кончины д'Эльбефа в 1605 г., Бельгард сумел возглавить конюшенное ведомство.

Порядок из Регламента 1585 г., адресованный формально Главному шталмейстеру, на деле был написан для Первого шталмейстера, сеньора де Лианкура: «В отсутствие Главного шталмейстера все его обязанности будет исполнять Первый шталмейстер, в отношении как Малой, так и Большой конюшен». Учитывая, что граф де Шарни в 1585 г. уже был отстранен от двора, распоряжался обеими конюшнями именно Лианкур. Порядок вменял ему в обязанности функции как организационного, церемониального содержания, так и управления персоналом. Он должен был вести строгий учет животных, предназначенных для охоты, переездов, церемоний и «подарков короля», оформляя все специальным списком, который утверждал монарх лично; помимо этого, «всякий раз, когда Его Величество едет на охоту», он демонстрировал королю состояние животных, поскольку «Его Величество желает лично видеть всех лошадей малой конюшни»[869]. Особое значение придавалось приему иностранных послов и высокопоставленных иностранцев, которым нужно было «предоставлять лошадей и кареты, а также сопровождать до жилища Его Величества»[870]. Соответственно, весь транспорт двора также находился в его ведении. Маргарита де Валуа, предпринявшая дипломатическую поездку во Фландрию вместе со своим двором в 1577 г., описывала свой кортеж следующим образом: «Я передвигалась на опорных носилках, обитых яркорозовым испанским бархатом с золотой вышивкой и тафтой, с девизом (носилки мои были полностью застеклены, а стекла представляли собой изображения девизов в виде солнца и его лучей, которые сочетались с надписями на драпировке и самих окнах, всего — сорок девизов разного содержания со словами на испанском и итальянском языках). За мной следовала в носилках принцесса де Ла Рош-сюр-Йон, а за ней — мадам де Турнон, моя гофмейстерина; десять фрейлин вместе со своей наставницей ехали верхом на лошадях, и еще в шести каретах и повозках размещались остальные дамы и девушки из числа наших сопровождающих»[871].

Генрих III также оговаривал, что всякий раз, когда он уезжал из Парижа, его обязательно должны сопровождать шесть пажей конюшни. Никола Пулен также подтверждает нам, что король зачастую ездил в пригородные замки в сопровождении только «двух всадников и четырех лакеев [на деле — пажей]»[872]. Речь идет о незапланированных поездках, когда король спонтанно принимал решение отдохнуть от придворной рутины и ненадолго отбывал в Венсенн, Олленвиль или иные замки Иль-де-Франса (обычно на день или два)[873]. Отдельный пункт Порядка практически слово-в-слово повторял Регламенты Карла IX, уделяя специальное внимание тому, чтобы «пажей [при конюшнях] наставляли в добродетели с помощью собственных учителей; пажи всегда должны получать какой-либо назидательный пример, дабы не допускать проявление дерзости ни в апартаментах Его Величества, ни в ином месте». Главный (Первый) шталмейстер отвечал за то, чтобы юноши присутствовали каждое утро на королевской мессе, вместе со своими воспитателями[874]. Продолжая борьбу с влиянием Гизов уже на уровне служащих низшего звена, Генрих III включил в Порядок положение о том, что ни один из шталмейстеров на смене или пажей «не может ни обедать, ни ужинать у кого-либо при дворе, кроме [как за столом] Его Величества, и не имеет права сопровождать какое-либо лицо, кроме короля»[875].

Если в конюшенном ведомстве двора Генриху III в результате организационно-политических манипуляций удалось навести относительный порядок, то во вспомогательных подразделениях двора — охотничьих структурах — дело обстояло сложнее. В основном там господствовали Гизы и их сторонники.

Охотничьи службы

Недавно вышедшее исследование об истории животных при французском дворе, в том числе, предназначенных для охоты, по большей части охватывает период династии Бурбонов[876]. Царствование же Генриха III связывают в основном с его комнатными собачками, о которых парижане сочиняли скабрезные куплеты, приведенные Л'Этуалем[877]. Действительно, Регламенты 1570–1580-х гг. совсем не упоминают службы, отвечавшие за охоту двора: известно, что таковая не была приоритетным занятием для короля, в отличие от его брата Карла IX, вошедшего в историю как автор книги об охоте на оленей[878]. Вместе с тем король систематически регламентировал правила охоты вообще, издавая соответствующие ордонансы и заботился о правовом регулировании этого занятия (Блуа, 1579; Париж, 1581)[879].

Организатором королевской охоты — Главным егермейстером — являлся потомственный держатель этой должности, известный лигер, Шарль Лотарингский, герцог д'Омаль (Aumale) (1555–1631), внук герцога Клода де Гиза и одновременно, Дианы де Пуатье. Он также являлся губернатором Пикардии, кавалером Ордена Святого Духа, и при этом — преданным сторонником своего кузена Генриха де Гиза, претендента на трон[880]. После убийства последнего Валуа, герцог д'Омаль долгое время сражался с Генрихом IV, чью власть так и не признал, в 1595 г. отправившись в изгнание во Фландрию[881]. В 1585 г., подобно иным Гизам, он покинул двор и начал открытую войну с королем, поэтому постепенно, немногочисленные королевские охоты прекратились совсем. Последние счета службы Главного егермейстера датированы крайним годом религиозного перемирия, 1584 г.[882]

Видимо, финальная охота двора Валуа случилась в мае 1586 г., о чем написал савойский посланник: «По прошествии восьми дней, Его Величество принял решение стать охотником. Он послал за всеми борзыми сеньоров этого двора, чтобы отправиться на охоту и получить удовольствие»[883]. Судя по всему, королевской охотничьей псарни в Лувре уже не было, и пришлось искать собак у тех дворян, кто охотился регулярно.

Охота с участием птиц являлась сферой ответственности Главного сокольничего и также была редкостью при дворе Генриха III, соответственно, должность носила черты синекуры и была малофункциональна. Как отмечалось выше, ее наследственным владельцем являлся Шарль II де Коссе, граф де Бриссак, при этом обладавший должностью Главного хлебодара, сторонник Гизов и один из капитанов лигеров с 1585 г. Во второй половине 1580-х гг. он редко появлялся при дворе, противостоя короне с оружием в руках вплоть до 1594 г., когда присоединился к Генриху IV в обмен на обещание маршальского жезла[884].

Наконец, третью из охотничьих должностей, Главного ловчего волков, король сумел оставить за персоной из числа своих сторонников, воспользовавшись в 1582 г. прекращением династии Буасьер-Шайи, в течение нескольких поколений занимавших эту должность[885]. Таковым стал королевский казначей, выходец из третьего сословия, Жак Ле Руа, сеньор де Ла Гранж-ле-Руа (Jacques Le Roy, seigneur de La Grange-le-Roy) (ум. после 1615), который стал Главным ловчим волков формально, чтобы занять важное место и не отдать его представителям конкурирующего клана[886]. Т. е. в данном случае речь шла о политическом назначении, на которое решился Генрих III, чтобы укрепить свою клиентелу и заодно поощрить своего верного советника из числа высшей бюрократии. Король нарушил в очередной раз субординацию куриальных рангов, зависящую главным образом, от происхождения и заслуг семьи, впервые назначив главой придворного ведомства человека из аноблированной и административной среды. В 1601 г. Генрих IV заставит его отказаться от должности в пользу более знатного лица (сына Первого шталмейстера Лианкура) и заняться только финансовыми делами, поскольку в тот момент куриальная ситуация была уже стабильной и должностей для потомственных придворных перестало хватать[887].

Даже на примере этих должностных лиц очевидно, что Генрих III применил здесь иную тактику в своей борьбе за двор — не только полное отстранение от распорядительных полномочий руководителей этих охотничьих подразделений, по большей частью сторонников Гизов, но также умаление значимости самих служб. Возможно, король совершенно намеренно не охотился часто, чтобы не пользоваться услугами д'Омаля и Коссе-Бриссака и их сторонников, когда они были при дворе; однако это не означает, что Генрих III не был любителем охоты, подобно его предкам. Так, в одном из своих писем Екатерина Медичи писала (французскому послу в Дании Шарлю де Данзе, ноябрь 1583 г.): «Король, монсеньор мой сын, будучи в хорошем здравии и расположении, благодарение Господу, пять или шесть дней назад отправился поохотиться в окрестности Санлиса»[888]. Известно также письмо самого Генриха III (Шарлю де Ламету, октябрь 1583 г.), разрешавшему охотиться в одном из королевских лесов «сеньору де Сюзанну» (Suzanne; видимо, Франсуа де Сюзанну, сеньору де Серни, главному сокольничему Генриха Наваррского) и сообщавшему о своем согласии дать распоряжение герцогу д'Омалю предоставить для этого охотничьих собак короля[889]. Видимо, последние содержались в одном из королевских угодий Иль-де-Франса.

Таким образом, игнорирование охотничьих служб в Регламенте 1585 г., где господствовали сторонники Гизов, возможно, было временным, тактическим решением Генриха III, нацеленным на консолидацию королевской клиентелы при дворе и исключение из куриальной жизни враждебных дворянских групп. Возможно, поэтому охотничьи службы не располагались в Лувре и не были охвачены церемониальным порядком. Последний будет учрежден для них только в последующие царствования, при иной, более стабильной и управляемой политической ситуации[890]. Тем не менее, и герцог д'Омаль, и граф де Бриссак были вовлечены в куриальный церемониал согласно Регламенту 1585 г. не только как руководители придворных служб, но также как кавалеры Ордена Святого Духа.

1.4. Военный двор

Параллельно с реорганизацией церковного и светского двора король приступил к не менее серьезному реформированию своего военного двора с целью утверждения королевского авторитета[891]. Регламент 1585 г. свидетельствует о том, что Генрих III стремился численно и организационно усилить куриальные военные отряды, ради обеспечения безопасности своей персоны, членов королевской семьи и самого двора, а также утвердить их субординацию, сложившуюся еще при прежних королях. Каждый военный отряд получил свои отдельные Порядки, регламентирующие до деталей функциональные обязанности капитанов, лейтенантов и стрелков. В правление последнего Валуа также появился прообраз залы охраны (la salle de garde), где располагались ожидавшие королевского выхода дворяне-военные[892]. Обострение внутриполитической обстановки, наступившее в связи со смертью наследника трона, герцога Франсуа Анжуйского, в июне 1584 г., заставило Генриха III предпринимать дополнительные меры по усилению военного присутствия при дворе, и тщательнее регламентировать службу дворян его военных отрядов. Герцоги де Гизы, со своей стороны, также пытались привлечь на свою сторону руководящий и рядовой состав военного двора, несмотря на то, что в 1578 г. формально лишились последнего рычага влияния: Главный прево Франции, наряду с остальными капитанами — командирами куриальных военных подразделений, окончательно был выведен из-под подчинения Главного распорядителя двора.

Судя по Порядку, предназначенному капитану лейб-гвардии, самого привилегированного отряда дома короля (состоящего из четырех рот), порядок службы при дворе Генриха III был уже иным, чем при его предшественниках: дежурный квартал самого капитана, его лейтенантов и стрелков увеличился по времени, став вместо трех четыре месяца, а на само дежурство заступал уже не один из четырех отрядов лейб-гвардии, а треть состава каждого из них[893]. Т. е. примерно 130 человек (при Франциске I — 100), «вооруженные алебардами, пистолетами и копьями», ежедневно приступали к своим обязанностям, охраняя королевскую резиденцию и самого короля, причем, 12 человек из них составляли дежурный «отряд рукава», неотлучно находящийся при самом монархе.

Порядок 1585 г. также подробно расписывал почасовые обязанности лейб-гвардии, обязывая дежурного капитана, хранителя королевских ключей, присутствовать лично при утреннем открытии внешних ворот королевской резиденции (5 часов утра), а также при их закрытии (10 часов вечера). После того, как двери отворялись, капитан отправлялся в покои короля — Палату — и имел право входить в королевскую спальню наряду с иными привилегированными лицами[894]. С 5/6 часов утра он должен быть наготове, чтобы приказать стрелкам сопровождать короля на мессу. Генрих III придавал особое значение безопасности, которая облекалась в форму церемонии при любом его публичном появлении: так, при выходе короля из апартаментов, лейб-гвардейцы во главе с капитаном «всегда должны сопровождать Его Величество, выстроенные перед ним. Во время церемоний они обязаны находиться по обе стороны от короля»; «Его Величество приказывает в категорической форме, чтобы названные стрелки не разрешали входить в покои Его Величества и приближаться к его персоне лицам любого ранга, если у таковых при себе есть шпага или кинжал»[895]. В случае неповиновения, а также «если кто-либо будет давать себе волю в злословии, устраивать ссоры в местопребывании короля, капитаны, лейтенанты и лучники имеют право брать под стражу и препровождать в тюрьму»[896]. Маргарита де Валуа, описывая ситуацию с арестом в Лувре в 1578 г. сеньора де Бюсси, нарушившего приказ короля не появляться при дворе, пишет, что капитан лейб-гвардии Л'Аршан препроводил его и сеньора де Симье (будущего посланника в Англии) в  Бастилию[897].

Во время двух главных светских мероприятий двора — обеда короля и бала — стрелки должны находиться позади столов, «сдерживать толпу и не допускать беспорядка»; капитан, в свою очередь, должен следить, чтобы никто не заходил за барьеры, разделявшие королевскую персону и приглашенных на обед лиц. Во время вечерних балов капитан «занимал почетное место» и также следил за порядком, допуская проход за разделительные барьеры только тем, «кто должен танцевать»[898].

Очевидно, что скрупулезно прописывая все функциональные и одновременно церемониальные обязанности своей лейб-гвардии, Генрих III, помимо прочего, стремился подчеркнуть свою особую личную связь с этим привилегированным отрядом, капитан которого являлся особо доверенной персоной, «приближенной к Его Величеству». Порядок также закреплял, что лейб-гвардейцы могут сопровождать и охранять только короля, и никого иного при дворе. Англичанин Р. Кук добавлял к этому свои ценные наблюдения: «Обязанностью капитана лейб-гвардии является обеспечение личной безопасности короля, а также постоянное пребывание подле Его Величества во время празднеств, торжеств и церемоний. Он отдает приказ каждому, указывая его место во время следования куда-либо, во избежание беспорядка. В ночное время капитан является абсолютным хозяином замка, где пребывает король»[899].

Церемониал, расписывающий в деталях обязанности членов военных отрядов двора, приобретал также значение как одна из форм защиты и личной безопасности короля. Главными ответственными за спокойствие монаршей персоны являлись капитаны лейб-гвардейцев, обладавшие правом приглашать на королевскую службу в свои отряды дворян по своему усмотрению. Подобно руководству «гражданского» двора, который, благодаря усилиям Генриха III, удалось в основном наполнить членами королевской клиентелы и тем самым на время обеспечить его управляемость, в руководстве военного дома короля происходили аналогичные процессы: практически все капитаны в итоге остались верны королю. Из четырех капитанов лейб-гвардии двое были безусловно преданными Генриху III, хотя двое иных вместе с тем симпатизировали Лиге.

К числу первых относился, прежде всего, Жоашен де Шатовье (Joachim de Châteauvieux) (1545–1615), комендант Бастилии, кавалер Ордена Святого Духа, возглавлявший шотландских стрелков и де-факто главный среди капитанов[900]. «Трактат о принцах, советниках и иных министрах королевства Франции», составленный в середине 1580-х гг., видимо, Робертом Сесилом, английским посланником во Франции, называет его «миньоном короля, занявшим свое место, поскольку он сопровождал короля в Польшу. Этот капитан готов выполнить волю своего господина, не выбирая средств»[901]. При Генрихе IV он остался на придворной службе и возглавил мужской дом королевы Марии Медичи, став капитаном ее почетной свиты[902].

Вторым верным королю капитаном являлся Жан д'О, сеньор де Ману (Jean d'O, seigneur de Manou) (1540–1596) — дворянин, тесным образом вплетенный в сложный узел родственных и должностных связей двора: потомственный капитан лейб-гвардии (его отец, также Жан д'О, являлся капитаном шотландской гвардии дома короля), он был братом королевского гардеробмейстера Франсуа д'О и дамы свиты Екатерины Медичи, Франсуазы д'О, жены Главного квартирмейстера маркиза де Ментенона. Его супругой, в свою очередь, была иная свитская дама королевы-матери — Шарлотта де Клермон-Тоннер, сестра герцогини д'Юзес, подруги Екатерины[903].

Третий по счету капитан — Шарль де Бальзак, сеньор де Клермон-д'Антраг (Charles de Balzac, seigneur de Clermont d'Entragues) (1547–1610) сначала был поставлен на эту должность как один из верных дворян Генриха III, сопровождавших его в Польшу. Со временем он сблизился с Гизами, однако не предал короля, как сделали его братья: Франсуа де Бальзак, первый камер-юнкер и гардеробмейстер в 1578–1581 гг., и Шарль де Бальзак-младший, по прозвищу «Антраге», прославившийся в знаменитой дуэли миньонов 1578 г.[904]. Королю удалось заставить отказаться от должностей Франсуа д'Антрага из-за его связей с Гизами, несмотря на то, что женой последнего была Мария Туше, фаворитка Карла IX, а его пасынок Шарль де Валуа воспитывался Генрихом III как наследник трона. Хотя «Трактат о принцах…» (ок. 1584) тоже называл капитана «папистом, гизаром [сторонником Гизов] и бартоломистом [bartholomiste — т. е. участником избиений Варфоломеевской ночи]», но англичане, видимо, не знали всех обстоятельств[905]. Король не торопился лишать куриального места Шарля де Клермон-д'Антрага, принимая во внимание его колебания между службой королю и семейной солидарностью, и в итоге сумел вернуть его в свою клиентелу: сеньор де Клермон-Бальзак поддержал короля в декабре 1588 г., приняв участие в устранении герцога де Гиза в Блуа[906].

Наконец, характеризуя последнего из капитанов, нормандского дворянина более скромного происхождения, чем остальные, Никола де Л'Аршана, сеньора де Гремонвиля (Nicolas de L'Archant, seigneur de Grémonville) (ум. 1592), англичане писали похожие вещи: «Миньон короля, папист и бартоломист, гизар и враг публичного мира»[907]. Скорее всего эти строчки были инспирированы неблаговидной ролью, которую капитан сыграл во время событий Варфоломеевской ночи в Париже, лично убив сеньора де Телиньи, зятя Адмирала де Колиньи. В 1570–1580-х гг., подобно Клермон-д'Антрагу, Л'Аршан симпатизировал Гизам и Католической Лиге, однако в итоге остался верен Генриху III и также принял участие в физическом устранении герцога во время Генеральных Штатов в Блуа. Именно он сумел выяснить и во-время доложить королю, что Генрих де Гиз упрежден о готовящемся на него покушении, что позволило Генриху III изменить тактику и в итоге реализовать планы[908]. После смерти короля, он сразу присоединился к Генриху IV и погиб при осаде Руана в 1592 г.[909]. Его женой была свитская дама королевы Елизаветы Австрийской, Диана де Вивонн, дочь барона де Шатеньере (Vivonne de la Châteigneraye), знаменитого своим судебным поединком с Ги Шабо де Жарнаком в 1547 г.[910].

Отрядом привратной стражи, статус которого был практически идентичен статусу лейб-гвардии, командовал Франсуа де Ла Гранж, сеньор де Монтиньи (Francois de La Grange, seigneur de Montigny) (1554–1617), искренний роялист с безупречной репутацией, воспитанный при дворе, прежде — королевский камер-юнкер[911]. Его дедом по матери был Габриель де Ларошфуко, Первый гофмейстер Франциска I. При Генрихе IV он станет губернатором Берри и маршалом Франции. В 1582 г. в присутствии королевской семьи он женился на фрейлине королевы Луизы, Габриэль де Креван (Crevant), что означало особое благоволение и доверие Генриха III[912]. Королевский Порядок 1585 г., адресованный ему, практически слово-в-слово повторял аналогичный Порядок 1572 г., изданный Карлом IX: капитан лично каждое утро присутствовал при открытии внешних ворот королевской резиденции, получая ключи из рук капитана лейб-гвардии, равно как при закрытии ворот, отдавая ключи обратно. Его стрелки следили за тем, чтобы во двор въезжали только члены и родственники королевской семьи, а также «иные принцы и сеньоры, которым король хотел бы разрешить въезд в качестве исключения, по причине их слабого здоровья…»[913].

В отличие от лейб-гвардии, два капитана которой колебались в отношении выбора политического лагеря, равно как и дворяне под их командованием, два почетных отряда дворян короля («Вороньего клюва») — две сотни ординарных дворян дома короля — возглавлялись при Генрихе III католиками-роялистами: Франсуа Ле Руа, графом де Кленшаном (François Le Roy, comte de Clinchamps) (ум. 1606) и Антуаном де Поном (Понсом), графом де Маренном (Antoine de Ponts, comte de Marennes) (1510–1587)[914]. Оба были наследственными придворными и родовитыми дворянами, а граф де Кленшан — еще и потомственным капитаном военного дома. Король их рассматривал не только как верных и лояльных придворных, посвятив обоих в кавалеры ордена Святого Духа, но также как свою военную опору в провинциях: Кленшан являлся генеральным наместником короля в провинциях Анжу, Мене и Турени, а Маренн — в Сентонже, куда они отбывали после полугодовой дежурной смены при дворе, заменяя друг друга[915]. Дочь графа де Маренна, Антуанетта де Понс (ум. 1633), маркиза де Гершвиль (Guercheville), фаворитка Генриха III и потом Генриха IV, стала впоследствии гофмейстериной Марии Медичи, и супругой Шарля дю Плесси-Лианкура, Первого шталмейстера двора (1594). Эта дама прославилась тем, что продавала свои драгоценности ради финансирования отрядов Генриха IV в его борьбе за корону, а позже поддерживала французские колонизационные экспедиции в Канаду[916]. Родственницей семьи де Понс-Моренн была скандальная фрейлина Изабель де Лимей, а значит, сама Екатерина Медичи и Генрих III.

Обязанности этих капитанов и стрелков под их началом носили одновременно церемониальный характер и характер охранной деятельности. Регламентом 1585 г. король предписывал им сопровождать все его публичные выходы к мессе, на обед, ужин, на праздничные мероприятия, «имея при себе свои топорики [haches]» и следуя по-двое, позади монарха. В королевской передней они должны были появляться не позже 5/6 часов утра, когда король приступал к публичным делам, в количестве не менее 10 человек[917]. Регламент вместе с тем закреплял их более низкое положение, по сравнению с лейб-гвардейцами, поскольку разрешал им собираться в ожидании церемонии королевского подъема только в общей зале, и затем входить только в переднюю[918]. Капитаны как кавалеры Ордена Святого Духа, имели более привилегированное положение и допускались в королевскую спальню из аудиенц-залы. Всего на смене из двухсот дворян должно было находиться 50 человек, служивших по три-четыре месяца[919].

Не приходилось сомневаться также в лояльности и преданности интересам короны капитана-полковника швейцарской сотни Шарля-Робера де Ла Марка, графа де Молеврие (Charles Robert de Bouillon, comte de Maulévrier) (1541–1622), чьи предки занимали эту должность с 1502 г., и который наследовал ее, в свою очередь, от брата, герцога Буйонского и принца Седанского Анри-Робера де Ла Марка, в 1574 г.[920] Швейцарцы-пехотинцы имели лейтенантов из своей среды, получивших при Карле IX и при Генрихе III права подданных короля, а также дворянские патенты, и считались самым надежным из королевских военных отрядов двора[921]. В отличие от остальных военных подразделений, наполненных только представителями благородного сословия, швейцарские солдаты были разночинцами и поэтому отчасти «выпадали» из церемониального пространства, выполняя конкретные практические функции охраны: «Надлежит, чтобы они прогуливались в дневное время по двору и залам первого этажа [королевской резиденции] со своими алебардами, дабы пресекать беспорядки и не позволять игры в кости и богохульства. Все они должны иметь при себе оружие денно и нощно, с тем, чтобы быть в полной готовности сражаться, если будет необходимость»[922]. Лишь в особых случаях они участвовали в куриальных и государственных мероприятиях (прием иностранных послов, торжественные процессии). Статус отряда швейцарской сотни формально был ниже остальных военных подразделений двора, но де-факто, в критических ситуациях, корона полагалась только на их верность. Во время т. н. «Сюрприза в Мо» 1567 г., когда гугеноты попытались захватить двор и короля во время путешествия, только благодаря пикам швейцарцев, образовавших вокруг королевского поезда плотное каре, удалось отбить все атаки протестантских кавалеристов и добраться до Парижа[923].

К 1585 г. превотство двора, которое осуществляло «контроль над свитой и двором Его Величества», т. е. выполняло функции полиции двора, являлось организационно самостоятельным военным отрядом, зависящим только от короля. Главный прево был обязан «постоянно находиться в свите Его Величества» вместе со своими лейтенантами и стрелками, и имел право входа в королевскую спальню на утренние церемонии короля[924]. На первый взгляд, Регламент 1585 г. не вменил этому должностному лицу ничего принципиально нового, по сравнению с решениями предыдущих королей: по-прежнему, от него требовалось загодя инспектировать «все города, предместья, крепости и прочие места, где будет останавливаться Его Величество» во время поездок, следить за купцами, поставщиками, изгонять лиц, не имеющих ко двору отношения, поддерживать внутренний порядок и дисциплину, главным образом, в отношении тех, кто находится в т. н. нижнем дворе, примыкающем к внешним воротам, а также в пределах нескольких лье вокруг королевской резиденции — т. е. там, где располагались временные или постоянные жилища придворных на службе. Юрисдикция прево также распространялась на весь двор без исключения, отчасти пересекаясь с полномочиями капитанов лейб-гвардейцев. Одна важная новелла вместе с тем отличала Порядок 1585 г.: король предписывал докладывать «каждую субботу лично Его Величеству, о том, что произошло при дворе за неделю, кто приезжал и кто отбыл от двора за это время»[925].

Главным Прево отеля короля, а затем и Франции (1578) был Франсуа дю Плесси, сеньор де Ришелье (François du Plessis, seigneur de Richelieu) (1548–1590), кавалер Ордена Святого Духа с 1585 г., отец кардинала де Ришелье[926]. Пуатевинская семья дю Плесси-Ришелье начала подвизаться при дворе еще при Людовике XI, на скромных должностях шталмейстеров младших королевских домов, и только Франсуа сумел вывести ее в число ведущих куриальных фамилий, благодаря благоволению Генриха III. Король заставил отказаться от этой должности барона де Сенесе (Senesey), сторонника Гизов, в пользу своего ставленника[927]. Современники отмечали особую преданность королю Главного прево, которому поручались различные ответственные поручения (например, арест лигера де Со-Таванна в 1586 г.)[928]. Сеньор де Ришелье неотлучно находился с королем во время всех трагических событий конца 1580-х гг.: «Дня баррикад» 12 мая 1588 г. и последующего бегства из Парижа, а также в день смертельного покушения на Генриха III, 1 августа 1589 г.[929]. Именно он объявил депутатам Генеральных Штатов о смерти Генриха де Гиза, убитого по приказу короля, а также руководил процедурой уничтожения его тела[930].

Наконец, главным нововведением при военном дворе 1585 г. стало создание нового отряда в доме короля — гвардии Сорока Пяти (garde de Quarante-cinq), по числу стрелков, во главе с капитаном Онора де Монпеза де Лоньяком или Луаньяком (Honorât de Montpezat, baron de Laugnac/Loignac) (1566–1615). Все члены этого отряда были специально набраны в Гиени и Гаскони с помощью фаворита короля, герцога д'Эпернона, из числа мелких католических и неженатых дворян[931]. Никола Ле Ру в своей книге «Фавор короля. Миньоны и придворные во время последних Валуа» (2000 г.), говоря о Сорока Пяти и их командире, явно перепутал Онора де Монпеза с его старшим братом Франсуа II де Монпеза, бароном де Лоньяком (ум. 1589), повторив ошибку, допущенную в свое время Г. Багно де Пюшессом (1916 г.)[932]. На самом деле, Лоньяк-младший являлся сыном губернатора Ажене Франсуа I де Монпеза-Лоньяка и был представлен ко двору своим родственником Онора Савойским, маркизом де Вилларом, Адмиралом Франции после Колиньи[933]. Сеньор де Лоньяк/Луаньяк был в числе тех, кто непосредственно убивал герцога де Гиза в замке Блуа[934].

Парижский хронист Пьер де Л'Этуаль так описал появление Сорока Пяти: «Обладая достоверными сведениями о намерениях господ из дома Гиз-Лотарингских, уже покинувших двор по причине недовольства, в отношении себя самого и своего государства, король усилил свою охрану определенным числом выбранных вооруженных дворян, окружавших его денно и нощно»[935].

Петербургский список регламентов не содержит специального раздела об этом отряде, обязанности которого зафиксированы в иных источниках. Так, по версии Н. Ле Ру, изучавшего этот вопрос, число сорок пять в точности соответствовало числу камер-юнкеров Королевской палаты, пребывающих на трехмесячном дежурстве, и король намеренно противопоставил им новых членов своего дома, вооруженных гвардейцев, поскольку возникли серьезные сомнения в политической лояльности многих из камер-юнкеров, симпатизирующих Гизам. Генрих III явно опасался за свою жизнь, в условиях обострения внутриполитической ситуации. Членам отряда Сорока Пяти было назначено жалованье, сопоставимое с жалованьем камер-юнкеров (1200 экю в год, и 600 т. л. подъемных), вменено в обязанность постоянно пребывать подле королевской персоны и предоставлено право входить во все помещения королевских апартаментов[936].

Оскорбленные королевским невниманием и строгостями королевского Регламента 1585 г., дворяне — камер-юнкеры и дворяне военных отрядов, в массовом порядке оставляли королевскую службу, добровольно или принудительно (в случае, если сам король удалял их от двора), присоединялись к партии Гизов или уезжали в свои замки[937]. Паж короля, итальянец Э.-К. Давила, вспоминал 1585 г. в таких выражениях: «Дворяне, разделенные религиозными распрями и старинными разногласиями, далекими от умиротворения, как никогда живо присоединялись к этому новому движению [партии Гизов], делая это против воли сердца; подле короля же оставалось меньшинство»[938].

Многие были не согласны с Порядками, заставлявшими выбирать себе единственного господина, давая ему одному клятву верности, — короля, равно как одну королевскую службу, одну свиту, один стол, один кров. Родственные, дружеские, клиентельские связи были настолько тесно переплетены между собой, что иногда было невозможно понять, какую именно сторону держит тот или иной дворянин. Пример классического придворного и камер-юнкера, Пьера де Брантома-писателя (ок. 1540–1614), друга одновременно и гизаров и сторонников короля, — один из самых типичных и в то же время весьма показательных[939]. Генрих III попытался навести порядок в своей клиентеле, исключив всех, кто сомневался или симпатизировал Гизам и ультракатоликам. Судя по штатному составу камер-юнкеров, Положение дома короля за 1586 г. даже пришлось кардинально обновлять, поскольку двор покинуло слишком много дворян. Взамен их Генрих III пригласил на службу лояльных ему благородных лиц, даже превысив их число на 1 штатную единицу (т. е. 46 человек), в том числе за счет совмещения должностей из числа гофмейстеров, шталмейстеров и гвардейцев из отряда Сорока Пяти. Так, среди прочих мы видим имя Робера де Комбо, Первого гофмейтера и члена Узкого совета, а также родного брата капитана Сорока Пяти, Франсуа де Монпеза, сеньора де Луаньяка[940].

Таким образом, кадровые усилия Генриха III были направлены на консолидацию королевской клиентелы при дворе и намеренно исключали из штатного состава всех, кто был не согласен с политикой короля, по сути, целые кланы и враждебные клиентелы. Конечно, это противоречило традиционной куриальной политике короны по соблюдению принципа наследственности должностей и вызывало открытый протест королевскому произволу, рассматривавшемуся как форма тирании. Строгие Порядки Регламента 1585 г. являлись средством для реализации королевского плана, который, в значительной мере сам спровоцировал социальный распад двора в период активных военных действий конца 1580-х гг. Отряд Сорока Пяти, который с уверенностью можно назвать военными камер-юнкерами дома короля, просуществовал чуть более четырех лет, вплоть до убийства Генриха III в августе 1589 г., а его гвардейцы канули в безвестность, за исключением их командира и нескольких персонажей. Несмотря на требования Генеральных штатов упразднить этот отряд в декабре 1588 г., в том числе по причине его затратности, король не решился это сделать, понимая, что его военное окружение — единственное, на что он может рассчитывать в условиях вооруженной борьбы за корону[941]. Именно гасконцы из числа Сорока Пяти сыграли главную роль в физическом устранении претендента на трон, герцога де Гиза, ранним утром 23 декабря 1588 г.

Регламент 1585 г. носил многоцелевой характер и был самой революционной по характеру и масштабам куриальной реформой XVI в., которая, впрочем, не пережила своего инициатора. Тем не менее, Генрих III попытался сделать из своего двора политический, управленческий, церемониальный и отчасти сакральный центр, с прочной системой безопасности, считая его гармоничное функционирование залогом государственной стабильности. Он был убежден, что именно консолидация королевской клиентелы способна стать фактором сплочения умеренного католического дворянства Франции, способного противостоять как ультракатоликам, так и гугенотам. Выбирая золотую политическую и конфессиональную середину и делая ставку только на лояльных себе лиц, разного происхождения и ранга, король редактировал Регламент 1585 г. и его Порядки, уже зная, кто именно будет их исполнять, издавая этот акт под конкретных дворян. Он намеренно сформулировал однозначные, четкие условия и правила функционирования куриальных служб, предполагая, что враждебные группы служащих или отдельные лица, с которыми не смогли справиться руководители подразделений, покинут двор и освободят место для лиц, верных короне. Насколько важен Генриху III был такой результат и какое значение он придавал каждой конкретной персоне Королевской палаты, свидетельствует его переписка с отдельными камер-юнкерами. Например, 18 января 1585 г. он пишет письмо Полю Эмилю де Фиеску (Paul Emile de Fiesque), итальянцу, родственнику капитана почетной свиты Луизы Лотарингской графа Сципиона де Фиеска, в котором принимает его извинения о невозможности прибыть на службу в Лувр по причине болезни, и сообщает, что перенес его дежурную смену на второй квартал года, в связи с чем «просит его приступить к своим обязанностям 1 апреля»[942].

Возможно, в мирных условиях такое куриальное реформирование имело бы успех, однако введение Регламента 1585 г. совпало с началом «Войны трех Генрихов» — военной кульминацией Религиозных войн, и во многом спровоцировало эту войну.

§ 2. Церемониал двора в 1580-е гг.

2.1. Организационно-правовое конституирование знати

Церемониал двора был задуман короной как механизм, приводящий в движение социальное пространство двора, и шире — государства, всей Франции, в центре которого должна находиться только фигура короля. Этот механизм явился результатом институциональной эволюции двора как главного представительского и одновременно, властного института централизованной страны. Генрих III рассчитывал сделать его универсальным средством не только для возвеличивания королевской власти и усиления ее авторитета, но также для решения общегосударственных задач и урегулирования разного рода споров и разногласий.

Последние, помимо прочего, проистекали из-за конфликтных вопросов по поводу старшинства рангов — запутанного понятия, включавшего в себя, прежде всего «качество крови», степень родственной близости к королевской семье, а также древность и заслуги рода, отмеченные короной в виде титулов, наивысшими из которых были герцогский и пэрский (различавшиеся по времени возведения в сан — чем древнее, тем знатнее); должностное положение привилегированных лиц, прежде всего, коронных чинов, согласно исторически сложившейся иерархии, в которую, впрочем, время от времени вмешивались короли[943]. Наконец, иерархия самих дворянских титулов XVI в. — герцоги-пэры, герцоги, маркизы, графы, виконты, видамы, бароны, сеньоры, экюйе — также была весьма условна, поскольку многие из дворян носили одновременно несколько титулов и, во избежание путаницы, подписывались своим родовым именем. Одним из критериев определения места в дворянской и социальной иерархии была доходность совокупного массива всех земель, принадлежащих конкретному сеньору, что, как правило, соответствовало определенному титулу и куриальному положению. Так, в марте 1582 г. своим эдиктом Генрих III определил, что отныне титул герцога-пэра будет присваиваться только в том случае, если величина совокупного дохода земель сеньора будет составлять не менее восьми тысяч экю или 24 тысяч турских ливров[944]. По подсчетам Никола Ле Ру, при Генрихе III всего было 25 светских герцогов разных рангов (11 — без титула пэра), причем, почти половина из них появилась именно в его царствование. Всего же 55 различных фамилий Франции было вознаграждено королем в виде присвоения их владениям более высокого статуса, а их владельцам, соответственно, более высокого титула. Практически все они занимали придворные посты разного уровня[945]. Вместе тем, подчеркнем вновь, при последних Валуа не существовало системы строгого соответствия титула и придворной должности. «Горизонтальные» подразделения двора могли занимать и герцоги-пэры и сеньоры рангом ниже.

Церемониал, учрежденный Регламентом 1585 г., был призван закрепить эту сложную систему рангов, которую своими предыдущими актами попытались выстроить Генрих III и его предшественники. Прежде всего, королю нужно было упорядочить законодательство о королевской семье, исключив, с одной стороны, претензии иных фамилий на равное положение с принцами королевской крови, с другой — четко обозначить родственные границы, придав членам королевского линьяжа исключительный статус, указав им их место в системе рангов. Скорее всего, короля подтолкнула к этому многолетняя тяжба в Парижском парламенте кланов Бурбон-Монпансье, Гизов и Неверов.

Семья Бурбон-Монпансье представляла младшую ветвь дома Бурбонов, потомков Людовика IX Святого: Луи де Бурбон, второй герцог де Монпансье (1513–1582), губернатор Анжу и Турени, известный католический капитан, верный короне, еще в 1547 г. подал иск о признании своего старшинства во время публичных церемоний, оттесненный герцогами-иностранцами, Гизами и Неверами, на второй план[946]. Во время регентства Екатерины Медичи и отстранения Гизов от двора (1561) ему удалось добиться королевского эдикта, гласившего: «Желаем и да будет нам угодно отныне, чтобы принцы нашей крови, пэры Франции, предшествовали и обладали рангом, в соответствии с их кровным родством, превосходящим ранг иных принцев и сеньоров — пэров Франции, какого бы происхождения они ни были…»[947]. Он также участвовал в церемонии помазания и коронации Карла IX как один из светских пэров, наряду с Гизами и Неверами[948]. В 1570 г., в знак примирения с лотарингским кланом, герцог даже женился на сестре герцога Генриха де Гиза, Екатерине-Марии, вошедшей в историю как герцогиня де Монпансье, вдохновительница Лиги, сторонница насильственного свержения и инициатор убийства Генриха III. Впрочем, их брак не сложился, и супруги жили отдельно, поскольку уже скоро, в 1575 г., между обоими семьями началась новая схватка за церемониальное старшинство. Очень скоро эта тяжба стала рассматриваться как очередной эпизод борьбы короны и Гиз-Лотарингских.

Во время церемонии помазания на царство и коронации Генриха III, 13 февраля 1575 г. в Реймсском соборе, герцог вновь (как и в 1547 г.) был отстранен от почетной роли представлять одного из шести светских пэров: брат короля, Франсуа Алансонский, выступал в роли герцога Бургундского, Генрих де Бурбон, король Наваррский — герцога Нормандского, герцог Генрих де Гиз-Лотарингский занял место герцога Аквитанского, его брат герцог Шарль Майеннский — графа Шампани, их кузен, герцог Клод Омальский — графа Фландрии, наконец, шурин Гиза, герцог Людовик Гонзага-Неверский — графа Тулузского[949]. Скорее всего, король принял такое решение, чтобы продемонстрировать свое расположение Лотарингскому дому в связи с предстоящей женитьбой на их родственнице Луизе Лотарингской (15 февраля), равно как с целью смягчить недовольство Гиза после ограничения его полномочий при дворе как Главного распорядителя в 1574 г.

Оскорбленный герцог де Монпансье уже в марте 1575 г. подал очередное прошение в Парижский парламент, требуя признания своего старшинства «на церемониях помазания и коронации, в присутственных местах, при торжественных въездах и шествиях». Парламент отклонил это прошение по причине «неубедительности» представленных аргументов[950]. Монпансье оставалось апеллировать только к королю, который сразу же поддержал своего родственника, возобновив действие эдикта своего брата и дополнив его иными положениями (декабрь 1576 г.): «Отныне принцы нашей крови, пэры Франции, обладают рангом, в соответствии с их достоинством и родством, превосходящим ранг всех иных принцев, сеньоров и пэров Франции, какого бы происхождения они ни были, на церемониях помазания, коронации, заседаниях в Палатах Парламента, прочих торжественных мероприятиях, собраниях и публичных церемониях». Все остальные ранги, согласно эдикту, выстраивались в соответствии с давностью возведения дворянской сеньории в ранг герцогства и пэрства[951].

Таким образом, членами королевской фамилии считались все лица «крови короля», потомки Людовика IX Святого, включая побочную линию, признанную королями дома Валуа — герцогов де Лонгвиль-Орлеанских, а также отдельных бастардов. Отныне — и это будет неукоснительно соблюдаться вплоть до конца Старого порядка — принцы и принцессы крови, даже несмотря на дальнее родство с королем, на всех без исключения государственных и куриальных церемониях будут предшествовать всем остальным персонам. Как церемониальное воплощение Салического закона, мужчины всегда следовали впереди дам, подчеркивая свое потенциальное право на трон.

Следующим шагом церемониального конституирования рангов стало учреждение Ордена Святого Духа (L'Ordre du Saint-Esprit) 31 декабря 1578 г., положения которого, как уже отмечалось, вошли затем в Кодекс Генриха III 1587 г.[952] Командоры (духовные лица) и кавалеры (светские персоны) новой организации, по замыслу Генриха III, должны были стать, прежде всего, его политической опорой, или как минимум, демонстрировать лояльность, в силу духовных клятв, которые все члены приносили своему суверену, и связанных с ней обязательств. Чувствительный к идеям о божественной природе королевской власти и проникнутый стремлением к утверждению королевского Величества, король рассматривал свой двор как единое мистическое тело, способное в век катастроф сохранить разделенное королевство, а себя видел как главного хранителя и воплощения этого тела. Жаклин Буше подсчитала, что примерно каждый пятый посвященный дворянин был гугенотом[953]. В том числе по этой причине король так тщательно и подробно расписывал церемониальные обязанности членов Ордена, и, подобно отправителям церковных литургий, рассматривал церемонии как вид священнодействия[954]. Немного спустя этот опыт будет воплощен на уровне куриального церемониала 1585 г., который не носил сугубо «католического» характера и явно был рассчитан на межконфессиональный двор.

Регламент 1585 г. содержал отдельный Порядок в отношении членов ордена Святого Духа, наделяя их правами куриальных должностных лиц, в случае, если они не состояли в штате. Так, их церемониальное место при утреннем подъеме короля было определено в аудиенц-зале, с правом входа в королевскую спальню, наряду с лицами высших достоинств, а сама служебная смена длилась два месяца. Кавалеры Ордена были обязаны сопровождать монарха на все публичные церемонии, включая мессу и обед, оставаясь при его персоне до особых распоряжений[955].

Генрих III успел провести 10 церемоний посвящения (146 человек, согласно списку/у Ж. Буше — 144), охвативших высшую знать двора и Франции[956]. Практически все руководители главных куриальных служб стали кавалерами Ордена Святого Духа, и за редким исключением (Гиз-Лотарингские), остались верными королю.

Современники со скепсисом смотрели на новую королевскую инициативу, воспринимая ее как очередную попытку короны противостоять лотарингскому клану и усилить свою клиентелу. Так, Ж.-О. де Ту писал:

«Орден кавалеров Святого Михаила, основанный королями, его [Генриха III] предшественниками, становился малопочетным. Честь принадлежать к нему, которая, казалось, должна была бы находиться только у дворянства и офицеров, отличившихся на службе, была продана людям разного рода без заслуг и без имени. В этих условиях Государь, естественный враг старинных обычаев, находивший привлекательность в том, от чего веет новизной, решил основать другой военный орден под именем ордена Святого Духа. Он совершил первую церемонию нового посвящения в последний день декабря [1578 г.]. Орден состоял из ста кавалеров, включая короля, главу ордена, четырех кардиналов, главного раздатчика милостыни Франции, канцлера, прево или церемониймейстера, главного казначея, секретаря, герольда и судебного исполнителя… [Папе] представили, что этот орден был основан с целью защиты римской, апостольской и католической религии и искоренения ереси»[957].

Устав ордена, составленный под редакцией самого короля, был нацелен в том числе на церемониальную регламентацию рангов, которая чуть позже была перенесена на куриальный и государственный уровень. В частности, статья 83-я четко определяла: «Во избежание любых разногласий во время шествий или в присутственных местах по поводу рангов… король приказывает: после сыновей Франции всегда следуют принцы крови, затем — принцы с титулами герцогов — потомки иностранных владетельных домов, затем — иностранные принцы без герцогских титулов, и после них — герцоги-дворяне, в соответствии с порядком и рангом, определенным для них временем создания их герцогств»[958].

Таким образом, церемониальные положения Ордена Святого Духа стали своего рода промежуточным этапом для завершения организационной и правовой регламентации королевского церемониала, подготовив почву для введения Регламентов 1582 и 1585 гг. Вместе с тем, важно было вписать в выстроенную систему рангов высшие должностные лица короны и определить каждому из них место в иерархии. С этой целью в апреле 1582 г. Генрих III направил специальное письмо (уже упомянутое в гл. 1) в адрес Парижского парламента (lettres-patentes), в котором расставил все точки в этом вопросе: «Мы желаем и приказываем, что отныне никто не может, под предлогом возведения в ранг герцога, маркиза, графа или иного ранга, предшествовать, следовать или опережать в каком-либо месте лиц, являющихся главными коронными чинами Франции — коннетабля Франции, канцлера, хранителя печатей, Главного распорядителя французского двора, Главного камергера, Адмирала, маршалов Франции, Главного шталмейстера, за исключением принцев крови [Бурбонов и Лонгвилей] и принцев иных четырех домов, которые есть в нашем королевстве [Лотарингский, Невер-Гонзага, Савойский, Ла Марк-Буйон], а также герцогов де Жуайеза и д'Эпернона, и никого иного»[959].

Суммируя, можно сказать, что Генриху III в 1580-е гг. удалось, как минимум на организационно-правовом уровне, выстроить систему высших рангов, совместив принципы происхождения, должностного положения и фавора, личных предпочтений, завершив начинания своих предшественников. Именно эта система будет затем воспроизводиться и развиваться королями из рода Бурбонов. Дети монарха — дети Франции — всегда должны предшествовать братьям, сестрам, дядьям и теткам короля. После следуют все остальные родственники, ранжированные по мере родственной близости к королю — принцы и принцессы крови. Далее располагаются «иностранные принцы» — герцоги, выходцы из суверенных домов иных государств или обладатели княжеств, лежащих за пределами Франции (например, Ла Марк Буйон, затем Ла Тур д'Овернь, владевшие Седаном). В качестве исключения в письме Генриха III значатся два архиминьона Генриха III — герцоги де Жуайез и д'Эпернон, включенные в иерархию решением короля, и уже после них — главные коронные чины, а также герцоги-пэры, светские и духовные, и прочие дворяне, начиная с герцогов без пэрского титула.

Конституирование куриальной знати продолжалось не только на уровне французской элиты. Выполняя пожелания депутатов от дворянства на Генеральных штатах в Блуа 1576–1577 гг., Генрих III в мае 1579 г. издал Блуасский ордонанс, который в числе прочего касался ординарных служащих королевского двора. Помимо повторения прежних запретов, сформулированных еще актами Карла IX, о недопустимости одновременной службы у короля или какого-нибудь принца, а также о запрете купли-продажи или совмещения более двух должностей при дворе, король сформулировал два ключевых правила, позволявших дворянину претендовать на придворную должность. Одно из них было повторением решения Карла IX 1573 г. о необходимости прохождения военной службы в ордонансовой роте или в качестве капитана пехотинцев в течение трех лет[960]. Дворянин в обществе рассматривался, прежде всего, как военный, и только затем — как придворный[961]. Но самым главным нововведением стала новелла, резервирующая главные подразделения двора только для родовитых, т. е. потомственных дворян в четвертом колене (nobles de race): речь идет о дворянах Королевской палаты, гофмейстерах, шталмейстерах, дворянах при королевском столе, отряде сотни дворян и всех лейб-гвардейцах[962]. Должностная иерархия и иерархия рангов, таким образом, были выстроена короной, охватывая всех благородных лиц двора.

Каким образом вся эта иерархия приходила в действие в Лувре, вписанная в новое архитектурное и церемониальное пространство, подробно отразил «Порядок, который король желает соблюдать при дворе», явившийся второй частью Всеобщего регламента 1585 г. Его напечатали в королевской типографии и роздали всем придворным утром 1 января 1585 г. в виде отдельной брошюры, с целью ознакомления и практического применения. В отличие от Порядков Регламента, оставшихся в рукописном виде, и являвшихся должностными инструкциями каждому руководителю функционального подразделения двора и отдельным группам служащих, этот общий Порядок касался церемониальных обязательств каждого придворного, обязанного присутствовать на всех церемониях с участием монарха[963]. Ежедневный куриальный церемониал, таким образом, король отныне переносил в разряд публичных, придавая ему государственный характер и ставя его в один ряд с большими церемониями. Профессия придворного становилась сложным и ответственным занятием.

2.2 Источники церемониала 1585 г.

Профессионализация придворной службы в условиях войны, когда король нормативно закрепил выполнение самых детализированных за всю историю французской монархии церемониальных обязательств, и даже впервые опубликовал их, сделав общедоступными, в то время когда возобновились гражданские столкновения и росло всеобщее неповиновение центральной власти, не была принята и понята многими дворянами. Несмотря на то, что ответственными за исполнение Регламента 1585 г. назначались преданные королю руководители куриальных подразделений, последние не смогли радикально обновить штатный состав двора, в том числе по причине должностной несменяемости, и с другой стороны, были не в состоянии воспрепятствовать массовому отъезду дворян в ультракатолический лагерь и под знамена герцогов Гизов, а значит, предотвратить распад двора. Зачастую рядовые придворные, отработав положенную дежурную смену, отбывали к Гизам и потом отказывались возвращаться ко двору под благовидными предлогами (болезни, семейные проблемы, недостаточность средств для пребывания при дворе), но при этом, сохраняли свои должности как семейную собственность[964]. У короля было не так много правовых и организационных рычагов воздействия, чтобы в отсутствие дворянина при дворе заставить его отказаться от должности в пользу верного человека. По словам Ж. Бодена, «правитель ничего не может сделать против закона», изданного им же самим[965].

Ж.-О. де Ту, высокопоставленный парламентский магистрат, спустя годы написал о королевском Регламенте 1585 г. следующее: «Король Генрих, зная, что потерял уважение своих подданных, и что королевское Величество унижается день ото дня, решил воспрепятствовать этому посредством учреждения торжественного церемониала и сопровождающих его пышностей…Мысль об этом пришла ему в голову после беседы с леди Дуглас, супругой графа Стаффорда, посла королевы Елизаветы: король в деталях воспринял формальности и почтение, с которым относились к королям Англии; например, какое число комнат и передних нужно пройти, чтобы достичь королевской спальни. Этот церемониал [1585] был весьма в его вкусе, и он принял решение отныне соблюдать его в отношении своей персоны. Постоянные изменения, которые этот государь вносил в куриальные порядки, служили доказательством того, что разум его желал познать все и всем остаться недовольным. Кроме того, что эти регламенты увеличили презрение, которого он хотел избежать, их публикуя, они сделали его еще более ненавистным всем разумным людям, которые не могли видеть без раздражения новые лица [при дворе], приравненные или даже предпочитаемые принцам. Почти все предвещали большие несчастья для короля и его королевства»[966].

Долгое время эти строки де Ту, до недавнего времени считавшегося одним из самых достоверных историописателей Религиозных войн, воспринимались буквально, и служили доказательством того, что церемониал 1585 г. остался на бумаге и вызвал только отторжение у тех, кому он предназначался, включая самого де Ту[967]. Однако в последние годы начался пересмотр отношения к этому парламентарию, с более критическим взглядом на то наследие, которое он оставил после себя[968]. Несмотря на то, что де Ту поддерживал партию короля, на деле его отношения с последними Валуа не были безоблачными, в том числе по причине его собственных карьерных амбиций и тяжелого характера. Ряд приводимых им фактов о Генрихе III и его дворе, которые казались безусловными, теперь вызывают сомнения[969]. Якобы решающая для судеб французского церемониала встреча короля с женой английского посла Эдварда Стаффорда, баронессой Дуглас Шеффилд (Douglas Sheffield), жившей с мужем во Франции в 1583–1591 гг., более не подтверждается ни одним источником, включая «Календарь государственных документов» правления Елизаветы I[970]. Конечно, английские биографы настаивают, что баронесса была вхожа ко двору Екатерины Медичи, и через ее посредство могла иметь аудиенцию у короля[971]. Однако вся логика принятия важных решений Генрихом III опровергает такой путь учреждения церемониала при дворе Франции. C другой стороны, действительно, появление при Королевской палате в Лувре аудиенц-залы и государственной присутственной палаты, предшествующих, с 1585 г., передней и зале для ожиданий, полностью соответствовало архитектурно-пространственному пространству, существовавшему в XVI в. при аналогичной палате английского двора; однако, не его одного[972].

М. Шатене, которая специально изучала вопрос архитектурной организации и размещения французского двора в нескольких резиденциях в XVI в., обратила внимание, что ренессансные дворы итальянских кардиналов второй половины века были выстроены аналогичным образом, ровно с тем же набором комнат, предшествующих королевской спальне, и сделала предположение, что, скорее всего, Генрих III обратился к итальянскому опыту и перенял его[973]. К такому выводу также подталкивает сообщение венецианского посла во Франции Джованни Дельфино (октябрь 1584 г.), в котором он уведомлял Светлейшую республику о новом составе помещений Королевской палаты, которую, видимо, уже перестраивали под церемониал 1585 г., и которая теперь «скорее похожа на итальянскую, чем на французскую»[974]. В связи с этим стоит напомнить о пребывании Генриха III в Венеции во дворце Фоскари (Foscari) летом 1574 г., по пути во Францию, где он встретился с незнакомой ему конфигурацией жилого пространства. Известно, что ему было приготовлено три комнаты-анфилады во дворце, по итальянскому обычаю, которые король, велел использовать как спальню (центральную из комнат), гардеробную (кабинет) и переднюю, однако принял во внимание их изначально иное назначение[975].

Возвращаясь к свидетельству де Ту, написанному спустя время, уже после смерти короля и смены династии, можно увидеть следы личной обиды на Генриха III, разрешавшего доступ к своей персоне только избранной группе лиц, вкупе с желанием приписать ему склонность к чужестранному, а значит, зловредному для французов, влиянию. Видимо, леди Дуглас, которая умерла до появления его «Истории своего времени», охватывающей события 1585 г., была удобной фигурой, чтобы вменить ей несуществующее влияние на Генриха III.

Парижане в лице Пьера де Л'Этуаля скорее обратили внимание на внешние изменения при дворе: «В начале сего 1585 года король издал новый регламент для своего дома, равно как по поводу одежды тех, кто ежедневно пребывает подле его персоны на квартальной службе. Последние должны отныне одеваться в черный бархат, с золотой цепью на воротнике, и им велено заменить шляпы на береты или бонеты (bonnets) также из черного бархата, пока они пребывают на службе. Тем же, кто заседает в Государственном или Узком совете …надлежит надевать длинную одежду из фиолетового бархата»[976]. Черный цвет, как цвет христианских добродетелей и королевский цвет в Европе XVI в.[977], также был выбран Генрихом III не случайно для себя и своего двора, поскольку объединял и католиков, и гугенотов, выполняя важную символическую роль единства куриального института. Отныне одежда должна была четко отделять любого придворного от иных дворян и лиц, имевших доступ ко двору. Цветовая королевская экспансия, по выражению С.А. Польской, охватила «окружающее монарха пространство и ближних к нему лиц»[978]. Визуальное воплощение сакрального пространства, связанного с фигурой короля, было нацелено вместе с тем на дальнейшую институционализацию двора и создание недосягаемого по социальному престижу и значению элитарного политического, межконфессионального, церемониального и общественного центра.

Однако соблюдался ли этот церемониал хотя бы в каком-либо виде после его учреждения? Мы можем ответить утвердительно в отношении лишь первых месяцев 1585 г., поскольку Восьмая религиозная война, отток и размежевание дворянства на три конкурирующие и воюющие между собой группы — роялистов, гизаров и гугенотов — делали невозможным его соблюдение. Ценные сведения содержатся в депеше мантуанского посла при французском дворе, Ферранте Гизони, от февраля 1585 г., сообщающего своему герцогу, Вильгельму Гонзага, о церемонии встречи английского посольства во главе с графом Дерби: «По обоим сторонам [парадной] лестницы в Лувре были выстроены швейцарцы, в приемной зале — стрелки лейб-гвардии, в передней — дворяне с топориками, а в двух иных помещениях, государственной присутственной палате и аудиенц-зале, — дворяне иных подразделений двора. В самой же королевской спальне, где пребывал Его Величество, находились другие дворяне, вместе с кавалерами Ордена Святого Духа. Рассказывают, что Его Величество принял англичан со всей благосклонностью и вниманием»[979]. Сейчас мы можем только предполагать, как в действительности выглядело и было меблировано пространство Королевской палаты конца XVI в., поскольку от Лувра этого времени мало что осталось — главным образом, знаменитый бальный зал (ныне — зал Кариатид) и парадная лестница Генриха II.

Наконец, остается вопрос, когда при дворе были приняты церемониальные барьеры и что король хотел сказать двору, учреждая их и отгораживаясь от придворных. Впервые Генрих III упомянул барьеры в своем Регламенте 1574 г. и попытался использовать их уже осенью того же года в Лионе во время обеденной церемонии. Однако, как пишет Л'Этуаль, это нововведение вызвало взрыв негодования со стороны придворных и король быстро отказался от этой затеи, решив, что она преждевременна[980]. Дворяне Франции привыкли видеть доступного для всех короля, публичного в каждом своем движении, но никак не закрытого монарха, не только сидящего за отдельным столом и принимающего пищу отдельно, но также намеренно отделяющего себя от своего двора и отстраняющего от себя дворянство. Это воспринималось как нарушение традиции придворных пиров, в центре которой всегда находилась фигура короля, зачастую за одним столом с рыцарями-сотрапезниками[981]. Учреждение барьеров при французском дворе сразу связали с чужеродными обычаями, принятыми в Польше или при дворе императора. Действительно, бургундская традиция барьеров использовалась у наместников Фландрии в Брюсселе, при дворах в Мадриде и в Вене, и их мог видеть Генрих III во время недолгого пребывания в гостях у своего тестя императора Максимилиана II[982]. Мы можем только предполагать, что церемониал Габсбургов и организация церемониального пространства при иных дворах как минимум подтолкнули Генриха III к куриальным реформам при своем дворе.

Вместе с тем, хорошо известно, что Генрих III изначально был воспитан как церемониальный король, и все его политическое и духовное целеполагание было связано с возвеличиванием королевской персоны, для чего он использовал рациональный европейский церемониальный опыт, придавая ему характерные французские черты. Например, подчеркивая сакральность королевской трапезы, Генрих III, в подражание Христу и его Апостолам, Регламентом 1582 г. учредил церемонию своего воскресного обеда после торжественной мессы, как форму коллективного причастия, которая проходила за круглым столом с участием двенадцати персон-сотрапезников, специально выбранных монархом, в знак исключительного благоволения[983]. Этим решением король поочередно приобщал своих придворных к кругу избранных, соприкасающихся с помазанником Божьим, играющим роль короля-первосвященника, высшим носителем Величества, обеспечивая необходимый диалог со своим двором и тем самым сохраняя сочетание его светского и духовного начал[984].

С другой стороны, по свидетельству королевского архитектора Филибера Делорма, барьеры как таковые использовались при французском дворе как минимум с 1560-х гг., отгораживая личное пространство юного Карла IX от толпы придворных, приветствовавших его утром в спальне, которых было так много, что король не мог подняться с кровати и приступить к одеванию в течение часа[985]. Скорее всего, речь идет о сугубо французском изобретении. Нам также представляется, что Генрих III начал церемониальные преобразования в 1574 г., прибыв во Францию уже с готовым планом конкретных мероприятий, учитывающим как французский, так и иностранный опыт. Регламент 1585 г. стал удобным поводом воплотить в жизнь то, что не удалось сделать несколькими годами ранее. Введение барьеров на церемониях трапезы, мессы, а также в королевской спальне и в бальной зале, подчеркивало авторитет короля, его семьи, и создавало его исключительное политическое и сакральное пространство. Такое решение в равной степени способствовало большей безопасности физического тела монарха, поскольку возле барьеров дежурили лейб-гвардейцы, и организационно дисциплинировало придворных. Конечно, это была очевидная реакция короны на затяжные гражданские войны и умаление королевского авторитета: в духе неоплатоников Генрих III пытался создать свой гармоничный и безопасный мир среди всеобщего хаоса, используя церемониал как главное средство для организации идеального двора.

Подчеркнем вновь: Генрих III, перенимая церемониальные элементы организации куриального пространства, принятые при иных дворах, все же опирался на многовековой французский куриальный опыт и стремился сделать французский церемониал неповторимым и уникальным, рассчитанным на сакральную и одновременно светскую, публичную и театрализованную форму репрезентации королевского Величества, образцовую для французов и иностранцев. Совсем не случайно иностранные послы — итальянские и английские — такое пристальное внимание уделили описанию французских куриальных порядков в 1580–1586 гг. и тщательно изучили Всеобщий регламент, распространенный при дворе в начале 1585 г.

2.3. Церемониал мужского двора

Конечно, разделение на мужской и женский куриальный церемониал, в соответствии с гендерным принципом, довольно условно, потому что большая часть церемоний большого двора была рассчитана на соучастие в них как мужчин, так и женщин. Регламент 1585 г. окончательно формализовал инкорпорацию дамского двора в большой куриальный церемониал, о чем речь пойдет в следующей части, однако оставил вместе с тем мужскому двору прерогативу пребывания без дам на церемонии утреннего пробуждения/подъема короля. Эта церемония, по замыслу Генриха III, должна была закрепить все его предыдущие организационно-правовые инициативы в отношении знати и подчеркнуть сложившуюся куриальную иерархию рангов, титулов и должностей, и с другой стороны, подчеркнуть исключительно мужское право находиться подле королевской персоны в момент пробуждения и поднесения королевских одежд и знаков королевского достоинства — шляпы и шпаги. Э. Канторович возводил появление церемонии lever к римско-византийскому культу императоров, который вновь возродился во времена централизованных монархий в XV–XVI вв. и также носил сакральный и одновременно театральный характер[986].

В соответствии с «Порядком, который король желает соблюдать при дворе», который, как отмечалось, получили придворные и служащие двора в январе 1585 г., в виде отпечатанной брошюры, все мужчины двора на смене, за исключением тех, кто в силу функциональных обязанностей не мог оторваться от дел (привратная стража, кухня, и др.) обязаны были ежедневно представать перед своим монархом или, как минимум, видеть его во время выхода из королевской опочивальни.

Аудиенц-зала, которая с 1585 г. стала главным местом сбора элиты двора, примыкала к королевской спальне и отодвинула королевскую переднюю на третье в церемониально-архитектурной иерархии место. Регламент предписывал собираться, начиная с 5 часов утра, в аудиенц-зале, в ожидании королевского пробуждения и церемонии одевания, лицам различных придворных (и) должностных групп. Прежде всего, в полном соответствии с предыдущими королевскими актами, Порядок упоминает «принцев крови, кардиналов, иных принцев [в том числе иностранных], носителей главных коронных чинов, начальника артиллерии, командующего галерным флотом», а также «тех, кто занимается делами Его Величества»: «государственных секретарей, контролеров и интендантов финансов, государственных казначеев»[987]. Последние допускались в аудиенц-залу в силу своего служебного положения ближайших королевских советников, членов Узкого совета, практически ежедневно заседающего после церемоний пробуждения или мессы.

Далее перечисление куриальной элиты в Порядке построено в соответствии с функциональными домами двора: отдельно упоминаются руководители церковного двора — Главный раздатчик милостыни Франции, глава придворной церкви и глава капеллы, королевский духовник. Сюда же включены кавалеры Ордена Святого Духа, с оговоркой, что их служебная смена длится всего два месяца, поскольку многие из них были заняты на службе в провинции, где требовалось их непосредственное присутствие (как правило, речь идет о губернаторах, генеральных наместниках областей, а также о комендантах стратегических крепостей). Представители иного, духовно-рыцарского ордена — Мальтийского («посол, Великие приоры») — которому покровительствовала Франция и высшие позиции в котором традиционно занимали французы, в том числе королевской крови (в 1585 г. герцог Генрих Ангулемский, сводный брат короля и Великий приор Франции) также представлены в Порядке[988].

Военный двор, который был зарезервирован за сеньорами разных достоинств, согласно Порядку, упоминается вторым, следом за церковным, и также перечисляет носителей ключевых должностных постов, в следующей последовательности: «капитанов дворянских сотен, капитанов лейб-гвардейцев, капитана швейцарской сотни, капитана привратной стражи и Главного прево Франции». В перечне нет отряда Сорока Пяти, для которого существовала особая регламентация. Иерархия этих капитанов внутри военного дома, видимо, не была четко определена, и зависела от статуса военного отряда в доме короля (на первом месте всегда — лейб-гвардия, шотландский отряд), времени его создания, и места в дворянской иерархии самого капитана: капитан с титулом маркиза или графа неизменно был выше капитана-барона или сеньора без титула, несмотря на равное должностное положение. Однако итоговое слово всегда было за королем.

Аналогичная ситуация была также и в светской части двора, следующей в Порядке за двумя предыдущими, где равно были представлены руководители подразделений, разных титулов, материального положения и места во внутрисословной иерархии. Документ называет «Первого гофмейстера, Первого шталмейстера или их заместителей в случае отсутствия, Главного церемониймейстера, Главного квартирмейстера, 9 дежурных камер-юнкеров и 5 ординарных камер-юнкеров Королевской Палаты, капитанов почетной свиты королевы-матери и супруги короля»[989].

Таким образом, мы опять убеждаемся, что превосходство крови по-прежнему пребывало на первом месте в иерархии двора, не всегда сочетаясь с должностным куриальным превосходством. Последнее, в свою очередь, в лице коронных чинов и руководителей куриальных подразделений, мирилось с важностью присутствия, бок-о-бок с ними, управленческой бюрократической элиты, зачастую невысокого происхождения, как в случае с государственными секретарями, выполняющими конкретные функции публичного администрирования и заседающими в королевских советах[990].

Также стоит отметить, что Всеобщий регламент не упоминает отдельно ни Главного распорядителя двора, ни Главного камергера, ни Главного шталмейстера, поскольку их обязательное присутствие на церемонии lever, наряду с принцами и кардиналами, было обусловлено принадлежностью к единой группе главных коронных чинов. Все они (Гизы, Шабо) к 1585 г. были также посвящены в кавалеры Ордена Святого Духа, и могли участвовать в церемонии также в этом качестве.

Также в аудиенц-залу допускались лица, представлявшие собой высшую бюрократическую и судейскую верхушку Франции: «Председатели Парижского парламента, первые Председатели иных палат парламента, первый Председатель Большого совета, первые Председатели Палаты счетов и Палаты косвенных сборов, иные люди короля при парламентском дворе (gens du Roy de la cour de Parlement = докладчики в совете, прошений) также входят в названную залу для аудиенций, если у них есть дело в соответствии с их должностью или же им приказано Его Величеством; в ином случае они должны ожидать в государственной палате»[991]. Как правило, многие из них являлись влиятельными магистратами и юристами, членами королевских советов, и их участие в церемонии подчеркивало значимость суверенных палат при принятии государственных решений. Заседание советов начиналось сразу по окончании церемонии lever или же после обеда[992].

Наконец, Порядок специально оговаривал, что обслуживающий короля персонал — «два аптекаря, два ординарных хирурга, цирюльник, два пажа при Королевской палате» — в качестве исключения, также ожидает приглашения в королевскую спальню, находясь в аудиенц-зале, для непосредственного ассистирования при утренних процедурах.

Вторая большая группа придворных была сосредоточена в зале для государственных заседаний, государственной палате, и ее состав функционально повторял состав первой группы, при том, что входить туда, «до того, как Его Величество будет разбужен», имели право либо лица, не занятые на дежурной смене, но равного должностного положения с представителями первой группы, либо заместители руководителей куриальных подразделений двора, либо высшие должностные лица младших домов двора.

К числу привилегированных персон этой группы относились «канцлер королевы-матери; губернаторы провинций, которые не являются принцами и не занимаются делами Его Величества; кавалеры Ордена Святого Духа, которые не находятся на дежурстве; капитаны отрядов тяжелой и легкой кавалерии, пехотных полков; генеральные наместники провинций; капитаны лейб-гвардейцев, которые не пребывают на дежурстве; архиепископы и епископы, аббаты — главы духовных орденов; аббаты, специально внесенные в список допущенных ко двору; капитан сотни дворян, не пребывающий на дежурстве; камер-юнкеры не на смене»[993].

В этой части Всеобщего регламента, которая не менее тщательно, чем в предыдущем разделе, прописывает привилегированный состав присутствующих в палате для государственных заседаний, особо подчеркивается, что каждое должностное лицо, «приписанное» к этому помещению, было отмечено Генрихом III собственноручно, и в случае возникновения иных обстоятельств, король вправе вносить поправки[994].

В этой группе также обязаны были находиться прочие дворяне палаты и различных служб, гофмейстеры, шталмейстеры на смене, дворяне домов королевы-матери и царствующей королевы, а также представители чиновничьей и купеческой верхушки — «иные Председатели Парижского парламента и люди короля при парламентском дворе, Председатели Большого совета, Палаты счетов, купеческий Прево Парижа и члены муниципального совета»[995]. Из неблагородного состава упоминаются портные и сапожники на смене, медики обеих королев.

Третья группа лиц, для которой отводилось помещение передней, судя по Порядку, была зарезервирована для всех остальных ординарных дворян и пажей дома короля, которые не находились на дежурстве, лейтенантов и прочих должностных лиц (enseignes, guidons) военных отрядов дома короля, дворян на смене младших домов двора, «капитанов-комендантов городов и крепостей, замков и мест, принадлежащих Его Величеству», ординарных докладчиков отеля короля. Первые два помещения находились под охраной лейб-гвардейцев, передняя — дворян королевской сотни[996]. Все остальные желающие увидеть короля, как правило, неблагородный состав двора или лица, не имеющие к нему отношения, могли ожидать открытия церемониального дня в помещении общей залы.

По замыслу короля, в момент отворения дверей королевской спальни (т. е. между 5 и 6 часами утра летом и часом позже зимой) первая группа, как наиболее привилегированная, из залы для аудиенций переходила в королевскую спальню и непосредственно приветствовала короля, вторая группа занимала, соответственно, аудиенц-залу, а третья перемещалась в государственную палату: начиналась церемония lever короля[997]. Главный церемониймейстер руководил всем процессом и следил за соблюдением правил расстановки и движения придворных.

Взгляд на должностной состав персон всех трех самых привилегированных палат в составе Королевской палаты и его ранжирование в Регламенте 1585 г. позволяет утверждать, что корона придавала исключительно важное значение церемонии утреннего пробуждения/подъема монарха, поскольку в этих помещениях собирались лица, представляющие все королевство. Помимо принцев крови и высшего дворянства, коронных чинов, руководителей куриальных подразделений и ординарных дворян, губернаторов, военных капитанов и комендантов, мы видим представителей высшей церковной, бюрократической, судейской, муниципальной верхушки, помимо членства в королевском совете зачастую обладавших придворными и государственными постами. Т. е., Регламент 1585 г. впервые вписал в куриальный церемониал представителей всех трех сословий Франции, элиту страны, которая рассматривала себя как некое общефранцузское представительство, олицетворяющее тело королевства и приобщенное к ее мистическому воплощению — телу короля. Герцоги Гизы сразу увидели всю опасность реализации королевского замысла по реальному воплощению Всеобщего регламента 1585 г. в жизнь, и не случайно одной из главных целей их борьбы с королем была не военная победа над королевской армией, и не разделение придворного дворянства, а стратегия десакрализации королевской власти и умаления авторитета лично Генриха III.

Куриальная реформа 1585 г. способствовала утверждению социальной и должностной стратификации при дворе, закрепив королевские решения относительно рангов, их соответствия должностям, титулам и месту в церемониальном пространстве. Эта иерархическая система, конечно, была подвижной, как в силу продолжающихся трансформаций в среде дворянства, так и в связи с ослаблением королевской власти, а также регулярных вмешательств самой короны в ее формирование. Окончательно процесс правового и социального конституирования второго сословия завершится только в следующем веке.

Нетрудно увидеть, что элита двора одновременно являлась и клиентелой короля, сформированной им в течение нескольких лет. Регламент 1585 г. был написан специально для нее, для каждого из носителей ключевых придворных должностей или их заместителей. Куриальная иерархия являлась для всех служащих единой системой, позволяющей сочетать происхождение и должность. Младшие дома двора (в 1585 г. речь шла только о домах Екатерины Медичи и Луизы Лотарингской), что наглядно показывает распределение придворных по ранжированному пространству Лувра, рассматривались как нижестоящие и наполнялись мужчинами (но не женщинами) более низкого положения. Однако стоит подчеркнуть, что церемониал 1585 г. максимально учел разнообразие дворянского сословия не только двора, но и всей Франции.

Несмотря на ограничения, налагаемые Блуаским эдиктом 1579 г. в отношении соискателей королевской службы, на деле король никогда не соблюдал это правило и формировал свой двор, опираясь не только на родовитое дворянство. В отношении лояльных и верных королю лиц даже неблагородного происхождения, формально запрещенное эдиктом совмещение должностей разного уровня и функционального содержания, только приветствовалось и представляло собой весьма запутанную картину. К примеру, Никола IV де Нефвиль-Виллеруа (Neufville-Villeroy) (1542–1617), известный государственный секретарь (1-я должность) и королевский советник (2-я должность), сын Главного купеческого прево Парижа, одновременно являлся казначеем королевских орденов Святого Михаила (3-я должность) и Святого Духа (4-я должность) и губернатором Корбея (Corbeil) (5-я должность)[998]. Конечно, корона пыталась охватить своим вниманием как можно больше представителей прежде всего дворянского сословия, вменяя в обязанность как минимум три месяца в году жить при дворе, но двор никогда не был замкнутым сословным обществом.

Очевидно также, что куриальный церемониал, как минимум в отношении королевского lever и большой мессы, обладал чертами публично-правового порядка, т. е. формализованной государственной церемонии, наряду с большими и значимыми государственными мероприятиями. Возможно, в этом и состояла одна из целей Генриха III — сделать двор главным церемониальным, с сакральным началом, центром Франции, средоточием ежедневного прославления королевского Величества и божественной природы королевской власти, наряду с большими церемониальными праздниками. Нельзя не отметить и мистическую театрализованность куриального церемониала, когда у каждого из акторов на руках был конкретный сценарий пьесы, расписанный по действиям и ролям вместе с соблюдением единства действия, времени и места. Очевидно также, что возобновившаяся гражданская война не позволила Генриху III полностью реализовать свой замысел, а следующие два короля и не ставили перед собой таких целей. Только кардинал де Ришелье напишет в своем «Политическом завещании» о важности восстановления полноценного куриального церемониала, и только Людовик XIV воспользуется его советами, а заодно и опытом предыдущей династии[999].

Однако помимо мужчин двора, и церемоний, закрепленных только за сильным полом, существовал и церемониал дамского двора, производный от большого куриального церемониала, отличающийся особенными чертами и функционирующий по собственным правилам. Он впервые был формализован в Регламенте 1585 г., хотя совершенно ушел от внимания исследователей. Мы попытаемся понять, каким образом был организован не менее сложный, чем мужской, куриальный женский мир при Генрихе III, и как функционировала церемониальная система большого двора.

2.4. Церемониал дамского двора

Регламенты Генриха III не выделяют специально дома королев Франции или иные младшие дома, поскольку куриальный церемониал рассматривался как единое целое. Только отдельные Порядки посвящены обязанностям некоторых категорий служащих домов королев Франции (причем, речь идет только о мужчинах), вдовствующей и царствующей, которые, тем не менее, позволяют увидеть особенности церемониального пространства младших венценосцев.

В Лувре всегда жило несколько женщин из правящей семьи Валуа. Однако к 1585 г. там осталась только царствующая королева Луиза Лотарингская. Годом ранее в свой дворец, только что отстроенный Тюильри, перебралась Екатерина Медичи; в 1578 г. Лувр покинула Маргарита де Валуа, отправившаяся в Нерак к мужу; а немного ранее, в 1576 г., уехала из Франции Елизавета Австрийская, вдова Карла IX, которая в итоге поселилась и провела остаток жизни в Праге. Их единственная дочь, Мария-Елизавета, скончалась от болезни в 1578 г.[1000]. Диана де Валуа, герцогиня де Монморанси, сводная сестра Генриха III, проживала отдельно, в своем отеле в Париже.

Несмотря на то, что Лувр XVI в. бесконечно перестраивался и сложно понять, где именно располагались покои дам из королевской семьи в конкретные годы, нам известно, благодаря плану отдельных помещений Лувра, сделанному королевским архитектором Ж. Андруэ Дю Серсо в 1576 г., что царствующая королева жила на втором этаже, и ее апартаменты состояли из 5 основных помещений: главным была спальня, к которой примыкали (с разных сторон) помещения кабинета, соединявшегося с аналогичным кабинетом короля, и гардеробной; рядом с гардеробной находилась передняя, смежная, в свою очередь, с залой для приемов и аудиенций[1001]. Таким образом, состав помещений был аналогичен устройству Королевской палаты до реформы 1585 г. Судя по всему, покои королевы оставались в таком виде вплоть до того момента, когда она была вынуждена покинуть Лувр в мае 1588 г. во время волнений в Париже[1002].

Королева-мать, Екатерина Медичи, в 1560–1570-е гг. жила в другом крыле замка, выше на этаж. Секретарь папского нунция кардинала Александрини отмечал в 1570 г., что ежедневный церемониал матери короля был весьма схож с аналогичным церемониалом короля, поскольку повторял те же обязательные процедуры, а именно — пробуждение и утреннее одевание, мессу, вечерню, отход ко сну, на которых присутствовали и дамы и кавалеры[1003]. Это подтверждает в своих мемуарах дочь Екатерины, Маргарита де Валуа, сообщающая, что ее муж Генрих Наваррский непременно присутствовал при церемонии пробуждения своей тещи[1004]. Маргарита упоминает также и о своем участии в церемонии отхода ко сну своей матери, во время которой ей позволялось как дочери Франции сидеть на сундуке, а при прощании с Екатериной она совершала обязательный реверанс[1005]. Судя по всему, Екатерина Медичи была занята делами допоздна и часто нарушала распорядок, который предписывал ложиться спать не позднее 10 часов вечера: об этом писала еще мать Генриха Наваррского Жанна д'Альбре в 1571 г., которая жаловалась сыну, что никак не может поговорить с Маргаритой наедине, поскольку ее будущая невестка выходит от матери «уже в те часы, которые неудобны для беседы»[1006]. Посол графства Пико дела Мирандола при французском дворе Серторио Лоски вместе с тем подтверждает значимость дамского двора Франции, которому даже посвящает специальный раздел в своем описании французского двора 1580 г. Он подчеркивает его особый церемониал и перечисляет главные мужские и женские должности (иногда с именами) придворных, которые стояли во главе различных подразделений дамского двора, называя в первую очередь капитана почетной свиты и гофмейстерину. В его представлении этот двор являл собой единое целое во главе с королевой-матерью, и по своей структуре был похож на дом короля[1007].

Всеобщий Регламент 1585 г. четко определяет, что капитаны почетной свиты вдовствующей и царствующей королевы участвуют в церемонии утреннего пробуждения и подъема короля, причем, в числе самых почетных лиц, допущенных в его спальню из аудиенц-залы[1008]. Вместе с тем Порядок Регламента 1585 г., закрепляющий персональные обязанности капитана свиты Луизы Лотарингской (Сципиона Фиеска), предписывает ему и десяти дворянам в его подчинении (gentilshommes d'honneur) присутствовать в 8 часов утра в покоях королевы: «Начиная с 8 часов утра, если ранее королевой не было отдано иное приказание, [капитану ее почетной свиты и его дворянам] нужно проследовать в зал для приемов или переднюю названной дамы»[1009]. Нет никакого упоминания о том, что в спальню жены короля допускались мужчины ее сопровождения: судя по всему, они дожидались распоряжений королевы в соседнем помещении. Согласно Порядку, все они служили посменно, как и многие придворные, по четыре месяца в году: «Его Величество, желая впредь, чтобы королева, его супруга, пребывала в достойном и почетном сопровождении во время следования куда-либо, сообщает о необходимости выбрать тридцать дворян, которые будут служить по 10 человек на четырехмесячном дежурстве, считая началом первого квартала 1 января [1585 г.]»[1010]. К началу утренней церемонии в апартаментах королевы капитаны свиты и прочие мужчины ее почетного штата вполне успевали, поскольку короля будили уже в 5 часов утра и первые церемониальные процедуры монарх завершал в течение часа или двух часов. Т. е. королева и ее дамы соответственно вставали на час или два позже.

Вообще, судя по всему, королева-мать, допуская в свою спальню мужчин, видимо, делала это в качестве исключения. И, оказав надлежащие знаки почета и внимания, через несколько минут кавалеры удалялись в соседние помещения, переднюю и приемную залу. У нас нет никаких сведений, что какие-либо мужчины допускались на утреннюю или вечернюю церемонию остальных королев, живущих в Лувре в 1570-е гг., — в спальню царствующей королевы или сестры короля Маргариты де Валуа, королевы Наваррской. Упоминая однажды церемонию своего отхода ко сну, Маргарита в мемуарах говорит только о «своих дамах и фрейлинах»[1011]. Дело в том, что спальня замужней дамы, королевы, воспринималась иначе, чем спальня вдовствующей государыни: именно спальню жены посещал король ночью, пользуясь секретной дверью в их смежных кабинетах, и обязательно покидал ее до церемонии пробуждения[1012]. То есть покои королевы в определенное время была закрыты для мужчин и считались сакральным пространством. При дворе также существовал запрет на присутствие мужчин во время утреннего туалета фрейлин королевы.

Нам почти не известны детали церемонии утреннего пробуждения и одевания королевы Франции, но можно предположить, что она длилась не менее часа/двух часов: Брантом с подробностями сообщает нам, например, во что была одета и как была причесана Маргарита де Валуа (правда, речь идет о торжественных случаях), и перечисление только деталей одежды, которые ему бросились в глаза и остались в его памяти на долгие годы, каждый раз занимает один или два больших абзаца в его воспоминаниях[1013]. Одну интересную деталь сообщает сама Маргарита: во время Варфоломеевской ночи, 24 августа 1572 г., после того, как она спасла от смерти в своей спальне гугенота барона де Лерана, спеша в покои короля, чтобы защитить также своего мужа, она не забывает сообщить читателю, что камеристки ее одели в специальное платье (manteau de nuit), предназначенное для ночного выхода[1014]. Пышное платье королевы XVI в., как и любой знатной дамы, крепилось на металлическом каркасе, который надеть в одиночку было невозможно. В штате королевы был специальный мастер (vertugadier), который занимался ремонтом и поддержанием в порядке таких металлических конструкций[1015].

Утро королевы продолжалось легким завтраком, и затем мессой. Согласно Регламенту 1585 г., месса и вечерня могли проходить с участием короля, королевы и всего двора, что происходило «по воскресеньям, праздничным пятницам и субботам, т. е. в праздники Рождества, Пасхи, Пятидесятницы, Всех Святых, Троицы, Богородичных праздников, и обязательно сопровождалось песнопением»[1016]. Регламент 1578 г. определял время такой мессы 9 утра, которая могла длиться до полудня. В остальное время королева молилась вместе со своими придворными в своей часовне, примыкающей к ее апартаментам. Нам известно, что Екатерина Медичи в Тюильри имела собственную большую церковь и очень любила церковное песнопение во время богослужений[1017]. Остается напомнить, что у каждой королевы был свой главный альмонарий — раздатчик милостыни, как правило, в сане кардинала или епископа, глава ее церковного двора.

Регламент 1585 г. предписывал, что коронованная дама не могла в одиночку перемещаться в публичном пространстве — королевской резиденции или за ее пределами, без почетного и вооруженного сопровождения, подобно королю. Причем, король делегировал королеве право распоряжаться своим почетным окружением, мужчинами и женщинами, совершенно самостоятельно, т. е. делился с ней частью своего политического тела и Величества. Капитану ее почетной свиты и отряду из дворян следовало подчиняться приказам королевы, «сопровождать указанную даму на мессу или в иные места, когда она осуществляет публичные выходы, и оставлять ее только тогда, когда она возвращается в свои апартаменты», т. е. в спальню и кабинет; во время этих перемещений дворянам королевы вменялось «не держаться слишком близко от названной дамы и выполнять какое-либо приказание, если она его отдаст»[1018]. Дворяне этой почетной свиты были обязаны сопровождать и охранять королеву Франции во время ее выездов или выходов за пределы королевской резиденции, а также следовать за ней во время придворных церемоний, с участием короля или королевы-матери, «двигаясь в процессии впереди них, не приближаясь слишком близко, держась также перед теми, кто будет более знатен»[1019]. Во время процессий царствующая королева и ее дамы шествовали сразу за королем и королевой-матерью, в окружении королевских гвардейцев разных отрядов, к которым присоединялись дворяне ее почетного отряда.

Стоит напомнить, что согласно сообщению англичанина Р. Кука, специально для королевы-матери и царствующей королевы Генрих III создал дополнительные отряды охраны, состоящие из «швейцарцев и аркебузиров», под единым командованием капитана ее почетной охраны (capitaine des gardes de la royne)[1020]. Их не упоминают Регламенты 1585 г.; видимо, их функции были аналогичны королевским Сорока Пяти и регулировались дополнительными актами. Р. Кук особенно отмечает, что прежде в домах королев Франции никогда не было таких отрядов[1021].

Как отмечалось, большая часть королевских обедов короля была организована только для одного монарха. Служащим королевы, как и служащим дома короля, предоставлялось право бесплатно столоваться при королевском столе, подчеркивая особую связь младшего венценосца с дворянской клиентелой и гостями[1022]. Регламент 1582 г. закрепил правило, по которому монарший обед длился около двух часов и был организован отдельно у царствующих супругов, однако по форме был практически идентичен[1023]. Королевские столы у королевы были переносными и накрывались в помещении ее передней. Государыне резервировали отдельный стол, который, в отличие от стола короля, не был отделен барьерами от остальных столов. Подобно королю, каждый раз королева лично утверждала список приглашенных лиц, в число которых могли входить и мужчины: так, известно, что Екатерина Медичи по поручению короля, во время обеда могла принимать иностранных послов, перед тем, как они были допущены к монарху[1024]. Также как за столом у короля, к королеве приглашались музыканты и звучала церковная музыка. Таким образом, подчеркнем вновь, церемония трапезы за столом королевы по форме и представительскому назначению напоминала организацию трапезы короля являясь ее производной, подчеркивала королевское Величество венценосных дам.

Похожим образом проходили ужины королевы, организуемые после вечерни (начинавшейся около 4 часов пополудни и длившейся до двух часов), которые назначались на 6 часов вечера[1025]. Разница с церемонией обеда состояла в том, что Регламенты 1582 и 1585 гг. обязывали королеву ужинать публично, вместе с королем, кроме пятницы и субботы, когда Генрих III трапезничал один[1026]. Причем, Маргарита де Валуа сообщает нам, что всякий раз, когда предстояла такая семейно-публичная церемония, собирающая всю королевскую семью вместе и символизирующая единство королевского тела, королева должна была быть празднично одета[1027]. За столом королевы сидели рядом с королем, и только царствующая государыня обладала исключительным правом передавать салфетку своему мужу, которую, в свою очередь, получала из рук Главного распорядителя двора или Первого гофмейстера[1028]. Это право неукоризненно соблюдалось, что подтверждает свидетельство Р. Кука[1029]. Церемония ужина также проходила с участием придворных и иностранных гостей и длилась около двух часов.

Между обедом и вечерней, спальня королевы превращалась в публичное пространство, открытое для придворных, из числа служащих или приглашенных лиц. Мемуары Маргариты де Валуа приводят нам слова Екатерины Медичи, которая вспоминала времена Франциска I, т. е. 1530–1540-е гг., видимо, впервые разрешившего, чтобы дамы из его семьи в оговоренные часы допускали в свои апартаменты и спальню мужчин придворной свиты, вели с ними светские беседы, совместно читали и музицировали[1030]. Сестра Франциска I, Маргарита Наваррская в своем Гептамероне также пишет о неоплатонических формах куртуазных отношений придворных мужчин и женщин, равно как приводит ситуации, когда мужчины проникали в комнаты фрейлин и пространство королевы без разрешения[1031]. В своем рекомендательном письме Генриху III 1575 г. именно Екатерина Медичи советовала сыну не пропускать ежедневное посещение покоев своей жены и наносить визит ей и ее дамам, говоря, что «это нравится французам» и является обязательством короля[1032]. Регламент 1582 г. вменял Первому гофмейстеру в послеобеденное время отправлять 12 блюд в покои королевы вместе с вином: шесть блюд с фруктами «в соответствии с сезоном», и шесть со сладостями[1033]. Р. Кук подтверждает исполнение этого правила: Генрих III действительно соблюдал эти рекомендации матери и регулярно навещал королеву и ее общество в послеобеденное время, надо полагать, в том числе с целью контроля поведения придворных: «После обеда, он удалялся на два или три часа [для работы с бумагами], а потом отправлялся в комнату королевы своей матери, где также находилась королева его жена. И если ему требовался совет, обе они принимали в этом участие, или же продолжали беседовать до часа вечерни, что случалось по праздникам, поскольку в обычные дни король, как правило, шел играть в paille maille [разновидность крокета], зачастую с королевой своей матерью и королевой своей супругой, в какой-нибудь сад, где им [позже] накрывали ужин»[1034].

Наконец, в специальной зале для балов Лувра (порядка 600 кв.м.)[1035], согласно регламентам 1582 и 1585 гг., по четвергам и воскресеньям, «если только они не совпадают с большими праздниками или постом», давался большой бал, который мог длиться до 4 часов утра, запечатленный на дошедших до нас нескольких живописных полотнах[1036]. В зал для балов «должны быть принесены кресла Их Величеств и двадцать иных сидений, как табуретов, так и сабо, для тех, кто имел право сидеть»[1037]. На одной из таких картин анонимного придворного автора школы Фонтенбло мы видим сидящих в ряд Генриха III, рядом — Екатерину Медичи, и только потом — царствующую королеву Луизу Лотарингскую[1038]. Екатерина Медичи как королева-мать, наделяемая время от времени полноценными регентскими полномочиями, в церемониальном пространстве двора занимала следующее после короля место. Такое же положение смогут обеспечить себе и все последующие регентши Франции XVII в. — Мария Медичи и Анна Австрийская. Царствующая королева компенсировала это тем, что, в отличие от королевы-матери, была в центре внимания, когда танцевала на балу и имела право первого танца с королем, о чем свидетельствует Р. Кук[1039]. Он же пишет, что королева могла принять приглашение на танец другого мужчины только с позволения супруга, но кроме ее собственного брата, герцога де Меркера, никто и не решался это сделать[1040].

Посол Серторио Лоски, для которого, судя по его описаниям-отчетам, организация и церемониал французского двора были образцом для подражания, подробно описывает строгие правила проведения балов в Лувре, начиная от рассаживания приглашенных на специально приготовленные сидения, до иерархии выстраивания придворных в парных танцах. Этот дипломат сообщает нам, к примеру, что сами танцы следовали друг за другом в определенном порядке: под звуки скрипок, тамбуринов и волынок сначала играли павану, затем аллеманду и бранль, потом переходили к более активным, — куранте, вольте и гайарде[1041].

Таким образом, особенностью французской придворной церемониальной жизни XVI в. было наличие внутренних церемоний, которые отчасти были предписаны, отчасти организованы самостоятельно королевами Франции, и которые подчеркивали величие младшего венценосца, равно как всей французской монархии. Они повторяли церемонии, связанные с самим монархом, были тесным образом вплетены в большой придворный и государственный церемониал и претендовали на публичность и сакральность вслед за церемониями, в которых участвовал король. Очевидная профессионализация службы в доме королевы и постоянное увеличение штата ее дома требовали регулярного совершенствования церемониальных норм, что и было продолжено при королевах последующих столетий.

Не оспаривая сути Салического закона и не покушаясь на прерогативы королей, королевы Франции XVI в., впрочем, как и их многие современницы из других стран, активно вовлекались абсолютистской властью в большие политические игры, принимая на себя функции королей в случае отсутствия или малолетства монарха. В какой-то мере, вынужденные заниматься политическими вопросами и имея на это право и полномочия, королевы создали свое собственное политическое пространство при дворе, самостоятельно формируя круг вопросов, которые они могли решать на уровне двора и всего государства. Эта очевидная женская экспансия и изменение властных векторов королевского двора получили важную формализацию, во многом благодаря организации автономного церемониала двора королевы, равно как собственной должностной иерархии, интегрированной в иерархию и церемониал большого двора. Регламенты Генриха III 1570–1580-х гг. не просто зафиксировали самый высокий ранг персоны королевы в системе двора, разделяющей божественную власть своего коронованного супруга, но также вписали королев Франции в абсолютистский порядок, при котором они являлись незыблемой опорой и основанием монархической власти, равно как первыми «смиреннейшими и покорнейшими служанками и подданными». Дамский двор во главе с королевами, таким образом, являлся важнейшим системным элементом большого двора, интегрированный в него церемониально и функционально, связанный тесными родственными и клиентельскими связями.

В разгар «Войны трех Генрихов», когда дворяне покидали двор, предпочитая политический лагерь герцогов Гизов, вместе с ними бросали службу знатные дамы, их жены и родственницы. Анна д'Эсте, герцогиня Немурская, мать трех братьев-Гизов, внучка Людовика XII — представителя старшей ветви династии, в конце 1580-х гг. начала создавать альтернативный дамский двор[1042].

§ 3. Организационный распад двора в конце 1580-х гг. и его политические последствия

3.1. Последний Регламент (1589)

Генрих III поторопился с принятием Регламента в январе 1585 г., рассчитанном на эффект в условиях мирного времени. Задуманные как организационно-институциональная кульминация всех предыдущих регламентов и актов о дворе, призванные собрать разобщенную Францию и возвысить королевскую власть, церемониальные Порядки в итоге достигли обратного результата и стали одной из причин последующего распада двора. Вольнолюбивое французское дворянство не смогло принять этот дисциплинарный устав, равно как иные церемониальные элементы, новое обязательное обращение к королю — Его Величество, а также — барьеры, отделяющие королевскую персону от остального двора. Разобщенное политически и религиозно, второе сословие страны всегда особое значение придавало личным узам с королем и дворянской преданности суверену. Однако при пустеющей казне и уменьшении материальных возможностей монарха, слабела и дворянская лояльность, особенно у колеблющихся в определении политического (религиозного) лагеря, во время возобновления гражданской войны. Строгий регламент 1585 г. и поведение самого короля, подчеркнуто проводящего разделительную черту между собой и массой придворного состава, которое отныне должна было прежде всего выполнять свой куриальный долг в отношении недоступного монарха, вместе с перебоями в выплате жалования, оттолкнули от Генриха III даже тех, кто прежде не помышлял о Лиге. Лояльность, верность и преданность королю предлагалось отождествлять со служебными обязанностями, в то время как королевское персональное внимание и благодеяния проявлялись лишь в отношении избранной верхушки двора. Двадцатью годами ранее Этьен де Ла Боэси провидчески писал: «Большое несчастье — говорю я — не только для придворных, но и для всех вообще французов, какой бы веры они ни были и какого бы они ни были положения, находиться под властью самодержца, относительно которого никогда нельзя быть уверенным, что он будет хорош, раз всегда в его власти быть дурным, когда он того захочет. А иметь многих таких повелителей значит быть во сто крат несчастнее»[1043].

Пероннская декларация Католической Лиги, официально объявившей о своем воссоздании, судя по всему, совсем не случайно была обнародована 31 марта 1585 г. — в день, когда заканчивалась очередная придворная смена, дающая возможность дворянству покидать двор. В связи с экономическими трудностями — войной, революцией цен и неурожаями, поквартальное жалование придворным выплачивалось нерегулярно, с большими задержками[1044]. Собираемость налогов из-за падения налоговой дисциплины и распада системы ее сборов также стала низкой[1045]. Даже в лучшие времена в среднем обычный придворный мог рассчитывать примерно на 2000 турских ливров годового жалованья, в то время как реальные расходы на пребывание при дворе были в несколько раз больше[1046]. Во время возобновления гражданских потрясений можно было полагаться только на спорадические подарки и бенефиции от короля, в обмен на безусловную лояльность. Финансируемая Испанией партия Гиз-Лотарингских, с ее дворянской вольницей, казалась многим единственным выходом из положения[1047].

Король, как мог, сокращал расходы на двор, однако денег становилось все меньше. Л'Этуаль свидетельствует, что во время ежегодной церемонии посвящения новых членов в кавалеры Ордена Святого Духа 1 января 1588 г., Генрих III не смог им даровать положенные 1 тысячу экю каждому кавалеру, «дав понять, что все деньги ушли на оплату швейцарцев»[1048]. 23 января того же года король писал графу де Шарни: «Рассматривая финансовое положение моего королевства на начало года, я нахожу, что налоги были настолько повышены, а доходы настолько уменьшились с началом настоящих волнений, что я вынужден урезать свои личные расходы, чтобы передать дополнительные средства на общественные нужды»[1049]. Примерно из 30 миллионов турских ливров валового годового дохода, поступившего во французскую казну в 1588 г., чистый доход составил всего 9,3 млн. т.л., при том, что обычные траты на двор составляли 4 млн. т.л.[1050]. Корона была вынуждена жить в долг, который измерялся к 1589 г. 133 миллионами ливров[1051].

О придворном, и тем более, пышном церемониале в 1586–1589 гг. не упоминает ни один источник. Многие современники отмечали вместе с тем, что в это время куриальные церемонии заменялись на религиозные процессии, поскольку король часто впадал в свойственный ему мистицизм и меланхолию, часто совершал паломничества и посещал монастыри, до последнего надеясь на обретение наследника трона[1052]. Как сообщает Л'Этуаль, в декабре 1586 г. в рядах Лиги царили «радость и удовольствие», поскольку объявленная беременность королевы Луизы оказалась ошибкой[1053].

Последние праздники при дворе Валуа состоялись, судя по журналу того же Л'Этуаля, в середине февраля 1588 г., на масленичной неделе, когда «устраивались маскарады и балеты, будто повсюду царил устойчивый мир, и как будто не было никакой войны, и не существовало никакой Лиги во Франции»[1054]. Генрих III был воспитан в гуманистическом духе и до конца своих дней оставался убежденным неоплатоником в духе флорентийца Марсилио Фичино, чьи идеи гармоничного мироустройства были популярны во Франции, и держал свой Ренессансный двор, веря в его миротворческое предназначение[1055]. Несмотря на всю значимость материальной заинтересованности служения в «эпоху катастроф» и «свинцового века», для большинства придворных двор Генриха III прежде всего оставался последним остовом стабильности, олицетворением и хранителем вековых традиций церемониала, хороших манер и привычного уклада жизни, «нашим двором», по выражению Брантома. Несмотря на то, что власть короля повсеместно оспаривалась, а реальные возможности осуществления управления неуклонно сужались, оставшиеся при дворе видели в Генрихе III прежде всего помазанника Божьего, естественного хранителя справедливости и законной власти во Франции. Значительная часть двора осталась верна королю, в том числе благодаря целенаправленной кадровой политике и куриальному реформированию предыдущих лет. Даже в самые критические моменты король никогда не оставался один.

Несмотря на гражданскую войну, Генрих III продолжал царствовать над своим двором, создавая мираж власти. Л'Этуалю не показалось: двор старался не замечать войны. Жестокости и ужасам военного и религиозно-политического раскола противопоставлялась гармония двора, нарочитая неоплатоническая изысканность и рафинированность манер поведения придворных, инспирируемая и поддерживаемая прежде всего самим королем и королевским церемониалом, как естественная реакция на события современности. Это был пир во время чумы, и, подобно Ж.-О де Ту, все знали, что рано или поздно он закончится.

Тем не менее, последний Ренессансный двор Франции, последнего монарха из династии Валуа, как старинная и хорошо отлаженная социально-политическая система, отчаянно сопротивлялся распаду, и, отвечая на внешние и внутренние вызовы, стремился к самодостаточности, к замыканию в самом себе. Король хотел любой ценой сохранить свой двор, поскольку его крушение означало бы распад Франции и потерю суверенитета. 16 мая 1588 г., уже бежавший из Парижа Генрих III написал своему послу в Риме, кардиналу де Жуайезу: «Если [герцог де Гиз] откажется мне повиноваться, я пойду на все, чтобы защитить и сохранить мой авторитет и мое государство, чтобы ни случилось»[1056].

В июле 1588 г. обе королевы — Екатерина Медичи и Луиза Лотарингская — смогли выехать из Парижа вместе с остававшимися с ними придворными и персоналом, и если королева-мать присоединилась к сыну и следовала за ним, пытаясь примирить его с Гизами[1057], то Луиза Лотарингская получила распоряжение мужа отправиться в безопасный замок Шинон в Турени, недалеко от города Тура, с целью обустройства там дамского двора[1058]. В Тур было предписано переместиться Парижскому парламенту и суверенным палатам, прочим королевским чиновникам. Туда же перебрался и дипломатический корпус. Генрих III всеми силами продолжал поддерживать видимость соблюдения придворных регламентов в почти невыносимых условиях, понимая, что благодаря этому он остается королем Франции в глазах своих друзей и врагов.

Последний куриальный регламент, изданный Генрихом III, видимо, вслед за Ж. Буше, нужно датировать уже 1589 г., — временем кульминации общефранцузского кризиса, когда Генрих III стремительно терял остатки власти после убийства Генриха де Гиза и стал изгнанником в собственном королевстве[1059]. Этот недатированный документ — «Регламент о восьми дворянах при королевской персоне» — демонстрирует нам условия, в которых король пребывал в последние месяцы своей жизни. Речь идет о походном, временном Регламенте, рассчитанном на ближайшее окружение преданных дворян. Им вменялось прежде всего «извещать Его Величество обо всем, что они узнают и выяснят важного о его жизни, персоне, авторитете, положении и чести». Охранная функция превалировала над всеми остальными их обязанностями, что было объяснимо в условиях открытых призывов семьи Гизов, теологов Сорбонны и католических проповедников «убить короля-тирана»[1060]. Эти восемь дворян, во главе с герцогом де Бельгардом, были обязаны постоянно пребывать вместе с королем, «не покидать комнату и кабинет Его Величества во время его пребывания там», «отвечать за сундуки Его Величества для хранения оружия и пистолетов, а также за карету с четверкой лошадей, кучером и помощником», пробовать пищу перед каждой трапезой короля[1061].

Как известно, все меры предосторожности не уберегли Генриха III от покушения монаха Жака Клемана, действовавшего по наущению Гизов, ультракатолических и клерикальных кругов. Гасконцы из отряда Сорока Пяти, дежурившие в соседней комнате, закололи Клемана пиками, но король уже получил смертельное ранение, и на следующий день, 2 августа 1589 г., скончался.

Вообще, 1589 г. можно назвать годом социально-организационного распада французского двора. Сам Генрих III в последний год своей жизни не имел постоянного местопребывания и закончил свои дни в военном лагере в Сен-Клу, недалеко от Парижа. Его ближайшее окружение составляла вооруженная мужская свита из нескольких сот человек. Знатные дамы частично отправились вслед за королевой Луизой в Тур и Шинон, частично присоединились к свите герцогини Немурской в Париже, наконец, многие разъехались по домам.

В январе 1589 г. умерла королева-мать, и штат ее двора (не менее 500 чел.) был распущен. Значительная часть придворных и служащих, которые служили только Екатерине Медичи и не обладали иными куриальными постами, разъехались по своим владениям и разошлись по своим домам, и лишь незначительное их число попало на службу в дом короля, царствующей королевы, Маргариты де Валуа и Дианы Французской. В условиях крайнего финансового дефицита и государственной дезорганизации корона не могла позволить себе содержание такого большого числа ставших бесполезными служащих, пересматривая штатное расписание, равно как отложила исполнение обязательств по текущим долгам бывшим придворным королевы-матери — прежде всего, выплате жалования за последний год (50 тыс. экю, согласно И. Клуласу)[1062].

В связи с этим необходимо упомянуть об одном важном организационном принципе куриальной жизни. Несмотря на задержки выплаты жалованья придворным королевского штата, а в конце 1580-х — начале 1590-х гг. это было обычным и естественным явлением, причитавшиеся деньги выплачивались рано или поздно, или же заменялись на эквивалентные материальные блага, как правило, земельные пожалования или ренты. Причем, долговые обязательства короны в отношении служащих двора исполнялись даже наследниками покойной монаршей персоны, т. е. спустя годы, когда обстоятельства позволяли это делать. Возвращение долгов считалось священным делом, поскольку все верили, что врата рая откроются только для тех, кто не обременен земными обязательствами. В своем последнем письме, адресованном Генриху III в феврале 1587 г., бывшая французская и свергнутая шотландская королева Мария Стюарт просит его выплатить все причитающееся жалование служащим ее дома после ее смерти за счет продажи имущества, которым она владела во Франции[1063].

Серьезно заболевшая в конце 1586 г. и оставшаяся без средств Маргарита де Валуа, в одном из писем просила Екатерину Медичи погасить долги ее почетному персоналу, «проявив сочувствие к моему окружению, которому давно не платили за службу», добавляя характерную фразу: «Я знаю, что нет ничего более угодного Богу, чем выплата жалования слугам»[1064]. Примерно с 1593 г. новый король Генрих IV Бурбон уже как полноправный король Франции постепенно начал выплачивать долги, накопленные как Генрихом III и Екатериной Медичи, так и королевами Луизой и Маргаритой в критическое время тотальной нехватки средств и развала всей финансовой системы государства, хотя делал это зачастую за счет продажи имущества, принадлежавшего членам семьи Валуа[1065]. Таким образом, каждый занятый на королевской службе мог быть уверен в том, что наследственный характер значительной части куриальных должностей, с фиксированными в Положении о доме короля суммами ежегодного жалования, гарантирует выплату положенного материального вознаграждения если не самому держателю должности, то, как минимум, членам его семьи и его потомкам. Последнее, в итоге, и случилось во второй половине 1590-х гг., о чем пойдет речь в Главе V. Выплата жалования воспринималась как важное личное и одновременно социальное обязательство короля, не имеющее давности времени. Это был один из ключевых принципов организации куриальной службы.

Мы можем констатировать, что в период 1588–1597 гг. регулярные королевские регламенты о дворе отсутствовали, а отдельные законодательные акты позволяют понять только то, что Генриху IV пришлось приложить много усилий для воссоздания королевского двора. Однако проблема социальной и организационной преемственности двора последнего Валуа и первого Бурбона до конца не исследована ни по своей форме, ни по содержанию. Также мало известно, что стало с французским двором после гибели Генриха III в 1589 г. и с наступлением политической анархии в период фактического междуцарствия в начале 1590-х гг. Распространено мнение, что после роспуска придворного штата последнего Валуа, часть дворян уехала в свои замки и поместья, часть влилась в армию Генриха Наваррского, которому только предстояло отвоевать корону Франции вместе с Парижем, остальные присоединились к Лиге[1066]. Французский двор оказался распылен, в том числе по гендерному признаку, и создалось представление, что исчез сам куриальный институт[1067].

3.2. Четыре двора одного королевства

Смерть Генриха III и конец династии окончательно обрушили старинный куриальный миропорядок. Королевский штат был официально распущен после традиционной фразы Главного церемониймейстера двора во время похорон монарха в аббатстве Сен-Корней (Saint-Corneille) в Компьени: «Господа, наш господин умер, поэтому каждый свободен от обязательств. Ибо двор распускается»[1068]. Главный раздатчик милостыни Франции и прежний воспитатель короля, Жак Амио, будучи аббатом этого монастыря, организовал там похороны монарха, поскольку, как отмечалось, королевская усыпальница Сен-Дени находилась в руках Лиги. Только в 1610 г. по распоряжению регентши Марии Медичи тело короля было перенесено в Сен-Дени. Ж. Амио не стал присягать новому королю-гугеноту и навсегда покинул двор, уединившись в одной из своих епархий[1069]. Вместе с ним исчез церковный двор Франции. С этого же времени остальной двор последних Валуа распался на четыре основных центра. Причем, это разделение, децентрализация двора, осуществились по политическому признаку. По подсчетам Никола Ле Ру, после провозглашения королем Генриха IV 175 крупных сеньоров и 122 города поддержали Лигу, 200 сеньоров (военный двор Генриха III) и 83 города — нового монарха[1070].

Таким образом, первый из этих четырех дворов — это военное окружение гугенотского лидера Генриха де Бурбона, короля Наваррского, как гугеноты, так и католики — бывшие служащие дома Генриха III, принцы и сеньоры, примкнувшие к нему из личных и политических соображений. Почти исключительно мужское общество, своего рода военный двор[1071]. Мы практически ничего не знаем об обслуживающем персонале королевского лагеря. Только с окончанием активных военных действий, отречением от протестантизма и коронации в Шартре, после своего вступления в Париж в марте 1594 г. Генрих IV публично объявил о восстановлении королевского двора в Лувре.

Вторым — и одновременно главным конкурирующим двором — был двор Лиги и Гизов, состоявший во многом из тех, кто сразу порвал с Генрихом III в 1585 г. или сделал это в 1588 г., после событий в Блуа, а также из тех, кто не захотел признавать королем Франции гугенотского принца и присоединился к Лиге позже. Судя по всему, некоторые придворные ослушались приказа короля об отъезде из Парижа сугубо из соображений защиты своего имущества[1072], которое могло быть разграблено или конфисковано в пользу Лиги, лидеры которой не стеснялись заниматься реквизициями мебели, посуды и ценностей, принадлежащих сторонникам короля[1073]. Этот двор в итоге не осмелился занять опустевший Лувр, в котором хозяйничало мятежное муниципальное руководство Парижа — «Совет Шестнадцати», и предпочитал пребывать в отеле Гизов или иных домах, ранее принадлежавших королевской семье[1074]. Известно, что еще при жизни короля, Гизы и «Совет Шестнадцати» стали распродавать с молотка королевское имущество из Лувра и Тюильри, поскольку остро нуждались в деньгах для продолжения гражданской войны. Публичная распродажа мебели, личных вещей и личной библиотеки короля, конечно, также являлась актом десакрализации королевского дома Валуа и лично Генриха III, «тирана», «содомита», как называли его сторонники Лиги[1075]. Сохранилась уникальная запись на форзаце одной из книг, принадлежавшей королю и, по предположению французской исследовательницы Фабиенн Ле Бар, попавшей в итоге в руки Пьера де Л'Этуаля: «В год 1589, в Париже, Лига составила инвентарь мебели и книг из кабинета Его Величества, продав затем множество книг с молотка возле здания городской Ратуши»[1076]. Таким образом, вся внутренняя обстановка Лувра вместе с его библиотекой оказалась безвозвратно потеряна. Отдельные экземпляры библиотеки сейчас хранятся в разных странах и городах, и в их числе четыре книги, ныне находящиеся в Российской национальной библиотеке в Санкт-Петербурге, которые нам удалось идентифицировать в 2015 г.[1077] Все они однозначно демонстрируют приверженность Генриха III к ренессансному универсализму и говорят о высоком уровне культуры семьи Валуа.

Несмотря на отсутствие коронованных особ в столице, руководители Лиги — герцоги Гизы — могли считать себя таковыми. Во главе этого двора находились герцог Шарль Майеннский, брат покойного главы Лиги Генриха де Гиза, объявивший себя «Главным наместником государства и короны Франции», а также три дамы этого семейства: Анна д'Эсте, герцогиня Немурская, его мать, признанная глава клана Гиз-Лотарингских, которую парижане именовали не иначе как «королева-мать», ее дочь герцогиня де Монпансье, Екатерина-Мария де Гиз, вдохновительница убийства Генриха III, которую парижский хронист Л'Этуаль назвал «губернаторшей Парижа», и, наконец, вдова Генриха де Гиза Екатерина Клевская. Позже к ним присоединился бежавший из-под ареста молодой герцог Шарль де Гиз, сын Генриха и Екатерины Клевской, которого, согласно Л'Этуалю, «в Париже почитали уже как короля» и планировали женить на испанской инфанте[1078]. Однако очень скоро у двора Гизов стали возникать бесконечные споры и конфликты с Советом Шестнадцати по поводу разделения властных полномочий, что усугублялось голодом и болезнями во время осады столицы Генрихом Наваррским в 1590 г., и начавшимися распрями между самими лидерами Лиги[1079]. Последние никак не могли согласовать единую кандидатуру на французский трон. Л'Этуаль перечисляет в числе претендентов герцогов Гиза, Майеннского, Немурского, Меркера, Савойского и Лотарингского[1080]. Все эти обстоятельства разобщали жизнь этого двора, который распался накануне вступления Генриха IV в Париж.

Двор Луизы Лотарингской — третий по счету двор Франции, который существовал в 1589–1601 гг. После гибели мужа королева Луиза уехала из Шинона в замок Шенонсо, свое личное владение, завещанное ей Екатериной Медичи (которая в свое время отобрала его у фаворитки своего мужа Дианы де Пуатье). Видимо, Луиза растеряла значительную часть своих служащих (в 1589 г. около 300 чел.). Антуан Мале, канцлер ее брата герцога де Меркера, сообщал, например, что двор королевы Луизы функционировал согласно регламентам Генриха III и представлял собой церемониальный отзвук двора последних Валуа. При нем нашли убежище все, кому была дорога память о прежних временах, кому некуда было ехать, кто стремился там переждать гражданские войны. В числе прочих он называл «свитских дам, фрейлин, камеристок, дворян ее дома и обслуживающий персонал»[1081]. Конечно, герцогини и принцессы уже не состояли в штате этой «белой королевы» (судя по Положению о доме королевы, с 1591 г.)[1082], разделенные по политическим лагерям, а после 1594 г. вернувшиеся в Париж вместе со своими мужьями, однако в ее окружении значилась, например, чета графов де Фиеск (граф Сципион являлся капитаном ее почетной свиты, а графиня Альфонсина являлась бывшей гофмейстериной Екатерины Медичи и заняла место дамы свиты Луизы в 1589 г.); мадам де Л'Аршан и мадам д'Антраг, жены капитанов лейб-гвардейцев Генриха III; Луиза де Ла Беродьер дю Руэ, прежняя фрейлина Екатерины Медичи и супруга Первого гофмейстера Генриха III, Комбо, занимавшая второй по значимости пост в доме королевы, будучи хранительницей ее драгоценностей. Наконец, главой дома королевы, ее гофмейстериной с 1586 г. (после смерти Мадлены Савойской) являлась супруга Главного прево Франции Ришелье, Сюзанна де Ла Порт, также оставшаяся при королеве Луизе; сестра ее мужа, Франсуаза дю Плесси, мадам де Марконне, супруга одного из дворян дома Екатерины Медичи, вместе с ней служила в Шенонсо в положении свитской дамы[1083]. В числе советников королевы значился Жак-Огюст де Ту, парижский парламентарий и будущий знаменитый историописатель[1084]. В РНБ хранится подорожная грамота, выписанная королевой для его командирования в Париж в 1596 г., для переговоров с королем[1085].

Таким образом, при дворе Луизы Лотарингской в 1590-е гг. пребывали жены, вдовы или родственники многих из прежних придворных Генриха III. Смерть королевы практически совпала с восстановлением полноценного двора Франции и появлением новой царствующей королевы Марии Медичи (1601), и ее двор исчез. Сюзанна де Ла Порт, мадам де Ришелье, с помощью Генриха IV успешно смогла пристроить своих детей, добившись в том числе сохранения епископства Люсонского (1605) за младшим из них — Жаном-Арманом дю Плесси, вошедшим в историю под именем кардинала де Ришелье.

В отличие от двора Валуа, Луиза Лотарингская отказалась от организации публичных праздников и балов, отчасти в знак вечной скорби по мужу, отчасти в виду стесненности в средствах. А. Мале, ее биограф, так описывает ее будни, в агиографическом ключе: «Поднявшись [утром] со своего ложа, первым делом она возносила молитвы Святой Троице, стоя на коленях по четверти часа, затем около часа продолжалось ее одевание, и во время этой церемонии она беседовала с некоторыми из своих дам, чаще всего о чем-нибудь благочестивом»[1086]. Вообще, о повседневной жизни двора королевы Луизы мало что известно, и исследуя его разрозненные хозяйственные счета и инвентари, Ж. Буше показала, что фактически до 1592 г. королева содержала двор за собственный счет, поскольку ее вдовье довольствие не выплачивалось[1087]. Только после восстановления французского двора и централизации финансовой системы Генрих IV подтвердил ее привилегии вдовствующей королевы, уступив ей доходы с земель, которые получала вдова Карла IX, Елизавета Австрийская, скончавшаяся в 1592 г.[1088] В течение нескольких лет Луиза не переставала требовать от Генриха IV наказания настоящих убийц ее супруга — членов семьи Гизов. Уступая ее настойчивости, в 1594 г. в Манте Генрих IV организовал уникальную церемонию, бесполезную с точки зрения правосудия, но имевшую огромное символическое значение. Эта церемония, с участием короля и самой вдовствующей королевы, получившая название «театра юстиции», представляла собой акт торжественного осуждения убийц (не называя имен, за исключением Жака Клемана) Генриха III. Тем самым король подчеркивал свою прямую преемственность с семьей Валуа и закреплял свою легитимность, а также торжественно, на уровне государственной церемонии, осуждал цареубийство и отдавал дань уважения покойному королю[1089]. Это был серьезный удар по авторитету Лиги, с которой еще продолжалась активная война, а также по позиции папы Сикста V, причислившего Клемана к лику мучеников и помышлявшего о его канонизации[1090].

С началом функционирования королевского двора в Париже Шенонсо стал пустеть. Так, гофмейстерина королевы Луизы мадам де Ришелье, начиная с 1594/1595 гг. часто приезжала в Париж ко двору нового короля и смогла вернуть свой столичный дом, захваченный лигерами[1091]. За год до смерти королева Луиза переехала в замок Мулен в Бурбонне, предоставленный ей королем, поскольку Шенонсо пришлось продать за долги. Судя по одному из писем Генриха IV из РНБ (от 30 июня 1600 г.), король продолжал с ней поддерживать тесные отношения и сразу реагировал на просьбы королевы в пользу членов ее двора: так, Луиза Лотарингская просила короля поддержать ее прошение папе об утверждении права на церковный бенефиций (аббатство Сен-Пьер де Прео) для сына ее канцлера, барона де Шатонефа, и король настоятельно просил своего посла в Риме «проследить за этим делом, насколько только возможно, и добиться того, чтобы Его Святейшество соблаговолил оказать данную милость, ибо лучшего кандидата на это место нельзя найти»[1092]. В 1601 г. королева Луиза скончалась, по словам Брантома, «сохранив репутацию прекрасной и достойной дамы»[1093].

Наконец, последний, четвертый двор Франции — двор Маргариты де Валуа (1553–1615), сестры покойного Генриха III, жемчужины двора последних Валуа, последней легитимной представительницы этой семьи. Этот двор, сыгравший особенную роль в истории Франции, став настоящим связующим мостом между двумя дворами и двумя эпохами, будет рассмотрен нами отдельно (Гл. IV).

* * *

С точки зрения организационных итогов эволюции двора Генриха III, с одной стороны, можно констатировать, что он не выдержал внешних вызовов и в 1588–1589 гг. распался на несколько частей, исчез как общество двора, но не как институт. Конечно, его полное восстановление затем растянулось на несколько лет (Гл. V), однако оно не было бы возможным, если бы новый король не опирался на регламенты своих предшественников и опыт организации церемониальной жизни, наконец, служащих двора Валуа.

Генрих III во время своего царствования придерживался по сути одной стратегической линии — используя опыт предшественников и, по большому счету, только совершенствуя прежние куриальные регламенты и ордонансы, он стремился максимально укрепить королевский авторитет и властные возможности короны. Стремясь консолидировать общество двора и усилить его сакральное начало, он, как никто иной из монархов, энергично экспериментировал, перекраивая куриальную структуру, играя с должностными функциями, привлекая к себе друзей и отторгая недругов, добиваясь предельно возможной управляемости придворным механизмом. На короткий момент религиозного мира в 1577–1585 гг. королю удалось поставить на большинство ключевых постов двора верных себе дворян, разного происхождения и ранга. Стоит подчеркнуть снова, что подробные должностные инструкции — Порядки — писались для каждого из них персонально, а Всеобщий регламент 1585 г. был призван завершить куриальное реформирование двора, закрепив итоги социальной, институциональной и церемониальной эволюции этого института. Единое тело двора было призвано обеспечить мир во Франции, скрепленное королевскими актами о рангах и иерархии. Общество двора, ранжированное социально и пространственно в Лувре, рассматривалось королем как представительство всей Франции, гармоничный и отлаженный неоплатонический и ренессансный мир.

Очевидно, что Регламенты Генриха III опередили его время и не смогли вместе с церемониалом стать цементирующей основой для разобщенного французского двора, поскольку религиозно-политические факторы и размежевание дворянства, равно как всей Франции, не позволили королю осуществить задуманные реформы. Наличие в королевстве иных политических центров, присваивающих себе суверенные права — герцогов Гиз-Лотарингских и Католической Лиги, а также короля Генриха Наваррского и Гугенотской конфедерации — и открыто, вооруженным путем, оспаривающих корону у династии Валуа, коренным образом подорвали всю куриальную систему, как извне, так и изнутри. Пышный церемониал, который мог себе позволить только сильный монарх с неограниченной личной властью, вступил в масштабное противоречие с реальными властными возможностями Генриха III, переставшего в итоге контролировать свое королевство, и воспринимался обществом как прихоть короля. Сам Генрих III разрывался между своим ренессансным мироощущением и жестокой картиной реального контрреформационного мира, впадая вместе со своим двором поочередно то в праздничный разгул в духе античных оргий (праздник в Пуатье 1577 г.), то в мистическое покаяние в виде религиозных процессий в одеждах кающихся грешников (с 1583 г.). К концу его царствования Реформация и Контрреформация окончательно поглотили Ренессанс.

Перед новым королем, Генрихом IV Бурбоном, теперь стояла задача удержать шаткую корону, суметь из руководителя гугенотской партии стать руководителем католического двора, обратив неустойчивый баланс военных, религиозных и социальных факторов в свою пользу. Сделать это можно было, только приняв двор и придворных своего предшественника, последовав традиционным принципам организации и функционирования древнего куриального института, и в тоже время отказавшись от многих инициатив последнего Валуа.

Глава IV.

Двор Маргариты де Валуа, королевы Наваррской, и политические судьбы двора Франции

Маргарита де Валуа или Маргарита Французская (1553 — 1615), которая также известна под именем королевы Марго, являлась младшей сестрой братьев-королей Валуа, а с 1589 г. — также последней легитимной представительницей своей династии. Согласно Салическому закону, она не могла претендовать на трон, однако много сделала для утверждения на престоле нового короля, своего мужа Генриха де Бурбона, равно как его потомков. Кардинал де Ришелье совсем не случайно в своих мемуарах назвал ее «самой известной королевой своего времени», впервые открыто признав, что основатель династии Бурбонов прежде всего был обязан ей жизнью: «Если эта свадьба [Генриха и Маргариты, 18 августа 1572 г.] оказалась настолько ужасающей для всей Франции, она оказалась не менее ужасной и для ее личной судьбы. Ее муж подвергался смертельной опасности [во время Варфоломеевской ночи], шел спор о том, следует ли его уничтожить, она спасла его»[1094].

Историки и литераторы, собравшиеся в октябре 2015 г. в Нераке, французской резиденции последних наваррских королей, на конференцию, посвященную 400-летию со дня смерти королевы Наваррской, снова констатировали, что «королева Марго» — домашнее прозвище, которым ее наградил Карл IX, по-прежнему побеждает Маргариту де Валуа и является символическим воплощениям мифов вокруг ее фигуры[1095]. Эти мифы, как показала в своем исследовании Элиан Вьенно, умножаясь из века в век, настолько прочно исказили настоящий облик Маргариты де Валуа, что даже в работах известных и авторитетных современных историков существуют поразительные расхождения в оценке ее роли в политической и литературной истории Франции[1096]. Главной задачей этой части работы является подробное рассмотрение организационно-политической роли двора Маргариты де Валуа в куриальной системе конца XVI в. и форм его функционирования в разные годы. В свою очередь, это позволит демифологизировать отдельные, устоявшиеся в историографии клише как о самой Маргарите де Валуа, так и ее окружении, равно как проследить основные черты процесса трансформации французского двора последних Валуа во двор первого Бурбона.

§ 1. Двор дочери Франции (1578 г.)

Речь пойдет о структуре и персональном составе двора Маргариты де Валуа в 1578 г., поскольку сохранившееся Положение о ее доме за этот год, найденное в Национальном архиве и опубликованное гасконским историком Филиппом Лозеном в 1902 г., является наиболее полным и подробным по сравнению с иными годами, а поэтому самым репрезентативным[1097].

Судя по исследованиям Элизабет Лалу, дом детей Франции возник как самостоятельный структурный элемент королевского двора в середине XIII в. благодаря Людовику IX Святому, а к XVI столетию сложилось правило создавать отдельное почетное окружение для каждого из королевских отпрысков, мальчиков и девочек, по достижении ими 7-летнего возраста[1098]. И. Клулас насчитал примерно около 100 человек в доме принцессы Маргариты в 1560 г., с совокупным с годовым жалованьем в 19 тыс. ливров. Из них на дворянских должностях пребывали три свитские дамы, включая ее гувернантку, четыре фрейлины — ее ровесницы, два хлебодара, два виночерпия, два мундшенка, два шталмейстера, казначей, контролер ее дома. Все остальные — начиная с камеристок до помощников стремянных при конюшне — занимали неблагородные места и принадлежали к третьему сословию[1099].

В 13 лет дети объявлялись совершеннолетними, покидали загородные замки, где они росли — Сен-Жермен, Фонтенбло, Амбуаз или Венсенн — и присоединялись со своими домами к большому двору, в месте его пребывания, по большей части, в Лувре. Маргарита описывала в своих воспоминаниях, что в ее случае это произошло ранее, потому что в качестве исключения Екатерина Медичи взяла с собой в «Большое путешествие» по Франции 1564–1566 гг. всех своих детей, включая младшего из Валуа — Франсуа Алансонского[1100].

В августе 1578 г. ситуация с путешествием повторилась, с той лишь разницей, что на юг Франции в путь двинулся не весь двор, а только его дамская часть во главе с королевой-матерью и Маргаритой де Валуа, возвращавшейся к своему мужу, Генриху Наваррскому. Обе дамы по поручению Генриха III должны были вести переговоры о мире с гугенотами, и в итоге заключили важное соглашение в Нераке (1579). Судя по списку придворных Маргариты, отправившихся вместе с ней к наваррскому двору, в штате ее двора произошли существенные изменения, по сравнению с предыдущими годами.

Если судить по списку дам и кавалеров, которые фигурируют среди окружения королевы Наваррской годом ранее, в 1577 г., то можно констатировать, что значительная часть из них одновременно служила в доме Екатерины Медичи, что было обычной практикой совмещения должностей при дворе[1101]. Как отмечалось, дежурные смены не совпадали друг с другом, и когда Маргарита в начале июля 1577 г. отправилась в дипломатическую поездку во Фландрию, дата ее отъезда, видимо, была специально приурочена к началу новой дежурной смены, когда дамы и кавалеры, закончив исполнять свои обязанности при королеве-матери, приступили к службе у ее дочери. Так, гофмейстериной двора королевы Наваррской была графиня де Руссильон, родственница королевской семьи по линии Ла Тур д'Овернь, свитская дама Екатерины Медичи (подразделения autres dames), а принцесса де Ла Рош-сюр-Йон, в свою очередь, гофмейстерина королевы-матери и вдова принца крови, занимала вторую позицию при Маргарите — хранительницы гардероба и драгоценностей[1102].

После заключения очередного промежуточного мира с протестантами в Бержераке (1577), для его упрочения Маргариту де Валуа решили вернуть ее супругу, бежавшему из Луврского плена еще в феврале 1576 г. С этой целью Екатерина Медичи, от имени короны распоряжавшаяся луврским окружением своей дочери, пересмотрела штат Маргариты, наполнив его новыми именами. Мы попробуем определить, чем руководствовалась королева-мать, подбирая придворных, которые готовы были на несколько лет, а то и на всю оставшуюся жизнь, отправиться на службу в гугенотский Нерак, резиденцию королей Наварры на французском юге. С этой целью нужно взглянуть на персональное окружение королевы Наваррской. По подсчетам Ж. Буше, в 1578 г. штат ее дома составлял 241 человек, не считая конюшенной службы (примерно 50 мужчин) с бюджетом в 52 093 турских ливров в год, при доходах в 90 000 т.л.[1103].

1.1. Дамы Маргариты

Структура двора Маргариты в 1578 г., согласно Положению о доме королевы Наваррской, была выстроена подобно двору ее матери, с единственным отличием — штатных единиц было на порядок меньше (ок. 300 против 500). Так, дамская часть двора состояла из свитских дам (dames), фрейлин (filles d'honneur) во главе с их наставницей (gouvernante des filles), и прочих дам и девиц (autres dames et damoiselles). Всего в списке значились 33 благородные женщины, служившие по четыре месяца; т. е. постоянно на дежурной смене при королеве находилось не более десятка дам, что подтверждают ее мемуары. Неблагородный женский состав был представлен камеристками (femmes de chambre) в количестве 10 человек, кастеляншей, двумя служанками фрейлин, тремя ответственными за прачечную.

Положение о доме содержит только родовые фамилии или титульное имя супругов дам свиты Маргариты, поэтому идентификация этих имен с конкретными персонажами представляла определенные трудности. Тем не менее, нам удалось восстановить полные имена большей части дам королевы Наваррской. Их выборочные биографические данные позволили обозначить характерные черты дамского двора в Нераке и отчасти реконструировать персональное окружение Маргариты де Валуа. Речь идет главным образом о носителях ключевых должностей в ее доме, своего рода социальных индикаторах, позволяющих судить о его составе.

После смерти принцессы де Ла Рош-сюр-Йон (1578), Екатерина Медичи оставила престарелую графиню де Руссильон при себе, назначив главой дома Маргариты одну из своих свитских дам, вдовствующую баронессу де Пикиньи, Франсуазу де Варти (Françoise de Warty, baronne de Picquigny), убежденную гугенотку, дочь Главного смотрителя вод и лесов Франции Пьера де Ла Бретоньера (Pierre de La Bretonnière)[1104]. Ее дочь, также гугенотка, Маргарита де Пикиньи д'Айи (Ailly), заняла должность свитской дамы, в 1581 г. став женой Франсуа де Шатийона, сына адмирала де Колиньи[1105]. Появление в штате королевы Наваррской гугенотских дам свидетельствует о том, что королева-мать в духе мирных соглашений короны шла на компромисс и не была полностью свободна в своем выборе окружения для Маргариты, вынужденная учитывать интересы короля Наваррского, равно как мнение его окружения.

Мы видим, что среди свитских дам Маргариты значились и другие протестантки. Как минимум, таковой была Жанна де Монсо де Тиньонвиль (Jeanne de Monceau, mlle de Tignonville), гувернантка сестры Генриха Наваррского Екатерины де Бурбон (с 1572), фаворитка Генриха Наваррского, в 1582 г. вышедшая замуж за одного из гугенотских капитанов, барона де Пардайана (baron de Pardaillan)[1106]. Маргарита, судя по всему, смогла познакомиться с м-ль де Тиньонвиль и некоторыми своими дамами только в Нераке.

Протестантскую религию также исповедовала Клод де Мадайан д'Эстиссак (Claude de Madaillan d'Estissac), также дама свиты Маргариты, дочь губернатора Ла Рошели Луи де Мадайана д'Эстиссака и Луизы де Ла Беродьер дю Руэ, прежней скандальной фрейлины Екатерины Медичи, хранительницы драгоценностей Луизы Лотарингской (Гл. II, Ш). В 1587 г. она стала супругой гугенотского капитана Франсуа IV де Ларошфуко, принца де Марсийака (чей отец погиб в Варфоломеевскую ночь) и являлась бабушкой герцога де Ларошфуко-писателя[1107].

Не исключено, что некоторые знатные женщины Маргариты также являлись протестантками (трех мы не смогли идентифицировать — La Cappelle, Rezé и Saville), однако с уверенностью можно сказать, что большая часть придворных дам королевы все же были католичками.

Семейственность была характерна не только для французского, но также для наваррского двора, и матери с дочерьми (и другими родственниками) зачастую служили вместе. Наверняка, в противовес влиятельной гугенотской семье Пикиньи, Екатерина оставила при Маргарите ее старую гувернантку, убежденную католичку Шарлотту де Вьенн, мадам дю Кюртон (которая заставляла Маргариту в детстве избавляться от гугенотских псалмов)[1108], повысив ее статус до свитской дамы, а также утвердила в этой же должности ее дочь Жильберту де Шабанн, жену маркиза де Канийака (Gilberte de Chabannes, marquise de Canillac), которая числилась в штате принцессы Маргариты с 1568 г.[1109]. Младшая из дочерей баронессы де Кюртон, незамужняя Жанна де Шабанн, была определена во фрейлины к королеве Наваррской, судя по записи в штатном расписании: «la petite fille de Mme de Curton»[1110].

Помимо Пикиньи и Кюртон-Шабанн, в штате Маргариты также были две госпожи де Бетюн, madame и mlle, что позволяет их определить как Мишель де Ла Плас (Michelle de La Place), вдову Ожье де Бетюна (Augier de Béthune, seigneur de Congy) и ее дочь-фрейлину Клеофиль де Бетюн (Cléophile de Béthune), в замужестве мадам д'Англюр (dame d'Anglure)[1111]. Клеофиль де Бетюн и ее брат Флорестан, камергер Генриха Наваррского, приходились близкими родственниками Максимилиану де Бетюну, барону де Рони, влиятельному гугеноту и конфиденту короля Наварры, будущему герцогу де Сюлли и знаменитому министру Генриха IV[1112].

Наконец, в Положении о доме значились свитская дама Леонора Бретон, мадам дю Гогье (Léonore Bréton, dame Du Gauguier), которая одновременно являлась наследственной управляющей королевским замком Шамбором (!), и ее дочь Маргарита де Бюржанси (Marguerite de Burgensis), служившая фрейлиной королевы Маргариты[1113]. Таким образом, нам удалось идентифицировать четыре пары матерей и дочерей, пребывающих в доме королевы Наваррской: первые служили как дамы с жалованьем в 300 турских ливров в год, вторые как фрейлины с жалованьем в 250 т.л. Т. е. вознаграждение за службу в доме дочери Франции было гораздо меньшим, чем жалованье дам в домах царствующей королевы и королевы-матери.

Среди дам свиты Маргариты, помимо мадам де Кюртон и мадам дю Гогье, парижанками являлись в основном дамы, начинавшие служить королеве еще до ее замужества. Например, среди прочих мы видим невестку той же мадам де Кюртон, жену ее сына Франсуа де Шабанна, графа де Сень, Валентину д'Арм (Valentine d'Armes, comtesse de Saigne); Мадлену де Турнон (Madeleine de Tournon), дочь прежней хранительницы гардероба и драгоценностей графини де Руссильон, в замужестве баронессу де Тор (baronne de Thor)[1114].

В списке парижских дам королевы также фигурирует итальянка Анна Аквавива, в замужестве графиня де Шато-Вилен (Anne d'Atrye d'Aquaviva, comtesse de Château-Vilaine), также состоявшая в штате королевы с 1560-х гг., жена (с 1580 г.) банкира и сюринтенданта дома Екатерины Медичи Франсуа-Луи д'Аджасе (Франческо-Людовико Аджачето)[1115]. Конфидентка и соотечественница королевы-матери, она была приставлена к Маргарите явно с целью следить за ее политической активностью.

Помимо нее, также две другие, верные Екатерине дамы должны были соблюдать интересы королевы-матери при наваррском дворе и информировать парижский двор обо всех неракских новостях. Речь идет о баронессе де Флорак, Жанне де Перюсс (Jeanne de Pérusse des Cars, baronne de Florac), родственнице подруги королевы, герцогини де Рец, жене (1563) Жана II де Ла Кейя, барона де Флорака (La Queuille) генерального наместника Оверни и Клермона — наследственных графств королевы-матери[1116]; и о Жанне де Бурдей, виконтессе де Риберак (Jeanne de Bourdeilles, vicomtesse de Ribérac), дочери губернатора Перигора и родственнице писателя Брантома, жене Франсуа д'Эди (d'Aydie), виконта де Риберака, миньона Генриха III[1117].

Традиционно в младших домах также пребывали жены и дочери высших магистратов Франции, что мы уже демонстрировали на примере дома королевы-матери, и дом Маргариты де Валуа не стал исключением. Так, уже названная мадам де Бетюн, судя по родовому имени — La Place — явно происходила из семьи нормандских парламентариев. Мадам де Шеверни легко идентифицируется как супруга Филиппа Юро, сеньора де Шеверни (Hurault de Cheverny), хранителя печатей Франции и позже — канцлера Франции (1583). Ее полное имя звучит как Анна де Ту (Anne de Thou) и она приходилась дочерью Председателю Парижского парламента Кристофу де Ту и родной сестрой знаменитому историку Жаку-Огюсту де Ту[1118]. Жена канцлера Маргариты, известного гуманиста и писателя Ги дю Фора де Пибрака, Жанна де Кюстос де Тарабель (Jeanne de Custos de Tarabelle), родом из Тулузы, также вошла в свиту королевы Наваррской и последовала за ней в Нерак[1119]. Наконец, одна из фрейлин Маргариты, Маргарита де Ребур (Marguerite de Rebours) являлась дочерью парижского парламентария[1120].

Таким образом, весной-летом 1578 г. новый двор Маргариты де Валуа был специально переформатирован в расчете на неракскую жизнь. Сама королева Наваррская, видимо, практически не могла влиять на выбор своих дам, поскольку находилась на содержании своей семьи. Очевидно, Генрих III, внимательно следивший за окружением своей сестры, доверил Екатерине Медичи персональный подбор знатных дам, с учетом многих обстоятельств. Главное их них лежало в религиозно-политической плоскости: следуя мирным соглашениям с гугенотами в Бержераке 1577 г. и последующему эдикту в Пуатье 1578 г. корона решилась на введение в штат королевы Наваррской гугенотских дам, причем, все они происходили из известных семей Франции, хотя и не первого эшелона. С другой стороны, появление сугубо католического двора в гугенотской резиденции неминуемо привело бы к конфликтам, которых как раз пытались избежать французские монархи. Поэтому в штате двора Маргариты появились иные дамы (кавалеры), исповедывавшие протестантизм, с согласия и, видимо, при прямом участии Генриха Наваррского, хотя не представлявшие собой большинство. Тем не менее, впервые наваррский двор стал по-настоящему межконфессиональным двором, и этот опыт затем был успешно применен при французском дворе в конце Религиозных войн.

В штате Маргариты, в отличие от домов королев Франции, не было представительниц высшей знати — герцогинь и принцесс, что, наряду с более скромным жалованьем придворных наваррского двора, подчеркивало его второстепенный статус. Все без исключения дамы Маргариты принадлежали к среднему и мелкому дворянству, а также к выходцам из аноблированных семей чиновников разного рода. Несмотря на равное должностное положение в доме королевы, дамы, следуя дворянской иерархии, отличались происхождением и титулами. Примерно половина знатных женщин входили в прежний штат Маргариты, начав свою службу с 1560-х гг., что говорит о стремлении Екатерины сохранить куриальную преемственность и связь с двором Франции, усиленную тесными родственными связями внутри самого окружения королевы Наваррской. Нет сомнения, что в итоге штат Маргариты был сформирован как сложное религиозно-политическое общество, результат компромисса, где интересы всех заинтересованных сторон так или иначе были соблюдены: среди дам оказались наследственные придворные, прямые протеже Генриха III, Екатерины Медичи, Генриха Наваррского и его окружения, наконец, самой Маргариты (ее фрейлина Мельшиор де Ториньи, подруга детства). Наконец, еще одно наблюдение: практически все женщины были либо уроженками Гиени-Гаскони, т. е. Юга и Юго-Запада Франции, где располагались владения наваррских королей, либо семьи этих дам обладали землями, замками и домами недалеко от места их службы. Последнее обстоятельство позволяло придворным не тратить значительное время и средства на перемещения. В условиях мирного времени (1578–1584) межконфессиональный и весьма привлекательный для дворян юга Франции наваррский двор представлял собой феноменальное явление, воплотив неоплатонические идеалы Ренессанса в жизнь.

1.2. Мужчины дома королевы Наваррской

Реконструкция полных имен мужчин штата Маргариты также представляет сложность, поскольку ее дом как самый младший дамский (после Екатерины Медичи и царствующих королев) комплектовался по-преимуществу дворянами из среднего и мелкого дворянства, чьи имена не всегда возможно найти даже в справочниках краеведов и региональных генеалогистов. Подобно именам дамского двора, мы представляем выборку персонажей из всех служб ее дома, зарезервированных за дворянами. Речь идет о подразделениях, опять-таки совершенно схожих по структуре с дамскими домами королев Франции, только малочисленных. Судя по объему жалованья руководителя — 400 т.л. — наиболее привилегированным было подразделение Первого гофмейстера, на которого замыкались ординарные гофмейстеры — 6 человек, хлебодары — 8 человек, виночерпии — 4 человека, и мундшенки — 3 человека. У всех них было одинаковое жалованье — 300 т.л. Первый шталмейстер королевы, со статусом, аналогичным Первому гофмейстеру, соответственно, стоял во главе четырех ординарных шталмейстеров и пажей. Дворянскими должностями были также должности канцлера и финансовых контролеров, которые занимали магистраты, выходцы из аноблированной среды.

Неблагородные должности в Положении о доме перечислены в убывающем порядке, сообразно размеру жалованья. Последнее было наибольшим у медиков (300–470 т.л.), т. е. пяти врачей, аптекаря и хирурга, а также 26 «секретарей финансов» (300 т.л.) и 28 камердинеров (160 т.л.). Штат также состоял из трех привратников при королевских апартаментах, трех — в приемной зале, трех — при совете королевы; а также трех слуг фрейлин, 21 секретаря, пяти квартирмейстеров, пяти фурьеров, трех поваров, четырех хранителей посуды, восьми лакеев, и т. д., с жалованьем от 7 (погонщик животных) до 120 т.л.

Если сравнивать мужской состав дома Маргариты 1572 г. и 1578 гг., то можно заметить, что только три дворянина фигурируют в обоих списках. В первом случае речь идет об Экторе де Манике, сеньоре дю Файе (Hector de Maniquet, seigneur du Fayet) (ум. до 1585 г.), родом из Дофине[1121], королевском дипломатическом агенте в Германии, сопровождавшем вдову Карла IX, Елизавету Австрийскую, обратно в Вену в 1578 г.[1122] В 1581–1583 гг. он также выполнял обязанности хранителя печатей королевы Наваррской вместо отстраненного канцлера Пибрака[1123]. Маргарита упоминает его в мемуарах как посредника в своих отношениях с парижским двором: судя по всему, в Нераке Манике представлял интересы Генриха III и регулярно курсировал между Лувром и Неракским замком[1124].

Вторым придворным с 1560-х гг., в должности ординарного гофмейстера, затем шталмейстера в доме королевы был оверньский дворянин Пьер Ле Мер, барон де Мата (Pierre de La Mer, baron de Matha), из клиентелы королевы-матери, брат советника и раздатчика милостыни Генриха III епископа Сен-Амбуаз де Бурж, Луи де Ла Мера[1125]. Эта южнофранцузская семья была богата и владела землями как в Гаскони, так и в Оверни, и осталась верной королеве Маргарите в 1590-е гг.: Пьеру в его должности наследовал его сын Максимилиан де Мата, шевалье Мальтийского ордена[1126].

Наконец, третьим в обоих списках фигурирует нормандский судебный чиновник, виконт Кана Гийом Артюр, сеньор д'Амайе и Фегероль (Guillaume Arthur, seigneur d'Amayé et de Feuguerolles, vicomte de Caen), занимавший пост гофмейстера с момента создания дома Маргариты де Валуа, гугенот, как и вся его семья[1127]. Он пребывал на службе королевы как минимум до 1585 г. (последнее упоминание в штатном расписании).

Упоминание в Положении о доме одного родового имени — du Lys — за 1560 и 1578 гг. на должности гофмейстера указало на Шарля дю Лиса, сеньора де Шуло (Charles du Lys, seigneur de Choulot) (1559–1632), претендовавшего на родство с Жанной д'Арк[1128], равно как на его отца, Мишеля Дю Лиса (ум. 1562). Последний служил еще при Генрихе II камер-юнкером, затем занял пост гофмейстера Маргариты. В свою очередь, его дочь, Габриэль, сестра Шарля Дю Лиса, вышла замуж за Эдма II де Монтиньи, сеньора дез Аста (Edme de Montigny, seigneur des Hastes) (ум. до 1595), одного из виночерпиев дома Маргариты, и стала свитской дамой королевы[1129]. О последнем Маргарита часто говорит в своих письмах как о своем курьере к важным адресатам[1130]. Судя по дате смерти дю Лиса-старшего, Екатерина Медичи ждала возраста совершеннолетия его сына и позволила наследовать придворную должность, когда наступило время. При Генрихе IV он стал королевским советником и генеральным адвокатом Парижского парламента. В 1585 г. в дамском штате королевы Маргариты появилась «мадам дю Лис», очевидно, его супруга, Катрин де Кайи (Catherine de Cailly)[1131].

Помимо семей Дю Лис и Монтиньи, служивших при королеве семейными парами, как минимум, еще одна пара сложилась в 1580 г.: Первый шталмейстер Маргариты, Оливье Диобахо, сеньор де Вермон (Olivier Diobajo, seigneur de Vermont), видимо, испанского происхождения, женился на любимой фрейлине королевы, Мельшиор де Ториньи (Melchior de Thorigny). Оба принадлежали к мелкому дворянству; чета оставалась в доме королевы вплоть до 1606 г., и вынуждена была покинуть ее после казни их сына, замешанного в заговоре против короля[1132].

Парижским придворным королевы Наваррской был также бретонский сеньор Жак Гюйон де Тронш (Jacques Guyon de Tronche), которого мы находим в списке служащих дома Екатерины Медичи в 1560–1570-х гг. в качестве виночерпия[1133]. Очевидно, что наряду с бароном де Мата, он был специально отряжен в дом Маргариты для соблюдения интересов королевы-матери. В 1580-х гг. он продолжал служить королеве Маргарите, согласно Положению о ее доме.

Судя по имени Первого гофмейстера дома Маргариты де Валуа, выполнявшего функции капитана ее почетной свиты, его назначение курировал непосредственно король Франции. Речь идет о Никола де Ла Круа, виконте де Семуане (Nicolas de La Croix, vicomte de Semoine), которого Маргарита упоминает в одном из писем как сеньора де Рюпере (Rupereux)[1134]. Элиан Вьенно в свое время не смогла определить, кто именно скрывался за этим именем. Известно, что сеньор де Рюпере постоянно находился в свите Маргариты, а в начале 1588 г. был направлен ею к Генриху III вести переговоры о ее возвращении ко двору[1135]. Его женой был Шарлотта-Маргарита де Куртене, родственница братьев де Куртене из штата Екатерины Медичи.

Очевидно, по согласованию с Генрихом Наваррским, в доме Маргариты впервые появились дворяне — жители французского юга и Гаскони. Так, одним из ее гофмейстеров стал знатный беарнский дворянин Пьер де Маспаро (Pierre de Masparault, seigneur de Buy) (ум. 1607), который, видимо, представлял ее интересы при французском дворе: королева не без удовольствия пишет об этом в одном из своих посланий[1136]. Из писем Генриха III известно, что весной 1585 г. в его отношении было возбуждено судебное дело по причине связей с католической Лигой и испанцами[1137]. Возможно, сеньор де Маспаро стал одним из посредников в ее отношениях с лигерами в 1584–1585 гг.

Иным известным придворным Маргариты в должности ординарного мундшенка был Филипп дю Плесси-Морне (Philippe de Mornay, seigneur du Plessis-Marly) (1549–1623), в 1578 г. влиятельный советник Генриха Наваррского и будущий «гугенотский папа», один из видных протестантских идеологов. Его отношения с королевой не сложились, в том числе по причине его непримиримой религиозной позиции, и он являлся одним из инициаторов разрыва отношений наваррской четы в 1583–1584 гг.[1138] Среди остальных гасконских дворян в доме Маргариты также значатся сеньоры де Боск (Bosq), Антерак (Anthérac), Сен-Понс (Saint-Pons), происходившие из мелкой (возможно, гугенотской) знати[1139].

Мужское окружение королевы Наваррской, как видно из приведенных выборочных анкет, подобно женскому, было сформировано с учетом религиозно-политической целесообразности и баланса интересов, где мнения и предпочтения самой Маргариты стояли на последнем месте. Вместе с тем, очевидно, что инициатива была полностью в руках королевской семьи Франции, на содержании которой пребывали Маргарита и ее двор.

Мужское окружение дома королевы численно превосходило женское, однако, только за счет неблагородных служащих. Соотношение служащих мужчин и женщин благородного происхождения, по нашим подсчетам, было примерно одинаковым — чуть более тридцати в обоих случаях, не считая пажей и дворян, присоединившихся ко двору без содержания.

Несмотря на отдельные гугенотские имена в штате дома Маргариты, католики, конечно, превалировали численно, поскольку речь шла о почетном окружении дочери Франции, отказавшейся изменить свое вероисповедание. Вместе с тем мужское окружение королевы Наваррской играло второстепенную роль, по сравнению с дамским двором, и зачастую использовалось ею в качестве курьеров ко двору или для важных провинциальных адресатов (губернаторов и генеральных наместников). Надо полагать, положение мужчин-католиков дома Маргариты в гугенотской резиденции зависело от маятника Религиозных войн, хотя в доме самого Генриха Наваррского (284 человека в 1581 г.) также были католики, пребывавшие, соответственно, в меньшинстве[1140]. Однако всем заинтересованным сторонам — Генриху III, Екатерине Медичи, Генриху Наваррскому и самой Маргарите де Валуа, было важно реализовать некую модель, конечно, весьма зыбкую в разгар религиозного конфликта, межконфессионального двора, в таком сложном религиозно-политическом регионе, как Юго-Запад Франции, и вместе с тем весьма необходимую для поддержания плохого мира в противовес хорошей войне.

В том числе по этой причине, подобно дамам, мужчины дома Маргариты являлись ставленниками разных сторон, по-преимуществу, королевы-матери. Мы видим наследственных придворных ее штата, семейные пары, тесным образом связанные родственными отношениями с парижским двором и южной провинциальной знатью, исключительно из среднего и мелкого дворянства, а также представителей аноблированных семей чиновников и магистратов. Таким образом, наваррский двор Маргариты пронизывали множественные вертикальные и горизонтальные родственные отношения, скрепляющие это общество и делающие его субъектом реального организационно-политического влияния. Это общество представляло организационный слепок с французского двора и функционировало по его правилам, пытаясь реализовать свои примирительные ренессансные и неоплатонические идеалы в политической сфере. Последнее, в свою очередь, вызывало искреннее неприятие у гугенотских теологов и пасторов, чьи кальвинистские догмы совершенно противоречили целеполаганию двора Маргариты, и оказывали соответствующее влияние на Генриха Наваррского и его окружение.

§ 2. Религия и политика при дворе Маргариты де Валуа

2.1. Королева Наваррская в поисках межконфессиональной гармонии

Вопрос о религиозности и отношении к вере Маргариты де Валуа, конечно, поднимался исследователями ее жизни и творчества[1141]. Его решение принципиально важно, поскольку позволяет понять, почему ее двор практически во все времена никогда не был местом службы одних католиков, и чем руководствовалась королева, выстраивая отношения со своими служащими разных религий. Каким образом, наконец, это повлияло на межконфессиональную модель французского двора начала XVII в., прообраз которого она смогла создать в Нераке?

В общем, принято считать, что она рассматривала себя как непреклонную католичку, отстаивающую апостольскую римскую веру на протяжении всей своей жизни, в конце которой она превратилась, как известно, в образцовую благочестивую даму, покровительницу Венсана де Поля, раздатчика милостыни ее церковного двора в 1600-е гг., будущего святого и авторитета в католическом мире. Так, язвительный Таллеман де Рео писал, имея в виду 1610-е гг., что она была «весьма набожной и богобоязненной, ибо заказывала неисчислимое количество месс и вечерен»[1142]. В 1608 г. в Париже на свои средства она основала монастырь августинцев, получив предварительно разрешение папы Павла V, с которым состояла в переписке[1143].

С первых же сюжетов своих мемуаров она убеждает нас, что даже в детстве, во время знаменитого религиозного диспута 1561 г. в Пуасси, доминиканском монастыре, где в присутствии всего двора и самой 8-летней Маргариты, спорили и одновременно пытались договориться о религиозном согласии католики и протестанты, несмотря на угрозы старшего брата герцога Анжуйского, она отказывалась следовать тогдашней моде двора и принимать от него гугенотские молитвенники и сборники псалмов, предпочитая часословы и четки, равно как общество настоящих ревнителей католической веры — своего духовного наставника кардинала де Турнона и своей гувернантки мадам де Кюртон. Она объясняет это своей приверженностью «истинной, святой и древней религии наших отцов, от которой я никогда не отходила», и готова была «ради моей веры» вытерпеть «все адские муки, если доведется их испытать»[1144].

Древняя религия наших отцов — как кажется, ключевая фраза для понимания позиции Маргариты, представительницы правящей семьи Валуа, неотделимой от тела Франции, семьи, политическая и религиозная легитимность которой была тесно связана прежде всего с церковным единством страны, нерушимыми связями с католическим миром и папой, символизирующими незыблемый миропорядок. Все, что мешало этому миропорядку и готово было его обрушить — гугеноты, еретики, протестанты, приверженцы реформированной религии — так Маргарита называет представителей противоположного лагеря — подлежало как минимум преследованию и нетерпимому отношению, особенно если это угрожало прежде всего самой королеве и ее положению. Гугеноты, а не католики, прежде всего ассоциировались с гражданской войной, в ее мемуарах это повторяется как рефрен: «гугеноты возобновили войну», «злой умысел гугенотов», «несколько отрядов гугенотов имеют намерение напасть на меня»[1145]. В своем письме Филиппу II Испанскому в конце 1587 г., уже будучи открытой мятежницей и сторонницей Лиги, порвавшей с матерью, братом и мужем, она писала, что «испытывает страх перед увеличением еретического движения, опасаясь за судьбу всей католической религии, равно как за свою собственную»[1146]. Прозорливая Жанна д'Альбре, королева Наваррская, свекровь Маргариты, уже при знакомстве с будущей невесткой поняла, что «твердая преданность Маргариты католической религии и своему дому может подорвать все гугенотское движение», о чем предупреждала сына в одном из своих писем, добавляя характерную фразу: «Принцесса красива, но прошла школу разложения»[1147]. Тосканский посол в депеше во Флоренцию передал одну из их бесед при дворе: девушка напрямик заявила Жанне, что не поменяла бы религию «даже ради величайшего государя в мире»[1148].

Впрочем, судя по всему, принцесса Валуа сама не питала никаких иллюзий в отношении Жанны д'Альбре, и перспектива войти во враждебную семью Бурбонов, где интересы двух женщин столкнулись бы на почве не только политического, но также религиозного соперничества, ее не радовала. Неожиданная смерть королевы Жанны, от туберкулеза в июне 1572 г., за два месяца до свадьбы Маргариты, сделала ее сразу невестой короля Наварры. Не без иронии пишет она о последнем прощании с королевой Жанной, поражаясь протестантскому обряду и невиданным правилам, оскорбляющим ее как католичку: «… мы приехали в парижский дом усопшей королевы Наваррской с целью отдать последний долг в соответствии с ее положением и нашим семейным родством (это происходило без пышности и церемоний нашей религии, в довольно скромных условиях, которые дозволяла гугенотская вера: она [королева] лежала на своей обычной кровати, с открытым пологом, без свечей, без священников, без креста и святой воды; все мы находились в пяти или шести шагах от ее ложа и могли лишь смотреть»[1149]. Этот отрывок свидетельствует также, что Маргарита была хорошо осведомлена о надлежащем похоронном церемониале лиц королевской крови, и была уязвлена, что по воле покойной этим церемониалом пренебрегли в угоду еретическим канонам[1150].

Кажется, что все известные политические шаги Маргариты доказывают эти ее убеждения, запечатленные в мемуарах, письмах и иных ее сочинениях. Так, первый публичный религиозный скандал разразился уже во время свадебных торжеств 18 августа 1572 г., когда в Соборе Парижской Богоматери они венчались с Генрихом Наваррским. Свадьба проходила согласно сложному церемониалу, специально разработанному для гугенота и католички и утвержденному в свое время Екатериной Медичи и Жанной д'Альбре. И хотя Маргарита подробно описывает детали своего бракосочетания, она опускает главное — что венчалась одна, а весь церемониал был беспрецедентным нарушением сложившихся правил. Ее мужа, который не мог присутствовать на мессе из-за вероисповедания, на алтаре представлял ее брат герцог Анжуйский. Видимо, все происходящее она воспринимала как нечто противоестественное и это предопределило ее поведение: на вопрос кардинала де Бурбона об ее согласии, невеста не произнесла ни слова[1151], незадолго до этого сообщив королеве-матери свое мнение о предстоящей свадьбе: «Я согласна с Вашей волей и Вашим выбором, но умоляю помнить, что я — истинная католичка»[1152].

Свою позицию католической королевы она ясно выразила во время другого конфликта — уже в замке По в Беарне, куда наваррский двор прибыл весной 1579 г. Пиренейский Беарн являлся суверенным княжеством, где не действовала юрисдикция короля Франции, и где Жанна д'Альбре в свое время ввела строгий протестантский культ. Маргарите и ее свите в замке была выделена небольшая часовня, в которую на богослужение в один из праздников пробрались также немногочисленные беарнские католики из числа местных жителей. Маргарита пишет: «Здесь [в Беарне] уже не проводились католические службы, и мне разрешили молиться в единственной маленькой часовне, которая, будучи очень узкой — всего три или четыре шага в длину, едва вмещала в себя семь или восемь человек. В час, когда мы хотели прослушать мессу, замковый мост был поднят из опасения, что католики этой страны, у которых не было возможности присутствовать на церковной службе, могли бы ее услышать, хотя они бесконечно желали присутствовать на этой мессе, поскольку были лишены ее уже несколько лет. Охваченные этим священным и справедливым желанием, жители По в Троицын день нашли способ, перед тем, как подняли мост, проникнуть в замок и затем в часовню»[1153]. Окружение Генриха Наваррского отреагировало на это со всей строгостью: на глазах у королевы эти католики были избиты и помещены в тюрьму. Секретарь по религиозным вопросам короля Наваррского Ле Пен дал понять королеве, что так будет и впредь, что она восприняла как крайнее оскорбление. Написав также жалобу брату, королю Франции Генриху III, и королеве-матери, она настояла на вмешательстве Парижа в эту ситуацию и в итоге добилась освобождения единоверцев из тюрьмы, произнеся знаменитую фразу: «По — это маленькая Женева», прямо выражая свое негативное отношение к этому протестантскому центру, как инициатору нетерпимости и ереси[1154]. Писатель Брантом донес до нас придворные слухи: «Она поклялась и заверила [всех], что никогда более ноги ее не будет в этой стране [Беарне], поскольку она желала быть свободной в исповедовании своей религии»[1155]. Свое обещание Маргарита выполнила: несмотря на все попытки Генриха Наваррского заставить ее вновь отправиться в Беарн, она предпочитала пребывать в Нераке[1156].

Говоря об искренних католических убеждениях Маргариты, нужно также вспомнить строки из ее «Мемуаров», где она описывает или упоминает о посещении монастырей и церквей, хотя в двух из трех случаев речь идет скорее о виде светского времяпровождения (монастырь в аббатстве Сен-Пьер в Лионе и церковь Святой Вальтруды во фламандском Монсе[1157]), когда королева в окружении своих свитских дам навещала обители, знакомилась с их внутренним распорядком, монахинями и пансионерками. Традиционно французские королевы и принцессы всегда опекали женские обители, и Маргарита следовала в том числе примеру своей матери, Екатерины Медичи, которая также часто посещала монастыри[1158].

Эта ее показная позиция королевы-католички, дочери Франции и носительницы наивысшего ранга (qualité), — слова, которое она постоянно употребляла в своих сочинениях, прежде всего, позиция публично-политическая, связанная с долгом по отношению к королевской семье и чувством самосохранения в условиях жестокого религиозного конфликта, в тоже время вступала в противоречие с ее собственными убеждениями, ренессансным воспитанием в духе идей неоплатоников. Как отмечал Робер Мандру, «те люди, чей дух питался античностью, — что ярко демонстрируют нам сочинения королевы, — могли найти… основу для мыслей, явно противоречащих христианским догматам», «мыслей, касающихся самых деликатных вопросов вероучения или самых непреложных истин»[1159]. Маргарита писала, в частности: «Читая прекрасную всеобъемлющую книгу о чудесах Природы, творимых Создателем, для меня как будто открылся путь к благочестию, когда заново рождается душа, поднимаясь в своем познании до высшей ступени, на которой находится Бог, и восторженная, наполняется счастьем от этого чудесного сияния и величия этой непостижимой сущности, совершая полный круг и думая только о том, чтобы следовать за цепью Гомера, этой приятной энциклопедией, которая, отправляясь от Бога, к Богу и возвращается, как началу и концу всего в мире. И грусть, вопреки радости, уносящей от нас мысли о наших деяниях, пробуждает саму нашу душу, которая собирает все свои силы, чтобы отбросить Зло в поиске Добра, думая снова и снова, без устали, как достичь этой благой вершины, где, конечно же, ее ожидает спокойствие. Только узнав их [грусти и радости] прекрасные проявления, можно прийти к пониманию и любви Господа»[1160].

Королева Маргарита, как мы видим, непоколебимая в своей вере в Бога и Божественное провидение, о чем она много раз пишет и пространно размышляет в своих мемуарах и письмах[1161], равно как цитирует Священное писание[1162], оставаясь действительно искренней католичкой тела Франции, от которого была неотделима, понимала в то же время, что не может играть роль королевы одних католиков, поскольку в Наваррском королевстве, владениях ее мужа, преобладали гугеноты. Это понимание, наверное, как невольный водораздел в ее судьбе, пришло к ней в Варфоломеевскую ночь, где Маргарите была отведена трагическая роль. Случайно уцелев во время кровавой резни в Лувре, она сумела спасти жизни двум гугенотским дворянам и одному католику, придворному ее мужа. Свидетельствует Брантом: «Мне рассказали об этом те, кто там [в Лувре, во время Варфоломеевской ночи] был, и я знаю только то, что от них услышал. Она [Маргарита] отнеслась к избиениям с большим нетерпением, и спасла многих, в том числе одного гасконского дворянина (мне кажется, что его звали Леран), который, весь израненный, бросился на кровать, где она спала, а она [королева] прогнала убийц, преследовавших его вплоть до дверей; ибо она всегда была милосердна и проявляла доброту ко всем, как подобает дочерям Франции»[1163]. Можно объяснить этот шаг милосердием, вслед за Брантомом, однако девятнадцатилетняя девушка спасала не только дворян, которые приехали к ней на свадьбу, но прежде всего своих собственных подданных и свою честь королевы Наваррской.

Оставаясь настоящей Валуа, и верой и правдой отстаивая интересы своего угасающего дома, будучи при наваррском дворе, Маргарита с ее изысканным гуманистическим образованием и воспитанием, неоплатоническими идеалами любви и душевной гармонии, прилагала много сил для политического урегулирования и активно занималась миротворческим посредничеством в отношениях между враждующими лагерями и дворами в 1578–1585 гг.[1164]. Сюлли, конфидент короля Наваррского и будущий сюринтендант финансов Франции, позднее вспоминал также: «Король и королева Наваррские […] обосновались в Нераке, и их двор был в то время самым приятным и чудесным, ибо там говорили только о любви, удовольствиях и развлечениях, которыми наслаждались»[1165]. «При мне состояло много придворных дам и фрейлин, — вторит ему Маргарита в «Мемуарах», — а короля моего мужа окружал прекрасный эскорт сеньоров и дворян — весьма благородных людей, галантных не менее, чем те, кого я видела при французском дворе. Не было никакого сожаления из-за того, что они являлись гугенотами, никто и не говорил о различии религий: король мой муж и мадам принцесса его сестра отправлялись слушать проповедь, а я со своей свитой шла на мессу в церковь, находившуюся в парке. Когда все заканчивалось, мы встречались, чтобы совершить совместную прогулку по прекраснейшему саду… Остальную часть дня мы проводили в разного рода светских развлечениях; бал обычно проходил после обеда или вечером»[1166].

Как мы показали выше, в штате двора Генриха и Маргариты присутствовали и католики, и гугеноты, причем, некоторые сохраняли ей верность даже после ее разрыва с мужем весной 1585 года. Все спасенные ею в Варфоломеевскую ночь дворяне оказались благодарными своей госпоже, оказывали ей различные услуги, посредничали в отношениях с мужем, предупреждали об опасностях. Даже непримиримый Т.-А. д'Обинье, суровый гугенотский капитан и позднее писатель, не любивший королеву, признавал ее влияние и однажды пресек попытку ее убийства[1167]. Созданный на короткое время межконфессиональный двор, уникальное явление в европейской бескомпромиссной политике XVI века, был целью, политическим и религиозным идеалом Маргариты де Валуа, которая, вслед за своей семьей, рассматривала его как средство умиротворения гражданских смут. Не поступаясь своими принципами католички и королевы, она пыталась гармонично соединить свои убеждения с политической и религиозной реальностью. Подчеркнем, что благодаря королеве Наваррской на короткий период был создан прообраз аналогичного по сути двора будущего Генриха IV, межконфессионального французского двора с правом религиозного выбора для придворных. Гугеноты были страшны и опасны для нее только в период военных обострений, когда превращались не столько в религиозных, сколько в политических противников.

Наваррский двор вызывал искренний интерес и даже ревность не только у французского, но также у английского двора (Шекспир даже назвал его «возвышенным двором»), где протестантская королева Елизавета Тюдор, не особенно жалующая католиков, бесконечно досаждающих ей интригами и заговорами, в том числе из-за Марии Стюарт, так и не сумела прийти к межконфессиональной гармонии. Кстати, Елизавета и Маргарита состояли в переписке: королева Наваррская искренне надеялась на женитьбу своего любимого младшего брата герцога Алансонского на английской королеве[1168]. Как видно, здесь политические мотивы брали верх над религиозными различиями.

Впрочем, Елизавета Английская была не единственной протестантской дамой, с которой поддерживала отношения Маргарита: в числе ее ближайших парижских подруг, посвященных во многие ее тайны, была гугенотка Луиза де Клермон, герцогиня д'Юзес, подруга Екатерины Медичи, «моя Сивилла», как называет ее в переписке королева. Сохранилось более двух десятков писем Маргариты, адресованных герцогине, в которых можно обнаружить политические новости, личные переживания, откровения, жалобы, но только не обсуждение религиозных предпочтений[1169].

Таким образом, мы приходим к мысли, что проявляемая время от времени религиозная нетерпимость Маргариты де Валуа, впрочем, наверное, как и многих членов ее семьи, — скорее результат определенных политических ситуаций, в которые она попадала, средство самосохранения и отстаивания прерогатив королевского Величества в условиях умаления авторитета королевской власти, ссор в королевской семье, распада единой страны и гражданских потрясений. Мы видим ее милосердной, когда, по ее мнению, творилась несправедливость в отношении гугенотов, и жесткой, когда приходилось сражаться с протестантами (во время т. н. Аженского эпизода ее биографии в 1585 г.) или отстаивать право на свое вероисповедание. Маргарита, не колеблясь, отдавала приказ о разрушении нескольких десятков домов богатых католиков, чтобы достроить цитадель и обезопасить город, и в тоже время привечала иезуитов, разрешив им основать свой коллеж в том же Ажене.

2.2. Двор-медиатор: между Парижем и Нераком в 1579–1581 гг.

Каким образом осуществлялась миротворческая миссия двора Маргариты, какие формы она принимала и как это повлияло на стабилизацию института французского двора в целом?

Маленький Нерак, политический центр Наваррского королевства, конечно, был не сравним с Парижем, а королевский замок на берегу реки Баиз — шедевр ренессансного зодчества начала XVI в., по сути, являлся маленьким замком провинциального сеньора. Собственно, Нерак — это один из городов, находящихся в пределах владений французского дома баронов д'Альбре, ставших королями Наварры в конце XV в. и в 1512 г. потерявших всю испанскую часть своего королевства, завоеванную Фердинандом Арагонским. Во Франции, тем не менее, помимо Нижней Наварры, собственно французской части этого королевства, этой семье принадлежало княжество Беарнское и иные владения на юге страны, в исторической Гаскони. Если гасконские владения королей рода д'Альбре подпадали под юрисдикцию французского короля, то в Беарне и Нижней Наварре они являлись суверенами. Генрих де Бурбон, наследник д'Альбре по линии матери, с одной стороны являлся подданным короля Франции и также губернатором Гиени, с другой — обладал суверенными правами, что давало ему возможность разыгрывать собственную политическую карту во время затяжных гражданских войн, усиленную тем обстоятельством, что он был первым принцем крови Франции.

Чтобы понять суть взаимоотношений двух дворов в конце 1570–1580-х гг., необходимо прояснить прежде всего, что представляла собой политическая ситуация во Франции, в частности, на гугенотском юге страны, во время временного прекращения гражданской войны.

С самого начала своего царствования Генрих III пытался перехватить инициативу у основных противоборствующих сил — католиков во главе с герцогами Гизами и гугенотов во главе с принцами Бурбонами — и поставить общеполитическую ситуацию во Франции под свой контроль. Такая возможность в особенности появилась после 1577 г., когда королевским войскам удалось потеснить силы гугенотской конфедерации во время Шестой религиозной войны и, по сути, заставить ее руководителей подписать мир в Бержераке 17 сентября 1577 г. Собственно, самому королю далее продолжать войну было невозможно, поскольку казна была пуста. Так в 1576 г., государственные доходы не превышали 14 миллионов турских ливров, а долги короны составляли 101 миллион[1170]. В феврале 1577 г. спешно собранные Генеральные штаты отказали королю в каких-либо дополнительных финансовых средствах. В такой ситуации Генриху III оставалось только лавировать между различными политическими силами, создавать систему сдержек и противовесов, опираясь на свой любимый принцип управления — divide et impera.

Несмотря на оппозицию ультракатоликов Гизов, которые активно участвовали в последней войне и фактически не получили от этого никаких политических дивидендов, равно как отрицательную позицию по отношению к заключенному с гугенотами миру папы Григория XIII и Испании, 8 октября 1577 г. королем был издан эдикт в Пуатье, подтвердивший все мирные статьи. Многие исследователи подчеркивают, что речь идет в действительности о прообразе Нантского эдикта 1598 г., положившего конец гражданским войнам в XVI в.[1171] Г.И. Баязитова и Д.С. Митюрева также настаивают на том, что целью короля были не только прагматические намерения и достижение политического мира, но и реализация его убеждений по выстраиванию неоплатонической модели монархии[1172].

Согласно статьям эдикта в Пуатье, все политические лиги и ассоциации распускались. Гугенотам, т. е. Генриху Наваррскому, предоставлялись восемь «городов безопасности» (places de surété) — укрепленных крепостей, сроком на 6 лет. Свобода протестантского культа допускалась только в пределах одного города на судебный округ. Корона соглашалась, хоть и временно, с существованием кальвинистской конфедерации городов, «государства и в государстве». В условиях отсутствия возможности справиться с ним в открытой борьбе, короне нужно было действовать с минимальным количеством уступок[1173].

Последствия заключения соглашения, тем не менее, были неоднозначными. С одной стороны, благодаря миру в Бержераке королю удалось стабилизировать ситуацию при своем дворе. Гизы на какое-то время оказались нейтрализованы и растеряли свое влияние, которое активно начали оспаривать королевские фавориты — «миньоны», а затем и «архиминьоны».

Не последнюю роль в этом сыграла знаменитая «дуэль миньонов» 27 апреля 1578 г., когда фавориты короля и сторонники Гизов устроили массовое сражение со смертельным исходом и невольно самоустранились с политической сцены[1174]. Политические амбиции младшего брата короля, герцога Франсуа Анжуйского и Алансонского, и его сторонников переместились во внешнюю политику, поскольку все они готовились к походу в испанскую Фландрию с целью добыть для него корону герцога Брабантского[1175]. Генрих III, принимая неизбежность этого военного предприятия, не препятствовал, но также не и поддерживал его, понимая, что конфликт с европейским лидером — Испанией — может оказаться гибельным для Франции, где идет гражданская война. Наконец, спокойствие двора и последующее господство в окружении короля его «архиминьонов» — герцогов д'Эпернона и де Жуайеза — стало возможно, поскольку двор в августе 1578 г. покинула Маргарита де Валуа, доставлявшая беспокойство Генриху III своими интригами в пользу младшего брата и против королевских фаворитов. В сопровождении своей матери Екатерины Медичи королева Наваррская отправилась к мужу в Гасконь. Именно относительное спокойствие двора в 1578–1585 гг. позволило королю осуществить реформу придворного этикета и церемониала, издав соответствующие регламенты, ужесточающие придворную дисциплину[1176].

С другой стороны, однако, гугеноты, потеряв по миру в Бержераке ряд позиций, завоеванных предыдущим миром в Болье, «миром Месье» 1576 г., были недовольны этим положением и толкали своего главу — Генриха Наваррского — денонсировать последующие соглашения. Последний, ведя сложную и запутанную политику лавирования между французским двором, своим гугенотским окружением, гугенотскими церквями и городами, пользуясь ситуацией, действительно не спешил соблюдать мирные договоренности и не переставал жаловаться в Париж на то, что он — лишь номинальный губернатор Гиени, притесняемый королевскими генеральными наместниками в этой провинции — маршалами Вилларом, а затем и Бироном[1177].

В такой ситуации, развивая свою инициативу верховного арбитра, король решил продолжить политику умиротворения и закрепить хрупкий мир дополнительными соглашениями. С этой целью, используя повод поездки Маргариты де Валуа к мужу, он направил на юг Франции свою мать, Екатерину Медичи, опытного и хитрого дипломата, рассчитывая, что обе дамы смогут сделать невозможное и сумеют отстоять интересы короны благодаря своим способностям политических посредников. Своему послу в Риме, сеньору д'Абену, король писал 2 августа 1578 г.: «Янахожусь здесь [в замке д'Олленвиль], приехав на несколько дней, чтобы проводить королеву, [свою] госпожу и мать [Екатерину Медичи], которая собирается сопровождать мою сестру королеву Наваррскую к ее супругу, и которые должны отбыть через день или два. Я продолжаю прилагать все усилия, какие могу, чтобы обеспечить исполнение моего эдикта об умиротворении, который является самым главным и действенным средством, которое я только знаю, позволяющим поставить заслон всем волнениям и раздорам»[1178].

Как отмечалось, путешествие королевы-матери 1578 г. очень напоминало аналогичное «Большое путешествие» двора по Франции в 1564–1566 гг., хотя на этот раз оно проходило без короля[1179]. Возможно, Генрих III отправил бы свою мать и сестру на юг страны гораздо раньше, но он с  рудом нашел средства на организацию их путешествия: как свидетельствует пунктуальный Л'Этуаль, для этого пришлось просить деньги у духовенства[1180]. Королева Маргарита явно колебалась между нежеланием оставлять любимый двор и возможностью сыграть важную политическую роль рядом со своим мужем[1181]. Наверняка ее привлекала возможность стать настоящей королевой Наварры, избавиться от влияния брата и матери, держать свой двор и управлять им самостоятельно. Во всяком случае, в своих мемуарах она убеждает нас, что она и ее окружение «совсем не завидовали французскому двору», будучи в Нераке[1182].

Королю Наваррскому как главе и протектору гугенотских церквей, приходилось считаться с влиянием пасторов, которые создавали для него определенные трудности: критике подвергались его частная жизнь, нравы его двора. Так, когда стало известно о воссоединении наваррской четы, различные гугенотские консистории стали открыто протестовать против приезда Маргариты: «Ее прибытие умножит господствующую  испорченность нравов. Король Наваррский полностью будет во власти удовольствий и все меньше и меньше станет заботиться о делах»[1183]. Тем не менее, прием обеим венценосным дамам, устроенный Генрихом Наваррским в начале октября, свидетельствовал о его желании договориться с двором. Он охотно принял политическое посредничество своей жены, тем более что делал это далеко не в первый раз. Екатерина Медичи в своих огромных, многостраничных письмах-отчетах сообщала Генриху III: «…Королева Наваррская, моя дочь, представила ему [Генриху Наваррскому] и вновь повторила все то, о чем я думала, что позволит [ему] без труда признать названные дела целесообразными, необходимыми ради мира, исполнения и утверждения Вашего эдикта об умиротворении»[1184]. И далее: «Я также не могу Вам не сказать, что Ваша сестра, королева Наваррская, весьма хорошо постаралась и сослужила добрую службу в [установлении] отношений между ее мужем, королем Наваррским, и господином де Бироном»[1185].

Однако Екатерине Медичи и ее дочери понадобилось еще полгода, чтобы подписать дополнительное соглашение в Нераке 28 февраля 1579 г., статьи которого уточняли положения мира, предоставляя гугенотам дополнительные 15 «городов безопасности». Король Наваррский в качестве губернатора добился расширения своей юрисдикции в Гиени и Гаскони[1186]. Тем не менее, в итоге, в условиях отсутствия финансовых средств, противоречивых указаний короля, используя только свои дипломатические и организационные таланты, на какое-то время королева-мать сумела добиться примирения на юге Франции. Соблюдать достигнутые ею договоренности и, в частности, мир с Генрихом Наваррским и гугенотами юга Франции, она оставила королеву Маргариту, на которую возлагала огромные надежды, требуя от своей дочери организовать «роскошную жизнь в Нераке, чтобы помочь гугенотам забыть их претензии и поставить заслон религиозным войнам»[1187]. Вся переписка последней с королем и королевой-матерью в 1579–1581 гг. демонстрирует, насколько серьезно Маргарита относилась к выполнению своего долга перед семьей Валуа, подробным образом информируя обо всех событиях в Наварре, и в тоже время переоценивая свое влияние на мужа и при неракском дворе.

Сегодня мы знаем, что королева организовала вокруг себя прекрасный и блестящий двор, который включал не только ее штатных придворных, но также известных литераторов и интеллектуалов своего времени. Там пребывали Кандаль, Пибрак, Дю Бартас — спутник Генриха Наваррского, который еще в 1574 г. посвятил ей свою «Юдифь», переписанную королевой в поэтический альбом. При дворе находились также Салиньяк, старший сын маршала де Бирона, позднее перешедший в католичество, будущий посол Франции в Константинополе, и виконт де Тюренн, которого легенда сделала одним из возлюбленных королевы. Из литераторов менее известных в Нераке также жили Депорт, братья Бенжамен, Амадис Жамен, Жак де Констанс, чье влияние прослеживается в сочинениях самой Маргариты.

Однако эти придворные удовольствия, похожие на парижские (а значит, изначально католические по духу и греховные по сути) не всем нравились; так, Т.-А. д'Обинье, искренний гугенот, воин и писатель, откровенный недруг королевы, с которой он так и не нашел общего языка, писал позднее в своей «Всемирной истории»: «Двор короля Наваррского сделался процветающим благодаря храброму дворянству и великолепным дамам […]. Удовольствия порождали пороки, как тепло привлекает змей. Королева Наваррская очищала умы от ржавчины, и покрывала ржавчиной оружие. Она наставляла короля своего мужа, что у кавалера нет души, если у него нет любви, и пример, который она сама подавала, заключался в том, чтобы ничего не скрывать, желая тем самым, чтобы эта публичность представала как некая добродетель и чтобы скрытность означала порок.[1188] Этот государь, мягкий от природы, вскоре стал учить привечать служителей своей жены, а она — любовниц короля своего мужа»[1189].

Генрих III и Екатерина Медичи нуждались в Маргарите как политической фигуре, способной влиять на мужа, отстаивать интересы дома Валуа, и информировать их обо всех важных событиях враждебного, по сути, неракского двора. Все, о чем она писала матери и брату, обсуждалось и принималось в расчет. Так, уже во время начала кратковременной Седьмой религиозной войны 1580 г. Екатерина отвечала дочери в одном из писем: «Я написала Вам вчера […] с горечью, видя, что война началась […]. Вы сами видите, какие дурные советы получает Ваш муж [от своего окружения]. Поговорите же с ним, дочь моя […]. Дайте ему понять ошибку, которую он совершает и возьмите на себя труд ее исправить, […] известив меня о том, что получилось»[1190].

Королеве-матери вторил и король Франции, вменяя своему очередному посланнику при неракском дворе, Филиппу Строцци, «отправиться к королю и королеве Наваррским, чтобы попытаться погасить огонь, который начинает разгораться», с целью «восстановления мира, который они [короли Наварры] так отстаивают…»[1191]. Интересно, что и Екатерина, и Генрих III в своих письмах рассматривали Генриха Наваррского и Маргариту как некое единое (политическое) целое, и возможно, подозревали королеву Наваррскую в двойной игре, или как минимум, в отстаивании своих интересов. Маргарита вспоминала, говоря о событиях начала войны, что «мой муж оказывал мне честь, выслушивая меня и доверяя мне больше, чем своим советникам»[1192], как всегда преувеличивая степень своего влияния на хитрого беарнца, который, тем не менее, охотно признавал, что его жена-католичка из дома Валуа в предстоящем конфликте скорее принимает его сторону, чем сторону своей семьи. Так, 11 апреля он писал ей из военного лагеря: «Друг мой, мы снова вместе, Вы и я, а наши сердца и наши желания являются единым целым. […] Король говорит, что желает мира. Я рад в это поверить. Но средства, которые [для этого] использует его совет, ведут к нашей гибели»[1193].

«…Я была бессильна что-либо сделать», — напишет потом королева Наваррская, констатируя провал своих миротворческих усилий. Ни одна из конфликтующих сторон не желала уступать, и вооруженные провокации следовали как со стороны католиков, так и со стороны протестантов. Мир в Бержераке стал возможностью только перевести дух и собраться с силами обеим сторонам, которые, за короткое время исчерпав мирные способы сосуществования, более не хотели договариваться. Окружение, советы обоих королей толкали их на очередную войну, иногда называемую «Войной влюбленных», которая началась весной 1580 г. и закончилась в ноябре того же года миром во Флеи, подписанным при посредничестве Маргариты де Валуа[1194].

Подводя итоги, можно констатировать, что Маргарита действительно пыталась сделать свой двор средоточием мирной жизни, центром политического посредничества и мирных инициатив. Неракский замок, таким образом, был своего рода «политическим кабинетом» королевы Наваррской, которая, посредством роли «любительницы» литературы и ораторских упражнений, столь ценимых ее знаменитыми «собратьями», смогла им показать, «как мало выгод может принести война», равно как и то, что именно она может обсуждать войну с обеими партиями, выполняя функции посредницы. Нельзя не видеть, что в Наварре Маргарита совершенствовала свою роль женщины-политика, оставаясь в то же время хозяйкой своего двора, принимая самостоятельные решения, например, о возвращении сеньора де Боска, своего гофмейстера, «для надобностей на нашей службе»[1195], или в отношении «господина де Пибрака», которого она оставила в штате «ради его же дел, которые находятся в плохом положении»[1196].

Нужно отметить, наконец, что и Генрих де Бурбон, и Маргарита де Валуа, согласившись в свое время с неизбежностью совместного сосуществования, сумели на какое-то время создать достаточно прочный политический и дружеский альянс, демонстрируя пример толерантности своему двору, будучи разного вероисповедания. Этот «политический эксперимент» функционирования межконфессионального двора (1579–1581), однако, не был завершен и не мог закончиться удачей в то время: еще слишком велики были политические и религиозные противоречия враждующих сторон, которые не в состоянии был разрешить ни один промежуточный мир, слишком молоды и амбициозны были лидеры, чтобы думать о мирном сосуществовании французского и наваррского дворов, наконец, слишком хрупким было женское посредничество, не всегда встречавшее понимание и вызывавшее раздражение у всех конфликтующих партий. «Гугеноты считали меня подозрительной, потому что я была католичкой, а католики — потому что я была женой гугенота, короля Наваррского», — скажет Маргарита позже[1197].

Оба короля — Генрих Французский и Генрих Наваррский — играли в свои сложные политические игры, беззастенчиво используя Маргариту в своих интересах и считая ее средством воздействия друг на друга, равно как предметом политического торга. Рано или поздно такая двойственная ситуация должна была завершиться выбором королевы Наваррской, хорошо разбиравшейся во всех махинациях своих родственников. В 1585 г., как известно, она действительно его и сделала, в пользу третьей стороны, присоединившись к лагерю третьего Генриха — герцога де Гиза и его Лиге.

2.3. Епископ Аженский и церковный двор Маргариты

Судя по Положению о доме королевы Наваррской 1578 г., ее церковный двор был небольшим, выполнял вспомогательные функции, организационно замыкаясь на Главного раздатчика милостыни Франции, даже будучи отделенным от него сотнями километров. В Лувре у дочерей Франции не было своей церкви и они присоединялись во время мессы и вечерни к одной из королев или же посещали большие мессы вместе с королем и всем двором. Возглавлял церковный двор Маргариты ее Главный раздатчик милостыни, аббат де Сен-Сень, Жильбер де Бофор (Gilbert de Beaufort, abbé de Saint-Seigne) (ум. 1609), родной брат маркиза де Канийака, зятя мадам дю Кюртон. Видимо, это был исключительно почетный, без реальных функций, куриальный пост, который достался ему по причине влияния на королеву-мать разветвленного клана Кюртон-Шабанн-Канийак, с крепкими, как мы видели, родственными связями при дворе[1198]. Когда двор Маргариты отправился в Нерак, руководителей ее церковного дома, видимо, оставили в Париже вынужденно, поскольку Генрих Наваррский дал разрешение на приезд в гугенотскую резиденцию только нескольким католическим священникам. Вместе с тем, аббат де Сен-Сень, равно как и его заместитель, Анри Ле Меньан, епископ Диньский (Henri Le Meignan, évêque de Digne) (ум. 1605), судя по Положению, не лишились своих должностей, продолжая значиться в штате королевы вплоть до 1590-х гг., хотя и не получали оплаты. Епископ Диньский, человек гуманистического образования, являлся одним из воспитателей Маргариты в детстве и затем участвовал в церемонии ее венчания в 1572 г.[1199]

Всего в церковном доме Маргариты пребывали четыре раздатчика милостыни, духовник, 2 священника на смене и 3 служителя часовни. Судя по тому, что некоторым из них выплачивалось регулярное жалование, именно они сопровождали королеву Наваррскую в Нерак. Ежедневные службы, видимо, проводил викарий и племянник епископа Диньского, каноник Клод Кокеле (Claude Cocquelet), который после его смерти наследовал его сан епископа[1200]. Его братья, Никола и Жан, сопровождали двор как служители часовни[1201]. Духовником королевы являлся некто Мишель Ферре (Michel Ferré), упоминаний о котором нам не удалось найти, однако его жалованье (360 т.л.) на порядок превосходило символическую оплату священников на смене (60–120 т.л.), что говорит о его первостепенном статусе в ее доме[1202]. Вместе с тем, положение дочери Франции предполагало наличие в ее окружении священнослужителей ранга не ниже епископа или аббата, и Екатерина Медичи нашла выход из положения, используя в качестве негласного главы церковного дома Януса Фрегоза, епископа Аженского.

Церковный дом Маргариты, таким образом, фактически возглавлялся внешним епископом, формально не состоящим в штате ее двора, хотя пребывающим в статусе королевского советника ее мужа. Янус Фрегоз (Janus Frégose) или Джано Фрегозо (Giano Fregoso) (1531–1586), наверное, остался в истории Аженского диоцеза как не самый известный его глава. Кажется, то немногое, что известно о его епископате, уже извлечено из источников историками и краеведами, и время от времени упоминается в редких книгах и статьях[1203]. Однако время его пребывания в сане епископа продлилось более тридцати лет (1555–1586) и пришлось на время разгара французских гражданских войн. Ажен и область Ажене были активно вовлечены в эти войны и время от времени даже пребывали в эпицентре событий, в том числе в силу своего местоположения, представляя собой католический анклав в плотном окружении городов и весей гугенотов. В такой ситуации действия епископа Аженского приобретали исключительное значение для католиков французского юга, рассматривавших его как одного из гарантов своего вероисповедания и личной безопасности, равно как для королевского двора и царствующей семьи Валуа, с которой этот прелат был тесно связан и которая опиралась на его церковное и политическое влияние в регионе. В целом, он рассматривается как креатура королевы-матери Екатерины Медичи, чьи приказы и поручения он безупречно исполнял, стараясь всеми силами поддержать королевский авторитет в сложном регионе[1204].

Янус Фрегоз вел довольно скромный образ жизни, жалуясь в одном из писем Генриху III, что «является одним из самых бедных прелатов Вашего королевства»[1205]. Он практически не покидал пределы Ажене и Гиени и никогда не был в Париже, однако при этом являлся одним из самых доверенных лиц двора. Однако о его деятельности мы знаем весьма мало, поскольку епископский архив не сохранился или же еще не найден. Во всяком случае, на сегодняшний день мы не располагаем посланиями к нему членов королевской семьи[1206], хотя в своих письмах он всякий раз упоминает о них и благодарит за оказанное внимание Генриха III и его мать.

Известно, что Янус Фрегоз являлся одним из многочисленных итальянских епископов, натурализовавшихся во Франции в XVI в., численность которых между 1535 и 1570 гг. достигала 36 % от общего числа[1207]. Причиной тому стали Итальянские войны французских королей (1494–1559), повлекшие в числе прочего усиление социально-культурного влияния Италии на Францию, упрочение политических и династических связей с итальянскими государствами и их властителями, включая папский престол. Вслед за итальянскими принцессами, во Франции оседали и натурализовались целые итальянские кланы, и фамилия Фрегозов не была исключением.

Служба этой семьи королю Франции началась еще при отце Януса — Чезаре Фрегозо, сыне дожа Генуи, который воевал на стороне Франции, а в 1541 г., отправляясь в Венецию в качестве посла Франциска I, был убит агентами императора Карла V[1208]. Семья Чезаре — вдова, Констанция Рангони, и четверо сыновей, были вынуждены искать убежище во Франции. По просьбе короля, кардинал Лотарингский, Жан де Гиз, епископ Аженский, уступил им одну из своих резиденций в Ажене — замок Базан (Bazens), который стал их основным домом более чем на сорок лет. Монархом также было принято решение о том, что епископство Аженское после смерти кардинала отойдет одному из детей[1209].

В сентябре 1558 г., достигнув положенного возраста для отправления епископских функций и получив благословение в Риме, Янус Фрегоз приступил к своим церковным обязанностям[1210]. Надо полагать, за всеми этими передвижениями и договоренностями стояла значительная фигура, каковой являлась соотечественница Фрегозов, королева Екатерина Медичи. Кстати, в ее парижском окружении позднее появится еще один ее протеже — представитель этой семьи — граф де Мюре, Жан-Галеас Фрегоз, который станет камер-юнкером ее сына Карла IX и важным дипломатическим агентом[1211]. Мы не знаем наверняка, каким путем складывался этот механизм протекции в 1550-е гг., однако доверительные отношения Януса Фрегоза и королевы-матери уже в начале 1560-х гг. были очевидны, несмотря на то, что впервые оба увидели друг друга только в марте 1565 г., во время «Большого путешествия» двора по Франции, когда королевский поезд прибыл в Ажен.

Нам известно, что епископ отслужил по этому случаю торжественную мессу и достойно встретил двор[1212]. Королева-мать, видимо, убедилась в правильности своего выбора, встретив хорошо образованного и преданного своему долгу прелата-политика, и в дальнейшем продолжала всецело поддерживать свою креатуру. Многие последующие события в жизни Януса Фрегоза оказалась тесно связаны с этими двумя августейшими дамами — Екатериной и Маргаритой. Так, нам известно о неоднократных проявлениях внимания королевы-матери к просьбам прелата: например, она живо откликнулась на прошение епископа о финансовой помощи во время его службы в совете короля и королевы Наваррских в 1579 г., когда он был вынужден нести непредвиденные расходы при наваррском дворе в Нераке, не получая при этом жалования[1213]. Совет был создан по итогам Неракских мирных соглашений, заключенных, как отмечалось выше, от имени Генриха III Екатериной Медичи с Генрихом де Бурбоном, в феврале 1579 г. Для решения проблемы, в письме от 5 октября 1579 г. она рекомендовала королю приказать генеральному сборщику налогов Бордо найти возможность удовлетворить эту просьбу[1214].

Весной этого же года она поддержала претензии епископа Аженского на богатое цистерцианское аббатство Сент-Мари де Фонфруад (Sainte-Marie de Fontfroide) в Нарбоннском диоцезе, дарованное ему еще ее супругом Генрихом II. Права на аббатство предъявлял также кардинал Луиджи д'Эсте, брат герцогини Анны д'Эсте, герцогини Немурской. Екатерина в своем письме от 14 марта 1579 г. просит могущественную герцогиню — мать герцога Генриха де Гиза — помочь достигнуть компромисса и оставить аббатство Фрегозу, предлагая ей стать посредницей в споре[1215]. Конечно, самостоятельно епископ Аженский никогда не смог бы выиграть тяжбу за аббатство с семьей Эсте — внуками Людовика XII, поэтому, помимо этого, королева-мать 14 апреля этого же года специально обратилась к Генриху III с просьбой вмешаться в это дело, обронив характерную фразу: «Я знаю епископа Аженского как прелата, весьма преданного Вашей службе»[1216]. Известно, что Генрих III передал тяжбу на суд Большого королевского совета, о чем известил кардинала д'Эсте, настоятельно рекомендуя ему добровольно «отказаться от аббатства», которое принадлежит Янусу Фрегозу «по праву»[1217]. В итоге королю удалось убедить свой совет принять решение в пользу епископа, который окончательно вступил во владение Фонфруадом в 1582 г., а позже сумел закрепить его за представителями своей семьи, владевшими им вплоть до 1646 г.[1218] Таким образом, корона пыталась компенсировать скудость и нерегулярность доходов Януса Фрегоза, получаемых им в Ажене, и заодно отблагодарить одного из самых преданных представителей первого сословия. То, что король и королева-мать, защищая интересы маленького епископа, не побоялись возможной ссоры с Эсте-Гизами, вполне укладывается в общее направление королевской политики по отношению к этой семье, и свидетельствует в числе прочего о стремлении короны сохранять и умножать верную себе клиентелу, в противовес партиям ультракатоликов и гугенотов.

В своих письмах 1579–1580 гг. Янус Фрегоз регулярно упоминает Маргариту де Валуа, отмечая ее значительные посреднические усилия по урегулированию сложной ситуации на юге Франции. Королева Наваррская стала настоящей союзницей епископа Аженского, поскольку их положение было весьма схожим: католическая королева в гугенотском окружении и соседний маленький Аженский католический диоцез среди протестантских земель. На их союз рассчитывала и Екатерина Медичи, представляя свою дочь гасконской католической знати в марте 1579 г. во время очередного визита в Ажен: «Моя дочь всегда будет защитницей католиков, будет следить за вашими делами и оберегать ваше положение. Обращайтесь к ней, и будьте уверены, что она сделает все для того, чтобы ваши чаяния исполнялись»[1219]. Годом ранее королеве Наваррской было предоставлено графство Аженское в качестве апанажа, как гарантия ее собственной безопасности в случае возникновения политического кризиса в Нераке. Маргарита пыталась подчеркивать исключительно равное отношение ко всем своим подданным обеих религий, и в то же время действительно активно защищала интересы католиков Наварры и Гаскони, во многих местах остававшихся в меньшинстве и зажатых в анклавах[1220]. Ажен она справедливо рассматривала как свой главный форпост и гарант своего влияния, тем более что расстояние между городами можно было преодолеть за один день (26 км). В 1584 г. вместе с епископом она основала иезуитский коллеж в городе, для образования и воспитания юношей[1221]. Таким образом, Янус Фрегоз волей-неволей стал участником большой политической игры, далеко вышедшей за пределы области Ажене, превратившись в придворного епископа королевы Наваррской, с 1584 г. фактически ставшей наследницей французского трона, как жены Генриха Наваррского.

Новый статус, с одной стороны, открывал для него большие возможности, и с другой, добавлял не меньше проблем, поскольку отношения Маргариты де Валуа со всеми ее родственниками, включая супруга, резко испортились в 1583–1585 гг. В марте 1585 г., когда возникла угроза ее безопасности, королева решилась перебраться в спасительный Ажен[1222].

Ажен стал резиденцией двора королевы Маргариты, и епископ Аженский — ее главным церковным советником. Уже в мае 1585 г., опираясь на отряды дворян-католиков Ажене и заручившись поддержкой герцогов Гизов, Маргарита де Валуа объявила себя сторонницей Католической лиги, имевшей целью возвести Генриха де Гиза на трон, и таким образом, окончательно порвала с мужем, братом и матерью. По сути, Ажен превратился в центр суверенного королевского двора, а Янус Фрегоз оказался между Сциллой и Харибдой. С одной стороны, он был предан Екатерине Медичи, с другой — у него было мало возможностей противостоять Маргарите и ее амбициям, поэтому он должен был продолжать выполнять роль епископа ее двора. Правда, Ж.-Ф. Дюбо сделал предположение, что новое положение епископа Аженского, явно возвышающее его над иными прелатами, было ему на руку, и он поддержал королеву[1223]. Однако этому предположению нет никаких доказательств. Более того, письмо Януса Фрегоза от 8 июня 1585 г., адресованное Генриху III, в котором он просит разрешить сложить с себя полномочия епископа и оставить кафедру своему племяннику — Александру Фрегозу, говорит о попытке уйти с политической сцены и не участвовать в мятеже королевы Наваррской[1224].

Корона не поддержала просьбу епископа: в ситуации, когда Янус Фрегоз являлся единственной фигурой, способной стать посредником между парижским и аженским дворами, в условиях возобновившейся гражданской войны, об отставке не могло быть и речи. Авантюра Маргариты и ее сторонников закончилась в сентябре 1585 г., когда она была вынуждена бежать из Ажена, а город заняли королевские войска маршала Матиньона. Характерно, что именно епископ Аженский, по предложению Генриха III и Екатерины Медичи, стал во главе городского совета, по сути, взяв на себя полномочия светской и церковной власти[1225]. Это еще раз свидетельствует о том, что у короны не было никаких сомнений в верности Януса Фрегоза, хотя тот продолжал до последнего момента исполнять все свои обязанности при королеве Наваррской[1226]. Благодаря его вмешательству, двор Маргариты беспрепятственно покинул город со всем багажом, последовав за своей госпожой.

В октябре 1586 г. Янус Фрегоз скончался в возрасте 55 лет, надо полагать, в том числе от «чрезмерных трудов»[1227] по сохранению благополучия своей епархии и политической стабильности области Ажене. Типичный епископ XVI столетия, руководствующийся решениями Тридентского собора, он разделил судьбу многих прелатов, вовлеченных в государственно-политические дела и вынужденных заниматься вопросами, далекими от церковных обязанностей, во время гражданских войн[1228].

О церковном дворе Маргариты вплоть до ее возвращения в Париж в 1605 г. мы более ничего не знаем, кроме того, что в свой Юссонский период жизни она регулярно раздавала милостыню, а местная церковь Сен-Морис, сохранившаяся до нашего времени, выполняла роль церкви ее двора.

§ 3. Двор последней Валуа в 1583–1605 гг.

3.1. Маргинализация двора Маргариты в 1583–1585 гг.

Злоключения Маргариты де Валуа и ее двора начались еще в августе 1583 г., когда, вернувшись на время в Париж из Гаскони весной 1582 г., королева вскоре поссорилась с Генрихом III, потому что не смогла добиться приезда ко двору своего мужа, поддержала политические махинации своего младшего брата герцога Анжуйского, наследника французского трона, открыто интриговала против королевских фаворитов — «архиминьонов» герцогов д'Эпернона и Жуайеза[1229]. Служащие ее двора, надо полагать, выполняли ее соответствующие приказы и поручения, чем вызывали крайнее раздражение Генриха III. Терпение короля переполнилось в начале августа, когда он, судя по его письму государственному секретарю Виллеруа, получил неопровержимые доказательства политических интриг Маргариты и приказал удалить из ее постоянного штата двух самых доверенных женщин — свитскую даму виконтессу Маргариту де Дюрас и фрейлину Клеофиль де Бетюн, о чем написал Генриху Наваррскому, не постеснявшись охарактеризовать этих дам как «зловредных мерзавок, недостойных находиться подле принцессы такого ранга»[1230].

Получив также приказ короля покинуть Париж и не удостоившись у него даже аудиенции, 8 августа 1583 г. Маргарита де Валуа и ее спешно собранный двор выехали из французской столицы, что не могло уйти от внимания парижского хрониста Л'Этуаля: «В понедельник 8-го нынешнего месяца августа королева Наваррская, пребывавшая при дворе короля, своего брата (с большим удовольствием и удовлетворением [для себя]) в течение 18 месяцев, покинула Париж по приказу короля, повторенному много раз, с целью направиться в Гасконь, к своему супругу, королю Наваррскому […] Она намеревалась остановиться на ночлег в Палезо, где ее нагнал отряд из 60 королевских стрелков под командованием Л'Аршана, одного из их капитанов, которые учинили обыск, включая ее ложе [карету], и взяли под стражу г-жу де Дюра и дамуазель де Бетюн, […] сеньора де Лодона, дворянина дома королевы, [а также] ее шталмейстера, секретаря, врача и других служащих, как мужчин, так и женщин, общим числом десять, каковые были препровождены в Монтаржи, где король их допрашивал лично…»[1231]. Речь шла о том, что Маргарита нарушила королевский приказ и оставила при себе двух опальных дам. Видимо, это послужило поводом для беспрецедентной остановки поезда королевы и оскорбительного обыска с арестом ее служащих. Впрочем, тот же Л'Этуаль пишет, что король не нашел в ее багаже ничего подозрительного и не узнал в результате допроса ничего нового: вскоре все были отпущены на свободу и королева Наваррская продолжила путь на юг[1232]. Виконтесса де Дюрас и мадемуазель де Бетюн, задержанные отдельно, спустя время присоединились к Маргарите в Нераке.

Как позже выяснится, это оскорбление повлекло за собой шлейф катастрофических последствий как для самой королевы Наваррской и ее двора, так и для всей королевской фамилии, не говоря уже о том, что оно прямо повлияло на развитие религиозного конфликта во Франции, став предтечей последней и самой кровавой из восьми религиозных войн второй половины XVI в. Генрих Наваррский сумел максимально удачно воспользоваться скандалом в королевской семье и, в обмен на возвращение своей жены в Нерак и прощение нанесенных ей обид, путем компромисса с позиции силы выторговал для гугенотской партии ряд новых крепостей и укрепленных мест. Вся система хрупкого равновесия и мира, установленного в 1577–1580-е гг. благодаря дипломатическим усилиям Екатерины Медичи и Маргариты де Валуа (мир в Бержераке, Неракские соглашения и мир во Флеи), стала рушиться в одночасье[1233]. Восемь месяцев Маргарита и ее двор, сидя на дорожных сундуках и пребывая на временных квартирах, ожидали, пока короли Франции и Наварры договорятся об условиях ее воссоединения с мужем. 13 апреля 1584 г. Генрих Наваррский, наконец, принял свою жену и сопроводил ее в Нерак. Казалось, обе части наваррского двора объединились, и этот межконфессиональный двор сможет снова стать средством религиозно-политического умиротворения, каковым он был в 1579–1581 гг.[1234]. Однако на деле король Наваррский больше не нуждался в Маргарите, которую всегда использовал исключительно для урегулирования своих проблем, с которыми не мог справиться самостоятельно. Летом 1584 г. он стал единственным наследником трона Франции, что дало ему возможность действовать без посредничества жены.

Фактически брошенная своей семьей и игнорируемая супругом, который почти не приезжал в Нерак, предпочитая находиться в Беарне, Маргарита де Валуа, а вместе с ней и ее двор оказались в неопределенной, по сути, маргинальной ситуации. Подобное унизительное положение королевы, удаленной от парижского двора, исключенной из политической и семейной жизни, на которую она справедливо претендовала по праву рождения и ранга, не могло длиться долго. Известно, что Маргарита попросила убежище и защиту у своих зятьев — мужей ее старших сестер — герцога Лотарингского и короля Испании, что стало известно при французском дворе и что вызвало очередную волну раздражения у семьи Валуа. Екатерина Медичи с желчью говорила государственному секретарю Виллеруа (22 мая 1585 г.): «Она [Маргарита] писала моему сыну [т. е. зятю] герцогу Лотарингскому, и я видела эти письма, чтобы он принял ее в своей стране»[1235]. Немногим ранее Филипп II дал согласие принять у себя королеву Наваррскую, и только благодаря вмешательству королевского наместника в Гиени Матиньона ее отъезд в Испанию не состоялся[1236]. Семья Валуа, таким образом, оставила королеве Наваррской только возможность влачить существование в Нераке, питая несбыточные надежды на восстановление дружеских и семейных отношений наваррской четы. Именно влачить, поскольку, судя по счетам Маргариты, денег не хватало, чтобы оплатить расходы на содержание ее дома и придворного штата.

Приведенные Ф. Лозеном данные показывают, что королева Наваррская жила в долг, начиная с осени 1583 г., времени отъезда из Парижа. Во время ее пребывания в Нераке (апрель 1584-март 1585 г.) эти долги только продолжали расти. Так, например, в мае 1584 г. общие расходы на двор (не включая сюда жалованье окружению королевы, которое выплачивалось отдельно, по иным статьям) составляли 1899 экю (1 экю = 3 т.л.) при долге 271 экю, в октябре 1584 г. — 2510 и уже 458 экю соответственно, в ноябре — 2331 и 597 экю[1237]. Если соотнести эти ежемесячные расходы с аналогичными расходами за иные, более спокойные годы, то они, на первый взгляд, кажутся вполне сопоставимыми; так, траты на содержание двора в сентябре 1578 г. были в размере 2983 экю, в сентябре 1579 г. — 2490 экю, декабре 1581 — 2374 экю. Приведенные цифры говорят о том, что Маргарита даже в сложные времена не экономила на своем дворе, который по-прежнему был значительным, судя по этим затратам и списочному составу, и предпочитала жить в долг, понимая, что ее окружение — это самый важный инструмент королевского престижа и чести[1238].

Королева не могла сокращать расходы на двор еще по той причине, что, начиная с 1585 г., была не в состоянии выплачивать утвержденное ежеквартальное жалование, и поэтому многие ее благородные и неблагородные служащие жили за счет собственных средств, или в долг, что часто практиковалось при дворе, и вынуждены были довольствоваться правом королевского столования. Надо полагать, что Маргарита пыталась также поддерживать свое окружение посредством частичной выплаты ему жалования из средств, предназначенных на содержание двора, и этим объясняется постоянно растущий королевский долг, поскольку, судя по данным, приведенным Ф. Лозеном, никаких чрезвычайных расходов в 1584–1585 гг. у нее не было[1239]. Дело в том, что двор Маргариты содержался только за счет средств, поступаемых от налогов и податей, собираемых в южнофранцузских графствах ее апанажа — Ажене, Керси, Руэрге, а также четырех судейских округах и некоторых иных владениях в разных частях Франции, которые ей были предоставлены Генрихом III в качестве компенсации за невыплаченное приданое в 200 000 экю[1240]. Во время военных действий и в условиях социальной нестабильности средства поступали крайне нерегулярно.

Генрих Наваррский к счетам жены не имел никакого отношения. Документация наваррского двора показывает, что, в лучшем случае он занимался обновлением Неракского замка, тратился на содержание в должном порядке его помещений, жилых и не жилых (отделка, гобелены, мебель, утварь), закупал дрова и свечи, а также выделял средства на королевские конюшни. В его счетах, впрочем, отдельной статьей фигурируют подарки придворным дамам и кавалерам, как и у короля Франции[1241]. Король Наварры и его свита с 1582 г. больше времени проводили в замке По, где проживала его сестра, и недалеко находилась, в своем замке Ажетмо, его метресса, графиня де Гиш: Нерак, таким образом, перестал был единственным центром политической жизни наваррского двора.

Итак, счета королевы свидетельствуют, что жалование придворным, состоявшим на службе в ее доме, равно как жалование обслуживающему персоналу, не выплачивалось вообще с 1585 г.[1242] Проблема заключалась в том, что финансирование штата Маргариты осуществлялось из бюджета французского двора: королева Наваррская как дочь Франции, так и не получившая «окончательного расчета» — своего приданого — от семьи Валуа, продолжала пользоваться правом использовать королевские ресурсы для оплаты услуг своего окружения. То, что эти финансовые ресурсы перестали поступать в Нерак, вовсе не было последствием ссоры Маргариты с родственниками: как мы демонстрировали, в условиях начавшейся очередной гражданской войны у короля не было денег на содержание даже парижского двора. Правда, Маргарита регулярно, под разными предлогами просила денег у матери, и время от времени их получала[1243].

Численность двора наваррской королевы в 1585 г., конечно, трудно определить досконально: очень вероятно, что де-факто он был меньше, чем в 1578 г. (ок. 300 чел.), хотя формально число ее благородных служащих немного увеличилось[1244]. Ее дамы — 46 женщин благородного происхождения (против 33 в 1578 г.), согласно Положению о доме, однако, сколько именно находилось на дежурстве подле королевы и было обязано постоянно пребывать в Неракском замке, нам не известно. Вполне возможно, что многие дворяне под разными предлогами игнорировали неоплачиваемую службу в доме опальной королевы. Главами дамской части дома королевы — гофмейстеринами — в это время были, по очереди, графиня де Кандаль (в Нераке) и графиня де Ноай (в Ажене в 1585 г.), обе назначенные по инициативе Екатерины Медичи, и обе — доверенные придворные дамы ее штата и жительницы французского Юга.

Согласно Положению о доме 1585 г., мужская часть двора Маргариты по-прежнему состояла из двух сюринтендантов ее дома, следящих за состоянием штата и расходов королевы; шести гофмейстеров, включая Первого гофмейстера — фактического главу всего мужского двора — отвечающих за внутренний распорядок; одиннадцати хлебодаров (8 в 1578 г.), десяти виночерпиев (4 в 1578 г.), семи мундшенков, прислуживающих во время королевской трапезы (прежде — 3); пяти шталмейстеров, организующих выезды; шести раздатчиков милостыни (ранее — 5), двух капелланов, трех церковных служек, вместе составляющих церковную часть ее двора; трех медиков, аптекаря, хирурга, следящих за здоровьем королевы и ее двора; многочисленных секретарей по разным вопросам (17 — в штате 1582 г.), пяти квартирмейстеров, отвечающих за размещение свиты и персонала, казначея или главного сборщика налоговых поступлений, финансовых контролеров (минимум двух в 1586 г.), а также музыкантов и певчего (пятеро — в штате 1582 г.), камердинеров, двух гардеробмейстеров, многочисленных слуг и лакеев при гардеробе и апартаментах, нескольких десятков служащих кухни, а также работников т. н. «механических» профессий: галантерейщика, столяра, золотых дел мастера, мастера по каркасному платью (vertugadier), каретника, ковровщика, и т. д. Совет королевы Наваррской не представлял собой единой организации и был собран в основном из юристов, представлявших ее интересы на местах: в Париже у нее числилось десять советников, в Тулузе — четверо, в Бордо — четверо, в Ажене — прокурор и адвокат, в Керси и Руэрге — также по одному прокурору и адвокату[1245]. Военного дома королевы в Нераке как такового не было, не считая десяти или двадцати солдат-швейцарцев, которые сопровождали ее еще из Парижа. Но в любом случае речь идет о дворе, в 1585 г. превышающем 200 персон, при дежурной смене в 60–70 человек.

Брошенный на произвол судьбы неракский двор Маргариты, без политической и финансовой поддержки со стороны дворов Лувра и По, таким образом, стал превращаться в своего рода маргинальный двор, положение которого могло в короткие сроки привести к его организационному и социальному распаду. Его миротворческая функция исчезла вместе с изменением политической ситуации и обострением борьбы за корону Франции, одновременно с процессом размежевания дворянства и распадом всей куриальной системы. Королеве Наваррской нужно было самостоятельно искать выход из ситуации.

3.2. Феномен «беглого двора» королевы в 1585–1587 гг.

Сам факт присутствия королевы-католички и ее главным образом католического окружения в Нераке, гугенотском городе, ставшем враждебным для нее во время обострения религиозного конфликта и постоянного отсутствия короля Наваррского, стал весьма раздражать окружение Бурбона. Твердая позиция Маргариты в религиозном вопросе в условиях воссоздания Лиги при главенстве Гизов в декабре 1584 г. и возобновления открытой войны католиков и гугенотов, усугубляемой иностранными наемниками с обеих сторон, только распаляла страсти противников королевы. Так, Филипп дю Плесси-Морне, ближайший соратник Генриха Наваррского, категорически не желавший воссоединения королевской четы, еще в декабре 1583 г. предлагал ему «захватить силой эту королеву и тотчас заточить на год или два»[1246]. Дипломатический агент Екатерины Медичи на юге Франции Беллиевр докладывал королеве-матери 5 апреля 1585 г., что против Маргариты зреет заговор[1247]. Стоял ли за всем этим король Наваррский? Мы не знаем. Во всяком случае, он не делал ничего, чтобы защитить свою жену, и ждал развязки событий. В условиях прямой угрозы для ее жизни ждать не могла только сама Маргарита, поскольку должна была искать иных союзников и безопасное местопребывание для себя и своего двора.

12 февраля 1585 года Мишель де Монтень, уже тогда известный писатель и мэр Бордо — столицы Гиени, сообщил генеральному наместнику этой провинции маршалу де Матиньону, что по пути из Нерака в Бордо гугеноты Генриха Наваррского перехватили курьера, Жака Феррана, секретаря королевы Наваррской по финансовым вопросам. Дело Феррана окончательно испортило отношения наваррской четы. До сих пор не известно, что именно вез в своем багаже доверенный Маргариты, но Ж. Буше справедливо полагает, что, скорее всего — письма герцогу де Гизу и иным руководителям Лиги[1248]. Скандал получил такую огласку, что Генрих Наваррский представил в Париж, будто бы Ферран был арестован после попытки его отравления по приказу королевы Наваррской[1249]. Для Маргариты выбора более не было: под предлогом празднования католической Пасхи, 21 марта 1585 г. вместе со своим двором она спешно выехала в Ажен — центр ее графства, населенного по преимуществу католиками.

По сути, это было бегство, и ее маргинальный двор становился еще и беглым. Для Парижа ее отъезд из Нерака стал полной и неприятной неожиданностью. В своем письме Матиньону король пишет, что «недоволен отъездом моей сестры, королевы Наваррской, в Ажен, поскольку ее честь требует, чтобы она жила рядом со своим мужем» и признается, что «не знает, что делать» в такой ситуации, замечая, что в связи с отбытием королевы-матери на переговоры с Лигой, «не может в настоящий момент с ней посоветоваться»[1250]. 15 мая, вызвав к себе консулов города, Маргарита де Валуа в присутствии епископа Аженского объявила им о своей поддержке Лиги и герцога де Гиза, поставив их перед фактом, что отныне она — единственный суверен графства Ажене[1251]. Совершенно очевидно, что это было подготовленное решение, согласованное с герцогом и королем Испании. Более того, это был мятеж, открытый вызов обоим королям — брату и мужу, оскорбление Величества, и, таким образом, ее двор вслед за своей госпожой становился мятежным двором. Екатерина Медичи писала Беллиевру: «Я знаю, что Господь дал мне это создание в наказание за мои грехи. Это — моя Божья кара в этом мире. Могу заверить Вас в своем крайнем огорчении, ибо не знаю, что делать, и это только усиливает мою тоску. Прошу Вас, подумайте, что еще я могу предпринять в этом деле»[1252].

События лета-осени 1585 г. достаточно хорошо изучены и проанализированы в литературе: Маргарита начала укреплять Ажен, даже строить цитадель, и в июне-августе 1585 г. попыталась организовать военные операции, оказавшиеся в целом неудачными, пытаясь отбить некоторые населенные пункты графства, держащие сторону гугенотов или короля Франции[1253]. Однако Немурский мирный договор 9 июля, который Генрих III, благодаря Екатерине Медичи, спешно подписал с Лигой, поставил Маргариту в двусмысленное положение. Ее союзник герцог де Гиз, попытавшийся было включить в статьи договора упоминание о Маргарите и ее окружении с целью обретения королевского прощения и легитимизации ее положения, получил категорический отпор от королевы-матери, заявившей, что с дочерью Франции королевская семья будет разбираться отдельно[1254]. К тому же, согласно условиям договора, король отказывался признавать гугенота Генриха Наваррского наследником престола, соответственно, шансы самой Маргариты взойти на трон сходили на нет.

На какие средства королева Наваррская начала войну с мужем и братом? Надо полагать, на испанские деньги, которые направлялись Маргарите герцогом де Гизом. Франсуа Шуанен, придворный медик королевы, регулярно курсировал между Аженом и лигерскими лагерями, в чем Маргарита вынуждена была признаться уже после развода с Генрихом IV[1255]. Известна также переписка Гиза и испанского посла во Франции Бернардино Мендосы, где герцог весьма хлопочет о выделении средств («40 или 50 тысяч экю», как он пишет) королеве Наваррской, причем уже после заключения Немурского мира[1256]. И это несмотря на обещание, которое Гиз накануне дал Екатерине Медичи: «Господин де Гиз заверил меня, — сообщала она королю 14 сентября 1585 г., — и обещал ей [Маргарите] сказать, что он не будет ей больше писать и чтобы она не писала ему»[1257]. Слова Гиза стоили недорого, поскольку его письмо Мендосе датировано тем же 14 сентября, и все противоборствующие стороны понимали, что ситуация может измениться в любой момент. Сама Наваррская королева не прекращала переписку с герцогом и его матерью, Анной д'Эсте, изъявляя последней «…настоящую преданность, с которой я готова служить Вам всеми силами, на которые способна»[1258]. В любом случае, финансовых средств на содержание ее «гражданского» и военного домов все также не хватало. Так, расходы на двор Маргариты в августе 1585 г. составили 2483 экю при дефиците (не оплаченных счетах) в 377 экю, а в сентябре — времени политического фиаско королевы — 2502 экю при дефиците в 384 экю[1259].

Военные траты явно составляли отдельную статью, и финансировались по мере поступления денег от Гиза (Испании). Историк Ф. Мезере даже писал об учреждении Маргаритой своего военного совета[1260]. Нам сложно понять, что же представлял собой собственно ее военный дом в Ажене и какое количество капитанов, солдат и швейцарцев входило в его состав, тем более каким образом все они финансировались. Можно лишь сказать наверняка: капитаном ее почетной свиты был виконт де Дюрас, муж ее придворной дамы, которая вместе с ним вернулась на службу к своей госпоже летом 1585 г. Дюрас также возглавил личную гвардию Маргариты и руководил военными операциями от ее имени до того момента, когда в августе был направлен королевой в Испанию просить денег у Филиппа II[1261]. Позже военное командование перешло к известному лигеру — сеньору де Линьераку, бальи Верхней Оверни, посланному на помощь Маргарите герцогом де Гизом вместе со своим «эскадроном» (не более 200 чел.).[1262] Известно также, что в распоряжении Маргариты было несколько рот (compagnies: по разным данным, от 10 до 30), набранных также среди католиков региона весной-летом, т. е. порядка нескольких сотен человек[1263]. Капитанами военных отрядов Маргариты были католические дворяне Ажене и соседних провинций, которых королева активно призывала на службу[1264].

Если швейцарцы (видимо, не более двух десятков человек) были расквартированы и постоянно находились в резиденции Маргариты (роль таковой играл ренессансный отель семьи Канбефор), то солдаты и капитаны проживали у горожан, как правило, не бедных, которые обязаны были их содержать, по обыкновению того времени[1265]. Последнее вызывало раздражение, усиливающееся тем, что все сопротивлявшиеся лишались всего своего имущества в пользу казны королевы.

Два акта Маргариты, датированных 17 июля и 10 августа 1585 г., показывают, например, как было организовано финансирование гарнизона замка Тонбебук (Tombebouc), прикрывающего Ажен[1266]. 25 солдат во главе со своим капитаном, (который оплачивался отдельно, из средств королевы Наваррской или испанских субсидий), составляющие гарнизон, получали совокупно ежемесячное жалованье 83 экю 20 солей (т. е. каждый солдат по 3 экю и трети), которое выплачивалось за счет налогов, собираемых с жителей округи. Последние, правда, этими же актами были освобождены от уплаты остальных налогов[1267].

Несмотря на очевидную нехватку средств и неудачи, Маргарита не прекращала военных действий против гугенотов, и тем самым раздражала Генриха Наваррского («наше терпение будет длиться столько, сколько возможно», — писал он маршалу де Матиньону летом)[1268], положение которого после заключения Немурского договора и последующего отлучения папой Сикстом V в сентябре 1585 г., включая лишение королевского сана, стало весьма шатким.

25 сентября 1585 г. жители Ажена, подстрекаемые маршалом де Матиньоном и во главе со своими консулами, решились взять власть в свои руки и разоружить отряды королевы Наваррской, вернув город под эгиду Генриха III. Неизвестно, чем бы закончилась эта попытка, поскольку Маргарита с помощью епископа Аженского укрылась в цитадели — укрепленном монастыре якобинцев, где чувствовала себя в полной безопасности, если бы не неожиданный взрыв порохового склада этой цитадели, во время королевского обеда. По свидетельству очевидцев, его устроил гугенот-агент Генриха Наваррского[1269]. Королева и ее ближайшее окружение бежали из Ажена. Историк Ж.-И. Марьежоль предположил, что ее могло сопровождать, судя по дорожным счетам, не более 15–20 человек — дам и кавалеров, которым удалось найти лошадей[1270]. Беглая королева могла направиться только в сторону провинции Овернь, где сам Линьерак являлся бальи, а губернатором был граф де Рандан, известный лигер, симпатизирующий Маргарите, сын свитской дамы Екатерины Медичи. В Оверни ей принадлежал замок Карла (Carlat), комендантом которого был брат Линьерака сеньор де Марзе. Чуть позже, извещенный обо всем король, дважды предупреждал Рандана о том, что весьма не советует ему навещать королеву Наваррскую в Карла, не в силах его заставить арестовать Маргариту[1271].

Что стало в таких условиях с остальным домом Маргариты, ее имуществом и знаменитыми драгоценностями? 20 сентября, за несколько дней до этих роковых событий, Матиньон, выражая волю Генриха III и благодаря посредничеству Януса Фрегоза, рекомендовал аженцам «соблюдать все почести и уважение, причитающиеся королеве Наваррской, ее дамам и фрейлинам, ничего не предпринимая против кого-либо из ее свиты»[1272]. Т. е. предполагалось только разоружение военного дома Маргариты и восстановление королевского авторитета в Ажене. Генрих III, и это очевидно, готовил почву для примирения с сестрой, но взрыв цитадели и бегство королевы в Карла смешали карты всем участникам этой трагикомедии. Большая часть двора Маргариты, таким образом, осталась в городе. Горожане, по словам Л'Этуаля, «избили, прогнали и поубивали военных лиц, которые служили при ней»[1273]; уцелел лишь «гражданский дом» королевы Наваррской, который, во главе с гофмейстериной мадам де Ноай, под защитой консулов и с позволения маршала де Матиньона, вскоре перебрался в соседний портовый (на реке Гаронне) городок Пор-Сент-Мари, готовясь последовать за своей госпожой в Карла. «Лига изгнана из Ажена, а королева Наваррская пребывает в опасности», — резюмировал парижские слухи Л'Этуаль[1274].

Счета Маргариты показывают, что 30 сентября 1585 г. она прибыла со своим отрядом в Карла, где пробыла чуть более года. У Матиньона не было никаких инструкций короля по поводу дам и фрейлин, равно как прочих «гражданских» служителей королевы, и он предпочел их отпустить в Овернь. Согласно тем же счетам, сеньор де Марзе был специально послан организовать переезд двора и транспортировку королевского имущества из Ажена и Пор-Сент-Мари в замок Карла. Аженцы потребовали заплатить за «аренду 26 тягловых лошадей, которые в течение 10 дней перевозили [из Ажена в Пор-Сент-Мари] кофры и мебель названной королевы Наваррской, а также [имущество] мадам де Дюрас, фрейлин, прочих девиц, камеристок и иных служителей Ее Величества»[1275]. Марзе и помогавший ему медик Шуанен в итоге сумели переправить двор (и часть багажа) Маргариты в Карла, куда он прибыл 1 декабря. Экономика этого двора была между тем плачевна: если в октябре королева смогла заплатить 1790 экю из 1856 потраченных, то в ноябре только 770 из 2015, а в декабре 494 из 2004. Очевидно, что ее финансовые возможности были на исходе. Налоги из области Ажене более поступать не могли: король Франции объявил о том, что графство лишается статуса апанажа, а Маргарита — титула графини, равно как всяких владельческих прав.

9 октября 1585 г. Генрих III написал Матиньону, что «собирается позже выразить ему свое намерение в отношении королевы Наваррской»[1276]. Действительно, несколько дней спустя, судя по его переписке, он решил, что Екатерина Медичи должна начать срочные сборы в дорогу на переговоры со своей мятежной дочерью в Оверни, и возможно, провести там всю зиму[1277], но узнав, что Маргарита не собирается мириться со своей семьей, передумал. По согласованию с ним королева-мать предложила ей переехать в оверньский замок Ибуа — личное владение Екатерины, но опытная в отношениях с родственниками наваррская королева, почувствовав подвох, отказалась в следующих выражениях: «Я живу в очень хорошем месте, каковое принадлежит мне. Со мной много придворных, я нахожусь в большом почете и пользуюсь полной безопасностью»[1278]. Тогда семья Валуа заняла выжидательную позицию, не в силах схватить или заманить куда-либо свою беглую родственницу. Вплоть до октября 1586 г. Генрих III ни слова не проронит в своей переписке о сестре. В декабре 1585 г. Екатерина единственно напишет Беллиевру, что «ее ничто так не огорчает, как разнузданное поведение королевы Наваррской»[1279].

Кто же обосновался в Карласком замке, куда двор королевы Наваррской окончательно прибыл в декабре 1585 г., много ли там было придворных, как утверждала Маргарита в письме к матери? Об этом мы знаем мало. Бесспорно, главную роль играли военные влиятельные капитаны, поддерживающие Лигу — сеньор де Линьерак и его братья — сеньоры де Марзе и Робер дю Камбон. Известно, что дамы и иные родственники из этой же семьи также пребывали в окружении королевы. В это же время новый фаворит Маргариты, ее ординарный шталмейстер сеньор д'Обиак, быстро поссорился с Линьераком за внимание королевы и за главенство в ее военном доме. Сестра д'Обиака Мадлена находилась при ней в качестве фрейлины. Приблизительно в конце декабря-начале января 1586 г. в Оверни объявился также виконт де Дюрас, без испанских денег и каких-либо внятных объяснений, какие гарантии он получил от Филиппа II. Заподозрив его в двойной игре, что и было на самом деле, Маргарита изгнала его вместе с женой, гофмейстериной двора в Карла виконтессой де Дюрас. Позже, в письме к Филиппу II осенью 1587 г. королева Наваррская описала все следующими словами: «Опрометчивость господина де Дюраса и хитрость моих врагов соблазнили его покинуть меня, удержав при себе все средства, которые Вам угодно было ему доверить… Скупость и отчаяние от первой ошибки вселили в его сердце измену и желание захватить [замок] Карла, где я находилась, и меня саму, о чем я также была извещена своими людьми. Видя, что его замысел раскрыт, он бежал, захватив с собой шифры и ключи к документам, выданные ему во время его поездки, чтобы писать Вам. Это ввергло меня в крайнее огорчение, не столько из-за опасения, что Дюрас передаст их за вознаграждение (что и произошло) королю моему брату, зная о желании последнего преследовать меня, сколько из-за слухов о моей пострадавшей репутации, представляющих меня неблагодарной и преданной Вашей службе только на словах. К тому моменту я уже испытала самую большую досаду, поскольку из-за промедления Дюраса я потеряла Ажен…»[1280].

Предателем оказался и медик Франсуа Шуанен, который был с позором выдворен после того, как потребовал от своей госпожи сумму в 6000 экю за оказанные ранее услуги в качестве курьера к герцогу де Гизу и лигерам, равно как за помощь в организации переезда двора в Карла и временное выполнение функций сюринтенданта королевского дома. По прибытии в Париж он передал Генриху III часть хранившихся у него документов (или, скорее всего, копий, которые он во-время сделал), уличающих королеву Наваррскую в связах с лигерами и Гизами[1281]. Вместе с бумагами, поступившими от виконта де Дюраса, рисовалась картина, сокрушительная для репутации члена правящей семьи. Именно в 1586 г. Екатерина Медичи начала искать замену Маргарите в качестве жены гугенотского лидера.

Между тем какие-то финансовые средства Маргарите удалось получить в начале 1586 г. Трудно сказать, из каких источников. Э. Вьенно, вслед за другими авторами, повторяет, что королева занимала деньги у того же Линьерака и иных оверньских дворян[1282]. Однако счета ее дома показывают, что она по-прежнему жила на широкую ногу, и в первом полугодии была вполне кредитоспособна. Учитывая, что речь идет о тысячах экю (огромные суммы даже для богатых провинциальных дворян, тем более в военное время), весьма сомнительно, чтобы их кошельки были единственным и главным источником этих средств. Бесспорно, часть денег продолжала поступать от ее иных владений, не конфискованных короной, некоторых синекур, что косвенно подтверждает Л'Этуаль[1283], а также от лидеров Лиги. Во всяком случае, расходная часть бюджета ее двора за январь-март 1586 г. составила 6948 экю, примерно по 2316 экю ежемесячно, из которых было уплачено 6708 экю, т. е. почти вся сумма (!); в следующем квартале, за апрель-июнь — 6502 и 5934 экю соответственно[1284]. Если сравнивать эти цифры с расходами ее двора за предыдущее время, то видно, что они вполне сопоставимы, и более того, это означает, что двор был по-прежнему многочислен.

Хотя мы не можем сказать точно, насколько именно, но речь идет о почетном персонале минимум в сто двадцать — сто пятьдесят человек (штатные росписи персонала двора за 1585 г. и за 1586 г. идентичны, но очевидно, что далеко не все из служащих добрались из Ажена в Овернь). Замка Карла сейчас уже не существует, и можно только догадываться, какой он был вместимости и кто мог проживать в его пределах, а кто — в его окрестностях. Престарелая графиня де Ноай, гофмейстерина Маргариты в Ажене, не последовала за своей госпожой и вернулась в Бордо, однако, как стало известно по сохранившейся переписке семьи Ноай, она поддерживала регулярную связь с Маргаритой через своего сына Анри де Ноайя, рассчитывая при более благоприятных обстоятельствах вернуться к исполнению своих обязанностей при королеве. Письма сеньора де Ноайя стали ценным источником информации о событиях, связанных с судьбой двора Наваррской королевы в 1585–1587 гг.

Именно он в октябре 1586 г. написал матери, что Маргарита и ее окружение покинули Карла, объясняя это тем, что Линьерак и д'Обиак рассорились окончательно: «Сопрождаемая также Камбоном и Линьераком, а также некоторыми служащими ее дома, ее фрейлинами, включая м-ль д'Обиак, она удалилась в замок близ Ланшера, который принадлежит королеве-матери, под названием Ибуа»[1285]. Какое-то время Линьерак и его брат сопровождали кортеж королевы, отдавая надлежащие почести, а затем покинули его, поскольку Маргариту преследовал отряд маркиза де Канийака, действующего по приказу короля, который разминулся с ней на несколько часов: она успела укрыться в Ибуа, где провела в осаде три или четыре дня, но 21 октября сдалась.

Линьерак, таким образом, также оказался в череде людей, предавших Маргариту. Ссора с сеньором д'Обиаком явилась только удобным поводом, чтобы выгнать ее из Карла и передать в руки короля. Бесспорно, Линьерака соблазнило предложение Генриха III выплатить за поимку королевы Наваррской 10000 экю, но смущала возможная реакция на это герцога де Гиза и Лиги в лице губернатора Оверни Рандана[1286]. Бюджет двора в Карла в июле-сентябре хотя и составил 6305 экю, но счета были оплачены только на сумму только 1233 экю, а из расходов октября 1586 г. — 1796 экю, услуг было оплачено только на 441 экю[1287]. Очевидно, деньги перестали поступать в замок, и Маргарита превратилась в банкрота. Содержать ее саму и ее двор за свой счет бальи Оверни и его семья не захотели или, скорее всего, не смогли. Видя начавшееся наступление в сторону Оверни королевской армии герцога де Жуайеза, Линьерак в итоге спровоцировал отъезд королевы[1288].

«Господа, вы уже знаете об успешном захвате королевы Наваррской», — писал Генрих III в конце октября 1586 г., направляя послание своему Совету финансов. «Требуется, — продолжал он, — оплатить расходы на ее охрану. Королева, моя добрая мать, полагает, что нужно нанять от 50 до 100 швейцарцев». Последних должен был прислать маршал де Матиньон[1289]. Сеньор де Ноай тем временем сообщал своей матери, что Маргариту перевезли «в замок Сент-Аман-Талланд под охраной сотни аркебузиров»[1290]. Как удалось выяснить совсем недавно, благодаря исследованию А. Дюпон-Мадинье, в Сент-Амане на самом деле — три замка с похожими названиями, и Маргариту разместили в самом большом из них — Сент-Аман Мюроль (Saint-Amand-Murol), принадлежавшем маркизу де Канийаку и его жене, даме свиты Маргариты[1291].

В замке Канийак получил первые инструкции короля относительно судьбы своей сестры: так, в письме к Виллеруа Генрих III пишет, чтобы государственный секретарь немедленно приказал от его имени маркизу де Канийаку, чтобы тот сопроводил ее в замок Юссон, а также, чтобы был наложен арест на все ее земли и пенсионы, из которых будут оплачены услуги маркиза и его солдат. «Что касается ее мужчин и женщин», король потребовал, чтобы их «прогнали немедленно, оставив лишь одну фрейлину и одну камеристку», «в ожидании, когда королева-мать подберет ей персонал сама»[1292]. Таким образом, Генрих III объявлял двор Маргариты упраздненным и напрямую причастным к мятежу и бегству их госпожи, а в отношении сестры потребовал, чтобы в официальных документах она более не называлась «нашей дорогой и горячо любимой сестрой». Так как формально ее штат находился на содержании короны, король поручал королеве-матери самой заняться формированием персонала арестованной королевы Наваррской. Не зная ничего об этих решениях, Маргарита написала покаянное письмо Екатерине, в котором между прочим просила «сжалиться над моими бедными служащими, каковые из-за нужды, в которой мне пришлось пребывать много лет, не получали оплаты. Я считаю, что мне следует взять это на свою совесть»[1293]. В ответном письме Екатерина ни словом не обмолвилась на эту тему: у короны не было ни денег, ни желания оплачивать долги ее беглого двора; служащих королевы не стали преследовать в судебном порядке и просто распустили — это и было самое неприятное наказание, поскольку многие, особенно из числа неблагородного состава, оставались без крова, столования и средств к существованию. Наказанию подвергся только сеньор д'Обиак: после недолгого суда его казнили во дворе замка Эгперс[1294]. Его сестра удалилась в монастырь. Учитывая, что оба они приходились родственниками влиятельной семье Ноай, новости распространились мгновенно и стали общеизвестны во Франции.

Однако был ли двор распущен в действительности? Спустя несколько дней король в очередном письме к тому же Виллеруа был более сдержан: «Я уже написал маркизу [де Канийаку] по поводу ее женщин, с тем, чтобы он ей оставил двух камеристок и одну из ее фрейлин, ибо я полагаю, что пусть лучше они разделят ее заключение, чем те, кто этого не заслуживает». И далее: «Прикажите маркизу де Канийаку, чтобы он не трогался с места до того, пока я не пришлю либо швейцарцев, либо иных солдат [для постоянной охраны]»[1295]. В середине ноября 1586 г. он отправил письмо уже самому Канийаку, приказывая ему «хорошо охранять» Маргариту и запрещая солдатам разговаривать с ней. В который раз он просил удалить всех ее служащих, возможно, сомневаясь, что Канийак выполняет поручение Виллеруа буквально, и оставить ей женщин из ее свиты только «для услужения», а также двоих или троих мужчин (officiers)[1296]. То есть король начал уступать и уже не ограничивал число женщин, как писал ранее, позволяя добавить к ним небольшой мужской персонал (возможно, повара, врача и камердинера). Наконец, в начале декабря король с удовлетворением уведомил Виллеруа, что «швейцарцы прибыли и уже охраняют нашу несчастную»[1297].

У Генриха III недаром возникли сомнения в отношении Канийака, поскольку в Сент-Аман-Мюроле тот пребывал у себя дома, будучи одним из самых богатых и влиятельных дворян Оверни. Очень возможно, что Канийак нарушил первоначальные планы Генриха III и специально привез королеву в свой замок, для гарантии ее безопасности и возможности потянуть время при общении с королем и его советниками. Большой клан Шабанн-Канийак из числа служащих Маргариты вовсе не желал терять свои места при дочери Франции, главным образом, его жена Жильберта де Шабанн, ставшая в одночасье гофмейстериной королевы. Канийак, тем не менее, выполнил приказ короля, и уже 13 ноября 1586 г. Маргарита оказалась в замке Юссон, входившем в число сеньорий ее приданого. Однако уже в конце января 1587 г. Канийак, не без влияния своей пленницы, сделал выбор в пользу Лиги: 30 января, приняв участие в совещании лигеров в Лионе, он написал письмо герцогу де Гизу с просьбой о помощи и покровительстве[1298]. В середине февраля 1587 г., видимо, получив ответ и деньги, он вывел гарнизон замка, швейцарцев и солдат, во внутренний двор Юссона, заставив их присягнуть на верность Маргарите и Лиге.

Екатерина Медичи не успела набрать штат служащих для пленной дочери, — та снова обрела свободу, вместе с возможностью вернуть к себе всех тех, кто остался в замках Карла и Ибуа или вынужден был искать себе иное пристанище. Уже в конце 1587 г. года Маргарита де Валуа написала письмо своему зятю Филиппу II Испанскому в выражениях полновластной хозяйки положения, вновь прося денег на вооруженную борьбу с гугенотами. Ее двор, восстановленный в течение быстрого времени, уже не был беглым — он обрел постоянное пристанище почти на двадцать лет, и со временем добился своей легитимности, признанной Генрихом III уже в 1588 г., и подтвержденной Генрихом IV в 1593 г., а позже триумфально вернулся в Париж в 1605 г., спустя 22 года после вынужденного отъезда.

В целом, феномен маргинального, затем мятежного и одновременно беглого двора во Франции, обретя характер еще и феномена политического, в условиях решающей фазы гражданской войны, бесспорно, явился разрушающим фактором для семьи Валуа, «разорвав» единое королевское тело и вызвав замешательство в королевской фамилии, которая, однако, сама и спровоцировала конфликт. Именно последнее обстоятельство и боязнь передачи короны враждебному и чужеродному лотарингскому клану заставило в итоге Генриха III и позже Генриха IV признать политическую важность фигуры Маргариты, а вместе с ней и ее двора, как необходимого союзника для обретения единства страны и сохранения легитимности королевской власти для потомков Капетингов. Именно двор Маргариты смог стать связующей цепью для исчезнувшего двора Валуа и вновь собранного двора Бурбонов, стать важным системным элементом, придавшим организационно-политическую и представительскую завершенность двору Франции.

3.3. Двор в изгнании в 1587–1605 гг.

Французские историки обычно называют юссонский двор Маргариты «двором в изгнании»[1299]. Анн-Валери Солинья посвятила ему одну из своих работ, где попыталась все восемнадцатилетнее пребывание королевы разбить на четыре периода, положив в их основу характерные особенности функционирования двора Маргариты[1300]. Так, период 1586–1590 гг. она назвала «Из тюрьмы к аристократическому отелю». Но, на наш взгляд, замок Юссон сложно было назвать тюрьмой, поскольку Маргарита де Валуа была ограничена в свободе перемещения не более двух месяцев и содержалась, подобно Марии Стюарт, во вполне сносных условиях, с почетной свитой, пусть не очень многочисленной. Под характеристику аристократического отеля он также подходит с трудом, учитывая обстоятельства, в которых пребывала королева Наваррская, а затем и Французская: ее мужское окружение, в основном дворяне-лигеры, или как минимум, вооруженные противники Генриха Наваррского, составляли военные капитаны, регулярно участвовавшие в боях с протестантами, и бывавшие в Юссоне наездами. В основном, Маргариту окружали немногочисленные женщины и солдаты гарнизона, поставленного Лигой. Скорее ее двор этого времени можно назвать «Осажденным двором» или «Сражающимся двором», поскольку в 1586–1588 гг. Маргарита и ее дворяне вновь стали под знамена Лиги.

Получив известие, что королева Наваррская получила свободу и стала хозяйкой Юссона, фактически неприступного замка с донжоном и тройной стеной, 14 февраля 1587 г. герцог де Гиз написал испанскому послу в Париже Б. Мендосе: «Я не могу не известить Вас о том, что переговоры, которые я начал с маркизом де Канийаком, успешно завершились, с совершенной пользой для нашей партии, и благодаря этому королева Наваррская пребывает в уверенности, что теперь находится в полной безопасности… Маркиз отослал назад гарнизон, предоставленный ему Его Величеством»[1301]. Что руководило герцогом де Гизом? В ином письме Мендосе Гиз не скрывает, что, освободив королеву, он покончил с «заверениями, которые предоставлялись королю Наваррскому, в скорой смерти его жены, чтобы обеспечить ему иной брачный альянс»[1302]. Конечно, Гиза и Лигу весьма устраивало разделение наваррской четы, а также независимость Маргариты и ее местоположение, далекое от двора (дворов), не дающее возможности королевской семье Валуа-Бурбонов договориться о воссоединении и союзе.

Королева Наваррская, таким образом, стала королевой Юссонской сеньории. Судя по письму Гиза Мендосе, Канийак ему обещал, что отошлет швейцарцев короля («гарнизон») назад. Трудно сказать, сделал ли он это в действительности. Дело в том, что летом 1605 г., возвращаясь в Париж из Юссона по приглашению Генриха IV, Маргарита написала королю буквально следующее: «Я оставила Ваш замок Юссон под надежной охраной одного старого дворянина, моего гофмейстера, и всех моих швейцарцев и солдат, служивших мне все то время, пока я жила там по воле Господа»[1303]. Эти строки наталкивают на мысль, что, получив финансовые средства от герцога де Гиза, Канийак перекупил королевский гарнизон, благодаря которому в свое время захватил мятежную наваррскую королеву. Возможно, значительную часть швейцарцев он оставил в замке обеспечивать ее охрану и не стал набирать новую гвардию.

Что касается солдат, то кого имеет в виду Маргарита, опять же неясно. Из переписки уже упомянутого посла Испании при французском дворе Мендосы известно, что Генрих III высказывал свое открытое неудовольствие в адрес Филиппа II в связи с тем, что последний усилил гарнизон Юссона солдатами-арагонцами[1304]. Оставались ли они в замке все годы, которые королева провела в Оверни? Историк Пьер де Весьер утверждал, что солдат прислал герцог де Гиз из Орлеана, всего — около 100–140 аркебузиров[1305]. Так или иначе, некоторые из них сыграли в жизни Маргариты весьма предательскую роль зимой 1590–1591 гг., подняв мятеж в замке, в результате которого она едва не погибла. Мы вообще мало что знаем об этом периоде ее жизни: после убийства Генриха III в августе 1589 г. во Франции наступила крайняя политическая разруха, усугубляемая испанской интервенцией. В глазах большей части французов Генрих Наваррский по-прежнему воспринимался только как глава гугенотов-еретиков, и ему пришлось прежде всего силой оружия доказывать свое право на трон Франции. В Оверни, помимо сторонников Лиги и короля Наварры, боровшихся за каждое укрепленное место, царили банды грабителей и мародеров. Маргарита оказалась меж нескольких огней.

В своем письме папе Павлу V в 1610 г., испрашивая его разрешения основать монастырь Святой Троицы в память о своем счастливом избавлении от смерти, она напишет: «Я восхваляю и прославляю доброту Господа, проявившего ко мне свою бесконечную милость, ниспосланную мне посредством чудесного освобождения от огромнейшей опасности, во времена самых больших волнений в нашем королевстве, когда я пребывала в Юссоне, который был захвачен восставшими солдатами, и мне пришлось спасаться в донжоне замка. Ему же [Богу] было угодно всю свою могущественную доброту направить на победу над моими врагами, и в тот же вечер моя жизнь и мой замок оказались в безопасности»[1306]. Слова королевы подтверждает сообщение лигерского муниципалитета Пюи консулам Лиона от января 1591 г.: «Некоторые из противной партии [гугенотов]» замыслили убить королеву Наваррскую «выстрелом из пистолета, что и было совершено в ее комнате в замке Юссон. Пуля попала в платье Ее Величества. Тем самым они хотели захватить названный замок Юссон. Эта трагедия осуществлялась под руководством капитана ее гвардейцев. […] Названные противники захватили другой замок недалеко от Юссона — всего в полутора лье, под названием Сен-Бабель»[1307].

Большинство историков склоняются к мысли, что покушение было спланировано Ивом IV бароном д'Аллегром (или Алегром), назначенным Генрихом Наваррским губернатором соседнего Иссуара в 1590 г.[1308] Д'Аллегр, в желании поставить Овернь под власть Бурбона, пытался овладеть ключевыми укрепленными местами в провинции. Мощная крепость Юссон с королевой Наваррской во главе явно была одной из главных целей барона, хотя Маргарита, формально ставшая королевой Франции, фактически порвала все связи с Лигой после 1589 г.: во всяком случае, не сохранилось ни одного ее письма сторонникам Лиги после этого времени и ни одного свидетельства о ее прямых связях с лигерами. Стоит напомнить в этой связи, что маркиз де Канийак погиб, сражаясь на стороне герцога Майеннского в том же 1589 г., а годом раньше Генрих III расправился с герцогом де Гизом в Блуа. У Маргариты не осталось никаких обязательств перед Лигой. В письме Брантому от 1591 г. королева писала: «Подобно Вам, я выбрала спокойную жизнь»[1309], т. е. нейтралитет. Лишившись всех своих покровителей, она могла только ждать, в чью пользу закончится гражданская война.

Период 1590–1599 гг. в жизни двора Маргариты А.-В. Солинья обозначила как «Княжеский двор», что, с одной стороны, вполне соответствует проявлениям его политической активности и уровню представительства, весьма отличного от двора королевского, но с другой, это название не отражает его организационно-церемониальную составляющую повседневного функционирования[1310]. Действительно, статус королевы Наваррской ни де-юре, ни де-факто не изменился, поскольку Генрих IV до 1594 г. не был помазан и коронован, и, соответственно, не был признан полновластным государем Франции. Положение Маргариты как супруги короля Наваррского, открыто порвавшей с мужем и в итоге до конца не примирившейся с семьей Валуа, только добавляло неопределенности. Это подвешенное состояние напрямую сказалось на ее доходах и положении ее двора. Так, в 1589–1593 гг. двор королевы столкнулся с самыми серьезными финансовыми трудностями, поскольку Генрих III не успел вернуть своей сестре отобранные в 1585 г. доходы с земель ее приданого, а Генрих IV перестал выплачивать ее содержание с пикардийских владений Бурбонов, вопреки обязательствам брачного контракта[1311]. В феврале 1592 г. в Праге скончалась Елизавета Австрийская, вдова Карла IX и подруга Маргариты, и ее вдовье довольствие, которым она делилась с золовкой, также перестало поступать в Юссон[1312]. В таких обстоятельствах королева могла рассчитывать только на свои немногочисленные доходы с Юссонской шателлении, составлявшие, по подсчетам Ж.-И. Марьежоля, всего 15 тыс. т.л. или 5 тыс. экю в год, большая часть которых уходила на содержание гарнизона[1313].

Восшествие Генриха IV — окончательное в 1594 г. — на престол Франции мало что изменило в жизни Маргариты. Оставаясь юссонской затворницей, королевой Франции без подтвержденного статуса, она вынуждена была выпрашивать средства к существованию у короля, с которым возобновила переписку в 1593 г., а заодно вести переговоры с его министрами об условиях их развода. Ее почетная свита продолжала служить королеве без всякого содержания, и поэтому была немногочисленной. А.-В. Солинья пишет, что главой ее дома в 1590-е гг. являлся граф де Шуази, Жак де Лопиталь (Jacques de l'Hôpital, comte de Choisy) (ум. 1614), однако этому нет документальных подтверждений. Впервые Маргарита упоминает его в своей переписке только в декабре 1605 г., сразу после возвращения ко двору и восстановления своего полноценного дома[1314]. Правда, Положение о доме королевы после 1586 г. не составлялось по причине отсутствия  финансирования и официального упразднения ее двора[1315].

Тем не менее, мы можем утверждать, опираясь на иные свидетельства, что графа де Шуази никогда не было в Юссоне, и, вопреки мнению А.-В. Солинья, он никогда не был лигером. Ж.-О. де Ту называет его верным сторонником Генриха IV, принимавшим участие и раненым в битве при Иври в 1590 г.[1316]. Также известно, что граф являлся одним из самых верных дворян Генриха III, будучи его ординарным камер-юнкером, и в 1588–1589 гг. сумел удержать в повиновении королю Орлеан и Этамп, затем присягнув Генриху IV. В 1598 г. последний посвятил его в кавалеры Ордена Святого Духа, а в 1599 г. сделал маркизом де Шуази. Остается добавить, что в момент возвращения Маргариты в Париж король специально поставил его главой мужской части ее дома, поскольку граф был потомственным придворным (его мать — Леонор Стюарт, свитская дама Екатерины Медичи и родственница королевской семьи Шотландии, и отец, камергер Генриха II) и воспитывался вместе с детьми Франции в 1550–1560-х гг. в качестве почетного пажа их свиты[1317].

Из переписки Маргариты 1590-х гг., главным образом, с парижским двором, можно узнать настоящие имена тех дворян, кто остался ей верен в смутное время. В основном речь идет о дворянах Оверни, что подтверждает статус ее двора как княжеского и регионального, хотя встречаются и неракские, и даже парижские имена. Например, из неракского окружения королевы упоминается баронесса де Фредвиль, Мадлена де Буабенуа (Madeleine de Boisbenoist, baronne de Fredeville), чей супруг, виночерпий королевы барон де Фредвиль, последовавший за Маргаритой в Юссон, вскоре погиб в одном из сражений с гугенотами в Оверни (1591)[1318]. Верной Маргарите осталась супружеская чета Вермон, начинавшая служить в ее доме еще до 1578 г. Начиная с 1595 г. они стали выполнять деликатные поручения королевы, в частности, роль курьеров к Генриху IV, пытаясь способствовать примирению двух супругов[1319]. В письмах Маргариты мы встречаем также иную фигуру из ее прежнего окружения — Мишеля Эрара (Michel Erard), который занимал должность ее советника и которому королева в 1593 г. поручила вести переговоры о разводе с представителями Генриха IV[1320]. Наконец, дамскую часть двора Маргариты возглавила Жильберта де Шабанн, вдова маркиза де Канийака (ум. после 1596). В числе придворных дам в 1600 г. Маргарита упоминает также Мадлен де Сеннетер (Madeleine de Saint-Nectaire/Senneterre), бывшую даму Екатерины Медичи, которая вернулась в свое оверньское поместье после смерти королевы-матери и была приглашена на службу к Маргарите[1321].

В остальном, двор Маргариты — это, судя по именам, средние и мелкие дворяне Оверни, чьи владения располагались вокруг Юссона: представители семей Шабанн-Кюртон и Мата, также служившие в Нераке, к которым добавились Ластик, Монморен, Сен-Жервази, и другие, практически все — сторонники Лиги и военные капитаны. Первым гофмейстером и фактическим главой мужской части двора королевы являлся Жак д'Ораду, сеньор де Сен-Жервази (Jacques d'Oradou, seigneur de Saint-Gervazy), сенешаль Клермона от имени Лиги[1322]. Значительная часть придворных в 1605 г. году отправилась вслед за Маргаритой в Париж, став ядром ее последнего двора.

«Королева Маргарита, которой должно было бы играть роль пульса земли Французского королевства, со всем благородством отказалась от этой роли, хотя королевство это принадлежало ей по полному праву — божественному и человеческому…, и удалилась в замок Юссон средь пустынь, скал и гор Оверни, населенных людьми, столь непохожих на жителей великого города Парижа, в котором она должна была бы теперь обладать своим троном и творить справедливость. Ее мы видели только как прекрасный светоч, как яркое солнце, озаряющее всех нас, и даже когда оно спряталось за вершины скал и гор Оверни, то также превратилось в некий чудный порт, морскую гавань, огни которой для моряков и путников были сигнальным фонарем, спасающим от крушения, а ее пристанище стало самым красивым, самым нужным и самым почетным для всех и для нее самой», — писал Брантом о Маргарите де Валуа в 1590-е гг.[1323] Известно, что дважды он посещал Юссон по ее приглашению, и, наряду со Скалигером-младшим[1324], оставил нам свидетельство об организации повседневной жизни, малого церемониала ее двора, который она поддерживала со всем тщанием, поскольку не могла поступиться своим рангом дочери Франции ни при каких обстоятельствах, оставаясь «королевой во всех своих проявлениях»[1325].

Возвращаясь к определению «княжеского двора» А.-В. Солинья, нужно особо отметить, что модель двора Маргариты не во всем вписывается в это определение. Так, еще Э. Вьенно, исследуя немногочисленные документы о формах повседневной жизнедеятельности двора в Юссоне, отметила, что он функционировал как настоящий двор Валуа. Дочь Франции, жена короля Франции, в 1590-е и начале 1600-х гг. организовала его согласно тем ренессансным образцам, на которых была сама воспитана и которые поддерживала в Нераке и других своих резиденциях. В то время, когда двор Генриха IV представлял собой военный лагерь, а Франция погрузилась в пучину Гражданских войн и безвластья, нейтральный политически, двор в Юссоне, настоящий осколок ренессансной эпохи, функционировал как полноценный институт, организованный по регламентам французского двора, повторяя в миниатюре должностную структуру и весь луврский церемониал французских королев: ординарные мессы проходили в замковой церкви, торжественные, с обязательной раздачей милостыни, — в сельской церкви Сен-Морис; публичные обеды организовывались с участием дворян на смене, а также приглашением гостей, и зачастую сопровождались учеными диспутами, поскольку частыми посетителями были писатели (братья д'Юрфе), ученые (Скалигер), поэты (Папон, Ла Пюжад), а также художники, богословы и прочие интеллектуалы[1326]. В замке был выстроен театр, где ставились пьесы на античные темы. Воспроизведение модели двора Валуа позволяло Маргарите сохранять свои претензии на высшее королевское достоинство и даже в далекой ссылке демонстрировать королевское Величество своему окружению, в глазах которого она являлась не просто владелицей маленькой сеньории и не простой поместной дворянкой, а носительницей сакрального начала, наследницей великой династии, чей звездный час должен пробить рано или поздно.

* * *

В то время как мужчины воевали, отзвук «золотого века» двора Валуа и «осень Ренессанса» придворной жизни сохранялись при дамских дворах королев Маргариты и Луизы, но именно двору Маргариты де Валуа удалось оказать влияние на французский двор XVII в. и осуществить настоящую преемственность в деле его организации и функционирования[1327]. В отличие от Луизы Лотарингской, иностранной вдовы-королевы, королева Маргарита, дочь, жена и сестра королей, будучи носительницей королевского Величества дома Франции не могла не принять приглашение Генриха IV вернуться ко двору и занять при нем почетное место. Она понимала государственную значимость своего возвращения, поскольку считала себя частью особого, королевского мира, носительницей высшего достоинства в социальной иерархии христианской Европы[1328]. Соответственно, свой двор она считала продолжением и неразрывной частью двора Валуа, а затем и Бурбонов. Последние Валуа, выделяя средства на содержание ее двора в Нераке и укомплектовав его состав на ⅔ из числа служащих французского двора, также воспринимали его как часть двора Франции, с особой миротворческой и организационно-церемониальной миссией. Однако в условиях возобновления гражданских войн это двойственное положение дома Маргариты стало одной из причин распада единого пространства наваррского двора. Попытка католического французского двора распространить свое влияние на гугенотский в своей основе, наваррский двор, запустив интеграционные механизмы в виде дамского политического посредничества, культивирования ренессансных культурных и интеллектуальных идеалов, новых церемониальных норм, в итоге потерпела неудачу. Религиозно-политическое размежевание и растущая власть и амбиции дома Бурбонов требовали более радикального разрешения гражданского конфликта, и, соответственно, диктовали наваррскому двору иную роль, исключающую компромисс и посредничество. Миротворческие идеи исчезли из политического лексикона обоих дворов к 1585 г.

С другой стороны, опыт функционирования межконфессионального двора стал востребован в 1593/1594 гг., когда Генриху IV, объединившему обе короны и оба двора, удалось обратить военно-политическое противостояние с Лигой и испанцами в свою пользу, и особенно, после 1598 г. — подписания Нантского эдикта, завершившего Религиозные войны. Подобно своим предшественникам, Генрих IV возобновил финансирование и организационно-политические связи с двором Маргариты уже в 1593 г., тем самым признав его частью двора Франции. Король ждал удобного политического повода для возвращения королевы Маргариты в Париж, воспринимая это как очередной акт упрочения своей власти и дальнейшей легитимизации новой династии, Пожалованный ей после развода (1599 г.) исключительный для французского королевского дома титул — королевы Маргариты, герцогини де Валуа, свидетельствовал о том, что Генрих IV, подобно своему предшественнику, стремился к куриальному единству, а значит, единству политического тела Франции, как ключевому условию реализации абсолютной власти. Распыленный во время войн французский двор собрался вместе только в 1605 г., и Маргарита де Валуа многое сделала для того, чтобы праздники и церемонии нового двора были организованы в традиционном духе многовековой истории французского королевского дома.

Глава V.

Институт королевского двора в конце XVI в.

§ 1. Воссоздание французского двора при Генрихе IV

1.1. Военный двор в 1589–1594 гг.

Исследования Н. Ле Ру показали, что структура двора Генриха IV мало отличалась от двора Генриха III, поскольку была полностью сохранена; главные посты в доме короля удержали прежние владельцы должностей; наконец, практически никто из руководителей наваррского двора не занял сколько-нибудь существенной должности при французском дворе, хотя был инкорпорирован в иные структуры. Правда, от первого камер-юнкера — д'Эпернона и гардеробмейстера — Бельгарда, фаворитов прежнего короля, потребовали отказаться от совмещения должностей, но фактически они не покидали свиту Генриха IV[1329].

При этом Н. Ле Ру упускает из внимания судьбу двух главных — коронных по статусу куриальных должностей — Главного распорядителя и двора и Главного камергера, закрепленных за Гизами. В 1588 г., после убийства своего отца, Главным распорядителем стал 17-летний старший сын герцога де Гиза, Шарль Лотарингский (1571–1640), наследственный держатель должности, активный сторонник Лиги и претендент на трон. В 1594 г., во время восстановления двора, Генрих IV заставил его отказаться от этого поста в пользу губернаторства в Провансе и должности Адмирала Левантийских морей[1330]. Его место занял принц крови, двоюродный брат короля граф Суассонский, Шарль де Бурбон (1566–1612), навсегда заложив традицию обладания этим ключевым постом только французскими принцами крови[1331].

В 1589 г., в силу открытого неповиновения Главного камергера герцога Шарля Майеннского, провозгласившего себя Генеральным наместником государства и короны Франции, Генрих III потребовал от Парижского парламента в Туре лишить его коронной должности, передав ее принцу крови Валуа, Генриху Орлеанскому, герцогу де Лонгвилю, своему стороннику, который сохранил ее при новом короле (до 1551 г. эта должность уже исполнялась Лонгвиль-Орлеанскими). Однако после смерти герцога де Лонгвиля (1595), в знак примирения с Гизами, Генрих IV вернул пост Главного камергера в семью Майенна, восстановив в должности сначала его самого, а чуть позже утвердив ее в пользу его сына Генриха Лотарингского, герцога д'Эгийона (1578–1621)[1332]. Вообще, потомки руководителей Лиги, за редким исключением, никогда не занимали ключевых постов при дворе первых Бурбонов[1333].

Недавняя защита докторской диссертации Л. Мартышевой в Парижском университете — Сорбонна IV (2018), посвященная роли католического духовенства в восшествии на трон Генриха IV, показала также значительный вклад французских епископов первого эшелона, в том числе из числа бывших придворных Генриха III и Екатерины Медичи, в процесс легитимизации нового монарха. Л. Мартышева подчеркнула, что высшее духовенство рассматривало монархию как «коллективное творение», а свою роль как — духовное обязательство перед Францией[1334]. Главным раздатчиком милостыни, после отказа от должности Жака Амио, стал (1591) архиепископ Буржский, Рено де Бом де Санблансе (Renaud de Baune de Semblançay), родственник мадам де Сов, придворной дамы Екатерины Медичи, а его заместителем — Никола Фюме, епископ Бове, служивший при Генрихе III Первым раздатчиком. Оба руководителя придворных церкви и капеллы в 1580-х гг. — епископ Лангрский Пьер де Гонди, и Франсуа де Ларошфуко-Рандан, также сохранили свои места и помогали восстанавливать церковный двор[1335]. Архиепископ Буржский также руководил церемонией отречения короля от протестантизма в Сен-Дени в июле 1593 г.

Таким образом, Генрих IV полностью выполнил заветы своего предшественника, который на смертном одре просил его принять его двор и вернуться в католичество; как писал канцлер Шеверни, Генрих III «приказал всем принцам, главным коронным чинам, военным и служащим своего дома признать его [Генриха Наваррского] действительным и законным наследником короны и служить ему как своему преемнику»[1336]. Процесс организации преемственности дворов Генрих IV начал осуществлять уже через день после кончины своего шурина: 4 августа 1589 г. в военном лагере Сен-Клу он выпустил Декларацию о своем восшествии на трон, которую подписали и заверили все служащие двора Генриха III: первые подписи поставили Главный камергер герцог де Лонгвиль, ординарный камер-юнкер и капитан дворянской сотни дома короля д'Анженн-Рамбуйе, капитаны лейб-гвардии Шатовье, Клермон и Ману, Главный Прево дю Плесси-Ришелье[1337]. Тем самым новый король не только подтверждал принцип несменяемости должностей, заложенный Валуа, но также обеспечивал себе легитимность в глазах главного института власти королевства. Швейцарская сотня влилась в военное окружение Генриха IV и позднее хорошо себя зарекомендовала в сражениях с Лигой. Отряд Сорока Пяти был распущен.

Двор Генриха IV в 1589–1594 гг. представлял собой военный лагерь, состоявший из дворян-капитанов и дворян-солдат обеих религий, при численном превосходстве католиков. Видимо, организация регулярного делопроизводства и походный секретариат был налажен только в 1591/1592 гг. Во всяком случае, именно в это время возобновил постоянную работу Королевский совет Генриха IV, первые протоколы заседаний которого появились уже в январе 1592 г., в лагере близ Руана, равно как были изданы первые акты, свидетельствующие о различных сторонах жизнедеятельности королевского окружения[1338]. Так, в этом же военном лагере в январе 1592 г. Генрих IV впервые выступил в роли посредника при сватовстве одного из своих капитанов, барона де Нефбура, будущего вице-адмирала Бретани, пожелавшего жениться на богатой вдове, мадам де Лиль-Адан, свитской даме Луизы Лотарингской. Поскольку речь шла об одном из капитанов на его службе, равно как о его родственнице по линии д'Альбре и придворной даме, то свадьба могла состояться только при одобрении короля, который лично заверял брачный контракт. Специально для этой пары в самый разгар войны Генрих IV устроил показательное бракосочетание в городе Шалоне, его временной резиденции, имитируя свадьбы знатных дворян в Лувре времен Валуа[1339].

Еще одним свидетельством того, что окружение короля было походным, стало учреждение в октябре 1592 г. новой должности — первого цирюльника короля (premier barbier du roi), который одновременно являлся его хирургом и камердинером, т. е. занимал дворянскую должность, с формальным правом юрисдикции надо всеми цирюльниками Франции[1340]. В документе речь не шла о доме короля, которого не было как такового, а только о должности при короле. Надо полагать, Пьер Ле Жандр (Pierre Le Gendre), который ее удостоился, постоянно пребывал подле Генриха IV.

Воссоздание двора и дома короля началось сразу же после вступления Генриха IV в столицу (22 марта 1594 г.): уже 11 апреля последовало решение королевского совета о выплате жалования отряду сотни почетных дворян короля под командованием сеньора де Рамбуйе, а 6 июня этого года издано иное распоряжение, регламентирующее выплату содержания служащим королевского дома, первое со времен Генриха III[1341]. В октябре специальной декларацией Генрих IV оставил в силе назначения королевских секретарей, сделанных герцогом Майеннским от имени Лиги[1342].

Выше уже говорилось, что главная резиденция Валуа — Лувр — была основательно разграблена и распродана в свое время лигерами, причем, большую часть мебели и прочих предметов материального быта вернуть не удалось. Для самого Генриха IV, этот замок, который был в свое время его тюрьмой и где он пережил самые трагические минуты в своей жизни в августе 1572 г., имел глубоко символическое значение. В течение полувека Лувр олицетворял французскую монархию, и первый Бурбон, не упускающий ни одного случая демонстрации преемственности с прежней династией, просто не имел иного выбора. К тому же церемониальное пространство замка позволяло вмещать и организовывать значительное количество куриальных служащих. Генрих IV сумел восстановить в Лувре дворцовую церковь своего предшественника, разыскав и выкупив принадлежавшую ей утварь, благодаря чему была налажена служба Главного раздатчика милостыни Франции архиепископа Буржского: впервые с мая 1588 г. возобновились мессы и вечерни[1343].

Таким образом, двор Франции при первом Бурбоне весной 1594 г. вновь обрел свое привычное местоположение и был структурно организован, как и двор Валуа. Надо полагать, руководители куриальных служб, дворяне прежнего короля, приступили к восстановлению разрушенного войной ежедневного порядка. Оставление их на прежних должностях, помимо соблюдения их наследственного права, наверняка носило также практический характер, поскольку все они были носителями правил, принятых при дворах королей Франции. Однако Генрих IV — «король-стоик», по выражению Д. Крузе, никак не напоминал церемонных Валуа, скорее, был их антиподом по форме и образу мыслей. Ренессансный двор исчез вместе с его прежними монархами.

1.2. Регламентация придворной жизни 1590-х гг.

Судя по Положению о служащих дома Генриха IV, штатный состав окончательно устоялся только к 1596–1597 гг., когда закончились основные сражения с Лигой и гражданская война близилась к завершению. Еще в 1593 г. королевская декларация даровала прощение всем дворянам, присоединившимся к Гизам, начиная с 1585 г.[1344]. Военные капитаны, руководители подразделений, вернулись ко двору и приступили к своим куриальным обязанностям. С середины 1590-х гг. разорившееся и значительно обедневшее из-за войн и экономических катаклизмов французское дворянство также начало съезжаться ко двору нового короля в поисках службы или с просьбами о восстановлении в прежних должностях. Собравшаяся в ноябре 1596 г. Ассамблея нотаблей вместе с тем констатировала печальное положение королевских финансов: доходы короны Франции не превышали показатель 1588 г., 30 млн. т.л. В таких обстоятельствах королю было рекомендовано сократить расходы на содержание двора[1345].

Однако сделать это было весьма непросто, поскольку с восшествием на престол первого Бурбона королевская семья пополнилась многочисленными родственниками этой фамилии, в одночасье ставшими принцами крови, окружение которых также стало частью двора: принцы де Конде и Конти, герцоги де Монпансье, графы Суассонские и Сен-Поль. Наконец, на королевском содержании частично находились представители семьи Валуа, дворы Луизы Лотарингской и королевы Маргариты. Служащие прежних дворов, не получившие окончательного расчета после смерти Генриха III, Екатерины Медичи и Франсуа Анжуйского, равно как их наследники также предъявили свои прошения о пенсиях или восстановлении в должностных правах. Учитывая все обстоятельства, в 1597–1599 гг. Генрих IV предпринял довольно радикальную куриальную реформу.

13 апреля 1597 г. он издал Ордонанс, придав, таким образом, максимальную публичность своему решению, целью которого было «прекращение беспорядков и путаницы, которая имеет место в доме Его Величества, по причине большого числа служащих, в нем пребывающих, и служивших еще покойным королям, его предшественникам, равно как королевам, а также служащих, пребывающих на службе с момента наследования короны Его Величеством». Во-первых, исключалось замещение должностей в случае смерти владельца или отказа от должности в силу каких-либо обстоятельств. Государственным секретарям Франции запрещалось удовлетворять прошения о восстановлении пенсий или подтверждать финансовые обязательства предыдущих королей.

Руководителям двора, включая «Главного распорядителя, Главного раздатчика милостыни, Главного камергера, Первого камер-юнкера, Гардеробмейстера, Первого гофмейстера и других главных должностных лиц», отныне нельзя было «получать и принимать какие-либо денежные суммы и письменно удостоверять какие-либо назначения», вплоть до особого распоряжения короля[1346]. Таким образом, Генрих IV попытался прекратить торговлю и спекуляцию должностями, очевидно, процветающую при дворе, равно как минимизировать расходы на ежегодное содержание своих служащих. Вместе с тем король замыкал на себя отчисления за занятия должностей или лично решал, кто именно будет ему служить, тем самым повторяя опыт Генриха III и Регламент 1585 г.

Положение о доме Генриха IV также свидетельствует о сокращении расходов на содержание двора: самая активная, многочисленная и беспокойная для двора Валуа группа придворных — камергеры и камер-юнкеры — была выведена за штат двора в 1590-е гг., представляя собой только почетное звание. Надо отметить, во время военных действий король начал практиковать раздачу почетных должностей при своей персоне, которые не были обеспечены ни реальными функциями, ни денежным содержанием и являлись знаком благоволения или военно-политического компромисса. Так, например, в РНБ сохранился документ, об условиях сдачи города-крепости Нуайона, от 7 октября 1594 г., находящегося в руках Лиги: губернатору, некоему сеньору де Клюзо, помимо значительной суммы наличных денег и аббатства Сен-Элуа, «даровалась должность королевского камергера»[1347]. Покупая, таким образом, своих противников и раздаривая почетные должности, Генрих IV, видимо, значительно их обесценил, превращая в пустую синекуру. Правда, необходимо отметить важное почетное сопровождение этих придворных постов: они давали право пребывания при дворе, участия в церемониях и право столования.

Часть придворных должностей, согласно специальной записи в Положении о доме короля, также не оплачивалась (sans gages), хотя их держатели пользовались всеми привилегиями служащих дома короля и значились в штатном расписании: речь идет как минимум о гофмейстерах, квартирмейстерах и королевских секретарях[1348]. Лица, занимавшие эти посты, могли рассчитывать только на разовое королевское благоволение, регулярное столование и доходы со своих земельных владений или рент (если таковые были). Правда, практиковалось и совмещение должностей, а в случае с королевскими секретарями также были возможны регулярные выплаты по линии канцлера Франции. Однако подобное примирение с длительной практикой неоплачиваемых должностей говорит о серьезных материальных проблемах как самого короля, так и его почетного окружения.

28 мая 1599 г., уже после завершения сорокалетних Религиозных войн, издания Нантского эдикта и окончания войны с Испанией, Генрих IV пересмотрел некоторые положения своего Ордонанса 1597 г., в пользу просителей. Видимо, это было связано как с упорядочением положения в штате королевского дома, появлением дополнительных финансовых возможностей короны, так и с продолжающимися требованиями дворянства по поводу наследования куриальных должностей. В Генеральном положении о служащих дома короля уже было декларировано (подтверждено) право передачи должности в случае смерти ее владельца или его желания покинуть королевскую службу, в пользу сына или племянника — то, что практиковало при дворе Валуа, при условии, что эта служба длилась более 20 лет. В ином случае семья теряла куриальный пост. Также Генрих IV дополнительно подтвердил все привилегии прежним членам домов семьи Валуа, которые еще не были охвачены королевским вниманием: Елизаветы Австрийской, ее покойной дочери Марии-Елизаветы, и Маргариты Французской, герцогини Савойской. Речь шла о «привилегиях, льготах, освобождении от налогов и прочих иммунитетах, предоставленных эдиктами и ордонансами Его Величества и королей, его предшественников, равно как о пенсиях, которые выплачивались в виду вдовства, при условии предоставления действительного и убедительного свидетельства о том, что их мужья выполняли обязанности в названных домах»[1349]. Очевидна очередная демонстрация политики преемственности и единства королевской семьи, незыблемость принципа исполнения обязательств королей.

Одно важное положение было зафиксировано в документе 1599 г.: Генрих IV считал себя свободным от обязательств перед бывшими придворными или служащими Генриха III, в случае, «если они были удалены или лишены своих должностей еще при жизни покойного короля»[1350]. По сути, речь шла о сторонниках Лиги, которые получили прощение от нового короля, но не право служить ему при дворе. Таким образом, Генрих IV полностью следовал по стопам своего предшественника и показывал, что действует полностью согласно его Регламентам, исключающим службу у двух суверенов сразу, в прошлом и настоящем, равно как не прощающим предательство интересов государя. Заговор маршала Бирона, последовавший уже в 1602 г., можно рассматривать как отклик на такое решение короля.

Несмотря на все меры по уменьшению числа служащих и пенсионеров двора, отсутствие полноценного дамского двора[1351], двор Генриха IV был гораздо больше двора Генриха III и постоянно рос численно и организационно. Собственно, новый король продолжал политику предшественников и был заинтересован в привлечении всех лояльных дворян ко двору, особенно тех, кто поддержал его в борьбе за корону. Постепенно все они охватывались королевским вниманием, поскольку благосостояние французской короны увеличивалось из года в год: к концу царствования реальные финансовые возможности Генриха IV на четверть превышали аналогичные последнего Валуа в 1574 г.[1352] Соответственно, траты двора, особенно в 1600-е гг. были несоизмеримы с тратами последних Валуа. Генрих IV, верный своей примирительной политике, вместе с тем стремился, и это очевидно, сделать свой межконфессиональный двор средоточием дворянской службы, максимально занять обязанностями массу придворных, с целью гарантии религиозно-политического согласия. Новый король стал практиковать для своих служащих не четырехмесячные, а трехмесячные дежурные смены-кварталы, чем увеличивал число занятых персон[1353].

Специально для представителей протестантской религии, а также для гасконцев, жителей Юга-Запада Франции и его подданных Наваррского королевства Генрих IV резко расширил границы своего военного дома за счет учреждения отрядов легкой кавалерии (chevaux légers) в 1592 г., и карабинеров в 1600 г. (с 1622 г. — мушкетеры)[1354]. Эти отряды начали оформляться уже в ходе гражданских войн и явились их прямым отзвуком. Таким образом, у короля был при себе дополнительный военный контингент из двухсот человек, проверенный в боях за его корону и готовый принимать участие в военных действиях. В то же время Генрих IV не стал отказываться от услуг швейцарской гвардии, хорошо проявившей себя в критической ситуации 1580–1590-х гг. XVI в., подтвердив в 1602 г. все ее привилегии, дарованные прежними королями[1355]. В условиях постоянных покушений на жизнь короля — бывшего гугенотского лидера, распространенностью идей тираноубийства, усиление военного дома было также связано с безопасностью монарха и членов его семьи, хотя в итоге не уберегло Генриха IV от насильственной смерти в 1610 г.[1356].

Таким образом, первому Бурбону в условиях затухания гражданских войн удалось восстановить королевский двор по образу и подобию двора его предшественников и продемонстрировать общую политику институциональной преемственности. Однако если для Валуа двор был средством замирения противостоящих лагерей и война между французами воспринималась как нечто противоестественное, то двор Генриха IV сам явился порождением войны, и с трудом приспосабливался к мирной жизни. Массовые дуэли и ссоры при дворе, о которых писал Л'Этуаль в 1600-е гг., были во многом следствием религиозных войн, во время которых выросло 23 поколения, никогда не живших в мирное время.

Еще одна черта отличала двор Бурбонов от двора Валуа: отсутствие строгого церемониала, и, соответственно театральности вместе с религиозным мистицизмом. С одной стороны, король разрывался между необходимостью поддерживать церемониальное начало и своей неспособностью его поддерживать. С другой, он не мог себе позволить исполнение церемониальной части Регламентов Генриха III, которые в свое время оттолкнули значительную часть дворян от монарха и вызвали куриальный кризис. Генрих IV не настаивал на строгом соблюдении дворянством этикета, которым тяготился сам, в результате чего его двор, несмотря на свою многочисленность, выглядел скромнее и проще. Побывавшая на первом балу в Лувре по случаю заключения мира с Испанией (1598), мадам де Симье, придворная дама Луизы Лотарингской, произнесла: «Я видела короля, но не увидела Его Величества»[1357]. Огромные толпы дворян в хаотичном порядке снова теснились вокруг короля, что отмечали иностранные послы[1358]. Исследователи даже обратили внимание на то, что изысканный и вычурный ренессансный язык времен Валуа уступил место лексически более бедному, урбанизированному и общераспространенному языку на рубеже XVI и XVII вв.[1359].

Добившись превращения двора в символ дворянского единства и национального суверенитета, Генрих IV, как настоящий рациональный монарх нарождающегося Нового времени — экономный, рассматривавший свой двор как исключительно функциональное учреждение, намеренно отдал церемониальные бразды в руки женщин, которые его окружали в 1600-е гг. и которых он использовал в своих целях, прежде всего, своей жене Марии Медичи и ее главному церемониальному консультанту — королеве Маргарите.

Король стал сознательно привлекать свою первую жену ко всем официальным церемониям, подчеркивая тем самым единство и величие королевской семьи и власти. Нужно отметить, что Генриху IV в наследство достался чужой двор, сформированный организационно и социально монархами из иной семьи, с многолетней традицией служения семье Валуа, двор, который рассматривал Бурбонов только частью этого двора, несмотря на их статус принцев крови. Генрих IV не мог и не пытался соблюдать личные принципы куриальной службы своих придворных, которые поддерживали короли Валуа, настаивая только на политической лояльности короне и верности в отношении персоны монарха. Идеальный двор не был самоцелью первого Бурбона. Оставшись единственным политическим лидером во Франции, свой двор он рассматривал только как рациональный элемент монархии, главная задача которой заключалась в осуществлении функции политического контроля за куриальной активностью. Своих жен он использовал как средство этого контроля, вменив им разные обязанности. Маргарита де Валуа была идеальной фигурой, которая требовалась Генриху IV для поддержания нового порядка, а ее двор, по сути, никогда не распадавшийся, быстро стал культурным центром большого двора.

Таким образом, в начале XVII в. во главе женского двора Франции оказались две королевы, Мария Медичи и Маргарита де Валуа; по иронии судьбы первая была настоящей, а вторая бывшей женой короля. Мария Медичи сначала ревниво отнеслась к появлению Маргариты, чем даже вызвала гнев и раздражение короля. Так, со слов Таллемана де Рео, «Генрих IV…навещал королеву Маргариту и всякий раз ворчал, что королева-мать (Мария Медичи) де недостаточно далеко вышла ей навстречу при первом посещении»[1360]. Однако очень скоро положение изменилось, ибо мудрая Маргарита оказалась незаменимым советником по части организации и регламентации придворной жизни, принятой при дворе Валуа. Живым воплощением последнего являлось также окружение прежней жены Генриха IV, прибывшее в Париж вслед за своей госпожой и расположившееся в ее новой резиденции — дворце Санских архиепископов на правом берегу Сены, напротив Лувра. С 1605 г. Маргарита регулярно консультировала царствующую королеву по различным организационным и церемониальным вопросам внутренней куриальной жизни, а затем стала ее политическим советником[1361]. Несомненно, ее приезд в Париж повлек за собой оживление придворного церемониала и его восстановление по образцу Валуа как минимум при дамском дворе, равно как в отношении мероприятий государственного масштаба. Маргарита постоянно устраивала в своем особняке разного рода представительские мероприятия, балы и приемы, равно как принимала участие в организации куриальных празднеств. Так, прием в январе 1609 г. был организован ею с большим размахом, совершенно в духе двора Валуа; Л'Этуаль писал, в частности: «Их Величествам [Генриху IV и Марии Медичи] было предложено великолепное и роскошное угощение, которое распорядилась приготовить названная дама [Маргарита] (и которое, как говорили, обошлось ей в четыре тысячи экю) […]. Только в шесть часов утра король и королева покинули ее отель»[1362]. В 1612 г. Мария Медичи, уже регентша, попросила ее подготовить праздник в честь приема испанского посла Пастраны, прибывшего на переговоры об «испанских браках» Людовика XIII и Елизаветы Французской[1363].

§ 2. Двор в зеркале критики

Королевский двор с его центральной ролью в системе власти и управления, институт, претендующий на право формировать ключевые ценности общественной жизни, встречал не только религиозно-политическое, но также интеллектуальное сопротивление своей экспансии. Начиная со второй половины XIV в., времени появления анонимного трактата «Сновидения садовника», во французской литературе формируется настоящее антикуриальное направление, представленное сочинениями Алена Шартье «О куриальной жизни/De vita curiali» (ок. 1427), Жана де Бюэя, «Жовансель/Le Jovancel» (1466), балладами Эсташа Дешана, и др.[1364].

XVI столетие породило не менее многочисленные и не менее разножанровые антикуриальные произведения: на фоне растущей италофобии Филибер де Вьенн написал ответ «Придворному» Кастильоне, озаглавив его «Философ двора/Philosophe de Court» (1547), и подчеркнув, что двор не может претендовать на высший арбитраж в деле формирования образцового поведения и нравов, поскольку сам зачастую демонстрирует противоположные примеры. Популярностью пользовался и французский перевод (1542) книги испанского автора Антонио де Гевары «Презрение двора/Menosprecio de corte», где он предостерегал придворных отдавать свою свободу двору в обмен на «сомнительное божество», куриальную службу. Наверняка, появление «Добровольного рабства» Этьена де Ла Боэси в 1563 г., и взлет тираноборческих идей во Франции во время Религиозных войн были хорошо подготовлены предыдущей литературной, антикуриальной традицией[1365].

Одним из ярких обличительных жанров второй половины XVI стали публицистические произведения, и в особенности, памфлеты, чему посвящена недавняя книга Т. Деббажи-Барановой[1366]. На одном из них — анонимном «Сатирическом разводе» — мы остановимся подробнее, поскольку он был полностью посвящен критике двора Валуа-Бурбонов, посредством обличения его основных акторов, Генриха IV и Маргариты де Валуа, где антикуриальные идеи плотно сплелись с тираноборческими. Подобная тенденция уже проявляла себя в сочинениях гугенотского публициста Франсуа Отмана, однако «Сатирический развод» стал ее самым известным воплощением[1367]. Появление этого памфлета, видимо, случилось в 1607 г., и поначалу прошло для французского общества незамеченным. Однако в последующее время он получил большое распространение, на фоне антимонархических настроений времен Просвещения, а в XIX столетии стал восприниматься как один из самых достоверных источников о жизни и нравах двора второй половины XVI в.

«Сатирический развод» также положил начало возникновению «черной легенды» о главной отрицательной героине памфлета — Маргарите де Валуа, первой жене Генриха IV, и стал причиной удивительной живучести этой легенды[1368]. До недавнего времени в специальной и популярной литературе образ Маргариты прочно ассоциировался с образом второй Мессалины, распущенной венценосной дамы, бездумно прожигающей свою бесполезную жизнь и оставшейся в истории только благодаря своим любовным похождениям[1369]. Развенчивать многовековые мифы и устоявшиеся историографические клише довольно сложно, особенно если в их основе лежат талантливо сфабрикованные псевдобиографии героев, написанные еще при их жизни, каковым является «Сатирический развод»[1370]. Более того, мы с уверенностью можем назвать его самым ярким антикуриальным памфлетом, венчающим всю средневековую и ренессансную традицию, нацеленную на борьбу с монархической тиранией и королевским произволом. Ведь его главные антигерои — королева Маргарита и Генрих IV, которые держали королевский двор, созданный по их образу и подобию.

Исследователи предыдущего времени так и не смогли ответить на вопрос о подлинном авторе этого сочинения. Вопрос об авторстве приниципиально важен, поскольку позволяет понять, чьи интересы представлял сочинитель памфлета и чьи настроения выражал, в какой мере он был связан с двором и оппозиционными общественными группами. В какой-то момент большинство историков и литературоведов согласилось с тем, что памфлет вышел из-под пера известного гугенотского историка, писателя и поэта Теодора-Агриппы д'Обинье (1552–1630), создателя едких религиозно-политических произведений, и «Сатирический развод» в XIX в. был включен в его собрание сочинений[1371]. Однако почти одновременно появились сомнения в его авторстве[1372], поскольку этот памфлет весьма отличался от всего, что было им написано ранее; также оставался открытым вопрос: что же побудило этого талантливого гугенота-писателя выбрать своей мишенью королеву Маргариту? Очевидно, что причиной не могла быть она сама, поскольку к моменту написания этого сочинения д'Обинье не видел королеву больше двадцати лет: с 1583 по 1605 гг. Маргарита де Валуа постоянно жила в Гаскони и Оверни, будучи политической изгнанницей, почти забытой при дворе. И если у него были какие-то юношеские обиды на ее невнимание и насмешки по поводу его поэтических талантов, во время его пребывания при наваррском дворе в Нераке в 1570–1580-е гг., то все это он сполна отразил в своей «Всеобщей истории», которую писал, начиная с 1600 г.[1373] Конечно, сторонников версии его авторства также смущало и смущает сейчас то, что д'Обинье до конца жизни не признавал памфлет своим творением, чему никто не смог дать убедительного объяснения. Начиная с 1620-х гг. он, продолжая писать и дожив до глубокой старости, пребывал в эмиграции в протестантской Женеве, где ему ничего не угрожало. Затем, если внимательно читать строки его автобиографии, известной как «Жизнь, рассказанная его детям», и созданной как раз в Женеве, то о королеве Наваррской он говорит почти с симпатией, и, к примеру, утверждает, что спас ей жизнь в 1584 г.[1374].

Может быть поэтому, поиски иной кандидатуры на авторство памфлета не прекращались, и рядом исследователей было поддержано предположение, высказанное еще в XVII в., что «Сатирический развод» написал историк и богослов Пьер-Виктор Пальма-Кайе (1525–1610)[1375]. Более того, в Брюсселе 1878 г. вышло отдельное издание памфлета, приписываемое этому автору[1376]. По сравнению с литературными корифеями XVI в., Пальма-Кайе — не такой известный автор, бывший протестант и поэтому католик с сомнительной репутацией, но, тем не менее, оставивший заметный след во французской литературе[1377]. Однако вместе с тем весомых доказательств его авторства, и главное, мотивов, побудивших его написать памфлет, представлено не было.

Наконец, некоторые авторы предлагали в качестве сочинителя этого произведения Шарля де Валуа, графа Оверньского, будущего герцога Ангулемского (с 1619 г.), незаконного племянника Маргариты, сына Карла IX и его метрессы Марии Туше, который, как известно, имел мотивы ненавидеть свою тетку, поскольку та лишила его права на графство Овернь, раскрыла его заговор против короля Генриха IV и, по сути, обрекла на долгое (до 1616) заключение в Бастилии[1378]. Однако, герцог был публичной фигурой, и так или иначе сведения об его авторстве должны были просочиться во французское общество, хотя бы спустя время. К тому же прекрасный стиль памфлета говорит о профессиональном литераторе, к числу которых бастард Валуа явно не относился. Действительный автор этого труда не пожелал быть узнанным, видимо, по разным причинам — на наш взгляд, одна из них заключается в том, что имя его действительно было хорошо известно при дворе, и он боялся огласки и скандала.

В РНБ в Санкт-Петербурге хранится один из списков «Сатирического развода», судя по почерку, XVII в.[1379] Водяные знаки на бумаге манускрипта показывают, что она была произведена в Лондоне в 1647 или 1648 г.[1380], и мы с уверенностью можем предположить, что памфлет был востребован и получил второе рождение во времена Фронды (1648–1653), социально-политического движения против крепнущей абсолютной королевской власти. Именно в это время королевская семья во главе с королевой-регентшей Анной Австрийской, матерью юного Людовика XIV, а также правительство главного министра кардинала Мазарини были весьма уязвимы для общественной критики, а «Сатирический развод» отвечал настроениям той части французского общества, которая желала поколебать монархический авторитет. Не случайно, уже через несколько лет, в начале самостоятельного правления короля-солнца появились и первые печатные версии памфлета (Кельн, 1660 и 1663 гг.).

Даже краткий взгляд на историю изучения «Сатирического развода» говорит о том, что дискуссия о нем далека от завершения, о чем, в частности, свидетельствуют работы Э. Вьенно, в которых она вновь скрупулезно исследовала текстологические особенности памфлета и обстоятельства его появления[1381]. Эти особенности, которые, вместе с историческими фактами, которые мы можем из него извлечь, по мнению Э. Вьенно, в итоге снова убедительно указывают на авторство Т.-А. д'Обинье. Но всегда ли текстологические доказательства являются убедительными? Да, действительно, в тексте памфлета довольно много характерных и повторяющихся в других сочинениях д'Обинье литературных пассажей и лексических особенностей. Но может быть речь идет всего лишь об имитации писательского стиля и намеренном подражании д'Обинье — ведь к моменту появления памфлета он был известен как литератор? Можно предположить, что кому-то было очень удобно переадресовать авторство именно этой непримиримой и скандальной фигуре гугенотского писателя и поэта, впавшего в немилость при дворе Генриха IV. Версия Э. Вьенно, что памфлет распространялся поначалу главным образом в гугенотской среде, тоже вряд ли может убедить в том, что его автор — протестант[1382]. На деле, в самом «Сатирическом разводе» нет никаких указаний или намеков на религиозную принадлежность его автора (авторов?), а вот содержание говорит о выраженной антимонархической риторике и хорошо укладывается в жанр язвительных сочинений монархомахов[1383].

Игнорируя работы Э. Вьенно о королеве Маргарите, многие вполне известные и серьезные исследователи до сих пор рассматривают сведения, приводимые в этом сочинении, как неоспоримые факты[1384], не говоря об авторах романизированных биографий королевы[1385]. Конечно, предпринимались отдельные попытки показать, что «Сатирический развод» сыграл огромную роль в формировании «черной легенды» о королеве — в частности, это сделал американский историк Роберт Сили[1386], но вместе с тем в специальной литературе до сих пор нет однозначного утверждения, что все, что там написано — умышленная и намеренная фикция. Мы постараемся доказать это, равно как продемонстрировать антикуриальную нацеленность памфлета.

Если обратиться к сюжетам «Сатирического развода»[1387], то среди них можно выделить несколько важных направлений: наш анонимный автор (мы будем называть его так) излагает основные исторические события, которые были связаны с королевой; останавливается на подробном перечне и характеристике ее фаворитов, настоящих или мнимых; много рассуждает о ее склонности фривольности, приводя непристойные, циничные и натуралистичные описания; время от времени возвращается к теме необходимости развода как якобы главной цели повествования; наконец, намеренно очерняет членов королевской семьи Валуа-Бурбонов и их дворы.

Социально-политическая конфронтация, длившаяся на протяжении жизни двух-трех поколений французов, привела к кризису монархической власти и сформировала в конце войны ее специфический образ как тиранической. Ролан Мунье хорошо показал, что образ короля-тирана продолжал оставаться частью массового сознания французов также в начале XVII в., что в итоге привело к нескольким покушениям на Генриха IV, и одно из них завершилось успехом 14 мая 1610 г.[1388] Конечно, жанр памфлета, ставшего столь популярным во время гражданских войн, как одного из действенных средств борьбы с противниками, можно было с успехом использовать для дискредитации короля и его толерантной, примирительной политики, равно как его семьи и его двора. И хотя повествование в тексте идет от имени Генриха IV, и поэтому не обвиняет короля в тирании напрямую, хотя слово tyran фигурирует в тексте, но неожиданно, среди прочего, этот монарх сам признается в своих грехах: прелюбодеянии, постоянной похоти, способности терпеть открытые и всем известные измены своей жены, с которой он разводится по причине близкого родства, т. е. по причине «почти» инцеста[1389]. Не является ли все это вместе взятое характеристикой короля-безбожника, без конца менявшего свою религию, не способного быть достойным главой тела Франции, а значит, в какой-то мере узурпатора трона, навязавшего французам самого себя только по праву Салического закона? Читатели «Сатирического развода» после ознакомления с этой книжкой не могли не задаться вопросом: как же такой король может творить справедливость и заниматься своим королевским делом?

По логике нашего анонимного автора, Генрих Наваррский наследовал престол от семьи Валуа, с которой всегда находился в неприязненных отношениях как принц из конкурирующей фамилии, и в памфлете устами Генриха IV эта семья предстает в зловещем свете. Причем, Маргарита на деле является неотделимой частью семейства Валуа, хотя и пытается посредничать: «Уважительное отношение этой королевы, что было ей присуще, позволяло смягчать [гнев] ее братьев и ее матери, настроенных против меня»[1390]. Далее мы встречаем утверждение, что она была любовницей своих «юных братьев», а с младшим из них — герцогом Франсуа Алансонским состояла в кровосмесительных отношениях до конца жизни, чем вызывала устойчивую ненависть и ревность старшего брата — короля Генриха III[1391]. Как известно, Ветхий Завет осуждает инцест[1392], а значит, королевская семья безбожна и распутна. Автор памфлета, продолжая нагнетать атмосферу вокруг дома Валуа, ведет к тому, что изначально проституированная женщина не может быть частью тела Франции, и брошенные Маргаритой ее незаконные дети и их печальная судьба, о чем он много пишет, — тому прямое доказательство[1393]. По логике памфлета, королева не могла поступить со своими отпрысками иначе — ведь она была порочна от природы. Почему?

Потому что, далее мы читаем в «Сатирическом разводе», она происходит из порочной семьи: ее отец Генрих II (1547–1559) открыто жил с герцогиней де Валентинуа, Дианой де Пуатье, которая приворожила его колдовством, будучи старше на двадцать лет, т. е. король не принадлежал сам себе[1394]. К тому же он сам был женат на женщине низкого происхождения, итальянке Екатерине Медичи, происходившей из банкирской флорентийской семьи, ставшей известной только в XIV в. Поэтому, описывая церемониальный скандал в Неракском замке, когда Маргарита отказалась сидеть за обеденным столом с одной из дальних родственниц своего мужа, по причине ее невысокого происхождения, автор напоминает читателям, что «во Флоренции сотни лавочников являются ее прямыми родственниками в двадцатом колене»[1395]. Правда, на момент написания памфлета женой Генриха IV также была другая флорентийка — Мария Медичи, родственница Екатерины и Маргариты, т. е. это напоминание было нацелено равно на всю семью короля — его новую, низкородную жену и, соответственно, таких же королевских детей, наследников трона. Таким образом, ставилась под сомнение легитимность всей династии и ее право на наследование Французского королевства.

Одним из самых известных и цитируемых сюжетов из памфлета является сцена, когда Карл IX, как настоящий выходец из рода купцов Медичи, не стесняется открыто торговать своей сестрой, предлагая ее тело не только Генриху Наваррскому, но также всем гугенотам Франции, всему наваррскому двору, оговаривая, что это тело уже проституировано и достойно только протестантов: «Царствовавший в то время король Карл [IX], который хорошо знал свою сестру…чтобы уговорить гугенотов, обманув и прельстив их ложным миром, заверял тысячей клятв, что отдает свою Марго не только в жены королю Наваррскому, но также всем еретикам королевства»[1396]. Обращает на себя внимание и использование автором памфлета простонародного имени Марго, явно в уничижительном смысле, в расчете на то, что репутация распутницы и низкое происхождение иного и не могут предполагать.

Однако о чем нам говорит такое отношение к семье Валуа? Автор намеренно искажает действительность, на деле хорошо разбираясь в хронологии и сути событий, современником и очевидцем которых он явно являлся. Мы видим, что памфлетист искренне ненавидит ушедшую династию, и при внешнем противопоставлении Валуа и Бурбонов, на самом деле тесно связывает ее с Генрихом IV как ее продолжателем: король женат на представительнице порочной семьи Медичи, он вернул в Париж из Оверни бывшую жену, одну из Валуа, — даму с сомнительной репутацией, Маргариту, с которой поддерживает отношения, содержит официальную любовницу — маркизу де Верней, и имеет незаконных детей от разных женщин — т. е. ведет себя как разнузданный король-тиран, нарушая Божьи заповеди. Под стать королю и его двор, ведь известный мемуарист Пьер де Л'Этуаль отмечал в своих записях за 1608 г.: «При дворе говорили только о дуэлях, распутстве и публичных домах. Там были приняты игры и богохульства. Содомия, являющаяся самым мерзким из пороков, процветала при дворе»[1397].

Такое положение вещей явно казалось настоящим содомом не только гугенотам, но также и католикам. В тексте памфлета вдруг неожиданно, для гугенотского автора (если автором считать д'Обинье), появляются хвалебные характеристики старшей сестры Маргариты, католической испанской королевы Елизаветы де Валуа, жены Филиппа II, — «весьма добродетельной и мудрой государыни», а также герцога Генриха де Гиза, главного истребителя и противника гугенотов, — «молодого принца, храброго и отчаянного»[1398].

Взяв Маргариту как объект злой критики, наш автор, обличая ее, тем самым ставил под сомнение легитимность самого правящего монарха и его семьи. Но кому из гугенотов нужна была такая цель — умалить авторитет короля, который долгое время был одним из них и даровал долгожданный религиозный мир Франции и свободу вероисповедания в 1598 г.? И что из перечисленного доказывает, что автор — гугенот? На наш взгляд, почти ничего, если не считать отдельные эпизоды: описание упомянутого церемониального скандала в Нераке, — городе, где большинство членов двора Генриха Наваррского являлись гугенотами, и злых выпадов по поводу бегства Маргариты из восставшего Ажена в 1585 г., спровоцированного в том числе подручными Генриха Наваррского[1399].

Нам кажется, что автором вполне может быть католик. Или правильнее сказать, католик, которому очень бы хотелось, чтобы его приняли за гугенота. Идеальнее фигуры для имитации среди гугенотских писателей, чем Агриппа д'Обинье, найти было трудно.

В первом печатном издании «Сатирического развода» 1660 г., опубликованном в нейтральном Кельне, есть указание, помещенное вслед за названием, что это сочинение якобы предназначено «в качестве инструкции королевским эмиссарам, уполномоченным Его Величеством по делу о расторжении его брака»[1400]. Но что на деле мы видим в тексте? Автор очень быстро и намеренно забывает, кому адресован текст «инструкции», увлекаясь и увлекая за собой читателя в свой мир сатирических обличений. Правда, сам факт появления этого указания заставляет нас думать, что наш памфлетист имеет отношение к государственной службе и умеет отделять зерна от плевел. Судя по тексту, он не являлся новичком в литературе, при этом знал канцелярский язык, а также был в курсе не только основных событий при дворе Франции, но также в Гаскони и вообще на юге Франции. Например, он в деталях пишет о миссии кардинала де Гиза в Испанию (с целью «замены» скончавшейся Елизаветы де Валуа на Маргариту), точно называя при этом год путешествия прелата — 1568–1400[1401] (кстати, в тексте практически нет других дат, за одним исключением, что указывает на автора-литератора, не историка); он также хорошо знаком с историей переговоров двора о браке Маргариты с португальским королем Себастьяном; знает про успех королевы в Гаскони во время ее первого пребывания при наваррском дворе в Нераке в 1578–1582 гг.; верно описывает детали ее отъезда из Парижа после ссоры с Генрихом III в 1583 г.; он в курсе о настоящих целях посланца королевы Маргариты, виконта де Дюраса, направленного в Испанию в 1585 г. в поисках финансовых средств для борьбы с гугенотами, и т. д.[1402].

Очевидно также, что наш аноним пребывал при дворе в 1598 г., поскольку хорошо осведомлен о миссии кардинала де Жуайеза в Рим, посланного просить папу расторгнуть брак Генриха и Маргариты[1403]. Но если возвращаться к идее об авторстве д'Обинье, тогда кажется странным, что в своей подробной «Всемирной истории» он ничего не пишет об этом сюжете, хотя и упоминает о разводе[1404]. Э. Вьенно верно отметила, что в памфлете есть явные хронологические и сюжетные лакуны, связанные с отсутствием какой-либо информации у автора или не представляющие интереса для его критики (например, успешные дипломатические и посреднические миссии королевы Наваррской во Франции, Фландрии и Гаскони-Наварре в 1576–1580 гг.)[1405]. Вместе с тем, она также показала, что наш автор практически выдумал фантастические истории об ее пребывании в крепости Юссон в 1587–1605 гг., во время ее вынужденной ссылки, даже не представляя себе местоположение замка и его внутреннее устройство, количество придворных, ее окружавших. Впрочем, д'Обинье также демонстрирует в своем главном сочинении абсолютное незнание того, чем королева занималась в Оверни.

Таким образом, мы невольно снова возвращаемся к фигуре П. Пальма-Кайе, прежде — гугеноту, состоявшему в 1580-х гг. при дворе сестры Генриха Наваррского Екатерины де Бурбон, бывшего свидетелем приключений Маргариты в Гаскони, и ненавидимого тем же д'Обинье за занятия алхимией и обращение в католичество в 1595 г.[1406]. Однако, ведя рассказ от имени Генриха IV, короля-рогоносца в неисчислимой степени, наш памфлетист по сути издевается над ним, тщательно ведя реестр фаворитов Маргариты. Мог ли это делать Пальма-Кайе? Его главная книга по истории Гражданских войн во Франции — «Les Chronologies Septénaire et Novénaire» — носит панегирический характер по отношению к королевской власти и восхваляет короля новой династии. Не случайно Генрих IV назначил его придворным космографом с хорошей пенсией[1407]. Что же могло в таком случае заставить его стать столь неблагодарным по отношению к своему покровителю? Ответа нет. К тому же, в 1607 г., в момент появления памфлета, Пальма-Кайе было 82 года. Принимая во внимание многочисленные скабрезные пассажи «Сатирического развода», вряд ли можно рассматривать серьезно в качестве автора этого сочинения кандидатуру престарелого историка, который дорожил своей репутацией и пенсией, и явно хотел спокойно дожить оставшееся ему время.

Сам автор памфлета наверняка понимал, что любой современный ему историограф громко заявит о лживой интерпретации событий и фальсификации фактов, поэтому скрыл свое имя и не афишировал свое творение. Чего только стоит утверждение о том, что девочка из королевской семьи была любовницей своих «юных братьев». Любой человек, имеющий отношение к королевскому двору, прекрасно знал строгий распорядок дня детей Франции, которые находились под постоянным контролем и надзором нянек, воспитательниц, гувернанток, фрейлин, камеристок, и которые ежечасно выполняли свои обязанности публичных персон при утреннем подъеме монарших особ, мессе, вечерне, завтраках и обедах, балах и охоте. Даже легкий флирт шестнадцатилетней Маргариты с герцогом Генрихом де Гизом весной 1570 г. показался королевской семье оскорбительным, и девушку заперли в ее апартаментах по приказу короля, о чем с сожалением писал к своей сестре и матери герцога, мадам де Немур, кардинал Лотарингский. Этот суровый прелат, которого трудно обвинить в расположении к распутным дамам, и который прекрасно знал, что происходит при дворе, в своем послании явно защищает Маргариту от нападок ее семьи, виня своего племянника — молодого герцога — в слишком настойчивом внимании к принцессе и резюмируя в итоге: «Вот что получается, когда он не прислушивается к моим советам»[1408].

Трудно себе представить, чтобы будущая королева Наваррская могла позволить себе неподобающее ее рангу поведение при дворе, находясь при этом под неустанным наблюдением своей матери и братьев-королей, Карла IX и Генриха III. В своих Мемуарах, повествуя о смерти фрейлины м-ль де Турнон во время путешествия по Фландрии в 1577 г., Маргарита особо отметила роль в ее печальной судьбе слишком строгой матери, гофмейстерины графини де Руссильон, и тем самым невольно нарисовала нам портрет Екатерины Медичи, действительно очень жесткой по отношению к своим младшим детям[1409]. Знал ли обо всем этом наш автор? Не мог не знать, ибо перед нами человек, вхожий ко двору. Значит, истина была искажена им намеренно, в пользу главной цели «Сатирического развода» — обличить нравы королевской семьи Бурбонов и ее окружения, королевского двора, которые, по его мнению, не изменились со времен Валуа. Наш автор и не стремился приводить только правдивые сведения, которые бесспорно знал, но при этом умело перемежал их со слоями вымысла, создавая ядовитую легенду с целью дискредитации нравов королевской фамилии, двора и в целом монархической власти.

Несмотря на явную близость ко двору, скорее всего, наш анонимный автор не являлся непосредственным свидетелем драматических событий 1585–1587 гг. в жизни Маргариты: во всяком случае, судя по тексту памфлета, он уже вынужден был придумывать истории про Маргариту и пользоваться различными слухами. Так, он упоминает про некое письмо Генриха III Генриху Наваррскому по поводу королевы Наваррской, написанное якобы сразу после Аженских событий осени 1585 г.: «Король, ее брат, узнав о ее бегстве [в Овернь]…. написал мне, что если бы я последовал его совету прибыть в Париж и обращался бы с женой, как она заслуживает… я не пребывал бы в печали, а он — в беспокойстве от этих тревог»[1410]. На деле этого послания наверняка не существовало. Во всяком случае, в опубликованной переписке Генриха III за этот период времени оно отсутствует: между августом 1585 г. и февралем 1586 г. король вообще не направлял писем своему зятю, поскольку сам пытался договориться с сестрой[1411]. Потом, наш автор явно из вторых рук знает детали отъезда Маргариты в замок Карла, ее ареста в замке Ибуа и переезда в крепость Юссон. Ему ничего не известно об истинных причинах получения Маргаритой свободы в феврале 1587 г., и он импровизирует перед читателями, выдерживая логику и форму своего повествования, потому что говорит о неотразимых чарах пленницы в отношении коменданта крепости маркиза де Канийака, не упоминая при этом по настоящие чары — деньги и солдат герцога де Гиза, пришедших на помощь королеве Наваррской[1412].

Однако он явно находился при дворе в 1605 г., когда Маргарита вернулась в Париж по приглашению Генриха IV, поскольку подробно описывает убийство ее приближенного Дата Сен-Жюльена и последующую казнь виновника — сеньора де Вермона (1606), равно как появление ее нового фаворита — сеньора де Бажомона (1607 г.; отсюда точная датировка памфлета)[1413]. Он также пишет с раздражением, что двор королевы в отеле Санс вынужден содержать король, равно как ее многочисленные благочестивые расходы на монастыри и приходы[1414]. По его мнению, это показная набожность должна вызывать осмеяние и осуждение у парижан, знающих дурную репутацию этой дамы. Налицо желание памфлетиста угодить определенного рода публике, оказав влияние на общественные настроения. Он явно не в курсе настоящих, политических причин возвращения Маргариты, потому что пишет, что «она сама решила вернуться», чтобы влиться в порочный мир двора, с полного позволения короля, репутация которого полностью соответствует репутации его первой жены[1415].

Таким образом, мы склоняемся к мысли, что автор этого памфлета — скорее монархомах, чья молодость пришлась на Гражданские войны, и который так и не смог найти свое место в эпоху мирного времени. Не исключено, что памфлетист мог быть на службе графа Оверньского, мстящего таким образом из своего заключения, или у кого-то из семьи Гизов, потерявшей все свое влияние вместе с надеждой на трон. Хотя не исключено, что памфлет написал отвергнутый королевой писатель, чья творческая карьера не сложилась по каким-то причинам. Так или иначе — перед нами сатирическая биография не столько Маргариты де Валуа, сколько Генриха Наваррского — Генриха IV, и, по иронии судьбы, по сути, первое биографическое сочинение о них обоих, причем, написанное при жизни бывших супругов.

Этот политический памфлет, который мы вправе рассматривать как самое яркое антикуриальное, антимонархическое и тираноборческое произведение рубежа XVI и XVII вв., явившееся следствие Религиозных войн и запоздалым ответом на возобновление политики абсолютизма, свидетельствовал также о том, что антикуриальные настроения продолжали быть частью французской общественно-политической мысли. «Сатирический развод», наряду с другими публицистическими сочинениями, стал орудием политической борьбы, которая активно продолжалась при дворе первого Бурбона, и был рассчитан на распространение прежде всего среди придворных. Само его появление доказывает в том числе, что институт двора к моменту появления этого памфлета был полностью восстановлен, воспринимался как продолжение двора Валуа, а общество двора и его главные акторы являлись полноценным объектом для критики.

Заключение.

Двор в XVI в.: итоги эволюции института власти и управления

Французский королевский двор XVI в. как институциональное системное явление, профессиональная корпорация, никогда не становился предметом специального изучения. В какой-то мере это объясняется интересом научного сообщества к социальным и церемониальным сторонам его функционирования, связанным с основными исследовательскими тенденциями в отечественной и западной историографии. Отталкиваясь от рассмотрения эволюции главных системных элементов куриального института — его структуры, должностной номенклатуры, подразделений, функциональных обязанностей, субординационных связей, мы попытались показать, что он формировался под непосредственным влиянием внутренних и внешних социально-политических, правовых и отчасти культурных факторов. Полученный результат позволяет нам говорить о дворе XVI в. как о позднесредневековом, Ренессансном по форме дворе, самом авторитетном институте власти и управления Французского королевства, сформировавшем общество двора как элитарную социальную конструкцию и профессиональную корпорацию гораздо ранее времени, о котором писал Н. Элиас. Это общество, как и Ренессансный двор, можно называть обществом переходного периода, поскольку оно находилось в процессе трансформации от феодальных форм к модели Etat moderne, разделяя в то же время традиционные представления о куриальной службе, подчеркивающие личностный характер связей с монархом. Очевидно, что оно являлось результатом эволюции общества предыдущих средневековых дворов, и в тоже время было более профессиональным, высокоформализованным, самодостаточным, обеспечившим завершение этой трансформации, равно как институциональную и социальную преемственность: двор Бурбонов XVII в. стал его непосредственным порождением.

Изучение института двора конца XV–XVI вв. было бы невозможно без пространного взгляда на эволюцию различных должностных структур, функций, полномочий должностных лиц, — процесс, инспирированный постепенной концентрацией властных возможностей короной Франции, изменениями природы самого средневекового государства. Мы показали, что при королях династии Капетингов, сохранивших ключевые куриальные посты и подразделения предыдущей династии как необходимое условие легитимности, придворные службы смогли обрести функциональное наполнение в условиях, когда корона начала возвращать себе реальные функции публично-правового характера. Появление первых куриальных ордонансов в середине XIII в. означало правовое и институциональное оформление различных домов, служб двора, больших и малых функциональных подразделений.

Ключевым структурным звеном средневекового двора являлась Королевская палата, ставшая центром принятия королевских решений уже при Людовике IX Святом и позднее закрепившая свое исключительное положение в институциональной системе двора благодаря близости к телу монарха, главному источнику власти и богатства, социального престижа и превосходства. Этот особенный статус сделал из служащих Палаты первых профессиональных и потомственных придворных: робкие тенденции к наследованию куриальных должностей XIV в. во второй половине XV в. постепенно усиливаются, превращая их в наследственное достоинство, конкретного лица или семьи, в правовом смысле.

Политические обстоятельства стали главными факторами, поставившими в прямую зависимость процессы эволюции королевского двора в XIV–XV вв. Последствия Столетней войны и феодальные усобицы сделали двор королей Франции династии Валуа скромнее и церемониально проще, чем в предыдущее время, однако именно его институциональный статус в итоге позволил ему стать цементирующей основой, объединившей на своей основе сеньориальные дворы в конце XV в. У этого двора всегда было важное преимущество: его держал король, символизирующий тело страны, суверен и сюзерен одновременно, обладатель Божественного помазания, главный распорядитель благ и должностей. Держатели ключевых куриальных должностей, в том числе трех коронных постов, т. е. несменяемых и наиболее почетных в государственной должностной иерархии, сочетали в своей деятельности делегированные им публичные функции управления отдельными объектами или процессами в государстве, равно как патримониальные обязанности обеспечения ежедневного распорядка жизнедеятельности монарха. Впрочем, мы отмечаем, что институциональные изменения в позднем французском Средневековье шли неравномерно, и во многом также зависели от субъективного фактора — характера власти и образа жизни конкретного монарха. Тем не менее, к концу XV в. они привели к тому, что королевский двор являлся двором политически централизованной Франции, способным выполнять функцию главного властного института всей страны.

В отношении продолжающейся в литературе дискуссии о степени и характере влияния самого пышного двора Европы позднесредневековой эпохи, бургундского, на французский двор второй половины XV–XVI вв., мы можем констатировать наличие отдельных церемониальных и организационных заимствований, которые, однако, не носили системного характера и не являлись повторением, адаптацией или имитацией бургундских порядков. Причем, эти заимствования происходили не в одночасье и имели опосредованный характер, поскольку проистекали от европейских дворов, испытавших бургундское влияние. Мы можем лишь согласиться с тем, что элементы большого государственного церемониала герцогов Бургундии, применяемого для организации значимых мероприятий, были действительно используемы во Франции, встроенные в куриальную и государственную церемониальную систему.

Покончив с судьбоносными внешними и внутренними политическими вызовами во второй половине XV в., короли Франции приступили к целенаправленной концентрации политической власти, которую можно было реализовать, придав двору характер главного представительного, социально — политического и культурного института Франции, сделав его не только объектом, но также субъектом публично-правовых решений. Воля короля и воля его двора зачастую стали отождествляться.

Монархи первой половины XVI в., присвоив себе или наследовав все права исчезнувших феодальных домов, стали единым и единственным источником высшей власти, ее символического воплощения — высшего достоинства, Величества (Majesté), преобразованного затем в форму обращения к королевской особе и уже употреблявшегося во времена Франциска I и Генриха II. Именно король и его двор во многом превратили французское XVI столетие в эпоху Ренессанса.

Как показывает проведенное исследование, вопреки устоявшемуся мнению в западной историографии, одной из главных черт Ренессансного двора периода Франциска I (1515–1547) стало его кардинальное структурное, церемониальное и персональное обновление, в соответствии с претензиями на реализацию абсолютной власти и права короля творить закон для всей Франции, при сохранении базового организационного капетингского начала, — заглавной роли Королевской палаты и неизменной номенклатуры ключевых куриальных служб.

В середине XVI в. во Франции утвердилось понимание того, что двор в стране один и един; куриальные должности, отныне воспринимавшиеся как достоинство (dignité), т. е. право соучаствовать в принятии публичных решений посредством всех механизмов, предоставляемых двором, неразрывно сплелись с традиционным представлением о дворянской верности (fidélité) королю, что позволило закрепить взаимные обязательства короны и придворных. Именно эти обязательства привели к формализации права наследования должностей и гарантии должностной несменяемости, равно как утверждению правила невозможности отнять однажды дарованные привилегии, при условии полной политической лояльности служащих и соблюдения правил придворного общежития. Желание утвердить исключительное положение двора как социально-политического центра государства привело к появлению в 1560–1580-х гг. нового типа документов, регулирующих организационную, функциональную и церемониальную систему как всего куриального института, так и его отдельных служб: место ордонансов заняли королевские Регламенты, которые имели силу ордонансов в правовом и организационном пространстве двора. Они не подлежали обязательной регистрации в Парижском парламенте и давали королю возможность политического и кадрового маневра, права безраздельно управлять куриальными процессами. Правда, Генеральные штаты 1560 и 1588 гг. пытались вмешиваться в это право, и небезуспешно, особенно в части сокращения финансирования и численности придворного штата, однако короли, выполняя резолюции этого сословно-представительного органа, всякий раз возвращались к исходному положению и продолжали целесообразную на текущий момент куриальную политику.

Стоит отметить вместе с тем, что короли XVI в., по нашему убеждению, не обладали четким стратегическим планом действий в отношении своего двора и никогда не ставили себе целью и политической задачей подчинить себе общество двора. В отношении последнего скорее действовал принцип достижения компромисса с позиции силы. Логика куриальных преобразований — реформ и отдельных мероприятий — заключалась прежде всего в желании короны адекватно реагировать на текущие вызовы, главным образом, политического и организационного порядка, и делать это, прежде всего, добиваясь эффективности функционирования придворных служб, тесным образом связанных с остальными государственными структурами власти и управления.

Институциональная и организационно-правовая унификация двора, ставшая целеполаганием французской короны, являлась следствием унификации политической и была продиктована также ростом королевского двора, влиянием «младших домов» двора — дворов королев и членов королевской семьи — и их борьбой за свое место в системе большого двора. Наделяя равными привилегиями всех служащих большого двора в первой половине XVI в., короли вместе с тем выстроили иерархию домов членов королевской семьи, что было закреплено в церемониальном порядке: служащие дома короля всегда предшествовали остальным.

Франциску I важно было не только функционально и организационно преобразовать свой двор, но также встроить его вновь созданные структуры во французский церемониал, государственного и куриального значения, который, в свою очередь, также усложнялся и совершенствовался. Именно церемонии были призваны подчеркнуть иерархию рангов и должностей, стать показательным средством управления двором, обществом и государством, репрезентацией королевской власти. Эта иерархия, однако, пребывала в постоянном движении на протяжении всего XVI в., в том числе по причине продолжающихся изменений в структуре французской элиты и возникновения куриальных политических клиентел, что приводило к конфликтным ситуациям при определении королями места отдельных знатных лиц или семей во время церемоний и важных мероприятий. Местнические ссоры самых привилегированных семей Франции — Бурбонов, Гизов и Монморанси, переросшие во второй половине XVI в. в открытое политическое противостояние, начались именно в правление Франциска I.

Одной из важнейших характеристик и отличительных черт Ренессансного двора являлось признание права женщин, в первую очередь, коронованных дам, на соучастие при принятии организационно-политических решений. Начиная с конца XV в., усилиями Анны Бретонской, впервые во французской истории был создан профессиональный дамский двор, где знатные женщины и девушки обладали официальными должностями и обязанностями, с соответствующим ежегодным жалованьем. Королевский двор превратился в публичное институциональное пространство, особый элитарный мир, со своими правилами политической игры, в которую быстро были включены женщины, поскольку эта игра давала возможность для реализации личных и семейных стратегий: дамы получили официальный статус служащих, наравне с мужчинами, и также были вовлечены, прямо или косвенно, в процесс влияния на принятие государственных решений, зачастую являясь гарантом политической и материальной стабильности для своих семей. Официальный статус королевских фавориток при дворе, предполагающий наличие негласного права советов королю, свидетельствовал о том, что женский фаворитизм, как и мужской, становился куриальным политическим фактором. Более того, в XVI в. двор Франции стал ассоциироваться часто с королевами и знатными дамами, с «градом женским».

В ходе нашего исследования удалось показать, на примере регентского двора королевы-матери Екатерины Медичи (1519–1589), что дамские службы по составу превосходили численность мужских служб ее дома, будучи более разнообразными и специализированными, но при этом уступали в общей численности служащих, поскольку мужчины преобладали. Структура дома королевы с разделением на службу при королевских апартаментах, обслуживающие службы, духовную и военную составляющую, во многом повторяла структуру дома короля. Благородные дамы, подобно королеве, разделявшей прерогативы и полномочия своего коронованного супруга, также напрямую зависели от социального ранга и должностного статуса, знатности своих мужей или отцов. Просопографический взгляд на носителей ключевых постов двора Екатерины Медичи и Карла IX 1560-х гг. показал, что при дворе служили целые семьи, и, судя по повторяющимся родовым именам и титулам в штатных росписях, начиная с XV в., в течение не одного поколения, формируя фамильные кланы и родственные группы.

Выбор и привлечение ко двору новых придворных всегда был тесно связан с политическими обстоятельствами и желанием королей создать при дворе систему управляемого социально-политического баланса. Корона поддерживала свою линию на сохранение наследственности и стабильности должностей, поскольку от этого зависела вся институциональная конструкция двора, его важный системный элемент; и при этом была вынуждена считаться с требованиями руководителей куриальных служб — зачастую возглавлявших придворные кланы, лоббировавших на нижестоящие должности своих клиентов; но с другой стороны, пыталась исключить возможность проникновения ко двору нежелательных или случайных лиц. Практика ежегодного пересмотра штатного расписания и личного знакомства короля с куриальными служащими начала применяться именно в это время.

Например, мы продемонстрировали, что ни одна из перечисленных дам и фрейлин не попала в дом Екатерины Медичи случайно. Практически все они являлись потомственными придворными и занимали место при королеве в соответствии с положением их семей при дворе и/или в системе публичного управления. Женская составляющая двора, общество «галантных дам», с его четкой иерархией должностей и рангов, сложным, политическим по сути, отбором претендентов на вакантные места при королеве, стали системным элементом всей куриальной конструкции, чего не было в предыдущих столетиях. Политические посты гофмейтерины и дам свиты, зарезервированные для герцогинь и принцесс — носительниц наивысшего титулярного достоинства, с менявшимися лицами от царствования к царствованию, зависели напрямую от социально-политического (а позже и религиозного) расклада при дворе, статуса и влияния их мужей.

Еще одной важной чертой этого дамского двора было совмещение должностей, как внутри одного дома, так и в иных домах членов королевской семьи, аналогичное в мужских подразделениях двора. Тем самым горизонтальные и вертикальные связи двора, нацеленные на укрепление куриального института, становились поддержкой французской короны.

Регентша Екатерина Медичи, будучи фактической правительницей Франции в 1560-е — начале 1570-х гг., использовала свой дамский двор как главное средство управления королевством, на какое-то время превратив его в центральную часть всего куриального института. Именно в ее правление организационная интеграция дома королевы в остальной двор завершилась, что стало одной из характерных черт ренессансного двора, а в 1585 г. Генрих III законодательно закрепил церемониальные элементы этой интеграции своими Регламентами. Став активными акторами французской куриальной и государственной жизни, вслед за своими королевами, знатные женщины двора XVI в. навсегда вошли во французскую политику и систему публичной власти, поколебав монополию мужчин. Формализованный законодательно придворный церемониал и производный от него этикет в итоге позволили создать собственное политическое и церемониальное пространство королевам Франции, хотя этот церемониал полностью повторял все ритуальные элементы церемониала дома короля.

Мы подчеркнули, что по инициативе Екатерины Медичи было предпринято несколько попыток куриальной и церемониальной реформы, с целью укрепления института двора, что было сопряжено также с представлением двора в новой роли миротворческого института, впервые продемонстрированной во время «Большого путешествия» 1564–1566 гг. Меры по обустройству своего двора, предпринятые в царствование Карла IX (1560–1574) по инициативе его матери, носили системный характер и касались организационного, структурного, функционального, правового реформирования или обновления практически всех куриальных служб и подразделений двора. В свете куриальных Регламентов Карла IX становится яснее роль Рекомендаций Екатерины Медичи Генриху III 1575 г.: королева-мать во многом пересказала отдельные положения этих документов, сделав выжимку из ключевых фраз, добавив к этому необходимые недостающие детали.

Необходимость постоянных преобразований при дворе была связана с потребностью регулярного нормативно-правового и организационного оформления работы отдельных служб двора, которые постоянно росли численно и развивались структурно, наряду с фактором религиозного и социально-политического размежевания дворянства. Миротворческая политика короны была нацелена в равной мере как на внутреннюю, так и внешнюю среду двора. Эти преобразования, конечно, были осложнены тем, что во главе страны в 1560-е гг. де-факто находилась женщина-иностранка, с ограниченными финансовыми ресурсами, которой очень скоро пришлось столкнуться с масштабными гражданскими религиозными войнами в стране и борьбой аристократических кланов. Инициированные короной мероприятия по проведению куриальных преобразований были нацелены прежде всего на религиозно-политическое умиротворение Франции, наведение организационного порядка в управленческом центре страны. Корона, даже в сложных обстоятельствах, никогда не отказывалась от роли инициатора куриальных изменений, рассматривая это как выражение своего политического приоритета и одновременно гарантию стабильности функционирования всего государственного механизма.

Куриальные мероприятия помогли подготовить последующие законодательные инициативы Генриха III (1574–1589) и сохранить организационную и социальную основу двора, что было важно в условиях разгара Религиозных войн и постепенной потери управляемости в королевстве. В свою очередь, это позволило короне продолжать отвечать на внешние и внутренние вызовы, сохранив за двором роль главного политического института государства. Однако Гражданские войны расшатывали церемониальные и организационные основы двора, а значит, ослабляли сам институт и куриальную дисциплину, а события Варфоломеевской ночи в королевской резиденции — Лувре, в августе 1572 г., поколебали само миротворческое назначение двора, а значит, авторитет и Величество короля.

Генриху III потребовалось начинать новую большую реформу двора, что было обусловлено исключительно политическими вызовами. Последний Валуа явился также последним королем-неоплатоником, носителем ренессансной образованности, верившим в миротворческую миссию своего двора. В условиях мирной передышки, которой удалось добиться в 1577–1584 гг., были подготовлены и внедрены в жизнь Всеобщие регламенты 1578 и 1585 гг., равно как иные акты, уточняющие отдельные куриальные функции, процедуры и ритуалы. Генрих III был вынужден уделять особое внимание организации придворной жизни, поскольку все его царствование было связано с борьбой за удержание короны с двумя главными фамилиями Франции, открыто оспаривавшими его власть — Гизами и Бурбонами, равно как их многочисленными союзниками из числа дворянских клиентел. Причем, герцоги Гизы, как мы смогли представить, предпринимали попытку совершить куриальный переворот в 1572–1574 гг., сразу после событий в Лувре, попытавшись присвоить власть над двором благодаря обладанию двумя ключевыми должностями — Главного распорядителя французского двора и Главного камергера. Эта попытка вызвала ответную реакцию короля в виде появления Регламента двора 1574 г. и последующих действий по умалению их влияния.

Вслед за своим братом, Генрих III проводил политику целенаправленного устранения членов семьи Гиз-Лотарингских от реальных полномочий при дворе, путем перераспределения функций среди куриальных служб и создания новых подразделений. На конкретных примерах мы показали, что король пытался максимально укрепить свою клиентелу при дворе посредством назначений на подвластные Главному распорядителю двора должности своих сторонников. Вместе с тем, нужно отметить, что Гизы, обладавшие крепкими позициями при дворе в течение нескольких десятков лет, в свою очередь, также не упускали возможности расширять число своих клиентов, главным образом, в тех подразделениях, которые контролировали лично — при Королевской палате и иных куриальных ведомствах. Двор был полем битвы за Францию.

Реформируя двор, Генрих III столкнулся с необходимостью окончательно решить вопрос об организационно-правовой системе высших социальных рангов, совместив принципы происхождения, должностного положения и фавора, личных предпочтений, завершив начинания своих предшественников. Именно эта система будет затем воспроизводиться и развиваться королями из рода Бурбонов, и мы согласны с мнением французских коллег о том, что уже в 1580-х гг. Генрих III заложил ее законодательные и организационные основы. Согласно королевским актам, принцы и принцессы королевской крови, потомки Людовика Святого, отныне всегда предшествовали любым «иностранным принцам» — герцогам и принцам из иных суверенных домов, после которых в иерархии следовали носители главных коронных чинов Франции, и уже после — герцоги-пэры, светские и духовные, а также прочие дворяне, начиная с герцогов без пэрского титула. Высокое «качество крови», однако, далеко не всегда означало соответствующие властные или политические возможности и больше относилось к незыблемой статусной и церемониальной позиции.

Реальные публичные полномочия конкретному лицу мог вменять только монарх.

Куриальная реформа 1585 г. способствовала утверждению и упорядочению социальной и должностной стратификации при дворе, закрепив королевские решения относительно рангов, их соответствия должностям, титулам и месту в церемониальном пространстве. Эта иерархическая система, конечно, была подвижной, как в силу продолжающихся социальных и статусных трансформаций в среде дворянства, так и в связи с регулярными вмешательствами самой короны в ее формирование. Последнее зависело от политической целесообразности и текущей ситуации, когда семья Валуа пыталась обеспечить свою безопасность и укрепить свое исключительное положение, нарушая сложившиеся иерархические скрепы. Только XVII столетие, новая эпоха и новый двор завершат правовое и социальное конституирование французской элиты.

Особо нужно отметить, что Регламент 1585 г. впервые вписал в куриальный церемониал всю социальную элиту Франции, представителей всех трех сословий страны, которые могли рассматривать себя как общефранцузское представительство при монархе, приобщенное ко двору, власти и управлению. Единое тело двора, скрепленное королевскими актами о рангах и Всеобщим регламентом, по замыслу монарха, было призвано обеспечить мир во Франции. Общество двора, ранжированное социально и пространственно в Лувре, рассматривалось королем как представительство всего королевства, гармоничный и отлаженный неоплатонический и ренессансный мир. Двор как микрокосм всей Франции был его целью, в отличие от королей Бурбонов, отождествлявших Францию не столько с двором, сколько с персоной его держателя.

Очевидно также, что куриальный церемониал, учрежденный решениями 1585 г., обладал чертами публично-правового порядка, т. е. формализованной государственной церемонии, наряду с большими и значимыми государственными мероприятиями. Генрих III стремился сделать двор главным церемониальным и сакральным центром Франции, средоточием ежедневного прославления королевского Величества и божественной природы королевской власти, но только Людовику XIV при иных внутренних обстоятельствах удастся реализовать этот замысел, придав общегосударственный характер всем видам церемоний с участием короля.

При всех куриальных катаклизмах, когда организационно-правовые задачи реформирования 1570-х — 1580-х гг. напрямую зависели от политических и религиозных вызовов, двор как сложная институциональная система сопротивлялся своему распаду. Одним из свидетельств этого стало дальнейшее совершенствование функционирования одной из важнейших составляющих большого двора — дамского. Мы отмечаем, что Регламенты Генриха III не просто подтвердили самый высокий ранг персоны королевы в системе двора, разделяющей божественную власть своего коронованного супруга, но также вписали королев Франции в абсолютистский порядок, при котором они являлись незыблемой опорой и основанием монархической власти. Дамский двор во главе с королевами, таким образом, являлся важным системным элементом большого двора, интегрированным в него церемониально и функционально, связанным тесными родственными и клиентельскими связями.

Ренессансная эпоха принесла также особое отношение к королевским детям, отныне называемым «детьми Франции», что выразилось, прежде всего, в институционализации их домов, ставших самостоятельными подразделениями и полностью включенных в систему большого двора благодаря единому церемониальному порядку, утвержденному Регламентами Карла IX и Генриха III. На примере двора сестры последних Валуа, Маргариты, в замужестве королевы Наваррской, мы смогли проследить особенности личных, социально-политических и организационных связей двора дочери Франции и французского двора в 1578–1605 гг. Стоит подчеркнуть, что этот двор являлся уникальным, поскольку продолжал быть на содержании у французской короны, в том числе по причине его особой, миротворческой и церемониальной миссии, с перспективой возможного объединения французского и наваррского дворов: Всеобщий Регламент 1585 г. был рассчитан в том числе на участие в куриальных церемониях наваррской четы и членов их двора.

Штат дома Маргариты был сформирован как результат религиозно-политического компромисса, где интересы основных католических и протестантских акторов так или иначе были соблюдены: среди придворных дам и кавалеров оказались наследственные придворные, прямые протеже Генриха III, Екатерины Медичи, Генриха Наваррского и его окружения, наконец, самой королевы Наваррской. Среди ее служащих мы видим много потомственных придворных, равно как близких родственников, семейные пары, тесным образом связанные родственными отношениями с парижским двором и южной провинциальной знатью, исключительно из среднего и мелкого дворянства, а также представителей аноблированных семей чиновников и магистратов.

Наваррский двор Маргариты, с резиденцией в Нераке, подобно французскому двору, пронизывали множественные вертикальные и горизонтальные родственные отношения, цементирующие это общество и делающие его субъектом реального организационно-политического влияния в Гиени-Гаскони-Наварре. Двор дочери Франции организационно повторял французский двор и функционировал по его правилам, пытаясь реализовать свою примирительную миссию в политической сфере. В условиях мирной передышки (1578–1584) межконфессиональный и весьма привлекательный для дворян юга Франции наваррский двор представлял собой феноменальное явление, настоящего институционального агента влияния в регионе, став гарантией соблюдения Религиозного мира. Однако в условиях возобновления Гражданских войн в 1585 г. двойственное положение дома Маргариты стало одной из причин распада единого пространства наваррского двора. Попытка католического французского двора распространить свое влияние на гугенотский в своей основе, наваррский двор, запустив интеграционные механизмы в виде дамского политического посредничества, культивирования ренессансных культурных и интеллектуальных идеалов, новых церемониальных норм, в итоге потерпела неудачу. Религиозно-политическое размежевание и растущая власть и амбиции дома Бурбонов требовали более радикального разрешения гражданского конфликта, и, соответственно, диктовали наваррскому двору иную роль, исключающую компромисс и посредничество во второй половине 1580-х гг.

Всеобщий Регламент 1585 г., таким образом, носил многовекторный характер и был революционной по характеру и масштабам куриальной реформой XVI в. Вновь подчеркнем, что Генрих III был убежден, что именно исключительная институциональная и церемониальная упорядоченность двора способна стать фактором консолидации королевской клиентелы и сплочения умеренного католического дворянства Франции, могущего противостоять как ультракатоликам, так и гугенотам. Корона старалась маневрировать, выбирая политическую и конфессиональную середину и делая ставку только на лояльных себе лиц, разного происхождения и ранга, поэтому король лично редактировал Регламент 1585 г. и его Порядки, издавая их под конкретных дворян. Возможно, в мирных условиях такое куриальное реформирование имело бы успех, однако введение Регламента 1585 г. совпало с началом «Войны трех Генрихов» — военной кульминацией Религиозных войн, и во многом спровоцировало эту войну. Таких последствий не мог предвидеть Генрих III.

Таким образом, первая попытка установления абсолютистских порядков при дворе, начатая еще в конце XV в., обернулась всеобъемлющим кризисом королевской власти. Можно констатировать, что в момент открытого вооруженного противостояния второй половины 1580-х гг. двор Генриха III не выдержал внешних и внутренних вызовов, в том числе по причине оставления королем главной церемониальной резиденции — Лувра, и в 1588–1589 гг. распался на несколько частей, исчез как общество двора, но не как институт. Конечно, его полное восстановление затем растянулось на несколько лет, однако оно не было бы возможным, если бы новый король, Генрих Наваррский — Генрих IV Бурбон, не опирался на регламенты своих предшественников и опыт организации церемониальной жизни, и, наконец, на служащих двора Валуа. Немаловажным фактором стал и его политический союз, начиная с 1593 г., с обеими королевами — вдовой и сестрой покойного короля, а затем и интеграция их дворов во двор короля, свидетельствующие о целенаправленном процессе институциональной куриальной преемственности.

Очевидно, что главными причинами социально-организационного распада двора Генриха III стало наличие в королевстве иных политических центров, присвоивших себе суверенные права — герцогов Гиз-Лотарингских и Католической Лиги, а также короля Генриха Наваррского и Гугенотской конфедерации, которые открыто, вооруженным путем, оспаривали корону у династии Валуа и подорвали всю куриальную систему, добившись разделения двора и дворянства, умалили авторитет Генриха III. Сложносоставный и торжественный церемониал, символизирующий единство государственного института и монархической власти, который мог себе позволить только сильный монарх с неограниченной личной властью, соответствующей харизмой, значительным финансовым потенциалом, вступил в противоречие с реальными властными возможностями Генриха III, которые сжимались, как шагреневая кожа, и воспринимался дворянским обществом как форма королевской тирании. В тоже время король разрывался между своим ренессансным мироощущением и стремлением к межконфессиональной гармонии, и жестокой картиной реального контрреформационного мира, которые расходились все дальше. К концу 1580-х гг. королевский двор Франции, «наш двор», по выражению Брантома, исчез как организационное целое, профессиональная корпорация, распавшись на военные дворы-лагеря Генриха IV и Гизов, и женские дворы королев Луизы Лотарингской и Маргариты де Валуа, находившиеся в провинциальных замках.

Этот распад, носивший масштаб системного институционального кризиса, когда перестали функционировать скрепляющие двор элементы и произошла его политическая децентрализация, вместе с тем не носил абсолютного характера. Двор Маргариты де Валуа, претерпев эволюцию от положения маргинального, мятежного и беглого в 1585–1587 гг., в итоге обрел легитимность и смог стать связующей цепью для исчезнувшего двора Валуа и вновь собранного двора Бурбонов, необходимым организационным элементом, придавшим организационно-политическую и представительскую завершенность двору Франции в начале XVII в. Двор Луизы Лотарингской также внес свою важную лепту в укрепление положения нового монарха.

Опыт функционирования межконфессионального наваррского двора, с его выраженной миротворческой функцией, стал востребован в 1593/1594 гг., когда Генриху IV, объединившему обе короны и оба двора, удалось переломить ход Религиозных войн в свою пользу и утвердиться в Париже. Мы показали, что этот король, подобно своему предшественнику, стремился к куриальному единству, а значит, единству политического тела Франции, как ключевому условию реализации суверенной власти, поэтому возвращение Маргариты де Валуа и ее двора в Париж в 1605 г. стало символическим актом единения всех частей королевского дома и полным восстановлением, легитимизацией французского двора.

Разобщенное и воюющее в течение сорока лет французское общество, расставшись с неоплатоническими идеями и Ренессансным двором в 1580-е гг., в конце XVI в. было захвачено рациональным отношением к жизни и скептицизмом, в духе Мишеля де Монтеня, и в условиях стремительной политизации и одновременно деконфессионализации гражданского конфликта породило иные модели социального поведения, повлиявшие на институциональную организацию двора 1590-х гг.

Первому Бурбону в конце гражданских войн удалось воссоздать королевский двор по образу и подобию двора его предшественников и продемонстрировать общую политику институциональной преемственности. Однако при этом отсутствовал строгий церемониал, и, соответственно театральность вместе с религиозным мистицизмом. Генрих IV не мог позволить строгое исполнение церемониальной части Регламентов Генриха III, которые в свое время оттолкнули значительную часть дворян от монарха и отчасти спровоцировали куриальный кризис. Король не настаивал на буквальном соблюдении дворянством этикета, в результате чего его двор, несмотря на свою многочисленность, внешне выглядел скромнее и проще. Добившись превращения двора в символ дворянского единства и национального суверенитета, Генрих IV, как настоящий рациональный монарх нарождающегося Нового времени, активно использовал политику экономии двора, и намеренно отдал церемониальные бразды в руки женщин, которые его окружали в 1600-е гг.: своей супруге Марии Медичи и бывшей супруге, королеве Маргарите, благодаря которой были возобновлены пышные праздники в духе двора Валуа. Политическая памфлетистика начала XVII в., использовавшаяся как орудие политической борьбы, свидетельствовала о существовании четкого антифеминистского и антикуриального вектора во французской общественной мысли, что говорит о полноценном функционировании института двора, который начал восприниматься как продолжение двора Валуа и средоточие тиранического абсолютизма. Коронованные дамы как наиболее уязвимый и удобный для критики объект вынуждены были отвечать за политику мужчин в глазах современников и потомков.

Институт королевского двора Франции существовал, пока его держал носитель короны, и не мог функционировать сам по себе, как любая система власти и управления. Ангулемская ветвь династии Валуа, как мы видели, создала неповторимый, Ренессансный двор, институционально выросший и ставший порождением средневековых дворов Франции, с особенными характеристиками, подчеркивающими его неповторимость. Этот двор обеспечил, в свою очередь, преемственность с двором Нового времени, четко вписавшимся в Старый порядок — политический режим во Франции XVII–XVIII вв. Считается, что оба одновременно погибли во время Революции 1789 г., однако можно ли говорить, что при этом исчезли базовые институциональные элементы двора? Церемониал, этикет двора и резиденций последующих императоров, королей и правительств, переросший в государственный Протокол XX и XXI вв., надо полагать, только видоизменился. Капетингский дворец, ныне — Дворец Правосудия в Париже по-прежнему располагается на острове Сите в Париже и он по-прежнему Дворец.

Список сокращений

ГИМГ — осударственный исторический музей

РНБР — оссийская национальная библиотека

РГАДА — Российский государственный архив древних актов

BnF — Bibliothèque nationale de France

Annales ESC — Annales. Économies, Sociétés, Civilisations

Список источников и литературы

Источники

Рукописи

Россия

1. [Anonime]. Le Divorce satirique/Российская национальная библиотека (РНБ). Отдел рукописей: Фр. Q. IV. № 34.

2. Du Tillet J. Recueil des Roys de France, leur couronne et maison//РНБ. Отдел рукописей. Фр. F.v. IV. № 9.

3. État de la maison de François de Valois, duc d'Anjou, 1583//Научноисторический архив Санкт-Петербургского Института истории РАН. Западноевропейская секция. Картон 339, № 48.

4. Portraits de la cour françoise, de François Ier et autres//РНБ. Отдел рукописей. Фр. F. XIII. № 4.

5. Règlement de la maison du Roi et des principaux officiers servans en icelle//РНБ. Отдел рукописей. Фр. F. II. № 29.

6. Pièces et lettres originales des Rois, Reines et Enfants de France//РНБ. Отдел рукописей. Коллекция автографов П.П. Дубровского. Авт. 34/1, 49.

7. Франциск I. Распоряжение казначею Жану Лагетту (Jehan Laguette) о выдаче жалованья Жану Курто (Jehan Courteault)//РНБ. Отдел рукописей. Коллекция автографов П.Л. Вакселя. № 929.

8. Франциск де Валуа, дофин Франции. Счет расходов пребывания его двора в Амбуазе [1552]//РНБ. Отдел рукописей. Коллекция автографов П.Л. Вакселя. № 930.

9. «Черновики писем коннетабля Монморанси и других»//Российский государственный архив древних актов (РГАДА). Коллекция Ламуаньона. Т. 4. № 58. Лл. 159–160.

Франция

10. «1585. Marguerite de Valois organize la defence de Tombebouc»; «Marguerite de Valois prend en compte l'immunité octroyée à Bias»//Archives departementales d'Agen. France. Mss. AD.47/DSCN1317–1322.

Электронные (оцифрованные) источники/базы данных

1. Documents originaux et copies, mémoires et extraits tirés de la Bibliothèque du Roi, fonds de Béthune, Brienne, etc., pour servir aux etudes d'histoire du Dauphin sous la direction de Bossuet, et concernant les règnes de François Ier à Henri III, avec une suite de Henri IV à Louis XIV (1610–1710)//Bibliothèque nationale de France (BnF). Département des Manuscrits. Clairambault 357. _XLVII. Règne de Henri III. 1583–1587//http://gallica.bnf.fr/ark:/12148/btv1b9001053r/f507.image.r=canillac (дата обращения — 10 апреля 2018 г.).

2. Officiers des maisons des roys, reynes, etc. depuis Saint Louis jusqu'à Louis XIV//BnF. Département des Manuscrits. Français. MS 7854//http://gallica.bnf.fr/ark:/12148/btv1b10721453g/f7.item (дата обращения –10.01.2018).

3. Officiers domestiques de la maison de la Reyne Catherine de Medicis, femme du Roy Henri II. Depuis le premier juillet 1547 jusques [1585]//Zum Kolk C., éd. État de maison de Catherine de Médicis, 1547–1585/BnF. Département des Manuscrits. Ms. fr. nouv. acq. 9175, f. 379–394//http://cour-de-france.fr/article2.html (дата обращения — 16 января 2018 г.).

Штатные росписи, счета двора, церемониальные установления

1. Comptes de l'Hôtel des rois de France aux XIV–XVe siècles/Éd. L. Douët-d'Arcq. Paris: J. Renouart, 1865.

2. Estât de la maison de la reine Anne de Bretagne//Godefroy D. Histoire de Charles VIII. Paris, 1684. P. 706.

3. La Ferrière-Percy H. de. Marguerite d'Angoulême, soeur de François Ier. Son livre de depenses (1540–1549). Paris: A. Aubry, 1862.

4. La maison des princes, fils de François Ier/Éd. Th. Lhuillier//Bulletin du Comité des travaux historiques et scientifiques. Section d'histoire et de philologie. 1889 (3–4). P. 212–223.

5. Le Cérémonial François. Recueilly par Théodore Godefroy, et mis en lumière par Denys Godefroy. T. I–II. Paris, 1649.

6. Les Etats de France (‘Les honneurs de la cour') d'Eléonore de Poitiers/Éd. J. Paviot//Annuaire Bulletin de la Société de l'Histoire de France. № 516.

7. L'Ordre que le Roi veut être tenu en Sa Cour, tant au départment des heures que de la façon, qu'il veut être honoré, accompagné et servi//Archives curieuses de l'histoire de France/Éd. L. Cimber, F. Danjou. T. 10. Série 1. Paris: Beauvais, 1836. P. 315–331.

8. Officiers domestiques de la reine Marie Stuart//Négociations, lettres et pièces diverses relatives au règne de François II/Éd. L. Paris. Paris: Imprimerie royale, 1841. P. 744–746.

Нормативные правовые акты/юридические сочинения

1. [Brisson Barnabé]. Code du Roy Henry III, Roy de France et de Pologne. Lyon: Pour les frères Gabiano, 1593.

2. Choix des pièces inédites relatives au règne de Charles VI/Éd. L. Douët-d'Arcq. Paris: J. Renouart, 1863.

3. Du Tillet J. Recueil des Roys de France, leur couronne et maison. Paris: Jamet et Pierre Mettayer, 1602.

4. Fauchet C. Origines des dignités et magistrats de France. Paris: J. Perier, 1600.

5. Guignard M. de. École de Mars ou Mémoires instructifs sur toures les parties qui composent le Corps militaire en France. T. I. Paris: Simart, 1725.

6. Inventaire des arrêts du Conseil d'État (règne de Henri IV)/Éd. N. Valois. T. I. Paris: Imprimerie nationale, 1886.

7. La Loupe, Vincent de. Premier et second livre des dignitez, magistrats et offices du Royaume de France. Paris: G. Le Noir, 1564//Archives curieuses de l'Histoire de France/Éd. F. Danjou. 2 série. T. 4. Paris: Beauvais, 1838. P. 377–461.

8. La Roque G.A. Traité de la noblesse. Paris: E. Michallet, 1678.

9. Les Oeuvres de maistre Charles Loyseau, avocat en Parlement. Paris, 1666.

10. Ordonnances des rois de France. Règne de François Ier. T. 1–9. Paris: Imprimerie Nationale/CRNS, 1902–1992. https://cour-de-france.fr/article1490.html?lang=fr (дата обращения — 21 июня 2017 г.).

11. Petit M. Traité complet du droit de chasse. T. I. Paris: G. Thorel, 1838.

12. Recueil général des anciens lois françaises/Éds. MM. Isambert, Decrusy, Taillandier, Jourdan. T. XII–XV. Paris: Belin-Leprieur, 1828–1829.

13. Registres des délibérations du Bureau de la Ville de Paris. Vol. II (1527–1529)./Éd. A. Tuetey. Paris, 1886.

14. Statuts du Diocèse d'Angers. Paris: A. Dezallier, 1680.

15. Traité des droits, fonctions, franchises, exemptions, prérogatives et privileges/Éd. M. Guyot. T. I–II. Paris: Visse, 1786–1787.

Нарративные источники

1. [Anonime]. Le Divorce satirique. Cologne, 1693. http://www.pourlhistoire.com/docu/divorce%20satyrique.pdf (дата обращения — 16 апреля 2018 г.).

2. Боден Ж. Метод легкого познания истории/Пер., ст., прим. М.С. Бобковой. М.: Наука, 2000.

3. Брантом. Галантные дамы/Пер. И.А. Волевич, Г.Р. Зингера. М.: Республика, 1998.

4. Григорий Турский. История франков/Пер. В.Д. Савуковой. М.: Наука, 1987.

5. Жизнь Бенвенуто, сына маэстро Челлини, флорентийца, написанная им сами во Флоренции/Пер. М.Л. Лозинского. М.: Правда, 1991.

6. Кастильоне Б. Придворный//Сочинения великих итальянцев XVI века/Под ред. Л.М. Брагиной. Спб.: Алетейя, 2002. С.

7. Коммин Филипп де. Мемуары/Пер. Ю.П. Малинина. М.: Наука, 1986.

8. Кристина Пизанская. Из «Книги о Граде Женском» (пер. Ю.П. Малинина)//Пятнадцать радостей брака и другие сочинения французских авторов XIV–XV веков. С. 218–256.

9. Ла Боэси Э. де. Рассуждение о добровольном рабстве/Пер. и комм. Ф.А. Коган-Бернштейн. М. Изд-во АН СССР, 1962.

10. Маргарита де Валуа. Мемуары. Избранные письма. Документы/Пер., прим., ст., публ. В.В. Шишкина, при участии Э. Вьенно и Л. Ангара. СПб.: Евразия, 2010.

11. Монтень М. де. Опыты/Пер. А.С. Бобовича. Т. 1–3. М.: Голос, 1992.

12. Д'Обинье Т.-А. Трагические поэмы/Пер. А. Ревича. М.: Присцельс, 1996.

13. Д'Обинье Т.-А. Приключения барона де Фенеста. Жизнь, рассказанная его детям/Пер. И.Я. Волевич и В.Я. Парнаха. М., 2001.

14. Плювинель А. де. Наставление королю в искусстве верховой езды/Под ред. А.Г. Невзорова. М.-СПб.: Астрель-Аст, 2008.

15. [Пулен Никола]. Донесение агента-двойника/Вступит. ст., перевод и примечания П.Ю. Уварова. М.: Прометей, 1992.

16. Ришелье, Арман-Жан дю Плесси, кардинал-герцог де. Политическое завещание или принципы управления государством/Под ред. Л.Л. Головина. М.: Ладомир, 2008.

574

17. Ришелье Арман-Жан лю Плесси де. Мемуары. 1610–1617/Пер. Т.В. Чугуновой. М.: АСТ-Астрель, 2005.

18. Таллеман ле Рео Ж. Занимательные истории/Пер. А.А. Энгельке. Л.: Наука, 1974.

19. Хроники длинноволосых королей/Под ред. Н. Горелова. Спб.: Азбука, 2004.

20. Хроники Фредегара/Пер. Г.А. Шмидта. Спб.-М.: Евразия-Клио, 2015.

21. Anne de France. Enseignements à sa fille. Histoire du siège de Brest/Éd. T. Clavier, É. Viennot. Université de Saint-Etienne, 2006.

22. [Anonime]. Discours sur ce qu'aucuns séditieux ont temerairement dit et soutenu que pendant la minorité des Rois de France, leurs meres ne sont capables de la regence dudict Royaume, ains qu 'elle appartient seulement aux Princes masles qui sont plus proches et habiles a succeder à la couronne. Paris: N. Roffet, 1579.

23. d'Aubigné Agrippa. Histoire universelle/Éd. A. Thierry. T. I–IX. Genève: Droz, 1981–2001.

24. Brantôme, Pierre de Bourdeille, seigneur de. Oeuvres completes/Éd. L. Lallanne. T. I–XI. Paris: J. Renouard, 1864–1882.

25. Brantôme. Recueil des Dames, poesies et tombeaux/Éd. E. Vaucheret. Paris: Gallimard, 1991.

26. Chastellain G. Oeuvres. T. V/Éd. Kervyn de Lettenhove. Bruxelles: F. Heussner, 1864.

27. Christine de Pisan. Mémoires ou livre des faits et bonnes moeurs du sage Roi Charles V//Nouvelle collection des memoires pour servir à l'histoire de France/Publ. par MM. Michaud et Poujoulat. T. II. Paris, 1836. P. 3–62.

28. Davila H.C. Histoire des Guerres Civiles de France. T. I–II. Amsterdam: Arkstée&Merkus, 1757.

29. Diverses pieces servant à l'histoire de Henri III. T. II. Cologne: P. Marteau, 1669.

30. Foreign Intelligence and Information in Elizabethan England. Two English Treatises on the State of France, 1580–1584/Ed. D. Potter/Camden fifth series. Vol. 25. Cambridge: Cambridge University, 2004.

31. Hincmar de Reims. De Ordine Palatii/Èd. par Maurice Prou//Bibliothèque de l'Ecole des Hautes Etudes. № 58. Paris, Vieweg, 1885.

32. La chasse royale composée par le roi Charles IX/Éd. M. Alliot. Paris: Bouchard-Huzard, 1857.

33. Le Laboureur J. Les Mémoires de messire Michel de Castelnau. T. II. Bruxelles: J. Leonard, 1731.

34. Les Mémoires de Messire Olivier de La Marche augmentés d'un estat particulier de la maison le duc Charles le Hardy//Nouvelle collection des Mémoires pour servir à l'histoire de France/Éd. MM. Michaud & Poujoulat. T. III. Paris, 1837.

35. L'Estoile Pierre de. Régistre-Journal du règne de Henri III/Éd. M. Lazard et G. Schrenck. T. I–VI. Genève: Droz, 1992–2003.

36. L'Estoile Pierre de. Journal du règne de Henri IV/Éd. Xavier Le Person. T. I–III. Genève: Droz, 2011–2016.

37. L'Estoile Pierre de. Mémoires et Journal depuis la mort de Henri III jusqu'en 1611//Nouvelles collection des mémoires/Éd. MM. Michaud et Poujoulat. T. XV. Paris: Didier, 1854.

38. L'Orme Ph. Architecture. Paris, 1567.

39. Machiavel N. Portrait de la France/Oeuvres/Ed. Volland. Vol. VII. Paris, 1793.

40. Malet A. L'Oeconomie spirituelle et temporelle de la vie et maison, noblesse et religion des nobles et des grands du monde, dressée sur la vie, piété et sage oeconomie de Louise de Lorraine Royne de France et de Pologne. Paris: E. Foucault, 1619.

41. Mémoires de Henry de La Tour d'Auvergne, vicomte de Turenne//Collection complète des Mémoires relatifs à l'histoire de France. T. XXXV/Éd. M. Petitot. Paris, 1823.

42. Mémoires de messire Michel de Castelnau/Éd. Petitot. T. XXXIII. Paris, 1823.

43. Mémoires de Mr Philippe Hurault, comte de Cheverny. T. I. La Haye, 1720.

44. Le Mercure François, 1612.

45. Mezeray E. de. Abregé chronologique de l'histoire de France. Troisième partie. T. V. Amsterdam: A. Schelte, 1696.

46. Montaigne M. de. Oeuvres complètes/Éd. A. Thibaudet et M. Rat. Paris: Gallimard, 1962.

47. Pièces fugitives pour servir à l'histoire de France. T. II. Paris: H.-D. Chaubert, 1759.

48. Saint-Pathus Guillaume de. Vie de Saint Louis/Éd. H.-F. Delaborde. Paris: Picard, 1899.

49. Scaliger J.-J. Scaligerana. T. II. Amsterdam: Covens & Mortier, 1740.

50. Sully, Maximilien de Béthune, duc de. Oeconomies royales, ou Mémoires de Sully/Éd. M. Petitot//Collection des Mémoires relatifs à l'Histoire de France. T. I. Paris, 1820.

51. Thou J.-A. Histoire universelle depuis 1543 jusqu'en 1607. T. I–XVI. Londres, 1734.

Корреспонденция, официальные реляции

1. Документы по истории Франции середины XVI в. Начало Религиозных войн (1559–1560)/Публ. Т.П. Вороновой, Е.Г. Гурари под ред. А.Д. Люблинской/Общая ред., вступ. сл. и прим. В.В. Шишкина/Приложение к журналу «Средние века». Вып. 7. М.: Институт Всеобщей истории РАН, 2013.

2. Документы по истории гражданских войн во Франции. 1561–1563/Под ред. А.Д. Люблинской. М.-Л., 1962.

3. Письма Анны Австрийской в Российской национальной библиотеке в Санкт-Петербурге/Вст. ст., публ. и комм. В.В. Шишкина//Средние века. Вып. 60. М.: Наука, 1997.

4. Неизвестные письма и документы Генриха IV Французского из архивных собраний Санкт-Петербурга и Москвы (1577–1608)/Вст. ст., публ. и комм. В.В. Шишкина (в соавт. с Л. Ангаром, Е.С. Герасимовой)//Вестник РГГУ, № 1 (17). Серия "Документоведение и архивоведение. Информатика. Защита информации и информационная безопасность". М., 2017. С. 89–97; Proslogion. Проблемы социальной истории и культуры Средних веков и раннего Нового времени. Вып. 3 (1). СПб.: Изд-во «Скифия-Принт», 2017. С. 267–292; Вып. 3 (2). СПб.: Изд-во «Скифия-Принт», 2017. С. 216–234.

5. Calendar of State Papers, Foreign. Originally published by His Majesty's Stationery Office, London, 1914. http://www.british-history.ac.uk/cal-state-papers/foreign/vol18 (дата обращения — 17 марта 2018 г.).

6. Documents historiques inédits/Éd. M. Champollion-Figéac. T. I–II. Paris: Firmin-Didot, 1841.

7. La cour de France sous Henri III vue par un Anglais (1584–1585)/Ed. David Potter//Proslogion. Проблемы социальной истории и культуры Средних веков и раннего Нового времени. № 1 (13), 2016. C. 315–336.

8. Letters and papers, Foreign and domestic, of the reign of Henry VIII/Ed. J.

S Brewer, J. Gairdner and R.H. Brodie. Vol. XIII (2). London, 1893. № 993. P. 426. http://www.british-history.ac.uk/letters-papers-hen8/vol13/no2/pp426–438 (дата обращения — 30 января 2018 г.).

9. Les papiers de Noailles de la Bibliothèque du Louvre/Éd. L. Paris. Paris, 1875.

10. Lettres d'Antoine de Bourbon et Jehanne d'Albret/Éd. Le Marquis de Rochambeau. Paris: Renouard, 1877.

11. Lettres de Catherine de Médicis/Éd. H. de la Ferrière-Percy, G. Baguenault de Puchesse, A. Lesort. 11 vol. Paris: Imprimerie Nationale, 1880–1943.

12. Lettres de Henri III, roi de France/Recueillies par P. Champion et M. François/Publ. par M. François, B. Barbiche. H. Zuber, J. Boucher. T. I–VII. Paris, 1959–2012.

13. Lettres de Marguerite d'Angoulême, soeur de François Ier, reine de Navarre/Éd. F. Genin. Paris: J. Renouard, 1841.

14. Lettres du Cardinal Charles de Lorraine/Éd. D. Cuisiat. Genève: Droz, 1998.

15. Lettres inédites de Janus Frégose, évêque d'Agen/Éd. Ph. Tamizey de Larroque. Bordeaux: Lefebvre, 1873.

16. Lucinge R. de. Lettres de la cour d'Henri III en 1586/Éd. A. Dufour. Genève: Droz, 1966.

17. Marguerite de Valois. Correspondance. 1569–1614/Ed. Éliane Viennot. Paris: H. Champion, 1998.

18. Négociations diplomatiques de la France avec la Toscane/Éd. A. Desjardins. Vol. 3. Paris: Imprimerie Nationale, 1865.

19. Négociations, lettres et pièces diverses relatives au règne de François II/Éd. L. Paris. Paris: Imprimerie Nationale, 1841.

20. Nouvelles letters de la reine de Navarre, adressées au roi François Ier/Éd. F. Genin. Paris: J. Renouard, 1842.

21. Recueil des lettres missives de Henri IV/Éd. Jules Berger de Xivrey et Joseph Guadet. 9 vol. Paris, 1843–1876.

22. Relations des ambassadeurs vénitiens sur les affaires de France au XVIe siècle/Éd. N. Tommaseo. T. I. Paris: Imprimerie nationale, 1838.

23. The last letter of Mary Queen of Scots. Facsimile. Edinburgh: National Library of Scotland, 1994.

Генеалогические сборники

1. Anselme de Sainte-Marie. Histoire généalogique et chronologique de la Maison Royale de France, des pairs, grands officiers de la Couronne et de la Maison du roi, et des anciens barons du royaume. T. I–IX. Paris, 1726–1733.

2. Artefeuil L.V. Histoire héroïque et universelle de la Noblesse de Provence. T. I. Avignon: Girard, 1757.

3. Bouteiller E. de, Braux G. de. La famille de Jeanne d'Arc. Paris: Claudin, 1878.

4. Courselles J.-B.-P.-J., chevalier de. Histoire généalogique et héraldique des pairs de France. T. I–XII. Paris, 1822–1833.

5. Du Bouchet J. Histoire généalogique de la maison de Courtenay. Paris: J. Du Puis, 1661.

6. Expilly J.-J., l'abbé. Dictionnaire géographique, historique et politique des Gaules et de la France. T. I–VI. Amsterdam, 1762–1770.

7. La Chenaye-Desbois Aubert A.-F. Dictionnaire généalogique, héraldique, chronologique et historique, contenant l'origine et l'état actuel des premières maisons de France. T. I–IX. Paris, 1757–1765.

8. Magny, le marquis de. Livre d'or de la noblesse. Paris, 1847.

9. Moreri L. Le Grand Dictionnaire historique. Paris, 1674 (1e éd.).

10. Nadaud J., abbé. Nobiliaire du diocèse et de la généralité de Limoges: Tome 1. Limoges, 1882.

11. Pompery O., vicomte de. Généalogie de la famille de Maniquet. Lyon: A. Rey, 1906.

12. Recherches du l'Ordre de Saint-Ésprit. Paris: C. Jombert, 1710.

13. Saint-Allais N.V. de. Nobiliaire universel de France. 21 vol. Paris: Bachelin-Deflorenne, 1872–1878 (2e éd.).

Литература на русском языке

1. Акимов Ю.Г. От межколониальных конфликтов к битве империй: англо-французское соперничество в Северной Америке в XVII-начале XVIII вв. СПб.: Изд-во СПбГУ, 2005.

2. Алтухова Н.И. Жалованье чиновников и vénalité des offices по «Инвентарю квитанций за должности» 1578 года (Archives nationals, P 3027)//Universitas Historiae. Сборник статей в честь Павла Юрьевича Уварова. М.: ИВИ РАН, 2016. С. 478–485.

3. Алтухова Н.И. Продажа должностей в свете «Инвентаря квитанций на должности» 1578 г.//Средние века. Вып. 69 (2). М.: Наука, 2008. С. 5976.

4. Алтухова Н.И. Что могут рассказать квитанции бюро нерегулярных доходов о Религиозных войнах во Франции//Религиозные войны во Франции XVI века. Новые источники, новые исследования, новая периодизация/Авт.-сост. Ю. Досси, В.В. Шишкин. СПб.: Евразия, 2015. С. 120–134.

5. Ангар Л. Маргарита де Валуа и ее «Мемуары»//Маргарита де Валуа. Мемуары. Избранные письма. Документы/Пер., прим., ст., публ. В.В. Шишкина, при участии Э. Вьенно и Л. Ангара. СПб.: Евразия, 2010. С. 232–252.

6. Ангар Л., Шишкин В.В. Наваррский двор глазами Маргариты де Валуа: реальность и представление//Средние века. Вып. 72 (1–2), 2011. С. 194–213.

7. Аното Г. Франция до Ришелье. Король, власть и общество в 1614 г. СПб.: Евразия, 2017.

8. Асейнов Р.М. Образ Филиппа Доброго в восприятии бургундских придворных хронистов//Французский ежегодник, 2014. Жизнь двора во Франции от Карла Великого до Людовика XIV/Под ред. А.В. Чудинова и Ю.П. Крыловой. М., Изд-во ИВИ РАН, 2014. С. 115–150.

9. Бабелон Ж.-П. Генрих IV. Ростов-на-Дону: Феникс, 1999.

10. Барг М.А. Эпохи и идеи. Становление историзма. М.: Мысль, 1987.

11. Басовская Н.И. Екатерина Медичи и конец династии Валуа//Новая и новейшая история, 2015. С. 179–184.

12. Баязитова Г.И., Митюрева Д.С. В преддверии рождения государства: язык, право и философия в политической теории Жана Бодена. Тюмень: Издательство Тюменского государственного университета, 2012.

13. Бессмертный Ю.Л. Брак, семья и любовь в средневековой Франции//Пятнадцать радостей брака и другие сочинения французских авторов XIV–XV веков/Под ред. Ю.Л. Бессмертного. М.: Наука, 1991. С. 282310.

14. Блок М. Короли-чудотворцы. Очерк представлений о сверхъестественном характере королевской власти, распространенных преимущественно во Франции и в Англии. М.: Языки русской культуры, 1998.

15. Блок М. Феодальное общество. М.: Изд-во им. Сабашниковых, 2003.

16. Бобкова М.С. Западноевропейское историописание «Эпохи катастроф». М.: КДУ, 2008.

17. Бовыкин Д.Ю. Король без королевства. Людовик XVIII и французские роялисты в 1794–1799 г. М.: РОССПЭН, 2016.

18. Бойцов М.А. Золотая булла 1356 г. и королевская власть в Германии во второй половине XIV в.//Средние века. Вып. 52, 1989. С. 25–46.

19. Бретон Г. История любви в истории Франции. Т. 1–10. М.: Этерна, 2008.

20. Бродель Ф. Средиземное море и средиземноморский мир в эпоху Филиппа II. Ч. 2: Коллективные судьбы и универсальные сдвиги/Пер. М.А. Юсима. М.: Языки славянской культуры, 2003.

21. Вайнштейн О.Л. Западноевропейская средневековая историография. М.-Л.: Наука, 1964.

22. Варфоломеевская ночь. Событие и споры. Под ред. П.Ю. Уварова, Н.И. Басовской, Л.П. Репиной. М.: РГГУ, 2001.

23. Василенко И.А. Административно-государственное управление в странах Запада: США, Великобритания, Франция, Германия. М.: Логос, 2000.

24. Вебер М. Политика как призвание и профессия//Вебер М. Избранные произведения. М.: Прогресс, 1990.

25. Виолле-ле-Дюк Э.Э. Жизнь и развлечения в Средние века. СПб.: Евразия, 1997.

26. Виолле-ле-Дюк Э.Э. Энциклопедия готической архитектуры. М.: Эксмо; Наше слово, 2013.

27. Властные должности и институты в Европе в Средние века и раннее Новое время/Под ред. Т.П. Гусаровой. М.: КДУ, 2011.

28. Воронова Т.П. П.П. Дубровский и Сен-Жерменские рукописи//Книги. Архивы. Автографы. М.: Книга, 1973. С. 101–114.

29. Воронова Т.П. (совм. с Е.В. Бернадской). А.Д. Люблинская и Отдел рукописей Государственной Публичной библиотеки им. М.Е. Салтыкова-Щедрина//Средние века. Вып. 35. М., 1972. С. 16–20.

30. Воскобойников О.С. Людовик Святой и культура его времени//Людовик Святой и реликвии Сент-Шапель/Под ред. О.В. Дмитриевой. М.: Музеи Московского кремля, 2017.

31. Вьенно Э. Маргарита де Валуа. История женщины. История мифа. СПб: Евразия, 2012.

32. Вьенно Э. Преимущественное право мужчины и французский дух монарха лилии: обсуждение Салической правды и создание национального консенсуса во время последней религиозной войны XVI столетия//Религиозные войны во Франции XVI века: новые источники, новые исследования, новая периодизация/Под ред. Ю. Досси и В.В. Шишкина. М.-СПб.: Евразия, 2015. С. 249–262.

33. Герасимова А.А. Турниры/Королевские игры. Западноевропейское оружие и доспехи позднего Ренессанса в собрании Исторического музея/Авт.-сост. А.А. Герасимова. М.: Исторический музей, 2016.

34. Гордон А. Историческая традиция Франции. М.: Контент-Пресс, 2013.

35. Гизо Ф.-П.-Г. История цивилизации во Франции. Т. 2. М.: Рубежи XXI, 2006.

36. Грэм Р. Мария Стюарт. М.: Молодая гвардия, 2010.

37. Двор монарха в Средневековой Европе. Явление. Модель. Среда/Под ред. Н.А. Хачатурян. М.-СПб.: Алетейя, 2001.

38. Делюмо Ж. Грех и страх. Формирование чувства вины в цивилизации Запада (XIII–XVIII века). Екатеринбург: Изд-во Уральского университета, 2003.

39. Демидова М.А. Идеальная резиденция ренессансного правителя. Дворец Фонтенбло эпохи Франциска I. М.: Прогресс-Традиция, 2010.

40. Десимон Р. Варфоломеевская ночь и парижская «ритуальная революция»//Варфоломеевская ночь. Событие и споры. Под ред. П.Ю. Уварова, Н.И. Басовской, Л.П. Репиной. М.: РГГУ, 2001. С. 138–189.

41. Далин В.М. Историки Франции XIX–XX вв. М.: Наука, 1981.

42. Дмитриева О.В. Елизавета I. Семь портретов королевы. М.: Ладомир, 1998.

43. Добиаш-Рождественская О.А. История письма в Средние века: Руководство к изучению латинской палеографии. М.: Наука, 1987.

44. Дюбюи Р. Courtois и Courtisan: переосмысление понятий//Жизнь двора во Франции от Карла Великого до Людовика XIV./Под ред. А.В. Чудинова и Ю.П. Крыловой/Французский ежегодник, 2014. М.: ИВИ РАН, 2014. С. 43–61.

45. Дюма Ж. Об изучении элит в современной историографии//Французский ежегодник, 2001. М.: УРСС, 2001. С. 126–137.

46. Дюмезиль Б. Королева Брунгильда. Спб.: Евразия, 2012.

47. Йоргенсен М.В., Филлипс Л.Дж. Дискурс-анализ. Теория и метод. Харьков: Изд-во гуманитарного центра, 2008.

48. Жизнь двора во Франции от Карла Великого до Людовика XIV/Под ред. А.В. Чудинова и Ю.П. Крыловой/Французский ежегодник, 2014. М.: ИВИ РАН, 2014.

49. Западные рукописи и традиция их изучения [Occidentalia manuscripts and collections]/Сост. О.Н. Блескина, Н.А. Елагина, Л.И. Киселева, М.Г. Логутова. Санкт-Петербург, 2009.

50. Земляков М.В. «Пусть наши люди пребудут в полной сохранности…»: социальные и правовые статусы населения поместий раннекаролингской эпохи (по материалам Capitulare de villis)//Proslogion. Проблемы социальной истории и культуры Средних веков и Раннего нового времени. № 2 (14). СПб.: Право, 2016. С. 290–309.

51. Земон Девис Н. Дамы на обочине. Три женских портрета XVII века. М.: Новое литературное обозрение, 1999.

52. История женщин. Парадоксы эпохи Возрождения и Просвещения/Под ред. Н.З. Дэвис и Арлетт Фарж. Т. III. СПб.: Алетейя, 2008.

53. История Испании. T. I: С древнейших времен до конца XVII столетия/Под ред. В.А. Ведюшкина, Г.А. Поповой. М.: Индрик, 2012.

54. Казбекова Е.В. Формирование институтов власти и должностей в Германии//Властные институты и должности в Европе в Средние века и ранее Новое время/Отв. ред. Т.П. Гусарова. М.: КДУ, 2011.

55. Канторович Э. Два тела короля. Исследование по средневековой политической теологии/Пер. с англ. М.А. Бойцова и А.Ю. Серегиной. М.: Изд-во Института Гайдара, 2014.

56. Караваева Е.Э. Встреча Генриха VIII и Франциска I на поле Золотой Парчи: союз, соперничество и репрезентация власти//Средние века. Вып. 75 (1–2). М.: Наука, 2014. С. 58–91.

57. Кареев Н.И. Западноевропейская абсолютная монархия XVI–XVIII веков. М.: ГПИБ России, 2009.

58. Кастело А. Королева Марго. М.: Молодая гвардия, 1999.

59. Кириллова Е.Н. Корпорации раннего Нового времени. Ремесленники и торговцы Реймса в XVI–XVIII веках. М.: Наука, 2007.

60. Кленклоз А. Каролинги/История Франции/Под ред. Э. Лависса. Пер. О.А. Добиаш-Рождественской под ред. И.М. Гревса. СПб.: Евразия, 2017.

61. Клулас И. Диана де Пуатье. М.: Молодая гвардия, 2004.

62. Клулас И. Екатерина Медичи. М.: Терра, 1997.

63. Клулас И. Повседневная жизнь в замках Луары в эпоху Возрождения. М: Молодая гвардия, 2001.

64. Ковин В.С. Королевский двор Якова I Стюарта: королевская спальня, ее слуги и все остальные//Королевский двор в Англии XV–XVII веков/Под ред. С.Е. Федорова/Труды Исторического факультета СПбГУ. СПб.: Изд-во СПбГУ, 2011. С. 110–188.

65. Козандей Ф. Анна Бретонская и монархические церемонии: репрезентация королевы Франции на рубеже ХV–ХVI веков//Диалог со временем: Альманах интеллектуальной истории: 2007. № 19: Специальный выпуск: Индивид, общество, власть в контексте гендерной истории. Ин-т всеобщей истории РАН, Центр интеллектуальной истории. М.: Изд-во ЛКИ, 2007. С. 49–61.

66. Козандей Ф. Церемониальная практика во Франции XVI–XVII вв.//Французский ежегодник, 2014. Жизнь двора во Франции от Карла Великого до Людовика XIV/Под ред. А.В. Чудинова и Ю.П. Крыловой. М.: Изд-во ИВИ РАН, 2014. C. 239–251.

67. Кому благоволит Фортуна? Счастливцы и неудачники при дворе в Средние века и Новое время/Под ред. Ю.П. Крыловой. М.: ИВИ РАН, 2015.

68. Копелев Д.Н. Сотворение врага: убийства в Блуа и десакрализация короля Генриха III//Религия. Церковь. Общество. Вып. V. 2016. С. 158–197.

69. Копосов Н.Е. Высшая бюрократия во Франции XVII века. Л.: Изд-во Ленинградского университета, 1990.

70. Копосов Н.Е. Как думают историки. М.: Новое литературное обозрение, 2001.

71. Королевский двор в Англии XV–XVII веков/Под ред. С.Е. Федорова. СПб: Изд-во СПбГУ, 2011 (2-е изд. 2016).

72. Королевский двор в политической культуре Средневековой Европы. Теория. Символика. Церемониал/Под ред. Н.А. Хачатурян. М.: Наука, 2004.

73. Кром М.М. Институт регентства на Западе и Востоке Европы: опыт сравнительно-исторического исследования//Образы прошлого. Сборник памяти А.Я. Гуревича. СПб.: Центр гуманитарных инициатив, 2011. С. 411–426.

74. Крузе Д. Монархическая власть и таинство смысла: сообщение о Варфоломеевской ночи//Варфоломеевская ночь. Событие и споры/Под ред. П.Ю. Уварова, Н.И. Басовской, Л.П. Репиной. М.: Изд-во РГГУ, 2001. С. 102–137.

75. Крузе Д. Нострадамус. Спб.: Изд-во И. Лимбаха, 2014.

76. Крылова Ю.П. Автор и общество в позднесредневековой Франции. М.: Индрик, 2014.

77. Крылова Ю.П. Двор как «королевство обмана» в позднесредневековой Франции//Обман как повседневная практика. Индивидуальные и коллективные стратегии поведения/Под ред. О.И. Тогоевой и О.Е. Кошелевой. М.: ИВИ РАН, 2016. С. 95–100.

78. Культура Возрождения. Энциклопедия/Под ред. О.Ф. Кудрявцева, Н.В. Ревякиной. T. 1–2 (1–2). М.: РОССПЭН, 2007–2011.

79. Леви Э. Кардинал де Ришелье и становление Франции. M.: АСТ-Астрель, 2006.

80. Ле Гофф Ж. Людовик IX Святой. М.: Ладомир, 2001.

81. Леони Ф. Екатерина Медичи. М.: Аст, 2006.

82. Ливе Ж. Религиозные войны. М.: Аст-Астрель, 2004.

83. Лучицкий И.В. Феодальная аристократия и кальвинисты во Франции/Вступ. ст. и науч. ред. С.И. Лучицкой. СПб.: Гуманитарная Академия, 2011.

84. Люблинская А.Д. Предисловие//Документы по истории Франции середины XVI в. Начало Религиозных войн (1559–1560)/Публ. Т.П. Вороновой, Е.Г. Гурари под ред. А.Д. Люблинской/Общая ред., вступ. сл. и прим. В.В. Шишкина/Приложение к журналу «Средние века». Вып. 7. М.: Институт Всеобщей истории РАН, 2013. С. 14–16.

85. Люблинская А.Д. Франция в начале XVII века: 1610–1620. Л.: Изд-во Ленинградского гос. университета, 1959.

86. Люблинская А.Д. Французский абсолютизм в первой трети XVI в. М.-Л.: Наука, 1965.

87. Люблинская А.Д. Франция при Ришелье. Французский абсолютизм в 1630–1642 гг. Л.: Наука, 1982.

88. Люшер А. Французское общество времен Филиппа-Августа/Под ред. Ю.П. Малинина. СПб.: Евразия, 1999.

89. Майзлиш А.А. Власть герцога или власть сословий? Брабант в конце 1410-х — начале 1420-х гг.//Власть и её пределы в Средние века и раннее Новое время. Сборник научных статей/Под. ред. П.Ю. Уварова и С.К. Цатуровой. М.: ИВИ РАН, 2015. С. 69–85.

90. Малинин Ю.П. Франция в эпоху позднего Средневековья. Материалы научного наследия/Под ред. М.В. Аникиева, А.Ю. Карачинского, В.В. Шишкина. СПб.: Изд-во СПбГУ, 2008.

91. Малов В.Н. Французские государственные секретари в XVI–XVII вв. (К вопросу о значении данных палеографии для административной истории)//Средние века. Вып. 29. М.: Наука, 1966. С. 267–275.

92. Мандру Р. Франция раннего Нового времени. 1500–1640. М.: Территория будущего, 2010.

93. Менан Ф., Мартен Э., Мердриньяк Б., Шовен М. Капетинги. История династии. 987–1328. СПб.: Евразия, 2017.

94. Метивье Ю. Франция в XVI–XVIII вв. От Франциска I до Людовика XV. М.: Аст-Астрель, 2005.

95. Михайлов А.Д. От Франсуа Вийона до Марселя Пруста. Страницы истории французской литературы Нового времени (XVI–XIX века). Т. I. М.: Языки славянских культур, 2009.

96. Мунье Р. Убийство Генриха IV. 14 мая 1610 года/Предисловие П.Ю. Уварова. СПб.: Евразия, 2008.

97. Нарский И.С. Тема любви в философской культуре Нового времени//Философия любви/Под ред. Д.П. Горского. Т. I. М.: Изд-во политической литературы, 1990. С. 110–148.

98. Новоселов В.Р. Последний довод чести. Дуэль во Франции в XVI-начале XVII столетия. СПб.: Атлант, 2005.

99. Новоселов В.Р. Французская армия в эпоху Людовика XIV до начала Войны за Испанское наследство//Сен-Симон. Мемуары. 1691–1701/Изд. подг. В.Н. Малов, и др. М.: Ладомир; Наука, 2007. С. 730–748

100. Носова Е.И. Бургундский двор XV века: структура, организация, социальный состав. Диссертация на соискание ученой степени кандидата исторических наук. СПб., 2011.

101. Носова Е.И. В поисках уникального: бургундский двор и его французский прототип//Электронный научно-образовательный журнал «История». 2016. T. 7. Выпуск 6 (50) [Электронный ресурс]. Доступ для зарегистрированных пользователей. URL: http://history.jes.su/s207987840001525–6–1 (дата обращения: 16.05.2017).

102. Носова Е.И. Механизмы семейной протекции при дворе герцогов Бургундских//Французский ежегодник, 2014. Жизнь двора во Франции от Карла Великого до Людовика XIV/Под ред. А.В. Чудинова и Ю.П. Крыловой. М., Изд-во ИВИ РАН, 2014. С. 167–188.

103. Озолинг А.Е. Французская памфлетистика при Старом порядке//От Старого порядка к Революции/Сб. ст. под ред. В.Г. Ревуненкова. Л.: Изд-во ЛГУ, 1988. С. 51–63.

104. Оссовская М. Рыцарь и буржуа. Исследования по истории морали. М.: Прогресс, 1987.

105. Пастуро М. Черный. История цвета. М.: Новое литературное обозрение, 2017.

106. Пименова Л.А. Дворянство Франции в XVI–XVII вв.//Европейское дворянство XVI–XVII вв. Границы сословия/Отв. ред. В.А. Ведюшкин. М.: Археографический центр, 1997. C. 50–80.

107. Питтс Дж. В. Коррупция при дворе Короля-Солнце. Взлет и падение Никола Фуке. М.: Олимп-бизнес, 2017.

108. Плешкова С.Л. Франция XVI — начала XVII века: королевский галликанизм. М., Изд-во МГУ, 2005.

109. Польская С.А. Христианнейший король: образы власти в репрезентативных стратегиях французской монархии (IX–XV вв.). М.-СПб.: Центр гуманитарных инициатив, 2017.

110. Прокопьев А.Ю. Иоганн-Георг I, курфюрст Саксонии (1585–1656). Власть и элита и конфессиональной Германии. СПб.: Изд-во СПбГУ, 2011.

111. Пти-Дютайи Ш. Феодальная монархия во Франции и в Англии XXIII вв. Спб.: Евразия, 2001.

112. Сидоров А.И. Историческая книга во времена Каролингов в контексте книжной культуры франков (VIII–X вв.). СПб.: Гуманитарная академия, 2015.

113. Сошникова К.В., Шишкин В.В. Портретная галерея двора Франциска I (по рукописи из РНБ)//Актуальные проблемы теории и истории искусства. Вып. VII/Под ред. С.В. Мальцевой, Е.Ю. Станюкович-Денисовой, А.В. Захаровой. СПб.: Изд-во СПбГУ, 2017. С. 670–678, 783–784.

114. Старый порядок/Под ред. С.Д. Сказкина. М.-Л.: Госиздат, 1925.

115. Старостин Д.Н. Regnum и stirps regia: Проблемы власти и правящей династии в королевстве франков VI — первой половины VII вв.//Проблемы социальной истории и культуры средних веков и раннего Нового времени/Под ред. А.Ю. Дворниченко. № 8, 2010. С. 104–123.

116. Старостин Д.Н. Хинкмар Реймсский и структура королевства франков в конце IX в.//Вестник Санкт-Петербургского государственного университета. Серия 2: История. 2014 (2). С. 52–58.

117. Стукалова Т.Ю. Введение в средневековую французскую архонтологию/Вст. сл. Т.П. Гусаровой. М.: ГИМ, 2001.

118. Стукалова Т.Ю. Институты власти и должности во Французском королевстве в XI–XIII вв.//Властные должности и институты в Европе в Средние века и раннее Новое время/Под ред. Т.П. Гусаровой. М.: КДУ, 2011. С. 44–75.

119. Стукалова Т.Ю. Французский королевский двор при Филиппе I и Людовике VI (1060–1137)//Двор монарха в Средневековой Европе: явление, модель, среда/Под ред. Н.А. Хачатурян. СПб.: Алетейя, 2001. С. 68–80.

120. Трубникова Н.В. Французская историческая школа «Анналов». М.: Квадрига, 2016.

121. Уваров П.Ю. Государство, которого не было: сеанс альтернативной истории на фоне смены поколений французской историографии//Французский ежегодник, 2017. Франция и Средиземноморье в Новое и Новейшее время/Гл. ред. А.В. Чудинов. М., 2017. С. 385–405.

122. Уваров П.Ю. На пути к раннему Новому времени//Электронный научно-образовательный журнал «История». Вып. 2 (10), 2012. Медиевистика: новые подходы к периодизации. Часть II. М., 2012. С. 10–25.

123. Уваров П.Ю. Социальная история французского дворянства на перекрестке герменевтики и эмпиризма//Французский ежегодник, 2001. М.: УРСС, 2001. С. 7–13.

124. Уваров П.Ю. Роман Мунье — историк с репутацией консерватора//Мунье Р. Убийство Генриха IV. 14 мая 1610 г. СПб.: Евразия, 2008. С. 5–20.

125. Уваров П.Ю. Франция XVI века. Опыт реконструкции по нотариальным актам. М.: Наука, 2004.

126. Уваров П.Ю. Франция во второй половине XV–XVI веке//Всемирная история. Т. 3: Мир в Раннее Новое время. М.: Наука, 2013. C. 136–158.

127. Фавтье Р. Капетинги и Франция. Спб.: Евразия, 2001.

128. Фавье Ж. Ангерран де Мариньи. Советник Филиппа IV Красивого. СПб.: Евразия, 2003.

129. Февр Л. Бои за историю. М.: Наука, 1991.

130. Филиппсон М. Религиозная контрреволюция в XVI веке. Тридентский собор. М.: URSS, 2011.

131. Французское общество в эпоху культурного перелома: от Франциска I до Людовика XIV/Под ред. Е.Е. Бергер и П.Ю. Уварова/Приложение к ежегоднику «Средние века». Вып. 3. М.: ИВИ РАН, 2008.

132. Фрида Л. Екатерина Медичи. М.: Аст, 2006.

133. Фюстель де Куланж Н.-Д. История общественного строя древней Франции. T. VI. Петроград, 1916.

134. Хачатурян Н.А. Бургундский двор и его властные функции в трактате Оливье де Ла Марша//Двор монарха в средневековой Европе. Явление, модель, среда/Под ред. Н.А. Хачатурян. М.-СПб.: Алетейя, 2001. С. 121–136.

135. Хачатурян Н.А. Власть и общество в Западной Европе в Средние века. М.: Наука, 2008.

136. Хачатурян Н.А. Тема королевского двора в российской медиевистике: рефлексии и эксперимент//Французский ежегодник, 2014. Жизнь двора во Франции от Карла Великого до Людовика XIV/Под ред. А.В. Чудинова и Ю.П. Крыловой. М.: ИВИ РАН, 2014. С. 826.

137. Хачатурян Н.А. Придворная культура: параметры явления//Придворная культура эпохи Возрождения/Отв. ред. Л.М. Брагина, Л.М. Володарский. М.: РОССПЭН, 2014. С. 5–25.

138. Хейзинга Й. Осень Средневековья. М.: Наука, 1988.

139. Цатурова С.К. Долгий путь к Версалю. Трансформация французского двора в XIII–XV вв.//Французский ежегодник, 2014. Жизнь двора во Франции от Карла Великого до Людовика XIV/Под ред. А.В. Чудинова и Ю.П. Крыловой. М., Изд-во ИВИ РАН, 2014. С. 62–91.

140. Цатурова С.К. Под сенью Людовика Святого: Этико-правовые основы монархического культа во Франции//Proslogion. Проблемы социальной истории и культуры Средних веков и раннего Нового времени. № 2 (14). СПб.: Право, 2016. С. 45–64.

141. Цатурова С.К. Офицеры власти. Парижский парламент в первой трети XV века. М.: Логос, 2002.

142. Цатурова С.К. Парижане в восстании Этьена Марселя: политическое значение столицы Франции в XIV веке//Средние века. Вып. 77 (3–4). М.: Наука, 2016. С. 67–98.

143. Цатурова С.К. Формирование института государственной службы во Франции XIII–XV веков. М.: Наука, 2012.

144. Черкасов П.П. Кардинал де Ришелье. М.: Международные отношения, 1990.

145. Чудинов А.В. Старый порядок во Франции и его крушение. СПб.: Наука, 2018.

146. Шевалье П. Генрих III. Шекспировский король. М.: Терра, 1997.

147. Шестаков В. Философия и культура эпохи Возрождения. СПб.: Нестор-история, 2007.

148. Шишкин В.В. Грустные размышления по поводу книг Василия Балакина «Генрих IV» и «Екатерина Медичи»//Электронный научнообразовательный журнал «История», 2015. T. 6. Выпуск 4 (37) [Электронный ресурс]. URL: http://history.ies.su/s207987840001049–2–1 (дата обращения — 16 апреля 2018 г.).

149. Шишкин В.В. Дворянское окружение Людовика XIII//Французский ежегодник, 2001. М.: URSS, 2001. С. 97–117.

150. Шишкин В.В. «Истинная католичка» замужем за гугенотским лидером: пример Маргариты де Валуа//Исторический журнал — научные исследования. № 6. М.: Изд-во Nota Bene, 2011. С. 59–67.

151. Шишкин В.В. Кардинал Лотарингский и Религиозные войны во Франции (1559–1574)//Средние века. Вып. № 76 (1–2), 2015. С. 222248.

152. Шишкин В.В. Книги Генриха III Валуа в Российской национальной библиотеке//Проблемы социальной истории и культуры Средних веков и Раннего Нового времени/Под ред. А.Ю. Прокопьева. Вып. 12, 2015. С. 410–423.

153. Шишкин В.В. Королевский двор и политическая борьба во Франции в XVI–XVII веках. СПБ.: Евразия, 2004.

154. Шишкин В.В. Маргарита де Валуа и Седьмая религиозная война во Франции (апрель-ноябрь 1580 г.)/Человек XVI столетия/Под ред. А.А. Сванидзе и В.А. Ведюшкина. М.: ИВИ РАН, 2000. С. 29–34.

155. Шишкин В.В. Мужчины в доме французской королевы (XVI–XVII века)//Двор монарха в Средневековой Европе. Явление. Модель. Среда/Под ред. Н.А. Хачатурян. М.-СПб.: Алетейя, 2001. С. 149–164.

156. Шишкин В.В. Французские автографы времен Религиозных войн (1559–1598) в Российской национальной библиотеке в Санкт-Петербурге//Религиозные войны во Франции XVI века. Новые источники. Новые исследования. Новая периодизация/Под ред. Ю. Досси и В.В. Шишкина. М.-СПб.: Клио-Евразия, 2015. С. 56–68.

157. Шишкин В.В. Французский двор в конце Гугенотских войн: потеря единства и проблема воссоздания//Королевский двор в политической культуре средневековой Европы. Теория. Символика. Церемониал/Под ред. Н.А. Хачатурян. М: Наука, 2004. С. 41–52.

158. Шишкин В.В. Эволюция французского королевского двора в конце XVI — первой трети XVII вв.//Средние века. Вып. 59. М.: Наука, 1997. С. 137–155.

159. Шишкин В.В. Рецензия на кн.: Кардинал де Рец. Мемуары. Пер. с фр. Ю.Я. Яхниной. М.: «Ладомир» и «Наука», 1997. 832 С.//Средние века. Вып. 61. М., 2000. С. 371–373.

160. Шмидт С.О. К юбилею П.П. Дубровского: дипломат-коллекционер в контексте развития отечественной культуры и общественной мысли второй половины XVIII-начала XIX века//Археографический ежегодник, 2004. М.: Наука, 2005. С. 276–356.

161. Шоссинан-Ногаре Г. Повседневная жизнь жен и возлюбленных французских королей. М.: Молодая гвардия, 2003.

162. Элиас Н. Придворное общество/Пер. с нем. А.П. Кухтенкова, К.А. Левинсона и др. М.: Языки славянской культуры, 2002.

163. Эльфонд И.Я. Макиавелли, макиавеллизм во Франции второй половины XVI века//От Средних веков к Возрождению. Сб. в честь проф. Л. М. Брагиной. СПб.: Наука, 2003. С. 287–301.

164. Эльфонд И.Я. Потестарные институты в эпоху абсолютной монархии//Властные институты и должности в Европе в Средние века и ранее Новое время/Отв. ред. Т.П. Гусарова. М.: КДУ, 2011.

165. Эльфонд И.Я. Ф. Отман — юрист, историк, политический мыслитель и идеолог гугенотов//Отман Ф. Франкогаллия/Публ., вступ. ст., комм. И.Я. Эльфонд. М.-СПб.: Центр гуманитарных инициатив, 2015. С. 7–50.

166. Эрланже Ф. Диана де Пуатье. СПб.: Евразия, 2002.

167. Эрланже Ф. Генрих III. СПб.: Евразия, 2002.

168. Эрланже Ф. Резня в ночь на Святого Варфоломея 24 августа 1572 г. СПб: Евразия, 2003.

169. Эрс Ж. Людовик XI. М.: Молодая гвардия, 2007.

170. Юсим М.А. События и перемены в духовной жизни Европы: Возрождение, Реформация, Контрреформация//Всемирная история. Т. 3. Мир в раннее Новое время/Отв. ред. В.А. Ведюшкин, М.А. Юсим. М.: Наука, 2013. С. 67–81.

171. Ямпольский М. Физиология символического. Кн. 1. Возвращение Левиафана: политическая теология, репрезентация власти и конец Старого режима. М.: Новое литературное обозрение, 2004.

Литература на иностранных языках

1. Airlie S. The Palace of Memory: the Carolingian Court as Political Centre//Courts and Regions in Medieval Europe/Ed. S. Rees Jones, R. Marks, A. J. Minnis. York: York medieval press, 2000.

2. À la cour de Bourgogne. Le duc, son entourage, son train/Éd. J.-M. Cauchies. Turnhout: Brepols, 1998.

3. Allirot A.-H. L'entourage et l'Hôtel de Jeanne d'Evreux, reine de Framce (1324–1371)//Annales de Bretagne et des Pays de Ouest. № 116 (1), 2009. http: //j ournals. openedition. org/abpo/163 (дата обращения — 15 января 2018 г.).

4. Antoine M. Les institutions françaises du XVIe au XVIIIe siècle. Perspectives de recherche//Journal des Savants. Année 1976. № 1. P. 6578.

5. Archon M., l'Abbé. Histoire ecclésiastique de la Chapelle des rois de France. T. II. Paris: Le Mercier, 1611.

6. Babeau A. Le Louvre et son histoire. Paris: Firmin-Didot, 1895.

7. Babelon J.-P. Paris au XVIe siècle. Paris: Hachette, 1986.

8. Baguenault de Puchesse G. Les Quarante-cinq//Revue de Seizième siècle. T. IV, 1916. P. 16–21.

9. Barbiche B. Bulla, Legatus, Nuntuis. Études de diplomatique et de diplomatie pontificales (XIIIe–XVIIe siècles). Paris: École de chartes, 2007.

10. Barbiche B., Dainville-Barbiche S. Sully. Paris: Fayard, 1997.

11. Barbier J. Le système palatial franc: genèse et fonctionnement dans le Nord-Ouest du Regnum//Bibliothèque de l'École de Chartes. T. 148, 1990. P. 245–249.

12. Barnavi E., Descimon R. La Sainte Ligue, le juge et la potence: l'assassinat du président Brisson, 15 nov. 1591. Paris: Hachette, 1985.

13. Barrère, l'abbé. Histoire religieuse et monumentale du diocèse d'Agen. T. II. Agen, 1856.

14. Baumgartner F.J. Radical Reactionaries: the political thought of the French Catholic League. Genève: Droz, 1976.

15. Bautier R.-H. Typologie diplomatique des actes royaux français (XIIe–XVe siècles)//Actes du colloque «Diplomatique royale du Moyen-Âge, XIII–XIVe siècles». Faculda de de Letras da Universida de do Porto, 1996. P. 2568.

16. Bautier R.-H. Recherches sur la chancellerie royale au temps de Philippe VI//Bibliothèque de l'École des chartes, № 122. 1964. P. 89–176; № 123. 1965. P. 313–459.

17. Beaucamp J. La situation juridique de la femme à Byzance//Cahiers de Civilisation Médievale. 1977. Vol. 20, № 2–3. P. 145–176.

18. Benoist P. La monarchie ecclésiale. Le clergé de cour en France à l'époque moderne. Seyssel: Champ Vallon, 2013.

19. Benoist P. Prélats et clergé de cour en France au XVIIe siècle//Dix-septième siècle. 2011 (4), № 253. P. 725–737.

20. Bercé Y.-M. Les coups de Majesté des rois de France, 1588, 1617, 1661//Complots et conjurations dans l'Europe moderne. Actes du Colloque International organisé à Rome, 30 septembre — 2 octobre 1993. Rome: École Française de Rome, 1996. Р. 491–505.

21. Bergin J. The making of French episcopate. 1589–1661. New Haven-London: Yale University press, 1996.

22. Berriot-Salvadore E. Les femmes dans la société française de la Renaissance. Genève: Droz, 1990.

23. Bertrand G. Catalogue des manuscrits français de la Bibliothèque de Saint-Pétersbourg. Paris: Imprimerie nationale, 1874.

24. Blanquie Ch. Dans la main du Grand Maître. Les offices de la maison du roi, 1643–1720//Histoire et Mesure, 1998. XIII (3–4). P. 243–288.

25. Blin M. Les gardes de la Porte du roi. Étude institutionnelle et sociale. Dictionnaire biographique. Paris: L'Harmattan, 2016.

26. Boltanski A. La haute noblesse catholique et la Ligue. Actions religieuses, foundations pieuses et engagements partisans//La Sainte Union des catholiques de France et la fin des guerres de Religion (1585–1629)/Sous la dir. de S. Brunet. Paris: Classiques Garnier, 2016. P. 401–419.

27. Boltanski A. Les Ducs de Nevers et l'Etat royal. Genèse d'un compromis (ca 1550-ca 1600). Genève: Droz, 2006.

28. Boucher J. Deux épouses et reines à la fin du XVIe siècle: Louise de Lorraine et Marguerite de Valois. Saint-Etienne: Université de Saint-Etienne, 1995.

29. Boucher J. Société et mentalités autour de Henri III. Lille: Université de Lille III; Paris: H. Champion, 1981; 2e éd. Classiques Garnier, 2008.

30. Boucher J. La cour de Henri III. Paris: Ouest-France, 1986.

31. Boudet J.-P. Faveur, pouvoirs et solidarité sous le règne de Louis XI: Olivier Le Daim et son entourage//Journal des savants. Annéе 1986. V. 4. № 1. P. 219–257.

32. Bourassin E. La Cour de France à l'époque féodale (987–1483). Des rois pasteurs aux monarques absolus. Paris: Perrin, 1975.

33. Boureau A. Les cérémonies royales françaises entre performance juridique et compétence liturgique//Annales ESC. Vol. 46, № 6, 1991. P. 1253–1264.

34. Bourciez E. Les moeurs polies et la literature de cour sous Henri II. Paris: Hachette, 1886.

35. Bourrachot L. Agen et Marguerite de Valois, reine de Navarre//Marguerite de France, reine de Navarre et son temps. Actes du colloque d'Agen, 12–13 octobre 1991. Agen: Centre Matteo Bandello, 1994. P. 61–79.

36. Bove B. Les rois médiévaux sont-ils Parisiens? Essai de synthèse des itinéraries royaux médiévaux de Philippe Auguste à Louis XI (1180–1483)//Paris, ville de cour (XIIIe–XVIIIe siècle)/Sous la dir. de B. Bove, M. Gaude-Ferragu et C. Michon. Rennes: PUR, 2017. P. 25–49.

37. Braun G. Le marriage de Renée de France avec Hercule d'Esté: une unutile misalliance. 28 juin 1528//Histoire, économie et société. Année 1988. Vol. 7. № 2. P. 147–168.

38. Brero Th. Les baptêmes princiers. Le cérémonial dans les cours de Savoie et Bourgogne (XVe–XVI s.). Lausanne, 2005.

39. Brown E.A.R. The Monarchy of Capetian France and Royal Ceremonial. Aldershot: Variorum, 1991.

40. Brown E.A.R., Dickman O.M. Jean Du Tillet et les illustrations du grand ‘Recueil des Roys'//Revue de l'Art. № 115. 1997–1. P. 7–24.

41. Brunet S. «De l'Espagnol dedans le ventre!». Les catholiques du Sud-Ouest de la France face à la Réforme (vers 1540–1589). Paris: H. Champion, 2007.

42. Brussel N. Nouvel examen de l'usage général des fiefs en France pendant le Xle, le XIIe, le XIIIe le XIVe siècle. T. II. Paris, 1750.

43. Bryson D.M. Queen Jeanne and the promised land. Dinasty, homeland, religion and violens in XVIth century France. Leiden: Brill, 1999.

44. Cabos A. Guy du Faur de Pibrac, un magistrat poète au 16e siècle (15291584). Paris: Champion, 1922.

45. Cabourdin G., Viard G. Lexique historique de la France d'Ancien Régime. Paris: A. Colin, 1978.

46. Caillières J. de. Histoire du maréchal de Matignon. Paris: A. Courbé, 1661.

47. Carroll S. Noble power during the French wars of Religion. Cambridge: Cambridge university press, 1998.

48. Casse de Bellecombe A.U., Tholin G. Histoire du château, de la ville et des seigneurs et barons de Montpezat et de l'abbaye de Pérignac. Auch, 1898.

49. Castarède J. La triple vie de la reine Margot. Paris: France-Empire, 1992.

50. Catalogue analytique des archives de M. le baron Joursanvault. T. I. Paris: J. Techene, 1838.

51. Cazaux Ch. La music à la cour de François Ier. Paris: École nationale de chartes, 2002.

52. Cazelles R. La société politique et la crise de la royauté sous Philippe de Valois. Paris: Librairie d'Argences, 1958.

53. Champeaud G. Le Parlement de Bordeaux et les Paix de religion (1563–1600). Une genèse de l'Èdit de Nantes. Bouloc: Éd. d'Albret, 2008.

54. Champion P. Charles IX. La France et le controle de l'Espagne. T. I–II. Paris: B. Grasset, 1939–1940.

55. Chatenet M. La cour de France au XVIe siècle. Vie sociale et architecture. Paris: Picard, 2002.

56. Chatenet M. Henri III et "l'ordre de la cour". Évolution de l'étiquette à travers les règlements généraux de 1578 et 1585//Éd. R. Sauzet. Henri III et son temps: actes du colloque international du Centre de la Renaissance de Tours. Paris: Vrin, 1992. P. 133–139.

57. Chatenet M. Architecture et cérémonial à la cour de Henri II: L'apparition de l'antichambre//Éd. H. Oursel, J. Fritsch. Henri II et les Arts. Actes du colloque international, Paris: Ecole du Louvre, 2003. P. 355–380. Article édité en ligne sur Cour de France.fr le 1er avril 2008 (http://cour-de-france.fr/article135.html).

58. Chatenet M. Etiquette and Architecture at the Court of the last Valois//Court festivals of the European Renaissance. Art, politics and performance/Ed. J.R. Mulryne & E. Goldring. London-New York: Routledge, 2017. P. 89–94.

59. Chaunu P. L'État//Histoire écomonique et sociale de la France. T. I: de 1450 à 1660. L'État et la Ville/Sous la dir. de F. Braudel et E. Labrousse. Paris: Presses universitaires de France, 1977. P. 9–230.

60. Chichkine V. Documents inédits sur Marguerite de Valois à Saint-Pétersbourg//Seizième siècle. № 8, 2012. Librairie Droz, Paris-Genève. P. 327–340.

61. Christiaens D. Une lettre inedite de Marguerite de Valois sur la mort de Bajaumont, seigneur de Lafox//Revue de l'Agenais. № 3, 2009. P. 307324.

62. Cochet V. Le château de Bouges. Paris: Éditions du patrimoine, 2004.

63. Cocula A.-M. Brantôme: amour et gloire au temps des Valois. Paris: A. Michel, 1986.

64. Contamine Ph. Pouvoir et vie de cour dans la France du XVe siècle: les mignons//Comptes-rendus des séances de l'Académie des Inscriptions et Belles-Lettres. Vol. 138. № 2, 1994. P. 541–554.

65. Constant J.-M. La Ligue. Paris: Fayard, 1996.

66. Contamine Ph. Les cours de France, d'Angleterre et d'Écosse dans leurs rapports avec la cour de Bourgogne//La cour de Bourgogne et l'Europe. Le rayonnement et les limites d'un mode'le culturel/Actes du colloque international tenu à Paris les 9, 10 et 11 octobre 2007. P. 405–419.

67. Cornette J. L'Affirmation de l'État absolu. 1515–1652. Paris: Hachette, 2003.

68. Cornette J. Histoire de la Bretagne et des Bretons. T. I. Paris: Éditions du Seuil, 2005.

69. Cosandey F. De lance en quenouille. La place de la reine dans l'État moderne (14 — 17e siècles)//Annales. Histoire, Sciences sociales. Année 1997. Vol. 52, № 4. P. 799–820.

70. Cosandey F. La Reine de France. Symbole et pouvoir, XVe–XVIIIe siècle. Paris: Gallimard, 2000.

71. Cosandey F. Les préséances à la cour des reines de France//Femmes et pouvoir politique. Les princesses d'Europe, XVe–XVIIIe siècle/Éd. I. Poutrin et M.-K. Schaub. Paris: Éditions Bréale, 2007. P. 267–278.

72. Cosandey F. Puissance maternelle et pouvoir politique. La régence des reines mères//Clio. Histoire, femmes et sociétés [en ligne]. № 21. 2005. P. 69–90. http://journals.openedition.org/clio/1447?lang=en (дата обращения — 14 января 2018 г.)

73. Crouzet D. Capital identitaire et engagement religieux: aux origins de l'engagement militant de la maison de Guise ou le tournant des années 15241525//Sociétés et ideologies des Temps modernes. Hommage à Arlette Jouanna/Eds. J. Fouilleron, G. Le Thiec, H. Michel. T. 2. Montpellier: Presses universitaires, 1996. P. 573–589.

74. Crouzet D. La nuit de la Saint-Barthélemy. Un rêve perdu de la Renaissance. Paris: Pluriel, 2010.

75. Crouzet D. Les guerriers de Dieu. La violence au temps des troubles de religion. Vers 1525–vers 1610. T. II. Paris: Champ Vallon, 1990.

76. Croze J. de. Les Guises, les Valois et Philippe II. T. I. Paris: d'Amyot, 1866.

77. Daubresse S. La Parlement de Paris pendant la Ligue: entre divisions et prudence//La Ligue et ses frontières. Engagements catholiques à distance du radicalism à la fin des guerres de Religion/Éd. S. Daubresse et B. Haan. Rennes: Presses universitaires de Rennes, 2015. P. 55–74.

78. Daussy H. Le parti Huguenot. Chronique d'une disillusion. Genève: Droz, 2014.

79. David-Chapy A. Louise de Savoie, régente et mère du roi: l'investissement symbolique de l'espace curial//Réforme. Humanisme. Renaissance. Année 2014. Vol. 79. № 1. P. 65–84.

80. Debbagi Baranova T. À coups de libelles. Une culture politique au temps des Guerres de Religion (1562–1598)/Préface de D. Crouzet. Genève: Droz, 2012.

81. Decrue de Stoutz F. Anne de Montmorency. Paris: Plon, 1895.

82. Deloche M. Les Richelieu: le père du Cardinal. François du Plessis, grand prévost de France; documents inédits. Paris: Perrin, 1923.

83. Descimon R. Introduction/Éd. Neithard Bulst, Robert Descimon et Alain Guerreau. L'État ou le roi. Les fondations de la modernité monarchique en France (XIVe–XVIIe siècles). Paris: Éd. de la Maison des sciences de l'homme, 1996. P. 2–6.

84. Descimon R. La fortune de Jacques Amyot (1513–1593): autour de Jean Amyot et de l'héritage de l'évêque d'Auxerre//Fortunes des Jacques Amyot. Actes du Colloque International (Melun, 18–20 avril 1985)/Éd. M. Balard. Paris: Nizet, 1986. P. 73–86.

85. Descimon R., Ruiz Ibanes J.J. Les ligueurs de l'exil. Le refuge catholique français après 1594. Paris: Champ Vallon, 2005.

86. Desmaze Ch.-A. Le Parlement de Paris. Paris, 1860.

87. Dictionnaire des Lettres françaises. Le XVIe siècle/Sous la dir. de M. Simonin. Paris: Fayard, 2001.

88. Die Hofordnungen der Herzôge von Burgund. Band 1: Herzog Philipp der Gute 1407–1467/H. Kruse, W. Paravicini. Ostfildern, 2005.

89. Doucet R. Les Institutions de la France au XVIe siècle. T. I. Paris: Picard, 1948.

90. Droz E. La reine Marguerite de Navarre et la vie littéraire à la cour de Nérac, 1579–1582//Bulletin de la société des bibliophiles de Guyenne. № 80, juillet-déc. 1964. P. 77–120.

91. Dubost J.-F. Le corps de la reine, objet politique: Marie de Médicis//Femmes et pouvoir politique. Les princesses d'Europe, XVe–XVIIIe siècle/Éd. I. Poutrin & M.-K. Schaub. Paris: Éditions Bréal, 2007. P. 235–266.

92. Dubost J.-F. La France italienne: XVI–XVIIe siècle. Paris: Flammarion, 1998.

93. Duby G. Une enquête à poursuivre: la noblesse dans la France médiévale//Revue historique. T. 226. Fasc. 1 (1961). P. 1–22.

94. Duby G. et Mandrou R. Histoire de la civilisation française. XVIIe–XXe siècle. Paris: Armand Colin, 1984.

95. Du Chesne F. Histoire des chanceliers et gardes des sceaux de France. Paris, 1680.

96. Du Chesne A. Les Antiquitez et recherches de la grandeur et Majesté des Roys de France. Paris, 1609.

97. Duindam J. Myths of power. Norbert Elias and the Early Modern European Court. Amsterdam: Amsterdam University press, 1995.

98. Duindam J. Vienna and Versailles. The Courts of Europe's dynastic rivals, 1550–1780. Cambridge: Cambridge University press, 2007.

99. Duindam J. Versailles, Vienna and beyond: changing views of household and government in Early Modern Europe//Royal courts in dynastic states and empires. A global perspective/Eds. Jeroen Duindam, Tülay Artan, Metin Kunt. Leiden-Boston: Brill, 2011. P. 402–431.

100. Du Peyrat G. Histoire ecclesiastique de la cour. Paris: Henri Sara, 1645.

101. Dupont-Madinier A. Passage de Marguerite de Valois à Saint-Amant-Tallende et Saint Saturnin (octobre-novembre 1586)//Proslogion. Проблемы социальной истории и культуры Средних веков и раннего Нового времени. № 3 (1). СПб.: Скифия-Принт, 2017. С. 209–220.

102. Duquenne F. L'entreprise du duc d'Anjou aux Pays-Bas de 1580 à 1584. Les responsabilités d'un échec à partager. Villeneuve-d'Ascq: Presses universitaires du Septentrion, 1998.

103. Durot É. François de Lorraine, duc de Guise entre Dieu et le Roi. Paris: Classiques Garnier, 2012.

104. Elliott J.H. Spain and its world, 1500–1700. New-Haven-London: Yale University Press, 1989.

105. Erlanger Ph. La reine Margot ou la rébellion. Paris: Perrin, 1979.

106. Et de sa bouche sortait un glaive: les monarchomaques au XVIe siècle/Études réunies par P.-A. Mellet. Genève: Droz, 2006.

107. Étchechoury M. Les maîtres des requêtes de l'Hôtel du roi sous derniers Valois (1553–1589). Paris: École de Chartes, 1991.

108. Famiglietti R.C. Royal Intrigue: Crisis at the Court of Charles VI, 1392–1420. New York: AMS Press, 1986.

109. Favier J. Dictionnaire de la France médiévale. Paris: PUF, 1993.

110. Femmes et pouvoir politique. Les princesses d'Europe, XVe–XVIIIe siècle/Éd. I. Poutrin & M.-K. Schaub. Paris: Éditions Bréal, 2007.

111. Ferrer-Bartomeu J. Information, préparation et projection des décisions politiques dans les «bureaux» des secretaries d'État sous le règne d'Henri III//Matière à l'écrire. Les échanges de correspondances du XVIe au XIXe siècle/Éd. T. Bru & S. de la Forest d'Armaillé. Saint-Denis: Presses universitaires de Vincennes, 2017. P. 17–52.

112. Fevre L. Autour de l'Heptaméron. Amour sacré, amour profane. Paris: Gallimard, 1944.

113. Fogel M. Les Cérémonies de l'information dans la France du XVIe au milieu du XVIIIe siècle, Paris: Fayard, 1989.

114. Foilhoux J.-B., le chanoine. Fiefs et Chateau-Forts relevant de la Comté d'Auvergne. Clermont-Ferrand: J. de Bussac, 1926.

115. Fonkenell G. Le Louvre: un palais royal face à la ville//Paris, ville de cour (XIIIe–XVIIIe siècle)/Sous la dir. de B. Bove, M. Gaude-Ferragu et C. Michon. Rennes: PUR, 2017. P. 89–110.

116. Fournier R. De la hierarchie a la souverainete: rangs, préséances, hiérarchie et constitution du royaume de Louis XIII à la Régence. Paris: LGDJ, 2017.

117. François M. Pierre Dubrovsky et les manuscrits de Saint-Germain-des-Près à Leningrad//Mémorial du XIV centenaire de l'abbaye de Saint-Germain-des-Près. Paris, 1959. P. 333–341.

118. Freedman R. France, 1520–1560//European music. 1520–1640/Ed. J. Haar. Woodbridge: The Boydell press, 2006. P. 157–170.

119. Fumaroli M. Le ‘langage de cour' en France: problèmes et points de repères//Europaische Hofkultur im 16. und 17. Jahrhundert/Ed. A. Buck et als. T. II. Hamburg, 1981.

120. Gallia Christiana, in provincias ecclesiasticas distributa. Tomus sextus. Parisiis: Ex typographia regia, 1739.

121. Gardelle J. La palais dans l'Europe occidentale chrétienne du Xe au XIIe siècles//Cahiers de civilization médiévale. T. 19, 1976. P. 115–134.

122. Garrisson J. Marguerite de Valois. Paris: Fayard, 1994.

123. Gazzotti M. L'Espace symbolique: la cour d'Henri III de Paris à Mirandole//Études de lettres [en ligne], 1–2. 2013. https://journals.openedition.org/edl/482 (дата обращения — 18 июня 2018 г)

124. Gaude-Ferragu M. La Reine au Moyen Âge. Le pouvoir au féminin, XIVe–XVe siècle. Paris: Tallandier, 2014.

125. Gaude-Ferragu M. D'or et de cendres. La mort et les funérailles des Princes dans le royaume de France au bas Moyen Âge. Villeneuve d'Ascq: Presses universitaires de Septentrion, 2005.

126. Gaussin P.-R. Les conseillers de Charles VII (1418–1461). Essai de politologie historique//Francia — Forschungen zur westeuropaischen Geschichte. Vol. 10, 1982. P. 67–130.

127. Gellard M. Une reine épistolaire. Lettres et pouvoir au temps de Catherine de Médicis. Paris: Garnier, 2014.

128. Géruzez E. Essais d'histoire littéraire. Paris, Hachette, 1839.

129. Giesey R.E. The Royal Funeral Ceremony in Renaissance France. Genève: Droz, 1960 (trad. française: Le Roi ne meurt jamais. Les obsèques royales dans la France de la Renaissance. Paris: Flammarion, 1987).

130. Giesey R.E. Cérémonial et puissance souveraine. France, XVe–XVIIe siècles. Paris: A. Colin, 1987.

131. Giesey R.E. Le Rôle méconnu de la loi salique. La succession royale, XIVe–XVIe siècles. Paris: Les belles Lettres, 2007.

132. Greimas A.J. Dictionnaire de l'Ancien français jusqu'au milieu du XIVe siècle. Paris: Larousse, 1969.

133. Greengrass M. L'intendance des affaires de Charles cardinal de Lorraine//Un Prélat Français de la Renaissance. Le Cardinal de Lorraine entre Reims et Europe/Sous la dir. de J. Balsamo, Th. Nicklas et B. Restif. Genève: Droz, 2015. P. 213–230

134. Grouas E. Aux origines de la légende noire des derniers Valois: l'Histoire universelle de Jacques-Auguste de Thou/Éd. H. Daussy et F. Pitou. Hommes de loi et politique (XVIe–XVIIIe siècles). Paris: Presses universitaires de Rennes, 2007. P. 75–87.

135. Grün A. La vie publique de Michel de Montaigne. Paris: D'Amyot, 1855.

136. Guenée B. Un meurtre, une société. L'assassinat du duc d'Orléans, 23 novembre 1407. Paris: Gallimard, 1992.

137. Guéry A. Les finances de la monarchie française sous l'Ancien Régime//Annales ESC. 33e année. № 2, 1978. P. 216–239.

138. Habasque F. La Cour de France à Agen, 1564–1565//Revue de l'Agênais, 1878. T. V. P. 195–220.

139. Habasque F. La domination de Marguerite de Valois à Agen, d'après les pièces d'archives//Bulletin historique et philologique, 1890. P. 226–256.

140. Hamon É. La dynamique des commandes parisiennes des premiers cercles du pouvoir au début du règne de Charles VIII (1483–1493): un echo des desseins résidentiels du roi?//Paris, ville de cour (XIIIe–XVIIIe siècle)/Sous la dir. de B. Bove, M. Gaude-Ferragu et C. Michon. Rennes: PUR, 2017. P. 299–318.

141. Hamon Ph. La chute de la maison de Thou: la fin d'une dynastie robine//Revue d'Histoire Moderne & Contemporaine. Année 1999. № 461. Р. 53–85.

142. Hanley S. La primauté masculine en question: Longueville contre Nemours//Femmes et pouvoir politique. Les princesses d'Europe, XVe–XVIIIe siècle/Éd. I. Poutrin et M.-K. Schaub. Paris: Éditions Bréal, 2007. P. 146–161.

143. Haquet I. L'énigme Henri III. Ce que nous révèlent les images. Paris: Presses universitaire de Paris-Nanterre, 2012.

144. Heawood Edward M.A. Watermarks. Mainly of the 17th and 18th centuries//Monumenta chartae papyraceae hystoriam illustrantia. T. I. Hilversum, 1957.

145. Heidrich I. Les maires du palais neustriens du milieu du VIIe au milieu du VIIIe siècle/Éd. A. Hartmut. La Neustrie. Les pays au nord de la Loire de 650 à 850. Colloque historique international. T. I//Beihefte der Francia. № 16/1, 1989. P. 217–229.

146. Henri III et son temps: actes du colloque international du Centre de la Renaissance de Tours/Éd. R. Sauzet. Paris: Vrin, 1992.

147. Henri III mécène des arts, des sciences et des lettres/Éd. I. de Conihout, J.-F. Maillard et G. Poirier. Paris: Presses de l'Université Paris-Sorbonne, 2006.

148. Histoire des institutions françaises au Moyen Âge/Publ. sous la direction de F. Lot et R. Fawtier. T. II. Institutions royales. Les droits du roi exercés par le roi. Paris: Presses universitaires de France, 1958.

149. Holt M.P. The Duke of Anjou and the politique struggle during the Wars of Religion. Cambridge: Cambridge university press, 2002.

150. Hoogvliet M. Princely culture and Catherine de Medicis//Princes and Princely culture. 1450 — 1650. V. I/Ed. by M. Cosman, A. Macdonald, A. Vanderjagt. Leiden: Brill, 2003.

151. Huesmann J. La procédure et le cérémonial de l'hospitalité à la cour de Philippe le Bon, duc de Bourgogne//Revue du Nord, 2002/2 (n° 345 — 346). Р. 295–317.

152. Hugon A. L'étranger à la cour de France selon l'ambassade espagnole auprès du Roi très chrétien (1re moitié du XVIIe siècle)//Bulletin du Centre de recherche du château de Versailles [en ligne], 2016, mis en ligne le 28 juillet 2016. http://journals.openedition.org/crcv/13824 (дата обращения –7 февраля 2018 г.).

153. Hugues du Tems, abbé de. Le clergé de France. T. III. Paris: Brunet 1775.

154. Hurlbut J. D. Ceremonial entries in Burgundy: Philip the Good and Charles the Bold (1419–1477). Indiana University, 1990.

155. Huppert G. Les bourgeois gentilshommes: an Essay on the definition of elites in Renaissance France. Chicago: University of Chicago press, 1977.

156. Jackson R.A. Vive le Roi! A History of the French Coronation Ceremony from Charles V to Charles X. Chapel Hill and London: University of North Carolina Press, 1984.

157. Jeanne d'Albret et sa cour/Éd. E. Berriot-Salvadore, P. Chapeyre, C. Martin-Ulrich. Paris: H. Champion, 2004.

158. Jensen L. de. Diplomacy and dogmatism. Bernardino de Mendoza and the French Catholic League. Cambridge: Cambridge University press (Mass.), 1964.

159. Jong M. de. Sacrum palatium et Ecclesia. L'autorité religieuse royale sous les Carolingiens (790–840)//Annales. Histoire. Sciences sociales. 58e année, 2003 (6). P. 1243–1269.

160. Jouanna A. La notion de Renaissance: réflexions sur un paradoxe historiographique//Revue d'histoire moderne et contempotaine. 2002/5, № 49–4bis. P. 5–14.

161. Jouanna A. La Saint-Barthélemy. Les mystères d'un crime d'État. Paris: Gallimard, 2007.

162. Jouanna A. Faveurs et favoris: l'exemple des mignons de Henri III//Henri III et son temps. Actes du Colloque international du Centre de la Renaissance de Tours/Sous la dir. de R. Sauzet. Paris: J. Vrin, 1992. P. 155–165.

163. Jouanna A., Boucher J., et als. Histoire et Dictionnaire des Guerres de Religion. Paris: R. Laffont, 1998.

164. Jullien de Pommerol M.-H. Au service de Catherine de Medicis: les Gondi//Paris et Catherine de Medicis/Sous la dir. de M.-N. Baudouin-Matuszek. Paris: Délégation à l'Action Artistique de la Ville de Paris, 1992. Р. 60–77.

165. Italian Renaissance Diplomacy. A Sourcebook/Ed. M. Azzolini and I. Lazzarini. Brepols, 2017.

166. Kantorovicz E. Oriens Augusti — lever du roi II Dumbarton Oaks papers. № 17, 1963. P. 119–177.

167. Kekewich M. Good king. René of Anjou and XVth century Europe. London: Palgrave Macmillan, 2008.

168. Knecht R. Hero or tyrant? Henry III, King of France (1574–1589). Farnham: Surrey (Ashgate Publishing), 2014.

169. Knecht R.J. The Renaissance court, 1483–1589. London — New Haven: Yale University press, 2008.

170. Knecht R.J. The Valois, kings of France. 1328–1589. London: Hambledon Continuum, 2007.

171. Kubler J. Recherches sur la fonction publique sous l'Ancien Régime. L'origine de la perpétuité des offices royaux (Thèse, droit). Nancy, 1958.

172. La cour de Bourgogne et l'Europe. Le rayonnement et les limites d'un mode'le culturel/Actes du colloque international tenu à Paris les 9, 10 et 11 octobre 2007/Éd. W. Paravicini avec le concours de T. Hiltmann et F. Viltart. Ostfildern II Beihefte der Francia, 73, 2013.

173. La Cour comme institution économique/Éd. M. Aymard et M.A. Romani. Paris: Editions de la Maison des Sciences de l'Homme, 1998.

174. La Cour du Prince. Cour de France, cours d'Europe, XIIe–XVe siècle I Sous la direction de M. Gaude-Ferragu, B. Laurioux et J. Paviot. Paris: Champion («Études d'histoire médiévale» 13), 2011.

175. Lalou É. Les ordonnances de l'hôtel des derniers Capetiens directs/Éd. H. Kruse & W. Paravicini. Hofe und Hofordnungen, 1200–1600. Sigmaringen: Jan Thorbecke Verlag, 1999. P. 91–101.

176. Lalou É. Le fonctionnement de l'hôtel du roi du milieu du XlIIe au milieu du XIVe siècle/Éd. J. Chapelot et E. Lalou. Vincennes aux origines de l'État modern. Paris: Presses de l'ENS, 1996. P. 145–157.

177. Lalou É. Fragments du journal du Trésor de l'année 1352 retrouvés dans une reliure//Bibliothèque de l'Ecole des chartes. Année 1986. Vol. 144. № 144–1. P. 145–150.

178. Lambin R.A. Femmes de paix: la coexistence religieuse et les dames de la noblesse en France, 1520–1630. Paris: Éditions L'Harmattan, 2003.

179. Lapeyre A. et Scheurer R. Les notaires et secrétaires du roi sous les règnes de Louis XI, Charles VIII et Louis XII (1461–1515). Paris: Bibliothèque Nationale de France, 1978. 2 vol.

180. La Selle X. de. Le service des âmes à la cour: confesseurs et aumôniers des rois de France, du XIIIe au XVe siècle. Paris: École nationale des chartes, 1995.

181. Laurioux B. Le Moyen Âge à table. Paris: A. Biro, 1989.

182. Lauzun Ph. Itinéraire raisonné de Marguerite de Valois en Gascogne. Paris: A. Picard, 1902.

183. Laverny S. de. Les Domestiques commensaux du roi de France au XVIIe siècle. Paris: Presses de l'Université de Paris-Sorbonne, 2002.

184. Lazard M. Les avenues de fémynie. Les femmes et la Renaissance. Paris: Fayard, 2001.

185. Lazare F.et L. Dictionnaire administrative et historique des rues de Paris et de ses monuments. Paris, 1844.

186. Le Bars F. Les reliures de Henri III: essai de typologie//Henri III mécène: des arts, des sciences et des letters/Éd. I. de Conihout, J.-F. Maillard, G. Poirier. Paris: PUPS, 2006. P. 228–247.

187. Le Goff J. Héroïne d'une tragédie maritime: La France//La France et la Méditerranée/Ed. Irad Malkin. Leiden: Brill, 1990.

188. Le Goff J. Vers l'étiquette de cour: un dîner officiel de Saint Louis et d'Henri III d'Angleterre/Public Lecture Series Publications. Collegium Budapest. № 21, 2000. http://www.colbud.hu/mainold/PubArchive/PL/PL21 — LeGoff.pdf (дата обращения — 26 апреля 2017 г.).

189. Leguai A. Les ducs de Bourbon (de Louis II au connétable de Bourbon): leurs pouvoirs et leur pouvoir//Actes des Congrès de la Société des historiens médiévistes de l'enseignement supérieur public, 23 e congrès. Les princes et le pouvoir au Moyen Age. Brest, 1992. P. 211–228.

190. Lemonnier H. Les Guerres d'Italie. La France sous Charles VIII, Louis XII et François Ier//Lavisse E., éd. Histoire de France. T. V (1). Paris: Hachette, 1903.

191. Le Person X. ‘Practiques' et ‘practiqueurs': La vie politique à la fin du règne de Henri III, 1584–1589. Genève: Droz, 2002.

192. Lerferme-Falguières F. Les Courtisans. Une société de spectacle sous l'Ancien Régime. Paris: Presses Universitaires de France, 2007.

193. Le Roux N. Courtisans et favoris: l'entourage du prince et les mécanismes du pouvoir dans la France des guerres de Religion//Histoire, Économie et Société. 17e année. № 3, 1998. P. 377–387.

194. Le Roux N. ‘Justice, Justice, Justice, au nom de Jésus-Christ'. Les princesses de la Ligue, le devoir de vengeance et l'honneur de la maison de Guise//Femmes de pouvoir et pouvoir des femmes dans l'Occident médiéval et moderne/Sous la dir. d'A. Nayt-Dubois et E. Santinelli-Foltz. Valenciennes, Presses universitaires de Valenciennes, 2009. P. 439–458.

195. Le Roux N. Le point d'honneur, la faveur et le sacrifice. Recherches sur le duel des mignons d'Henri III//Histoire, économie et société. XVI–4, 1997. Р. 579–595.

196. Le Roux N. Les Guerres de religion. 1559–1629. Paris: Belin, 2009.

197. Le Roux N. La cour dans l'espace du palais. L'exemple de Henri III//Sous la dir. de M.-F. Auzepy, J. Cornette. Palais et Pouvoir, de Constantinople à Versailles. Saint-Denis: Presses universitaires de Vincennes, 2003. P. 229–267. Article édité en ligne sur Cour de France.fr le 1er avril 2008. http://cour-de-france.fr/article266.html (дата обращения — 8 февраля 2018 г.).

198. Le Roux N. La faveur du roi. Mignons et courtisans au temps des derniers Valois (vers 1547-vers 1589). Paris, Champ Vallon, 2000.

199. Le Roux N. Le roi, la cour, l'État, de la Renaissance à l'absolutisme. Paris: Champ Vallon, 2013.

200. Le Roux N. Le service de Dieu et le bien de l'État. Fidelité et engagements nobiliaires en 1589//La Ligue et ses frontières. Engagements catholiques à distance du radicalism à la fin des guerres de Religion/Éd. S. Daubresse et B. Haan. Rennes: Presses universitaires de Rennes, 2015. P. 75–94.

201. Le Roux N., zum Kolk C. L'historiographie de la cour en France/Éd. M. Fantoni. The Court in Europe. Rome: Bulzoni, 2012. P. 89–106.

202. Le Roux de Lincy A. Détails sur la vie privée d'Anne de Bretagne, femme de Charles VIII et de Louis XII//Bibliothèque de l'École de chartes. Année 1850. Vol. 11. № 1. P. 148–171.

203. Leroy B. La cour des rois de Navarre dans la deuxième moitié du XIVe siècle et au debut du XVe siècle: une rencontre des techniciens//Anuario de estudios medievales. № 16, 1986. P. 307–318.

204. Les Funérailles à la Renaissance/Éd. J. Balsamo. Genève: Droz, 2002.

205. Les palais royaux à Paris au Moyen Age (XIe–XVe siècles)/Éd. M.-F. Auzepy, J. Cornette. Palais et Pouvoir, de Constantinople à Versailles, Saint-Denis. Paris: Presses universitaires de Vincennes, 2003.

206. Les Entrées. Gloire et déclin d'un cérémonial/Éd. Ch. Desplat et P. Mironneau. Biarritz: J & D, 1997.

207. Lhote C., Troquet C. Diane, batârde du roi, princesse de la Renaissance. S.l.: Éditions Lulu, 2013.

208. Louvet P. Abrégé de l'Histoire de Provence. T. II. Aix: L. Tetrode, 1676.

209. Luchaire A. Manuel des institutions françaises, période des Capétiens directs. Paris: Hachette, 1892.

210. McIlvenna U. ‘A Stable or whores'? The ‘Flying Squadron' of Catherine de Medicis//N. Akkerman & B. Houben, eds. The Politics of Female Households Ladies-in-waiting across Early Modern Europe/Rulers and Elites, 4. Leiden: Brill, 2014. P. 179–208.

211. McIlvenna U. Scandal and reputation at the court of Catherine de Medicis. Oxford: Routledge, 2016.

212. Manca-Amat de Vallombrosa A.-J-G-M. Histoire de la Prévôté de l'Hôtel-le-Roi. Paris, 1907.

213. Mariéjol J.-H. Catherine de Medicis. Paris: Hachette, 1920.

214. Mariéjol J.-H. La Réforme et la Ligue — L'Édit de Nantes (1559–1598)//Histoire de France/Éd. E. Lavisse. T. VI (1). Paris, 1911.

215. Mariéjol J.-H. La vie de Marguerite de Valois, reine de Navarre et de France. Paris: Hachette, 1928.

216. Marmen C. Entre mentalités et traditions à la cour de France: le pouvoir politique de Catherine de Medicis vu par ses opposants au temps des Guerres de religion. Maîtrise en histoire. Université Laval. Québec, Canada, 2018.

217. Martysheva L. Le pari de l'Hérétique. Les Prélars royalistes et la legitination de Henri IV/Sous la dir. de Denis Crouzet. Thèse, 23 mars 2018//http://lettres.sorbonneuniversite.fr/IMG/pdf/martysheva lana 2018 position de these.pdf (дата обращения — 12 апреля 2018 г.).

218. Martinez Millan J. La cour de Madrid et l'étiquette comme mode de structuration de l'espace urbane au XVIe–XVIIIe siècle//Paris, ville de cour (XIIIe–XVnie siècle)/Sous la dir. de B. Bove, M. Gaude-Ferragu et C. Michon. Rennes: PUR, 2017. P. 111–127.

219. Mas-Latrie L. de. De la formule «Car tel est notre plaisir» dans la chancellerie française//Bibliothèque de l'École des chartes. Année 1881. Vol. 42. № 1. P. 560–564.

220. Masson R. Défendre le Roi. La maison militaire au XVIIe siècle. Paris: Champ Vallon, 2017.

221. Mathorez J. Le clergé italien en France au XVIe siècle//Revue d'histoire de l'Église de France. Année 1922. Vol. 8. № 41. Р. 419–129.

222. Mattéoni O. Les cours en France (seconde moitié du XIVe–fin du XVe siècle)//La cour de Bourgogne et l'Europe. Le rayonnement et les limites d'un mode'le culturel/Actes du colloque international tenu à Paris les 9, 10 et 11 octobre 2007/Éd. W. Paravicini avec le concours de T. Hiltmann et F. Viltart. Ostfildern//Beihefte der Francia. № 73, 2013.

223. May de Romainmotier. Histoire militaire des Suisses. Berne, 1772.

224. Medici M.-T.-G. Les Femmes, la famille et le pouvoir. Comment les jurists s'accommodent des réalités, et autres observations//Femmes de pouvoir, femmes politiques durant les derniers siècles du Moyen Âge et au cours de la première Renaissance/Sous la dir. d'É. Bousmar, J. Dumont, A. Marchandisse, B. Schnerb. Bruvelles: De Boeck, 2012. P. 615–634.

225. Menes V. Les premiers acteurs de la vie parlementaire en France: les légistes du Parlement de Paris (1254–1278)//Sous la dir. de J. Garrigues et als. Assemblées et Parlements dans le monde, du Moyen-Âge à nos jours. Actes du 57e Congrès de la CIHAE. Paris, 2006. P. 155–167.

226. Mercier M. Une mise en scène de la justice royale du premier Bourbon: la cérémonie du "theater de justice" de Mantes de 1594 pour la condemnation des meurtriers d'Henri III//Bulletin du Centre de recherché du château de Versailles, 2014. http://iournals.openedition.org/crcv/12404 (дата обращения — 29 марта 2018 г.).

227. Mersiowsky M. Saint-Martin de Tours et les chancelleries carolingiennes//Annales de Bretagne et des Pays de l'Ouest [en ligne]. № 111–3, 2004. http://abpo.revues.org/1218 (дата обращения — 19 апреля 2017 г.).

228. Michon C. Conseil et conseillers en France de Louis XI à François Ier (1461–1547)//Conseils et conseillers dans l'Europe de la Renaissance, v. 1450-v.1550. Rennes: Presses Universitaires de Rennes; Presses Universitaires François-Rabelais, 2012. P. 67–108.

229. Michon C. François Ier. Les femmes, le pouvoir et la guerre. Paris: Belin, 2015.

230. Michon C. Le rôle politique de Louise de Savoie (1515–1531)//Louise de Savoie (1476–1531)/Sous la dir. de P. Brioist, L. Fagnard, C. Michon. Rennes-Tours: Presses universitaires de Rennes, 2016. P. 103–116.

231. Michon C. Les prélats d'État dans la France et l'Angleterre de la Renaissance//Église et État, Église ou État? Les clercs et la genèse de l'État moderne/Sous la dir. de Ch. Barralis, J.-P. Boudet, F. Delivré, J.-Ph. Genet. Paris-Rome: Éditions de la Sorbonne, École française de Rome, 2014. P. 101–117.

232. Milstein J. The Gondi: Family Strategy and Survival in Early Modern France. Farnham: Ashgate Publishing Limited, 2014.

233. Moirez P. Les offices de bouche à l'Hôtel du roi de France: de Philippe VI à Charles VI (1328–1422)//École des chartes. Thèse, 2002. http://theses.enc.sorbonne.fr/2002/moirez (дата обращения — 19 апреля 2017 г.).

234. Moisan M. L'exil auvergnat de Marguerite de Valois. Édition Créer, 1999.

235. Morineau M. Quinze années du seizième siècle en France, 1574–1589 (Problèmes de l'économie français au temps de Henri III)//Éd. R. Sauzet. Henri III et son temps. Actes du colloque international du Centre de la Renaissance de Tours. Paris: Vrin, 1992. P. 293–312.

236. Moufflet J.-F. Autour de l'Hôtel de Saint Louis (1226–1270). Le cadre, les hommes, les itinéraires d'un pouvoir. Thèse//École des chartes, 2007. http://theses.enc.sorbonne.fr/2007/moufflet (дата обращения — 19 апреля 2017 г.).

237. Mousnier R. Les Institutions de la France sous la monarchie absolue, 1598–1789. 2 vols. Paris: Presses universitaires de France, 1974–1980.

238. Murphy N. Ceremonial Entries, Municipal Liberties and the Negotiation of Power in Valois France, 1328–1589. Leiden-Boston: Brill, 2016.

239. Nagle J. Le droit de Marc d'or des offices. Tarifs de 1583, 1704, 1748. Reconaissance, fidélité, noblesse. Genève: Droz, 1992.

240. Newton W.R. Derrière la façade. Vivre au château de Versailles au XVIIIe siècle. Paris: Perrin, 2008.

241. Nguyen M.-L. Les Grands Maîtres des cérémonies et le Service des Cérémonies à l'époque moderne (1585–1792). Mémoire de maîtrise en histoire moderne. Paris: Université Paris IV, 1999.

242. Oddo N. Le Duc Henri de Joyeuse devenu «frère Ange»: une héroïsation entre histoire et fiction//Seizième Siècle. № 4, 2008. Р. 237253.

243. Oroux É., l'Abbé de Fontaine-le-Comte. Histoire Ecclésiastique de la Cour de France, où l'on trouve tout ce qui concerne l'histoire de la Chapelle & des prinicipaux Officiers Ecclésiastiques de nos Rois. Vol. II. Paris: Imprimerie Royale, 1777.

244. Oxford Dictionary of National Biography. 2008. http://www.oxforddnb.com (дата обращения — 15 марта 2018 г.).

245. Pagès A. Le Lys et le Chardon: les Ecossais de la maison du Roi//Académie des Sciences et lettres de Montpellier. Bull. 37, Conf. N 3942. http://www.ac-sciences-lettresmontpellier.fr/academie edition/fichiers conf/Pages2006.pdf (дата обращения — 30 мая 2018 г.).

246. Panisse-Passis H., comte de. Les comtes de Tende de la maison de Savoie. Paris: Firmin-Didot, 1889.

247. Paravicini W. The Court of the Dukes of Burgundy: A Model for Europe?//Eds. R.G. Asch and A.M. Birke. Princes, Patronage, and the Nobility: The Court at the Beginning of the Modern Age, c. 1450–1650. London, 1991. P. 69–102.

248. Paris, ville de cour (XIIIe–XVIIIe siècle)/Sous la dir. de B. Bove, M. Gaude-Ferragu et C. Michon. Rennes: PUR, 2017.

249. Paviot J. Les honneurs de la cour d'Eléonore de Poitiers/Geneviève et Philippe Contamine, dir. Autour de Marguerite d'Ecosse. Reines, princesses et dames du XVe siècle. Paris: Champion, 1999. Article édité en ligne sur Cour de France.fr le 4 avril 2009 (http://cour-de-france.fr/article961.html) (дата обращения — 14 января 2018 г.).

250. Pieragnoli J. La cour de France et ses animaux (XVIe–XVIIe siècle). Paris: Presses universitaires de France, 2016.

251. Pigaillem H. Les Guises. Paris: Pygmalion, 2012.

252. Poncet O. Pomponne de Bellièvre (1529–1607), un homme d'État au temps des Guerres de Religion. Paris: École des Chartes, 1998.

253. Potter D. Faction, Alliance and political action in Early Modern France: The Dilemma of Antoine de Bourbon king of Navarre in 1559–1562//A Europe of Courts, a Europe of Factions. Political groups at Early Modern centers of power (1550–1700)/Ed. R. Gonzalez Cuerva & A. Coller. Leiden: Brill, 2017. P. 41–63.

254. Potter D.L. Politics and faction at the French Court from the late Middle Ages to the Renaissance: the development of a political culture//Paris, Cour-de-France.fr, 2011. Article inédit mis en ligne le 1er juin 2011, http: //cour-de-france. fr/article 1883. html (дата обращения — 25 апреля 2017 г).

255. Poumarède G. Le «villain et sale assassinat» d'Antonio Rincan et Cesare Fregoso (1541). Un incident diplomatique exemplaire?//L'incident diplomatique (XVIe–XVIIIe siècle)/Sous la dir. de L. Bely et G. Poumarède. Paris: A. Pedone, 2009. P. 7–44.

256. Redondo A. Un témoignage espagnol sur la cour de France en 1539//Mélanges de la Casa de Velâzquez. T. 2, 1966. P. 333–337.

257. Rentet T. Anne de Montmorency: Grand Maître de François Ier. Rennes: Presses Universitaires de Rennes, 2011.

258. Rentet Th. Anne de Montmorency (1493–1567). Le conseiller médiocre//Les conseillers de François Ier/Sous la dir. de C. Michon. Rennes: Presses universitaires de Rennes, 2011. P. 279–312.

259. Rentet Th. Network Mapping: Ties of Fidelity and Dependecy among the Major Domestic officers of Anne de Montmorency//French History, 17. 2011. P. 109–126.

260. Richard V. La Chambre du roi aux XVIIe et XVIIIe siècles: une institution et ses officiers au service quotidien de la Majesté//Bibliothèque de l'École des chartes: Versailles. De la résidence au musée Espaces, usages, institutions XVIIe–XXe siècle/Études et documents réunis par F. Oppermann. Année 2012, № 170 (1). P. 103–130.

261. Richter Shermann C. The Queen in Charles V's Coronation book. Jeanne de Bourbon and the Ordo ad reginam benedicendam//Viator. Medieval and Renaissance studies. Vol. 8, 1977. Univ. of California press. P. 255–288.

262. Ritter R. La Petite Tignonville. Bordeaux: Delmas, 1945.

263. Rivaux A. Le duc d'Étampes: le métier de gouverneur et amiral de Bretagne à la Renaissance (1543–1565)//Revue d'histoire maritime. № 21. PUPS, 2015. Р. 281–291.

264. Roche A. "Une perle de pris": la maison de la reine Eléonore d'Autriche, Paris: Cour de France.fr, 2010. Article inédit publié en ligne le 1er octobre 2010, http://cour-de-france.fr/article1646.html (дата обращения — 28 мая 2018 г.).

265. Roederer P.-L. Conséquenses du système de cour établi sous François Ier. Paris: Hector Bossange, 1833.

266. Romier L. Catholiques et Huguenots à la cour de Charles IX. Paris: Perrin, 1924.

267. Romier L. La conjuration d'Amboise. Paris: Perrin, 1923.

268. Rouyer J., Hucher E. Histoire du jeton au Moyen Âge. Paris: Rollin, 1858.

269. Rumilly R. L'Acadie Française. T. I. 1497–1713. Montréal: Fides editions, 1982.

270. Russell N., Visentin H. The multilayered production of meaning in XVIth century French ceremonial entries//French ceremonial entries in XVIth century. Event, image, text/Ed. N. Russell & H. Visentin. Toronto, Centre for Reformation and Renaissance studies, 2007. P. 13–27.

271. Schalk E. From Valor to Pedigree. Ideas of Nobility in France in the 16th and 17th centuries. Princeton: Princeton University press, 1986.

272. Schnerb B. Des Bretons à la cour de Bourgogne sous les deux premiers ducs de la maison de Valois (du milieu du XIVe au début du XVe siècle)//Le Prince, l'argent, les hommes au Moyen Âge/Sous la dir. de J.-C. Cassard, Y. Coativy, A. Gallicé et D. Le Page. Rennes: Presses universitaires de Rennes, 2008. P. 457–475.

273. Schnerb B. L'Etat bourguignon. Paris: Perrin, 2005.

274. Sealy R.J. The Myth of the Reine Margot. Toward the Elimination of a Legend. N.-Y.: Peter Lang, 1994.

275. Sealy R.J. The Palace Academy of Henry III. Genève: Droz, 1981.

276. Sivéry G. Philippe Auguste. Paris: Perrin, 2007.

277. Solignat A.-V. L'exil auvergnat de Marguerite de Valois. La cour d'Usson, 1587–1605//Hypothèses 2008. Travaux de l'École doctorale d'Histoire. Paris: Éd. de la Sorbonne, 2009. P. 42–49.

278. Solnon J.-F. La Cour de France. Paris: Fayard, 1987 (2e éd. 1993).

279. Solnon J.-F. Henri III. Paris: Tempus, 2007.

280. Sonnet M. L'éducation des filles à l'époque moderne//Historiens et géographes. Association des professeurs d'histoire et de géographie, 2006. Р. 255–268.

281. Souriac P.-J. Noblesse commingeoise et service armé du roi de France. 1560–1600//Revue de Comminges, 2005. № 121 (4). P. 523–550.

282. Spangler J.W. Sons and daughters sent abroad: successes and failures of foreign princes at the French court in the XVIth century//Proslogion. Проблемы социальной истории и культуры Средних веков и раннего Нового времени. Вып. 3 (1). СПб.: Изд-во «Скифия-Принт», 2017. С. 48–89.

283. Stuart C. Martyrs and murderers. The Guise family and the making of Europe. Oxford: Oxford University press, 2009.

284. Tachouzin P. Henri de Navarre à Nérac. Les marches du Trône. Nérac: Amis du Vieux Nérac, 1989.

285. Taillandier, Dom Morice. Histoire ecclésiastique et civile de Bretagne. T. II. Paris: Delaguette, 1766.

286. Tallon A. Le cardinal de Lorraine et la réforme de l'Église, de la fin des années 1540 à la dernière période du concile de Trente//Un Prélat Français de la Renaissance. Le Cardinal de Lorraine entre Reims et Europe/Sous la dir. de J. Balsamo, Th. Nicklas et B. Restif. Genève: Droz, 2015. P. 107–116.

287. Thaumassière G.T. Histoire de Berry. Bourges, 1689.

288. Thompson P.Z. Biography of a Library: the Western European manuscript collection of Peter P. Dubrovskiy in Leningrad//The Journal of Library History. V. 19. № 4. Fall 1984. P. 477–503.

289. Trainé G. Louise de Lorraine (1553–1601). L'Esprit et la lettre d'une reine de France. Paris: Cour de France.fr, 2010. Mémoire de maîtrise d'histoire moderne sous la direction de D. Crouzet. Université de Paris-Sorbonne, 1999–2000; publié en ligne le 1er septembre 2010P. 143–159. http://cour-de-france.fr/article 1582.html (дата обращения — 30 марта 2018 г).

290. Trétout Th. La Cour, objet d'histoires//Hypothèses. Vol. 12. № 1, 2009. Р. 17–26.

291. Un Prélat Français de la Renaissance. Le Cardinal de Lorraine entre Reims et Europe/Sous la dir. de J. Balsamo, Th. Nicklas et B. Restif. Genève: Droz, 2015.

292. Vaissière P. de. Le Divorce Satyrique ou les Amours de la Reine Margot//Revue des Questions Historiques. N 125 (1936). P. 131–139.

293. Vaissière P. de. Marguerite de Valois et la Ligue en Auvergne//Revue des questions historiques. № 131, 1938 (Janvier). P. 3–27.

294. Vaissière P. de. Récits du temps des troubles (XVIe siècle). De quelques assassins: Jean Poltrot, seigneur de Méré, Charles de Louviers, seigneur de Maurevert, Jean Yanowitz, dit Besme, Henry III et les Quarante-Cinq, Jacques Clément. Paris: Émile-Paul Éditeur, 1912.

295. Vale M. The Princely Court. Medieval courts and Culture in NorthWest Europe, 1270–1380. Oxford: Oxford University press, 2001.

296. Valensise M. Le sacre du roi: stratégie symbolique et doctrine politique de la monarchie française//Annales ESC. Vol. 41. № 3, 1986. P. 543–577.

297. Vallet de Viriville M. Charles du Lis, Opuscules historiques relatifs à Jeanne d'Arc. Paris: Aubrey, 1856.

298. Vallière P. de. Histoire du régiment des gardes suisses de France (1567–1830)//Revue Militaire Suisse. № 56 (1), 1911. P. 15–18.

299. Valois N. Étude historique sur le Conseil du roi/Inventaire des arrêts du Conseil d'État (règne de Henri IV). T. I. Paris: Imprimerie Nationale, 1886.

300. Vauchez A. Le Saint//L'Homme médiéval/Éd. Jacques Le Goff. Paris, 1989. P. 345–380.

301. Viallon M. La salle des gardes dans les résidences royales françaises//Bulletin du Centre de recherche du château de Versailles, 2013. P. 17. http://journals.openedition.org/crcv/12083 (дата обращения — 6 марта 2018 г.).

302. Viallon M. Les honneurs de Venise à Henri de Valois, roi de France et de Pologne: Etude du séjour vénitien du roi Henri III en 1574. Congrès annuel de la RSA, 2010, Venise, Italie//HAL Id: halshs-00550971.https://halshs.archives-ouvertes.fr/halshs-00550971 (дата обращения — 15 марта 2018 г.).

303. Viard J. L'Hôtel de Philippe VI de Valois//Bibliothèque de l'École de chartes, 1894. № 1. P. 465–487.

304. Viennot E. Agrippa d'Aubigné, Marguerite de Valois et le Divorce satyrique//Albineana, № 7. 1997. P. 87–111.

305. Viennot É. La France, les Femmes et le Pouvoir. 3 vols. Paris: Perrin, 2006–2016.

306. Viennot É. Des «femmes d'État» au XVIe siècle: les princesses de la Ligue et l'écriture de l'Histoire//Femmes et Pouvoirs sous l'Ancien Régime/Éd. D. Haase-Dubosc & É. Viennot. Paris: Rivages, 1991. P. 7797.

307. Vons J., Saint-Martin P. Vie et mort de Marie-Elisabeth de France (1572–1578), fille de Charles IX et Elisabeth d'Autriche. Paris, Cour de France.fr, 2010. Article inédit publié en ligne le 3 mai 2010. http://cour-de-france.fr/article744.html (дата обращения — 23 марта 2018 г.).

308. Wanegffelen Th. Catherine de Médicis. Le pouvoir au feminine. Paris: Payot, 2005.

309. Wanegffelen T. Le pouvoir contesté. Souveraines d'Europe à la Renaissance. Paris: Payot, 2008.

310. Wheaton B.K. Savoring the Past. The French Kitchen and Table from 1300 to 1589. New York: Touchstone, 1996.

311. Yardeni M. Esotérisme, religion et histoire dans l'œuvre de Palma Cayet//Revue de l'histoire des religions. Année 1981. Vol. 198. № 3. P. 285–308.

312. Zemon Davis N. Gift in XVIth century France. Oxford: Oxford university press, 2000.

313. Zum Kolk C. La sédentarisation de la cour à Paris d'après les itineraries des derniers Valois (1515–1589)//Paris, ville de cour (XlIIe–XVIIIe siècle)/Sous la dir. de B. Bove, M. Gaude-Ferragu et C. Michon. Rennes: PUR, 2017. P. 51–68.

314. Zum Kolk C., Rocher E., éd. Itinéraire d'Henri III. Les lieux de séjour du roi d'après sa correspondance (1565–1587). Paris, Cour de France.fr, 2011. http://cour-de-france.fr/article1732.html (дата обращения — 1 февраля 2018 г.)

315. Zum Kolk C. The Household of the Queen of France in the XVIth century//The Court Historian. V. 14 (1), 2009. P. 3–22.

316. Zum Kolk C. «Tout paix et amitié». La maison des enfants d'Henri II et Catherine de Medicis//La naissance et petite enfance à la cour de France (Moyen Âge — XIXe siècle)/Éd. P. Mormiche, S. Perez. Villeneuve-d'Ascq: Presses universitaires de Septentrion, 2016. P. 79–96.

317. Zur-Lauben, baron de. Histoire militaire des Suisses au service de la France. T. III. Paris, 1751.

318. Zvereva A. Pour finir avec l'escadron volant//Le Portrait de la Renaissance française//http://portraitrenaissance.blogspot.ru/2014/04/pour-en-finir-avec-lescadron-volant.html (дата обращения — 16 января 2018 г.).

Примечания

1

Уваров П.Ю. Роман Мунье — историк с репутацией консерватора//Мунье Р. Убийство Генриха IV. 14 мая 1610 г. СПб.: Евразия, 2008. С. 5.

2

Добиаш-Рождественская О.А. История письма в Средние века: Руководство к изучению латинской палеографии. М.: Наука, 1987.

3

Лучицкий И.В. Феодальная аристократия и кальвинисты во Франции/Вступ. ст. и науч. ред. С.И. Лучицкой. СПб.: Гуманитарная Академия, 2011. С. 27–28.

4

Уваров П.Ю. На пути к раннему Новому времени//Электронный научно-образовательный журнал «История». Вып. 2 (10), 2012. Медиевистика: новые подходы к периодизации. Часть II. М., 2012. С. 10–25.

5

Чудинов А.В. Старый порядок во Франции и его крушение. СПб.: Наука, 2018.

6

Западные рукописи и традиция их изучения [Occidentalia manuscripts and collections]/Сост. О.Н. Блескина, Н.А. Елагина, Л.И. Киселева, М.Г. Логутова. Санкт-Петербург, 2009. P. 15–19; Шмидт С.О. К юбилею П.П. Дубровского: дипломат-коллекционер в контексте развития отечественной культуры и общественной мысли второй половины XVIII-начала XIX века//Археографический ежегодник, 2004. М.: Наука, 2005. С. 276–356; Воронова Т.П. (совм. с Е.В. Бернадской). А.Д. Люблинская и Отдел рукописей Государственной Публичной библиотеки им. М.Е. Салтыкова-Щедрина//Средние века. Вып. 35. М., 1972. С. 16–20; François M. Pierre Dubrovsky et les manuscrits de Saint-Germain-des-Près à Leningrad//Mémorial du XIV centenaire de l'abbaye de Saint-Germain-des-Près. Paris, 1959. P. 333–341; Thompson P.Z. Biography of a Library: the Western European manuscript collection of Peter P. Dubrovskiy in Leningrad//The Journal of Library History. V. 19. № 4. Fall 1984. P. 477 — 503.

7

Воронова Т.П. П.П. Дубровский и Сен-Жерменские рукописи//Книги. Архивы. Автографы. М.: Книга, 1973. С. 101–114.

8

«Регламент дома короля и его главных служб» — Règlement de la maison du Roi et des principaux officiers servans en icelle. Франция. После 1749 г. Франц. яз. Бумага. 139 лл., 370*250 мм (текст: 320*160 мм). Филигрань: герб маркиза де Помпонна (Simon Arnauld, marquis de Pomponne, 1618–1699) с белой датой 1749 г.; типа M.A. Edward Heawood. Watermarks. Mainly of the 17th and 18th centuries//Monumenta chartae papyraceae hystoriam illustrantia.. T. I. Hilversum, 1957. № 714, 715/Российская национальная библиотека (Санкт-Петербург). Отдел рукописей. Фр. F. II. № 29.

9

Переиздана в XIX веке: L'Ordre que le Roi veut être tenu en Sa Cour, tant au départment des heures que de la façon, qu'il veut être honoré, accompagné et servi//Archives curieuses de l'histoire de France/Éd. L. Cimber, F. Danjou. T. 10. Série 1. Paris: Beauvais, 1836. P. 315–331.

10

Шифр: KK 544.

11

Centre de recherche du château de Versailles, https://chateauversailles-recherche.fr/francais/ressources-documentaires/corpus-electroniques/corpus-raisonnes/l-etiquette-a-la-cour-de-france/reglements-de-la-maison-du-roi.html (дата обращения — 8 мая 2018 г.).

12

Du Tillet J. Recueil des Roys de France, leur couronne et maison. Paris: Jamet et Pierre Mettayer, 1602.

13

Brown E.A.R., Dickman O.M. Jean Du Tillet et les illustrations du grand ‘Recueil des Roys'//Revue de l'Art. № 115. 1997–1. P. 7–24.

14

РНБ. Отдел рукописей. Фр. F.v. IV. № 9. P. 151r. Запись рукой короля: «C 'est moy. Le Roy Charles».

15

Loyseau Ch. Traité des ordres et simples dignitez. Paris, 1610.

16

Le ttremonial François. Recueilly par Théodore Godefroy, et mis en lumière par Denys Godefroy. T. I–II. Paris, 1649.

17

Anselme de Sainte-Marie. Histoire généalogique et chronologique de la Maison Royale de France, des pairs, grands officiers de la Couronne et de la Maison du roi, et des anciens barons du royaume. T. I–IX. Paris, 1726–1733.

18

Moreri L. Le Grand Dictionnaire historique. Paris, 1674.

19

La Chenaye-Desbois Aubert A.-F. Dictionnaire généalogique, héraldique, chronologique et historique, contenant l'origine et l'état actuel des premières maisons de France. T. I–IX. Paris, 1757–1765.

20

Traité des droits, fonctions, franchises, exemptions, prérogatives et privileges/Éd. M. Guyot. T. I–II. Paris: Visse, 1786–1787.

21

[Brisson Barnabe], Code du Roy Henry III, Roy de France et de Pologne. Lyon: Pour les frères Gabiano, 1593.

22

Стукалова Т.Ю. Введение в средневековую французскую архонтологию/Вст. сл. Т.П. Гусаровой. М.: ГИМ, 2001.

23

Officiers des maisons des roys, reynes, etc. depuis Saint Louis jusqu'à Louis XIV//Bibliothèque nationale de France (BnF). Département des Manuscrits. Français. MS 7854. http://chateauversailles-recherche.fr/francais/ressources-documentaires/corpus-electroniques/sources-manuscrites/officiers-des-maisons-des-roys.html (дата обращения — 8 мая 2018 г.).

24

État de la maison de François de Valois, duc d'Anjou (1583)//Научно-исторический архив СПб Института истории РАН. Западноевропейская секция. Картон 339, № 48.

25

Gazzotti M. L'Espace symbolique: la cour d'Henri III de Paris à Mirandole//Études de lettres [en ligne], 1–2. 2013. http://edl.revues.org/482 (дата обращения — 8 февраля 2018); La cour de France sous Henri III vue par un Anglais (1584–1585)/Ed. D. Potter//Proslogion. Проблемы социальной истории и культуры Средних веков и раннего Нового времени. № 1 (13), 2016. C. 315–336.

26

Lucinge R. de. Lettres de la cour d'Henri III en 1586/Éd. A. Dufour. Genève: Droz, 1966.

27

Thou J.-A. Histoire universelle depuis 1543 jusqu'en 1607. T. I–XVI. Londres, 1734; d'Aubigné Agrippa. Histoire universelle/Éd. A. Thierry. T. I–IX. Genève: Droz, 1981–2001.

28

L'Estoile Pierre de. Régistre-Journal du règne de Henri III/Éd. M. Lazard et G. Schrenck. T. I–VI. Genève: Droz, 1992–2003.

29

L'Estoile Pierre de. Journal du règne de Henri IV/Éd. Xavier Le Person. T. I–III. Genève: Droz, 2011–2016.

30

Брантом. Галантные дамы/Пер. И.А. Волевич, Г.Р. Зингера. М.: Республика, 1998.

31

Ангар Л. Маргарита де Валуа и ее «Мемуары»//Маргарита де Валуа. Мемуары. Избранные письма. Документы/Пер., прим., ст., публ. В.В. Шишкина, при участии Э. Вьенно и Л. Ангара. СПб.: Евразия, 2010. С. 232–252.

32

[Anonime]. Le Divorce satirique//Российская национальная библиотека. Отдел рукописей: Fr. Q. IV. № 34.

33

Lettres de Catherine de Médias/Éd. Hector de la Ferrière-Percy, Gustave Baguenault de Puchesse, André Lesort. 11 vol. Paris: Imprimerie Nationale, 1880–1943; Recueil des lettres missives de Henri IV/Éd. Jules Berger de Xivrey et Joseph Guadet. 9 vol. Paris, 1843–1876.

34

Люблинская А.Д. Предисловие//Документы по истории Франции середины XVI в. Начало Религиозных войн (1559–1560)/Публ. Т.П. Вороновой, Е.Г. Гурари под ред. А.Д. Люблинской/Общая ред., вступ. сл. и прим. В.В. Шишкина/Приложение к журналу «Средние века». Вып. 7. М.: Институт Всеобщей истории РАН, 2013. С. 14.

35

Шишкин В.В. Французские автографы времен Религиозных войн (1559–1598) в Российской национальной библиотеке в Санкт-Петербурге//Религиозные войны во Франции XVI века. Новые источники. Новые исследования. Новая периодизация/Под ред. Ю. Досси и В.В. Шишкина. М.-СПб.: Клио-Евразия, 2015. С. 56–68.

36

Документы по истории гражданских войн во Франции. 1561 — 1563/Под ред. А.Д. Люблинской. М.-Л., 1962. С. 6.

37

Lettres de Henri III, roi de France/Recueillies par Pierre Champion et Michel François/Publ. par Michel François, Bernard Barbiche. Henri Zuber, Jacqueline Boucher. T. I–VII. Paris, 1959–2012.

38

Marguerite de Valois. Correspondance. 1569–1614/Ed. Éliane Viennot. Paris: H. Champion, 1998.

39

Корреспонденция Карла IX (1560–1574) пока еще ждет своего исследователя: в РНБ хранится почти 300 писем этого монарха и свыше 720 ему адресованных.

40

http://www.courtstudies.org/journal.htm (дата обращения — 11 мая 2018 г.); Bulletin du Centre de recherche du château de Versailles. Sociétés de cour en Europe, XVIe–XIXe siècle. https://iournals.openedition.org/crcv/ (дата обращения — 11 мая 2018 г.).

41

Le Roux N., zum Kolk C. L'historiographie de la cour en France/Éd. Marcello Fantoni. The Court in Europe. Rome: Bulzoni, 2012. P. 89.

42

Хачатурян Н.А. Тема королевского двора в российской медиевистике: рефлексии и эксперимент//Французский ежегодник, 2014. Жизнь двора во Франции от Карла Великого до Людовика XIV/Под ред. А.В. Чудинова и Ю.П. Крыловой. М.: ИВИ РАН, 2014. С. 9.

43

Гордон А. Историческая традиция Франции. М.: Контент-Пресс, 2013. С. 238; Далин В.М. Историки Франции XIX–XX вв. М.: Наука, 1981. С. 7–41.

44

См., например: Lettres de Marguerite d'Angoulême, soeur de François Ier, reine de Navarre/Éd. F. Genin. Paris: J. Renouard, 1841; Nouvelles letters de la reine de Navarre, adressées au roi François Ier/Éd. F. Genin. Paris: J. Renouard, 1842; Négociations, lettres et pièces diverses relatives au règne de François II/Éd. L. Paris. Paris: Imprimerie Nationale, 1841; Documents historiques inédits/Éd. M. Champollion-Figéac. T. I–II. Paris: Firmin-Didot, 1841.

45

Roederer P.-L. Conséquenses du système de cour établi sous François Ier. Paris: Hector Bossange, 1833. P. 58, etc.

46

См., например: Champion P. Charles IX. La France et le controle de l'Espagne. T. I–II. Paris: B. Grasset, 19391940; Romier L. Catholiques et Huguenots à la cour de Charles IX. Paris: Perrin, 1924.

47

Трубникова Н.В. Французская историческая школа «Анналов». М.: Квадрига, 2016. C. 56–95.

48

Бретон Г. История любви в истории Франции. Т. 1–10. М.: Этерна, 2008.

49

Блок М. Короли-чудотворцы. Очерк представлений о сверхъестественном характере королевской власти, распространенных преимущественно во Франции и в Англии. М.: Языки русской культуры, 1998; Fevre L. Autour de l'Heptaméron. Amour sacré, amour profane. Paris: Gallimard, 1944.

50

Элиас Н. Придворное общество. Пер. с нем. А.П. Кухтенкова, К.А. Левинсона и др. М.: Языки славянской культуры, 2002.

51

Trétout Th. La Cour, objet d'histoires//Hypothèses. Vol. 12. № 1, 2009. Р. 17–26.

52

Элиас Н. Придворное общество. С. 56.

53

Duindam J. Myths of power. Norbert Elias and the Early Modern European Court. Amsterdam: Amsterdam University press, 1995. P. 192–195.

54

Duindam J. Vienna and Versailles. The Courts of Europe's dynastic rivals, 1550–1780. Cambridge: Cambridge University press. 2007; Duindam J. Versailles, Vienna and beyond: changing views of household and government in Early Modern Europe//Royal courts in dynastic states and empires. A global perspective/Eds. Jeroen Duindam, Tülay Artan, Metin Kunt. Leiden-Boston: Brill, 2011. P. 402–431.

55

Antoine M. Les institutions françaises du XVIe au XVIIIe siècle. Perspectives de recherche II Journal des Savants. Année 1976. № 1. P. 65–78.

56

Mousnier R. Les Institutions de la France sous la monarchie absolue, 1598–1789. 2 vols. Paris; Presses universitaires de France, 1974–1980.

57

Bourassin E. La Cour de France à l'époque féodale (987–1483). Des rois pasteurs aux monarques absolus. Paris: Perrin, 1975.

58

Vale M. The Princely Court. Medieval courts and Culture in North-West Europe, 1270–1380. Oxford: Oxford University press, 2001. P. 16–17, 65–67.

59

Boucher J. Société et mentalités autour de Henri III. Lille: Université de Lille III; Paris: H. Champion, 1981; Classiques Gamier, 2008; Boucher J. La cour de Henri III. Paris: Ouest-France, 1986.

60

Solnon J.-F. La Cour de France. Paris: Fayard, 1987 (2e éd. 1993).

61

Канторович Э. Два тела короля. Исследование по средневековой политической теологии/Пер. с англ. М.А. Бойцова и А.Ю. Серегиной. М.: Изд-во Института Гайдара, 2014.

62

Jackson R.A. Vive le Roi! A History of the French Coronation Ceremony from Charles V to Charles X. Chapel Hill and London: University of North Carolina Press, 1984; Giesey R.E. The Royal Funeral Ceremony in Renaissance France. Genève: Droz, 1960 (trad. française: Le Roi ne meurt jamais. Les obsèques royales dans la France de la Renaissance. Paris: Flammarion, 1987).

63

Десимон Р. Варфоломеевская ночь и парижская «ритуальная революция»//Варфоломеевская ночь. Событие и споры. Под ред. П.Ю. Уварова, Н.И. Басовской, Л.П. Репиной. М.: РГГУ, 2001. С. 138–189; Descimon R. Introduction/Éd. Neithard Bulst, Robert Descimon et Alain Guerreau. L'État ou le roi. Les fondations de la modernité monarchique en France (XIVe–XVIIe siècles). Paris: Ed. de la Maison des sciences de l'homme, 1996. P. 2–6.

64

Lerferme-Falguières F. Les Courtisans. Une société de spectacle sous l'Ancien Régime. Paris: Presses Universitaires de France, 2007; Boureau A. Les cérémonies royales françaises entre performance juridique et compétence liturgique//Annales ESC. Vol. 46, № 6, 1991. P. 1253–1264.

65

Козандей Ф. Церемониальная практика во Франции XVI–XVII вв.//Французский ежегодник, 2014. Жизнь двора во Франции от Карла Великого до Людовика XIV/Под ред. А.В. Чудинова и Ю.П. Крыловой. М.: Изд-во ИВИ РАН, 2014. С. 239–251.

66

Valensise M. Le sacre du roi: stratégie symbolique et doctrine politique de la monarchie française//Annales ESC. Vol. 41. № 3, 1986. P. 543–577; Les Entrées. Gloire et déclin d'un ceremonial/Éd. Christian Desplat et Paul Mironneau. Biarritz: J & D, 1997; Cosandey F. La Reine de France. Symbole et pouvoir, XVe–XVIIIe siècle. Paris: Gallimard, 2000; Les Funérailles à la Renaissance/Éd. Jean Balsamo. Genève: Droz, 2002.

67

Fogel M. Les Cérémonies de l'information dans la France du XVIe au milieu du XVIIIe siècle, Paris: Fayard, 1989.

68

Chatenet M. La cour de France au XVIe siècle. Vie sociale et architecture. Paris: Picard, 2002.

69

Le Roux N. La faveur du roi. Mignons et courtisans au temps des derniers Valois (vers 1547–vers 1589). Paris, Champ Vallon, 2000.

70

Boltanski A. Les Ducs de Nevers et l'État royal. Genèse d'un compromis (ca 1550-ca 1600). Genève: Droz, 2006; Rentet T. Anne de Montmorency: Grand Maître de François Ier. Rennes: Presses Universitaires de Rennes, 2011; Durot É. François de Lorraine, duc de Guise entre Dieu et le Roi. Paris: Classiques Garnier, 2012; Milstein J. The Gondi: Family Strategy and Survival in Early Modern France. Farnham: Ashgate Publishing Limited, 2014.

71

О чем аргументированно написала Цатурова С.К. Долгий путь к Версалю. Трансформация французского двора в XIII–XV вв.//Французский ежегодник, 2014. Жизнь двора во Франции от Карла Великого до Людовика XIV/Под ред. А.В. Чудинова и Ю.П. Крыловой. М., Изд-во ИВИ РАН, 2014. С. 64–66.

72

La Cour du Prince. Cour de France, cours d'Europe, XIIe–XVe siècle/Sous la direction de M. Gaude-Ferragu, B. Laurioux et J. Paviot. Paris, Champion («Études d'histoire médiévale» 13), 2011. Рецензия Ю.П. Крыловой: Средние века. Вып. 75 (3–4). М.: Наука, 2014. С. 447–454.

73

Knecht R.J. The Renaissance court, 1483–1589. London — New Haven: Yale University press, 2008.

74

Jouanna A. La notion de Renaissance: réflexions sur un paradoxe historiographique//Revue d'histoire moderne et contempotaine. 2002/5, № 49–4bis. P. 5–14.

75

Земон Девис Н. Дамы на обочине. Три женских портрета XVII века. М.: Новое литературное обозрение, 1999; История женщин. Парадоксы эпохи Возрождения и Просвещения/Под ред. Н.З. Дэвис и Арлетт Фарж. Т. III. СПб.: Алетейя, 2008.

76

Société internationale pour l'étude des femmes de l'Ancien régime, http://siefar.org/ (дата обращения — 17 мая 2018 г.).

77

Cosandey F. La Reine de France. Symbole et pouvoir, 15e–18e siècles. Paris, Gallimard, 2000; Gaude-Ferragu M. La Reine au Moyen Âge. Le pouvoir au féminin, XIVe–XVe siècle. Paris: Tallandier, 2014; Femmes et pouvoir politique. Les princesses d'Europe, XVe–XVIIIe siècle/Éd. I. Poutrin & M.-K. Schaub. Paris: Éditions Bréal, 2007.

78

Wanegffelen T. Le pouvoir contesté. Souveraines d'Europe à la Renaissance. Paris: Payot, 2008; Viennot E. La France, les Femmes et le Pouvoir. 3 vols. Paris: Perrin, 2006–2016.

79

Вьенно Э. Маргарита де Валуа. История женщины. История мифа. СПб: Евразия, 2012; Jeanne d'Albret et sa cour/Éd. E. Berriot-Salvadore, P. Chapeyre, C. Martin-Ulrich. Paris: H. Champion, 2004; Viennot É. Des «femmes d'État» au XVIe siècle: les princesses de la Ligue et l'écriture de l'Histoire//Femmes et Pouvoirs sous l'Ancien Régime/Éd. D. Haase-Dubosc & É. Viennot. Paris: Rivages, 1991. P. 77–97.

80

Henri III mécène des arts, des sciences et des lettres/Éd. I. de Conihout, J.-F. Maillard et G. Poirier. Paris: Presses de l'Université Paris-Sorbonne, 2006; La Cour comme institution économique/Éd. M. Aymard et M.A. Romani. Paris: Editions de la Maison des Sciences de l'Homme, 1998.

81

Персональная страница на сайте Кильского университета имени Кристиана Альбрехта: Wemer Paravicini, http://www.histsem.uni-kiel.de/de/personalverzeichnis/personal/Professuren/paravicini (дата обращения — 17 мая 2018 г.).

82

Cour de France.fr est un projet scientifique qui propose un espace de publication pour des études, documents et bases de données (ISSN 2259–1753), https://cour-de-france.fr/?lang=fr (дата обращения — 17 мая 2018 г.).

83

Хачатурян Н.А. Тема королевского двора в российской медиевистике: рефлексии и эксперимент. С. 8–9.

84

Старый порядок/Под ред. С.Д. Сказкина. М.-Л.: Госиздат, 1925.

85

Документы по истории Франции середины XVI в. Начало Религиозных войн (1559–1560)/Публ. Т.П. Вороновой, Е.Г. Гурари под ред. А.Д. Люблинской/Общая ред., вступ. сл. и прим. В.В. Шишкина/Приложение к журналу «Средние века». Вып. 7. М.: Институт Всеобщей истории РАН, 2013; Люблинская А.Д. Предисловие//Документы по истории Гражданских войн во Франции. 1561–1563 гг./Под ред. А.Д. Люблинской. С. 3–10.

86

Люблинская А.Д. Французский абсолютизм в первой трети XVI в. М.-Л.: Наука, 1965; Она же. Франция при Ришелье. Французский абсолютизм в 1630–1642 гг. Л.: Наука, 1982.

87

Малинин Ю.П. Франция в эпоху позднего Средневековья. Материалы научного наследия/Под ред. М.В. Аникиева, А.Ю. Карачинского, В.В. Шишкина. СПб.: Изд-во СПбГУ, 2008.

88

Копосов Н.Е. Высшая бюрократия во Франции XVII века. Л.: Изд-во Ленинградского университета, 1990. С. 33–40.

89

Хачатурян Н.А. Тема королевского двора в российской медиевистике: рефлексии и эксперимент. С. 16–17.

90

Хачатурян Н.А. Придворная культура: параметры явления//Придворная культура эпохи Возрождения/Отв. ред. Л.М. Брагина, Л.М. Володарский. М.: РОССПЭН, 2014. С. 11.

91

Двор монарха в Средневековой Европе. Явление. Модель. Среда/Под ред. Н.А. Хачатурян. М.-СПб.: Алетейя, 2001; Королевский двор в политической культуре Средневековой Европы. Теория. Символика. Церемониал/Под ред. Н.А. Хачатурян. М.: Наука, 2004.

92

Кириллова Е.Н. Корпорации раннего Нового времени. Ремесленники и торговцы Реймса в XVI–XVIII веках. М.: Наука, 2007.

93

Алтухова Н.И. Жалованье чиновников и vénalité des offices по «Инвентарю квитанций за должности» 1578 года (Archives nationals, P 3027)//Universitas Historiae. Сборник статей в честь Павла Юрьевича Уварова. М.: ИВИ РАН, 2016. С. 478–485; Она же. Продажа должностей в свете «Инвентаря квитанций на должности» 1578 г.//Средние века. Вып. 69 (2). М.: Наука, 2008. С. 59–76; Она же. Что могут рассказать квитанции бюро нерегулярных доходов о Религиозных войнах во Франции//Религиозные войны во Франции XVI века. Новые источники, новые исследования, новая периодизация/Авт.-сост. Ю. Досси, В.В. Шишкин. СПб.: Евразия, 2015. С. 120–134.

94

Новоселов В.Р. Последний довод чести. Дуэль во Франции в XVI-начале XVII столетия. СПб.: Атлант, 2005.

95

Властные должности и институты в Европе в Средние века и раннее Новое время/Под ред. Т.П. Гусаровой. М.: КДУ, 2011. С. 23–35, 48–71, 88–97.

96

Шишкин В.В. Рецензия на кн.: Кардинал де Рец. Мемуары. Пер. с фр. Ю.Я. Яхниной. М.: «Ладомир» и «Наука», 1997. 832 С.//Средние века. Вып. 61. М., 2000. С. 371–373.

97

Цатурова С.К. Формирование института государственной службы во Франции XIII–XV веков. М.: Наука, 2012; Цатурова С.К. Офицеры власти. Парижский парламент в первой трети XV века. М.: Логос, 2002.

98

Из последних работ: Носова Е.И. Механизмы семейной протекции при дворе герцогов Бургундских//Французский ежегодник, 2014. С. 167–188; Асейнов Р.М. Образ Филиппа Доброго в восприятии бургундских придворных хронистов//Французский ежегодник, 2014. С. 115–150; Майзлиш А.А. Власть герцога или власть сословий? Брабант в конце 1410-х — начале 1420-х гг.//Власть и её пределы в Средние века и раннее Новое время. Сборник научных статей/Под. ред. П.Ю. Уварова и С.К. Цатуровой. М.: ИВИ РАН, 2015. С. 69–85.

99

Королевский двор в Англии XV–XVII веков/Под ред. С.Е. Федорова. СПб: Изд.-во СПбГУ, 2011 (2-е изд. 2016); Прокопьев А.Ю. Иоганн-Георг I, курфюрст Саксонии (1585–1656). Власть и элита и конфессиональной Германии. СПб.: Изд.-во СПбГУ, 2011.

100

Польская С.А. Христианнейший король: образы власти в репрезентативных стратегиях французской монархии (IX–XV вв.). М.-СПб.: Центр гуманитарных инициатив, 2017.

101

Баязитова Г.И., Митюрева Д.С. В преддверии рождения государства: язык, право и философия в политической теории Жана Бодена. Тюмень: Издательство Тюменского государственного университета, 2012. С. 152–159; Crouzet D. La nuit de la Saint-Barthélemy. Un rêve perdu de la Renaissance. Paris: Pluriel, 2010.

102

Уваров П.Ю. Социальная история французского дворянства на перекрестке герменевтики и эмпиризма//Французский ежегодник, 2001. М.: УРСС, 2001. С. 7–13.

103

Французский ежегодник, 2014. Жизнь двора во Франции от Карла Великого до Людовика XIV/Под ред. А.В. Чудинова и Ю.П. Крыловой. М.: Изд-во ИВИ РАН, 2014.

104

Кому благоволит Фортуна? Счастливцы и неудачники при дворе в Средние века и Новое время/Под ред. Ю.П. Крыловой. М.: ИВИ РАН, 2015; Французское общество в эпоху культурного перелома: от Франциска I до Людовика XIV/Под ред. Е.Е. Бергер и П.Ю. Уварова/Приложение к ежегоднику «Средние века». Вып. 3. М.: ИВИ РАН, 2008.

105

Уваров П.Ю. Франция XVI века. Опыт реконструкции по нотариальным актам. М.: Наука, 2004; Он же. Под сводами Дворца Правосудия. Семь юридических коллизий во Франции XVI века. М.: Новое литературное обозрение, 2017.

106

Бовыкин Д.Ю. Король без королевства. Людовик XVIII и французские роялисты в 1794–1799 г. М.: РОССПЭН, 2016.

107

Барг М.А. Эпохи и идеи. Становление историзма. М.: Мысль, 1987. С. 23–24.

108

Василенко И.А. Административно-государственное управление в странах Запада: США, Великобритания, Франция, Германия. М.: Логос, 2000. С. 16.

109

Вебер М. Политика как призвание и профессия//Вебер М. Избранные произведения. М.: Прогресс, 1990. С. 644–706.

110

Нискевич Ю.А. Политико-правовой анализ как метод политических исследований//Контуры глобальных трансформаций: политика, экономика, право. Вып. 1, 2011. С. 6–15.

111

Йоргенсен М.В., Филлипс Л.Дж. Дискурс-анализ. Теория и метод. Харьков: Изд-во гуманитарного центра, 2008. С. 35, 110.

112

Дюма Ж. Об изучении элит в современной историографии//Французский ежегодник, 2001. М.: УРСС, 2001. С. 135.

113

Гинзбург К. Микроистория: две-три вещи, которые я о ней знаю//Современные методы преподавания новейшей истории. М., 1996. С. 207–209.

114

Фюстель де Куланж Н.-Д. История общественного строя древней Франции. T. VI. Петроград, 1916. С. 389.

115

Gardelle J. La palais dans l'Europe occidentale chrétienne du Xe au XIIe siècles//Cahiers de civilization médiévale. T. 19, 1976. P. 115–134.

116

Кареев Н.И. Западноевропейская абсолютная монархия XVI–XVIII веков. М.: ГПИБ России, 2009. С. 113–114.

117

Barbier J. Le système palatial franc: genèse et fonctionnement dans le Nord-Ouest du Regnum//Bibliothèque de l'École de Chartes. T. 148, 1990. P. 245–249.

118

Hincmar de Reims. De Ordine Palatii/Èd. par Maurice Prou//Bibliothèque de l'Ecole des Hautes Etudes. № 58. Paris, Vieweg, 1885. http://remacle.org/bloodwolf/historiens/hincmar/ordinepalatii.htm (дата обращения — 22 апреля 2018 г.); Старостин Д.Н. Хинкмар Реймсский и структура королевства франков в конце IX в.//Вестник Санкт-Петербургского государственного университета. Серия 2: История. 2014 (2). С. 52–58; Кленклоз А. Каролинги/История Франции/Под ред. Э. Лависса. Пер. О.А. Добиаш-Рождественской под ред. И.М. Гревса. СПб.: Евразия, 2017. С. 464–470.

119

Польская С.А. Христианнейший король: образы власти в репрезентативных стратегиях французской монархии (IX–XV вв.). С. 139–160.

120

Кареев Н.И. Западноевропейская абсолютная монархия XVI–XVIII веков. С. 113.

121

Старостин Д.Н. Regnum и stirps regia: Проблемы власти и правящей династии в королевстве франков VI — первой половины VII вв.//Проблемы социальной истории и культуры Средних веков и раннего Нового времени/Под ред. А.Ю. Дворниченко. № 8, 2010. С. 104–123.

122

Vauchez A. Le Saint II L'Homme médiéval/Éd. Jacques Le Goff. Paris, 1989. P. 345–380.

123

Земляков М.В. «Пусть наши люди пребудут в полной сохранности…»: социальные и правовые статусы населения поместий раннекаролингской эпохи (по материалам Capitulare de villis)//Proslogion. Проблемы социальной истории и культуры Средних веков и Раннего нового времени. № 2 (14). СПб.: Право, 2016. С. 290–309.

124

Airlie S. The Palace of Memory: the Carolingian Court as Political Centre//Courts and Regions in Medieval Europe/Ed. S. Rees Jones, R. Marks, A. J. Minnis. York: York medieval press, 2000. P. 1, 9.

125

Jong M. de. Sacrum palatium et Ecclesia. L'autorité religieuse royale sous les Carolingiens (790–840)//Annales. Histoire. Sciences sociales. 58e année, 2003 (6). P. 1243–1269.

126

Григорий Турский. История франков/Пер. В.Д. Савуковой. М.: Наука, 1987. С. 188.

127

Дюмезиль Б. Королева Брунгильда. Спб.: Евразия, 2012. С. 130.

128

Гизо Ф.-П.-Г. История цивилизации во Франции. Т. 2. М.: Рубежи XXI, 2006. C. 69–71.

129

Хроники Фредегара/Пер. Г.А. Шмидта. Спб.-М.: Евразия-Клио, 2015. С. 242–243.

130

В кн.: Хроники длинноволосых королей/Под ред. Н. Горелова. Спб.: Азбука, 2004. С. 119–126.

131

Heidrich I. Les maires du palais neustriens du milieu du VIIe au milieu du Ville siècle/Éd. Atsma Hartmut. La Neustrie. Les pays au nord de la Loire de 650 à 850. Colloque historique international. T. I//Beihefte der Francia. № 16/1, 1989. P. 217–229.

132

Стукалова Т.Ю. Введение в средневековую французскую архонтологию. С. 17.

133

Сначала под названием «Souverain Maistre d'Hostel du Roy»: Anselme de Sainte-Marie. Histoire des Grands officiers de la Couronne de France. T. II. Paris: Estienne Loyson, 1674. P. 401–402; Traité des droits, fonctions, franchises, exemptions, prérogatives et privileges/Éd. M. Guyot. T. I. Paris: Visse, 1786. P. 460.

134

Barbier J. Le système palatial franc: genèse et fonctionnement dans le Nord-Ouest du Regnum. P. 245–299.

135

Anselme de Sainte-Marie. Histoire des Grands officiers de la Couronne de France. P. 393–394.

136

Anselme de Sainte-Marie. Histoire des Grands officiers de la Couronne de France. P. 63–64.

137

Сидоров А.И. Историческая книга во времена Каролингов в контексте книжной культуры франков (VIII–X вв.). СПб.: Гуманитарная академия, 2015; Mersiowsky M. Saint-Martin de Tours et les chancelleries carolingiennes//Annales de Bretagne et des Pays de l'Ouest [en ligne]. № 111–3, 2004. http://abpo.revues.org/1218 (дата обращения — 19 апреля 2017 г.).

138

Стукалова Т.Ю. Введение в средневековую французскую архонтологию. С. 17–35.

139

Фюстель де Куланж Н.-Д. История общественного строя древней Франции. С. 393.

140

Airlie S. The Palace of Memory: the Carolingian Court as Political Centre. P. 9.

141

Brown E.A.R. The Monarchy of Capetian France and Royal Ceremonial. Aldershot: Variorum, 1991. P. 97.

142

Стукалова Т.Ю. Введение в средневековую французскую архонтологию. С. 36–40.

143

Фавтье Р. Капетинги и Франция. СПб.: Евразия, 2001. С. 218.

144

Фавтье Р. Капетинги и Франция. С. 220; См. также: Brown E.A.R. The Monarchy of Capetian France and Royal Ceremonial. P. 77–110.

145

Traité des droits, fonctions, franchises, exemptions, prérogatives et privileges. P. 493–503.

146

Histoire des institutions françaises au Moyen Âge/Publ. sous la direction de F. Lot et R. Fawtier. T. II. Institutions royales. Les droits du roi exercés par le roi. Paris: Presses universitaires de France, 1958. P. 52.

147

Anselme de Sainte-Marie. Histoire des Grands officiers de la Couronne de France. P. 71–73.

148

Bautier R.-H. Typologie diplomatique des actes royaux français (XIIe–XVe siècles) Il Actes du colloque «Diplomatique royale du Moyen-Âge, XIII–XIVe siècles». Faculda de de Letras da Universida de do Porto, 1996. P.

149

Traité des droits, fonctions, franchises, exemptions, prérogatives et privileges. P. 511–514.

150

Стукалова Т.Ю. Введение в средневековую французскую архонтологию. С. 55–65; Luchaire A. Manuel des institutions françaises, période des Capétiens directs. Paris: Hachette, 1892. P. 520, 527.

151

Anselme de Sainte-Marie. Histoire des Grands officiers de la Couronne de France. P. 431–439.

152

Histoire des institutions françaises au Moyen Âge. P. 54.

153

Стукалова Т.Ю. Введение в средневековую французскую архонтологию. С. 66–68.

154

Anselme de Sainte-Marie. Histoire des Grands officiers de la Couronne de France. P. 500.

155

Anselme de Sainte-Marie. Histoire des Grands officiers de la Couronne de France. P. 476–512.

156

Anselme de Sainte-Marie. Histoire des Grands officiers de la Couronne de France. P. 14.

157

Brussel N. Nouvel examen de l'usage général des fiefs en France pendant le Xle, le XIIe, le XIIIe le XIVe siècle. Paris, 1750. T. II. P. 139 etc.; Люшер А. Французское общество времен Филиппа-Августа/Под ред. Ю.П. Малинина. СПб.: Евразия, 1999. С. 310–311.

158

Стукалова Т.Ю. Введение в средневековую французскую архонтологию. С. 72.

159

Doucet R. Les Institutions de la France au XVIe siècle. T. I. Paris: Picard, 1948. P. 112–113.

160

Блок М. Феодальное общество. М.: Изд-во им. Сабашниковых, 2003. С. 416–417; Фавтье Р. Капетинги и Франция. С. 218–220.

161

Бойцов М.А. Золотая булла 1356 г. и королевская власть в Германии во второй половине XIV в.//Средние века. Вып. 52, 1989. С. 25–46.

162

Казбекова Е.В. Формирование институтов власти и должностей в Германии//Властные институты и должности в Европе в Средние века и ранее Новое время/Отв. ред. Т.П. Гусарова. М.: КДУ, 2011. С. 133–134.

163

Стукалова Т.Ю. 1) Институты власти и должности во Французском королевстве в XI–XIII вв.//Властные институты и должности в Европе в Средние века и ранее Новое время. С. 49–51, 66–71; 2) Французский королевский двор при Филиппе I и Людовике VI (1060–1137)//Двор монарха в Средневековой Европе: явление, модель, среда/Под ред. Н.А. Хачатурян. СПб.: Алетейя, 2001. С. 68–80; Histoire des institutions françaises au Moyen Âge. P. 66–74.

164

Хачатурян Н.А. Власть и общество в Западной Европе в Средние века. М.: Наука, 2008. С.231.

165

Пти-Дютайи Ш. Феодальная монархия во Франции и в Англии X–XIII вв. Спб.: Евразия, 2001. С. 230–232.

166

Хачатурян Н.А. Власть и общество в Западной Европе в Средние века. С. 231–232.

167

Цатурова С.К. Долгий путь к Версалю. Трансформация французского двора в XIII–XV вв. С. 67–68.

168

Comptes de l'Hôtel des rois de France aux XIV–XVe siècles/Éd. L. Douët-d'Arcq. Paris: J. Renouart, 1865. Notice; Фавтье Р. Капетинги и Франция. С. 217–149; Фавье Ж. Ангерран де Мариньи. Советник Филиппа IV Красивого. СПб.: Евразия, 2003. С. 101–124.

169

Guillaume de Saint-Pathus. Vie de Saint Louis/Éd. H.-F. Delaborde. Paris: Picard, 1899. P. 130.

170

Воскобойников О.С. Людовик Святой и культура его времени//Людовик Святой и реликвии Сент-Шапель/Под ред. О.В. Дмитриевой. М.: Музеи Московского кремля, 2017. С. 31.

171

Письма Анны Австрийской в Российской национальной библиотеке в Санкт-Петербурге/Вст. ст., публ. и комм. В.В. Шишкина//Средние века. Вып. 60. М.: Наука, 1997. С. 429.

172

Ле Гофф Ж. Людовик IX Святой. М.: Ладомир, 2001. С. 561–562.

173

Moufflet J.-F. Autour de l'Hôtel de Saint Louis (1226–1270). Le cadre, les hommes, les itinéraires d'un pouvoir. Thèse//École des chartes, 2007. http://theses.enc.sorbonne.fr/2007/moufflet (дата обращения — 19 апреля 2017 г.).

174

Comptes de l'Hôtel des rois de France aux XIV–XVe siècles. Notice. P. II. P. 52–61.

175

Comptes de l'Hôtel des rois de France aux XIV–XVe siècles. Notice. P. XI.

176

Малинин Ю.П. Франция в эпоху позднего Средневековья. Материалы научного наследия/Под ред. М.В. Аникиева, А.Ю. Карачинского, В.В. Шишкина. Спб.: Изд-во СПбГУ, 2008. С. 187 и далее; Цатурова С.К. Под сенью Людовика Святого: Этико-правовые основы монархического культа во Франции//Proslogion. Проблемы социальной истории и культуры Средних веков и раннего Нового времени. № 2 (14). СПб.: Право, 2016. С. 45–64.

177

Малинин Ю.П. Франция в эпоху позднего Средневековья. С. 70–94; Оссовская М. Рыцарь и буржуа. Исследования по истории морали. М.: Прогресс, 1987. С. 81–107.

178

Цатурова С.К. Формирование института государственной службы во Франции XIII–XIV веков. М.: Наука, 2012. С. 74.

179

Etchechoury M. Les maîtres des requêtes de l'Hôtel du roi sous derniers Valois (1553–1589). Paris: École de Chartes, 1991.

180

Цатурова С.К. Формирование института государственной службы во Франции XIII–XIV веков. С. 84–85.

181

Valois N. Étude historique sur le Conseil du roi/Inventaire des arrêts du Conseil d'État (règne de Henri IV). T. I. Paris: Imprimerie Nationale, 1886. P. VI–IX.

182

Michon C. Conseil et conseillers en France de Louis XI à François Ier (1461–1547)//Conseils et conseillers dans l'Europe de la Renaissance, v.1450 — v.1550. Rennes: Presses Universitaires de Rennes; Presses Universitaires François-Rabelais, 2012. P. 70–73.

183

Стукалова Т.Ю. Институты власти и должности во Французском королевстве в XI–XIII вв. С. 49–51.

184

Фавтье Р. Капетинги и Франция. С. 60–66.

185

Цатурова С.К. Формирование института государственной службы во Франции XIII–XIV веков. С. 84–85.

186

Anselme de Sainte-Marie. Histoire des Grands officiers de la Couronne de France. P. 401–402; Стукалова Т.Ю. Институты власти и должности во Французском королевстве в XI–XIII вв. С. 65.

187

Anselme de Sainte-Marie. Histoire des Grands officiers de la Couronne de France. P. 404.

188

Пти-Дютайи Ш. Феодальная монархия во Франции и в Англии X–XIII веков. С. 222; Comptes de l'Hôtel des rois de France aux XIV–XVe siècles. Notice. P. X.

189

Viard J. L'Hôtel de Philippe VI de Valois//Bibliothèque de l'École de chartes, 1894. № 1. P. 470.

190

Comptes de l'Hôtel des rois de France aux XIV–XVe siècles. P. 127.

191

Anselme de Sainte-Marie. Histoire des Grands officiers de la Couronne de France. P. 503–512; Traité des droits, fonctions, franchises, exemptions, prérogatives et privileges. P. 473–495.

192

Anselme de Sainte-Marie. Histoire des Grands officiers de la Couronne de France. P. 523–526; Traité des droits, fonctions, franchises, exemptions, prérogatives et privileges. P. 482.

193

Anselme de Sainte-Marie. Histoire des Grands officiers de la Couronne de France. P. 514–517.

194

Du Chesne F. Histoire des chanceliers et gardes des sceaux de France. Paris, 1680. P. 648.

195

Anselme de Sainte-Marie. Histoire des Grands officiers de la Couronne de France. P. 549–552.

196

Moirez P. Les offices de bouche à l'Hôtel du roi de France: de Philippe VI à Charles VI (1328–1422)//École des chartes. Thèse, 2002. http://theses.enc.sorbonne.fr/2002/moirez (дата обращения — 19 апреля 2017 г.).

197

Anselme de Sainte-Marie. Histoire des Grands officiers de la Couronne de France. P. 452–467.

198

Viard J. L'Hôtel de Philippe VI de Valois. P. 471.

199

Стукалова Т.Ю. Институты власти и должности во Французском королевстве в XI–XIII вв. С. 65.

200

Anselme de Sainte-Marie. Histoire des Grands officiers de la Couronne de France. P. 440.

201

Sivéry G. Philippe Auguste. Paris: Perrin, 2007. P. 76, 139.

202

Фавье Ж. Ангерран де Мариньи. Советник Филиппа IV Красивого. СПб.: Евразия, 2003.

203

Anselme de Sainte-Marie. Histoire des Grands officiers de la Couronne de France. P. 444–445.

204

Anselme de Sainte-Marie. Histoire des Grands officiers de la Couronne de France. P. 454.

205

Lalou E. Les ordonnances de l'hôtel des derniers Capétiens directs/Ed. H. Kruse & W. Paravicini. Hofe und Hofordnungen, 1200–1600. Sigmaringen: Jan Thorbecke Verlag, 1999. P. 91–101; Lalou E. Le fonctionnement de l'hôtel du roi du milieu du XIIIe au milieu du XIVe siècle/Ed. J. Chapelot et E. Lalou. Vincennes aux origines de l'Etat modern. Paris: Presses de l'ENS, 1996. P. 145–157.

206

Фавье Ж. Ангерран де Мариньи. Советник Филиппа IV Красивого. С. 101.

207

Potter D.L. Politics and faction at the French Court from the late Middle Ages to the Renaissance: the development of a political culture//Paris, Cour-de-France.fr, 2011. Article inédit mis en ligne le 1er juin 2011, http://cour-de-france.fr/article1883.html (дата обращения — 25 апреля 2017 г.).

208

Guenée B. Un meurtre, une société. L'assassinat du duc d'Orléans, 23 novembre 1407. Paris: Gallimard, 1992. P. 133.

209

Comptes de l'Hôtel des rois de France aux XIV–XVe siècles. P. 351; Anselme de Sainte-Marie. Histoire des Grands officiers de la Couronne de France. P. 448–449.

210

Фавтье Р. Капетинги и Франция. С. 59–62; Bourrasin E. La cour de France à l'époque féodale (987–1483). P. 157.

211

Potter D.L. Politics and faction at the French Court from the late Middle Ages to the Renaissance//http://cour-de-france.fr/article1883.html (дата обращения — 25 апреля 2017 г.).

212

Traité des droits, fonctions, franchises, exemptions, prérogatives et privileges. P. 493–495.

213

Traité des droits, fonctions, franchises, exemptions, prérogatives et privileges. P. 496.

214

Les Mémoires de Messire Olivier de La Marche augmentés d'un estât particulier de la maison le duc Charles le Hardy//Nouvelle collection des Mémoires pour servir à l'histoire de France/Éd. MM. Michaud & Poujoulat. T. III. Paris, 1837. P. 587–590.

215

Paravicini W. The Court of the Dukes of Burgundy: A Model for Europe? //Eds. R.G. Asch and A.M. Birke. Princes, Patronage, and the Nobility: The Court at the Beginning of the Modern Age, c. 1450–1650. London, 1991. P. 69–102.

216

Laurioux B. Le Moyen Âge à table. Paris: A. Biro, 1989. P. 136–140; Le Goff J. Vers l'étiquette de cour: un dîner officiel de Saint Louis et d'Henri III d'Angleterre/Public Lecture Series Publications. Collegium Budapest. № 21, 2000. http://www.colbud.hu/main old/PubArchive/PL/PL21-LeGoff.pdf (дата обращения — 26 апреля 2017 г.).

217

Comptes de l'Hôtel des rois de France aux XIV–XVe siècles. P. I–VII.

218

Lalou É. Fragments du journal du Trésor de l'année 1352 retrouvés dans une reliure//Bibliothèque de l'Ecole des chartes. Année 1986. Vol. 144. № 144–1. P. 145–150; Viard J. L'Hôtel de Philippe VI de Valois. P. 474–487.

219

Comptes de l'Hôtel des rois de France aux XIV–XVe siècles. P. 1–127.

220

Nagle J. Le droit de Marc d'or des offices. Tarifs de 1583, 1704, 1748. Reconaissance, fidélité, noblesse. Genève: Droz, 1992. P. 8.

221

Cazelles R. La société politique et la crise de la royauté sous Philippe de Valois. Paris: Librairie d'Argences, 1958.

222

Mouflet J.-F. Autour de l'Hôtel de Saint Louis (1226–1270). Le cadre, les hommes, les itinéraires d'un pouvoir. Thèse//École des chartes, 2007. http://theses.enc.sorbonne.fr/2007/moufflet (дата обращения — 19 апреля 2017); Potter D.L. Politics and faction at the French Court from the late Middle Ages to the Renaissance//http://cour-de-france.fr/article1883.html (дата обращения — 25 апреля 2017 г.).

223

Menes V. Les premiers acteurs de la vie parlementaire en France: les légistes du Parlement de Paris (1254–1278)//Sous la dir. de J. Garrigues et als. Assemblées et Parlements dans le monde, du Moyen-Âge à nos jours. Actes du 57e Congrès de la CIHAE. Paris, 2006. P. 155–167.

224

Gaussin P.-R. Les conseillers de Charles VII (1418–1461). Essai de politologie historique//Francia — Forschungen zur westeuropaischen Geschichte. Vol. 10, 1982. P. 83–84.

225

Gaussin P.-R. Les conseillers de Charles VII (1418–1461). Essai de politologie historique. P. 89.

226

Courselles, chevalier de. Histoire généalogique et héraldique des pairs de France. T. VIII. Paris, 1827. P. 42.

227

Эльфонд И.Я. Потестарные институты в эпоху абсолютной монархии//Властные институты и должности в Европе в Средние века и раннее Новое время/Отв. ред. Т.П. Гусарова. М.: КДУ, 2011. С. 89.

228

Bautier R.-H. Recherches sur la chancellerie royale au temps de Philippe VI//Bibliothèque de l'Ecole des chartes, № 122. 1964. P. 89–176; № 123. 1965. P. 313–459; Lapeyre A. et Scheurer R. Les notaires et secrétaires du roi sous les règnes de Louis XI, Charles VIII et Louis XII (1461–1515). Paris: Bibliothèque Nationale de France, 1978. 2 vol.

229

Малинин Ю.П. Рыцарство/Франция в эпоху позднего Средневековья. С. 292–293.

230

Малинин Ю.П. Рыцарство/Франция в эпоху позднего Средневековья. С. 297–298.

231

Duby G. Une enquête à poursuivre: la noblesse dans la France médiévale//Revue historique. T. 226. Fasc. 1 (1961). P. 1–22.

232

Пименова Л.А. Дворянство Франции в XVI–XVII вв.//Европейское дворянство XVI–XVII вв. Границы сословия/Отв. ред. В.А. Ведюшкин. М.: Археографический центр, 1997. С. 62–63.

233

Favier J. Dictionnaire de la France médiévale. Paris: PUF, 1993. P. 687–688; Фавтье Р. Капетинги и Франция.

234

Крылова Ю.П. Двор как «королевство обмана» в позднесредневековой Франции//Обман как повседневная практика. Индивидуальные и коллективные стратегии поведения/Под ред. О.И. Тогоевой и О.Е. Кошелевой. М.: ИВИ РАН, 2016. С. 108–110.

235

Vale M. The Princely Court: Medieval Courts and Culture in North-West Europe, 1270–1380. Oxford University press, 2001. P. 16–17, 65–67.

236

Rentet Th. Anne de Montmorency (1493–1567). Le conseiller médiocre//Les conseillers de François Ier/Sous la dir. de C. Michon. Rennes: Presses universitaires de Rennes, 2011. P. 279–312.

237

La Roque G.A. Traité de la noblesse. Paris: E. Michallet, 1678. P. 249–250.

238

Пименова Л.А. Дворянство Франции в XVI–XVII вв. С. 61.

239

Об иных подобных персонажах окружения короля см.: Эрс Ж. Людовик XI. М.: Молодая гвардия, 2007. С. 154

240

Loyseau Ch. Traité des Ordres et simples dignitez/Les Oeuvres de maistre Charles Loyseau, avocat en Parlement. Paris, 1666. P. 35.

241

Дюбюи Р. Courtois и Courtisan: переосмысление понятий//Жизнь двора во Франции от Карла Великого до Людовика XIV. С. 43–61.

242

Малинин Ю.П. «И все объяты пламенем любовным, без помыслов дурных»/Франция в эпоху позднего средневековья. С. 368–371; Greimas A.J. Dictionnaire de l'Ancien français jusqu'au milieu du XIVe siècle. Paris: Larousse, 1969. P. 144.

243

Дюбюи Р. Courtois и Courtisan: переосмысление понятий. С. 43–55.

244

Михайлов А.Д. От Франсуа Вийона до Марселя Пруста. Страницы истории французской литературы Нового времени (XVI–XIX века). Т. I. М.: Языки славянских культур, 2009. C. 312; Оссовская М. Рыцарь и буржуа. Исследования по истории морали. С. 108–112.

245

Duby G. et Mandrou R. Histoire de la civilisation française. XVIIe–XXe siècle. Paris: Armand Colin, 1984. P. 6264, 75–76.

246

Huppert G. Les bourgeois gentilshommes: an Essay on the definition of elites in Renaissance France. Chicago: University of Chicago press, 1977.

247

Люблинская А.Д. Франция в начале XVII века: 1610–1620. Л.: Изд-во Ленинградского гос. университета, 1959. С. 55.

248

Уваров П.Ю. Франция XVI века. Опыт реконструкции по нотариальным актам. М.: Наука, 2004. С. 136–140.

249

Копосов Н.Е. Как думают историки. М.: Новое литературное обозрение, 2001. С. 49–53.

250

Potter D.L. Politics and faction at the French Court from the late Middle Ages to the Renaissance: the development of a political culture//Paris, Cour-de-France.fr, 2011. Article inédit mis en ligne le 1er juin 2011 (http://cour-de-france.fr/article1883.html); Famiglietti R.C. Royal Intrigue: Crisis at the Court of Charles VI, 1392–1420. New York: AMS Press, 1986.

251

Knecht R.J. The Valois, kings of France. 1328–1589. London: Hambledon Continuum, 2007. P. 44–46.

252

Potter D.L. Politics and faction at the French Court from the late Middle Ages to the Renaissance: the development of a political culture//Paris, Cour-de-France.fr, 2011.

253

Le Roux N. La faveur du Roi. Mignons et courtisans au temps des derniers Valois (vers 1547 — vers 1589). Paris: Champ Vallon, 2000. P. 22–25.

254

Le Roux N. La faveur du Roi. Mignons et courtisans au temps des derniers Valois (vers 1547 — vers 1589). P. 23.

255

Zemon Davis N. Gift in XVIth century France. Oxford: Oxford university press, 2000. P. 121–122.

256

Contamine Ph. Pouvoir et vie de cour dans la France du XVe siècle: les mignons II Comptes-rendus des séances de l'Académie des Inscriptions et Belles-Lettres. Vol. 138. № 2, 1994. P. 541–554.

257

Potter D.L. Politics and faction at the French Court from the late Middle Ages to the Renaissance: the development of a political culture II Paris, Cour-de-France.fr, 2011.

258

Д'Обинье Т.-А. Трагические поэмы/Пер. А. Ревича. М.: Присцельс, 1996. С. 156–157 (кн. II: Властители).

259

Jouanna A. Faveurs et favoris: l'exemple des mignons de Henri III II Henri III et son temps. Actes du Colloque international du Centre de la Renaissance de Tours I Éd. R. Sauzet. Paris: J. Vrin, 1992. P. 155–165; Le Roux N. Courtisans et favoris: l'entourage du prince et les mécanismes du pouvoir dans la France des guerres de Religion//Histoire, Économie et Société. 17e année. № 3, 1998. P. 377–387.

260

Leroy B. La cour des rois de Navarre dans la deuxième moitié du XIVe siècle et au debut du XVe siècle: une rencontre des techniciens//Anuario de estudios medievales. № 16, 1986. P. 307–318.

261

Kekewich M. Good king. René of Anjou and XVth century Europe. London: Palgrave Macmillan, 2008.

262

Leguai A. Les ducs de Bourbon (de Louis II au connétable de Bourbon): leurs pouvoirs et leur pouvoir//Actes des Congrès de la Société des historiens médiévistes de l'enseignement supérieur public, 23e congrès. Les princes et le pouvoir au Moyen Age. Brest, 1992. P. 211–228.

263

РНБ. Отдел рукописей. Коллекция автографов П.П. Дубровского. Авт. 34/1, № 5.

264

Mattéoni O. Les cours en France (seconde moitié du XIVe–fin du XVe siècle)//La cour de Bourgogne et l'Europe. Le rayonnement et les limites d'un modèle culturel/Actes du colloque international tenu à Paris les 9, 10 et 11 octobre 2007/Éd. W. Paravicini avec le concours de T. Hiltmann et F. Viltart. Ostfildern//Beihefte der Francia, 73, 2013. P. 436–437; Малинин Ю.П. Политическая борьба во Франции во второй половине XV в. и становление раннеабсолютистской доктрины/Франция в эпоху позднего средневековья. С. 426–444.

265

Уваров П.Ю. Государство, которого не было: сеанс альтернативной истории на фоне смены поколений французской историографии//Французский ежегодник, 2017. Франция и Средиземноморье в Новое и Новейшее время/Гл. ред. А.В. Чудинов. М., 2017. С. 385–405.

266

Хачатурян Н.А. Бургундский двор и его властные функции в трактате Оливье де Ла Марша//Двор монарха в средневековой Европе. Явление, модель, среда/Под ред. Н.А. Хачатурян. М.-СПб.: Алетейя, 2001. С. 121–136.

267

La cour de Bourgogne et l'Europe. Le rayonnement et les limites d'un mode'le culturel/Actes du colloque international tenu à Paris les 9, 10 et 11 octobre 2007/Éd. W. Paravicini avec le concours de T. Hiltmann et F. Viltart. Ostfildern//Beihefte der Francia, 73, 2013.

268

À la cour de Bourgogne. Le duc, son entourage, son train/Éd. J.-M. Cauchies. Turnhout: Brepols, 1998.

269

Носова Е.И. В поисках уникального: бургундский двор и его французский прототип//Электронный научно-образовательный журнал «История». 2016. T. 7. Выпуск 6 (50) [Электронный ресурс]. Доступ для зарегистрированных пользователей. URL: http://history.jes.su/s207987840001525–6–1 (дата обращения: 16.05.2017). DOI: 10.18254/S0001525–6–1.

270

Бродель Ф. Средиземное море и средиземноморский мир в эпоху Филиппа II. Ч. 2: Коллективные судьбы и универсальные сдвиги/Пер. М.А. Юсима. М.: Языки славянской культуры, 2003. С. 474.

271

Хейзинга Й. Осень Средневековья. М.: Наука, 1988. С. 44.

272

Schnerb B. L'Etat bourguignon. Paris: Perrin, 2005. P. 417.

273

Chastellain G. Oeuvres. T. V/Éd. Kervyn de Lettenhove. Bruxelles: F. Heussner, 1864. P. 364–365.

274

Boudet J.-P. Faveur, pouvoirs et solidarité sous le règne de Louis XI: Olivier Le Daim et son entourage//Journal des savants. Annéе 1986. V. 4. № 1. P. 219–257.

275

Solnon J.-F. La cour de France. Paris: Fayard, 1987. P. 118.

276

Малинин Ю.П. Франция в эпоху позднего средневековья. С. 261.

277

Цатурова С.К. Формирование института государственной службы во Франции XIII–XV веков. С. 305–322.

278

[Barnabé Brisson]. Le Code du roi Henri III. Paris: Claude Morel, 1609. P. 970; Kubler J. Recherches sur la fonction publique sous l'Ancien Régime. L'origine de la perpétuité des offices royaux (Thèse, droit). Nancy, 1958. P. 30–35, 159–170.

279

Эрс Ж. Людовик XI. Ремесло короля. С. 154–176.

280

Цатурова С.К. Парижане в восстании Этьена Марселя: политическое значение столицы Франции в XIV веке//Средние века. Вып. 77 (3–4). М.: Наука, 2016. С. 96–97.

281

Виолле-ле-Дюк Э.Э. Энциклопедия готической архитектуры. М.: Эксмо; Наше слово, 2013. С. 90–92, 214–217.

282

Bove B. Les rois médiévaux sont-ils Parisiens? Essai de synthèse des itinéraires royaux médiévaux de Philippe Auguste à Louis XI (1180–1483)//Paris, ville de cour (XIIIe–XVIIIe siècle)/Sous la dir. de B. Bove, M. Gaude-Ferragu et C. Michon. Rennes: PUR, 2017. P. 25–49; Hamon É. La dynamique des commandes parisiennes des premiers cercles du pouvoir au début du règne de Charles VIII (1483–1493): un echo des desseins résidentiels du roi?//Ibid. P. 299–318.

283

Коммин Филипп де. Мемуары/Пер. Ю.П. Малинина. М.: Наука, 1986. С. 256–257.

284

Gaude-Ferragu M. La reine au Moyen Âge. Le pouvoir au feminine XIVe–XVe siècle. Paris: Tallandier, 2014. P. 49–50.

285

Брантом. Галантные дамы. С. 270.

286

Comptes de l'Hôtel des rois de France aux XIV–XVe siècles. P. XXVIII–XXIX.

287

Comptes de l'Hôtel des rois de France aux XIV–XVe siècles. P. 348–396.

288

Малинин Ю.П. Франция в эпоху позднего средневековья. С. 270.

289

РНБ. Отдел рукописей. Коллекция автографов П.П. Дубровского. Авт. 34/1, № 6.

290

Nagle J. Le droit de marc d'or des offices. Tarifs de 1583, 1704, 1748. Reconnaissance, fidélité, noblesse. P. 8–10.

291

Chatenet M. Architecture et cérémonial à la cour de Henri II: L'apparition de l'antichambre//Ed. H. Oursel, J. Fritsch. Henri II et les Arts. Actes du colloque international, Paris: Ecole du Louvre, 2003. P. 355–380. Article édité en ligne sur Cour de France.fr le 1er avril 2008 (http://cour-de-france.fr/article135.html); Contamine Ph. Les cours de France, d'Angleterre et d'Ecosse dans leurs rapports avec la cour de Bourgogne//La cour de Bourgogne et l'Europe. Le rayonnement et les limites d'un mode'le culturel/Actes du colloque international tenu à Paris les 9, 10 et 11 octobre 2007. P. 418–419.

292

Бобкова М.С. Западноевропейское историописание «Эпохи катастроф». М.: КДУ, 2008.

293

Mas-Latrie L. de. De la formule «Car tel est notre plaisir» dans la chancellerie française II Bibliothèque de l'École des chartes. Année 1881. Vol. 42. № 1. P. 560–564.

294

Cornette J. L'Affirmation de l'État absolu. 1515–1652. Paris: Hachette, 2003. P. 78–81.

295

Бобкова М.С. Западноевропейское историописание «эпохи катастроф». С. 68–70.

296

Эльфонд И.Я. Макиавелли, макиавеллизм во Франции второй половины XVI века//От Средних веков к Возрождению. Сб. в честь проф. Л. М. Брагиной. СПб.: Наука, 2003. С. 287–301.

297

Крылова Ю. Двор как «королевство обмана» в позднесредневековой Франции//Обман как повседневная практика. Индивидуальные и коллективные стратегии поведения. С. 95–110.

298

Italian Renaissance Diplomacy. A Sourcebook/Ed. Monica Azzolini and Isabella Lazzarini. Brepols, 2017.

299

Шестаков В. Философия и культура эпохи Возрождения. СПб.: Нестор-история, 2007. С. 47–63, 83–115.

300

Jullien de Pommerol M.-H. Au service de Catherine de Medicis: les Gondi//Paris et Catherine de Medicis/Sous la dir. de M.-N. Baudouin-Matuszek. Paris: Délégation à l'Action Artistique de la Ville de Paris, 1992. Р. 60–77.

301

Braun G. Le marriage de Renée de France avec Hercule d'Esté: une unutile misalliance. 28 juin 1528//Histoire, économie et société. Année 1988. Vol. 7. № 2. P. 147–168.

302

В воспоминаниях Бенвенуто Челлини, касающихся времени его пребывания во Франции, он подробно пишет о кардинале Ипполито II д'Эсте, подвизавшемся при французском дворе в 1540-е гг.: Жизнь Бенвенуто, сына маэстро Челлини, флорентийца, написанная им сами во Флоренции. М.: Правда, 1991. С. 303 и далее.

303

Chatenet M. Architecture et cérémonial à la cour de Henri II: L'apparition de l'antichambre//Sous la dir. de H. Oursel, J. Fritsch. Henri II et les Arts. Actes du colloque international. Paris: Ecole du Louvre, 2003. P. 356–357. http://cour-de-france.fr/article135.html (дата обращения — 30 января 2018 г.).

304

Freedman R. France, 1520–1560//European music. 1520–1640/Ed. J. Haar. Woodbridge: The Boydell press, 2006. P. 157–170.

305

Кастильоне Б. Придворный//Сочинения великих итальянцев XVI века/Под ред. Л.М. Брагиной. Спб.: Алетейя, 2002. С. 191, 237–239.

306

Cazaux Ch. La music à la cour de François Ier. Paris: École nationale de Сhartes, 2002. P. 58–68.

307

Duindam J. Vienna and Versailles. The Courts of Europe's dynastic rivals, 1550–1780. Cambridge: Cambridge university press, 2003. P. 23–24.

308

Bourciez E. Les moeurs polies et la literature de cour sous Henri II. Paris: Hachette, 1886.

309

Aux sources de l'étiquette à la cour de France (XVIe–XVIIIe siècles)//Сайт Исследовательского (научного) центра замка Версаля/http://chateauversailles-recherche.fr/francais/ressources-documentaires/corpus-electroniques/corpus-raisonnes/l-etiquette-a-la-cour-de-france (дата обращения — 28 мая 2018 г.).

310

Mariéjol J.-H. La Réforme et la Ligue — L'Édit de Nantes (1559–1598)//Histoire de France/Éd. E. Lavisse. T. VI (1). Paris, 1911. P. 218.

311

Elliott J.H. Spain and its world, 1500–1700. New-Haven-London: Yale. University Press, 1989. P. 142–161.

312

Wheaton B.K. Savoring the Past. The French Kitchen and Table from 1300 to 1589. New York: Touchstone, 1996. P. 42; Караваева Е.Э. Встреча Генриха VIII и Франциска I на поле Золотой Парчи: союз, соперничество и репрезентация власти//Средние века. Вып. 75 (1–2). М.: Наука, 2014. С. 58–91.

313

Comptes de l'Hôtel des rois de France aux XIV–XVe siècles. P. XXXVII.

314

Redondo A. Un témoignage espagnol sur la cour de France en 1539//Mélanges de la Casa de Velâzquez. T. 2, 1966. P. 333–337.

315

Lemonnier H. Les Guerres d'Italie. La France sous Charles VIII, Louis XII et François Ier//Lavisse E., éd. Histoire de France. T. V (1). Paris: Hachette, 1903. P. 209.

316

Герасимова А.А. Турниры/Королевские игры. Западноевропейское оружие и доспехи позднего Ренессанса в собрании Исторического музея/Авт.-сост. А. А. Герасимова. М.: Исторический музей, 2016. С. 178–183.

317

Hurlbut J. D. Ceremonial entries in Burgundy: Philip the Good and Charles the Bold (1419–1477). Indiana University, 1990. P. 9. Murphy N. Ceremonial Entries, Municipal Liberties and the Negotiation of Power in Valois France, 1328–1589. Leiden-Boston: Brill, 2016. P. 118; Gaude-Ferragu M. D'or et de cendres. La mort et les funérailles des Princes dans le royaume de France au bas Moyen Âge. Villeneuve d'Ascq: Presses universitaires de Septentrion, 2005. P. 235; Brero Th. Les baptêmes princiers. Le cérémonial dans les cours de Savoie et Bourgogne (XVe–XVI s.). Lausanne, 2005.

318

Пастуро М. Черный. История цвета. М.: Новое литературное обозрение, 2017. С. 78–79.

319

Huesmann J. La procédure et le cérémonial de l'hospitalité à la cour de Philippe le Bon, duc de Bourgogne//Revue du Nord, 2002/2 (n° 345 — 346). Р. 295–317; Хейзинга Й. Осень Средневековья. С. 281–282.

320

Olivier de La Marche. Estat de la Maison du duc Charles de Bourgogne, dit le Hardy (1474)/Mémoires d'Olivier de La Marche//Éd. MM. Michaud et Poujoulat. T. III. 1e série. Paris, 1837. P. 580.

321

Pérez J. La France et l'Espagne: influence réciproques//L'Ésprit et les lettres. Mélanges offerts à Georges Mailhos. Toulouse: Presses universitaires du Mirail, 1999. P. 346.

322

Согласно «Наставлениям Анны Французской, герцогини де Бурбон и д'Овернь, своей дочери Сюзанне де Бурбон» (1503), ставшей настольной книгой для каждой французской принцессы, последней «должно всегда иметь приличный внешний вид, быть холодной и уверенной в обращении, скромно глядеть, тихо говорипть, быть всегда неизменной и спокойной, не отступать от принятого решения». Цит по: Эрланже Ф. Диана де Пуатье. СПб.: Евразия, 2002. С. 23.

323

Маргарита де Валуа. Мемуары. Избранные письма Документы/Изд. подг. В.В. Шишкин при участии Э. Вьенно и Л. Ангара. СПб: Евразия, 2010. С. 111–112.

324

Redondo A. Un témoignage espagnol sur la cour de France en 1539//Mélanges de la Casa de Velazquez. T. 2, 1966. P. 336–337.

325

Брантом. Галантные дамы. С. 352.

326

Носова Е.И. Бургундский двор XV века: структура, организация, социальный состав. Диссертация на соискание ученой степени кандидата исторических наук. Спб., 2011. С. 89–90.

327

Olivier de La Marche. Estât de la Maison du duc Charles de Bourgogne, dit le Hardy (1474). P. 584–594; Schnerb B. L'État bourguignon. P. 290–295.

328

Solnon J.-F. La cour de France. P. 45; Knecht R. The French Renaissance court. P. 64–65.

329

Оно растянулось почти на столетие: Ordonnances des rois de France. Règne de François Ier. T. 1–9. Paris: Imprimerie Nationale/CRNS, 1902–1992. https://cour-de-france.fr/article1490.html?lang=fr (дата обращения — 21 июня 2017 г.).

330

РНБ. Отдел рукописей. Коллекция автографов П.Л. Вакселя. № 939.

331

Douët d'Arcq L. Choix des pièces inédites relatives au règne de Charles VI. Vol. I. Paris, 1863. Р. 429–446; Die Hofordnungen der Herzoge von Burgund. Band 1: Herzog Philipp der Gute 1407–1467/H. Kruse, W. Paravicini. Ostfildern, 2005. S. 23–80.

332

Lettres de Catherine de Medicis/Éd. H. de La Ferrière. T. II. Paris: Imprimerie nationale, 1885. P. 94.

333

Примеры таких Положений., охватывающие списки придворных служащих с 1547 по 1644 гг., приведены на сайте Исследовательского (научного) центра замка Версаля: Officiers des maisons des roys, reynes, etc., depuis Saint-Louis jusqu'à Louis XIV//Bibliothèque Nationale de France (BnF). Département des Manuscrits, Français, Ms. 7852–7854/http://www.chateauversailles-recherche.fr/francais/ressources-documentaires/corpus-electroniques/sources-manuscrites/officiers-des-maisons-des-rovs.html (дата обращения — 12 июля 2017 г.).

334

Comptes de l'Hôtel des rois de France aux XIV–XVe siècles. P. XXIX–XXX.

335

РНБ. Отдел рукописей. Собрание автографов П.Л. Вакселя. № 930.

336

Клулас И. Повседневная жизнь в замках Луары в эпоху Возрождения. М: Молодая гвардия, 2001. С. 59¬

337

Roche A. "Une perle de pris": la maison de la reine Eléonore d'Autriche, Paris: Cour de France.fr, 2010. Article inédit publié en ligne le 1er octobre 2010, http://cour-de-france.fr/article1646.html (дата обращения — 28 мая 2018 г.); Knecht R.J. The French Renaissance court. P. 59–60.

338

Lhuillier Th. La maison des princes, fils de François Ier//Bulletin du Comité des travaux historiques et scientifiques. Section d'histoire et de philologie. 1889 (3–4). P. 212–223; La Ferrière-Percy H. de. Marguerite d'Angoulême, soeur de François Ier. Son livre de depenses (1540–1549). Paris: A. Aubry, 1862. P. 165–193.

339

Knecht R.J. The French Renaissance court. P. 39.

340

Du Tillet J. Recueil des Roys de France, leur couronne et maison. Paris: Jamet et Pierre Mettayer, 1602. P. 317.

341

Du Tillet J. Recueil des Roys de France, leur couronne et maison. P. 318.

342

Du Tillet J. Recueil des Roys de France, leur couronne et maison. P. 318.

343

Du Tillet J. Recueil des Roys de France, leur couronne et maison. P. 318.

344

В кн.: Guisey R.E. The Royal Funeral Ceremony in Renaissance France. P. 17.

345

[Barnabé Brisson]. Le Code du roi Henri III. P. 970.

346

О чем, например, сообщает Маргарита де Валуа, объясняя отставку своего финансового контролера Шуанена: Marguerite de Valois. Correspondance. 1569–1614/Éd. Éliane Viennot. Paris: H. Champion, 1998. P. 464–468.

347

Durot É. François de Lorraine, duc de Guise entre Dieu et le Roi. Paris: Classiques Garnier, 2012. P. 462–467.

348

[Barnabé Brisson]. Le Code du roi Henri III. P. 970–971.

349

Roederer P.-L. Conséquenses du système de cour établi sous François Ier. Paris: Hector Bossange, 1833. P. 58, etc.

350

Февр Л. Бои за историю. М.: Наука, 1991. С. 290–295.

351

Relations des ambassadeurs vénitiens sur les affaires de France au XVIe siècle/Éd. N. Tommaseo. Paris: Imprimerie nationale, 1838. T. I. P. 106–110.

352

Les palais royaux à Paris au Moyen Age (XIe–XVe siècles)/Éd. M. -F. Auzepy, J. Cornette. Palais et Pouvoir, de Constantinople à Versailles, Saint-Denis. Paris: Presses universitaires de Vincennes, 2003. P. 45–79.

353

Chatenet M. La cour de France au XVIe siècle. P. 162–171.

354

Zum Kolk C. La sédentarisation de la cour à Paris d'après les itineraries des derniers Valois (1515–1589) Il Paris, ville de cour (XIIIe–XVIIIe siècle). P. 57.

355

Registres des délibérations du Bureau de la Ville de Paris. Vol. II (1527–1529)./Éd. A. Tuetey. Paris, 1886. P. 17

356

Fonkenell G. Le Louvre: un palais royal face à la ville//Paris, ville de cour (XIIIe–XVIIIe siècle). P. 101.

357

Babeau A. Le Louvre et son histoire. Paris: Firmin-Didot, 1895. P. 61.

358

Демидова М.А. Идеальная резиденция ренессансного правителя. Дворец Фонтенбло эпохи Франциска I. М.: Прогресс-Традиция, 2010. С. 69 и далее.

359

Michon C. Le rôle politique de Louise de Savoie (1515–1531)//Louise de Savoie (1476–1531)/Sous la dir. de P. Brioist, L. Fagnard, C. Michon. Rennes-Tours: Presses universitaires de Rennes, 2016. P. 103–116.

360

David-Chapy A. Louise de Savoie, régente et mère du roi: l'investissement symbolique de l'espace curial//Réforme. Humanisme. Renaissance. Année 2014. Vol. 79. № 1. P. 65–84.

361

Le Roux N. La faveur du roi. P. 364–407.

362

[Barnabé Brisson]. Le Code du roi Henri III. P. 560.

363

Du Chesne F. Histoire des chanceliers et des gardes des sceaux de France. Paris: chez Autheur, 1680. P. 648; Doucet R. Les institutions de la France au XVIe siècle. T. I. P. 103.

364

Kubler J. Recherches sur la fonction publique sous l'Ancien régime. L'origine de la perpétuité des offices royaux. P. 30–35.

365

Recueil général des anciens lois françaises/Éds. Isambert, Decrusy, Taillandier. T. XIV. Paris: Belin-Leprieur, 1829. P. 318.

366

Crouzet D. Capital identitaire et engagement religieux: aux origins de l'engagement militant de la maison de Guise ou le tournant des années 1524–1525//Sociétés et ideologies des Temps modernes. Hommage à Arlette Jouanna/Eds. J. Fouilleron, G. Le Thiec, H. Michel. T. 2. Montpellier: Presses universitaires, 1996. P. 573–589; Lemonnier H. Les Guerres d'Italie. La France sous Charles VIII, Louis XII et François Ier. P. 249.

367

Шишкин В.В. Кардинал Лотарингский и Религиозные войны во Франции (1559–1574)//Средние века. Вып. № 76 (1–2), 2015. С. 222–226.

368

Lemonnier H. Les Guerres d'Italie. La France sous Charles VIII, Louis XII et François Ier. P. 249.

369

Relations des ambassadeurs vénitiens sur les affaires de France au XVIe siècle/Éd. N. Tommaseo. T. I. P. 195.

370

Decrue de Stoutz F. Anne de Montmorency. Paris: Plon, 1895. P. 383–418.

371

Roederer P.-L. Conséquenses du système de cour établi sous François Ier. P. 61–62.

372

Клулас И. Диана де Пуатье. М.: Молодая гвардия, 2004. С. 142.

373

Цит по: Lemonnier H. Les Guerres d'Italie. La France sous Charles VIII, Louis XII et François Ier. P. 206.

374

Du Tillet J. Recueil des Roys de France, leur Couronne et maison, ensemble, les rengs des grands de France/РНБ. Отдел рукописей. Fr. F.v.IV.№ 9. P. 253v–256v.

375

Du Chesne F. Histoire des chanceliers et des gardes des sceaux de France. P. 789–818.

376

Du Tillet J. Recueil des Roys de France, leur Couronne et maison, ensemble, les rengs des grands de France. P. 256v–259v.

377

Du Tillet J. Recueil des Roys de France, leur Couronne et maison, ensemble, les rengs des grands de France. P. 159r–264v.

378

Anselme de Sainte-Marie. Histoire des Grands officiers de la Couronne de France. P. 500, 520.

379

Anselme de Sainte-Marie. Histoire des Grands officiers de la Couronne de France. P. 503–511; 523–526.

380

Traité des droits, fonctions, franchises, exemptions, prérogatives et privileges. P. 495–497.

381

Chatenet M. La cour de France au XVIe siècle. P. 24, 80–86.

382

Du Tillet J. Recueil des Roys de France, leur couronne et maison. P. 296; Knecht R. The French Renaissance court. P. 37.

383

Recueil général des anciens lois françaises/Éds. Isambert, Decrusy, Taillandier. T. XII (2) (1514–1546). Paris: Belin-Leprieur, 1828. P. 896; Traité des droits, fonctions, franchises, exemptions, prérogatives et privileges. P. 518–520.

384

Du Tillet J. Recueil des Roys de France, leur couronne et maison. P. 296.

385

Du Tillet J. Recueil des Roys de France, leur couronne et maison. P. 296.

386

Du Tillet J. Recueil des Roys de France, leur Couronne et maison, ensemble, les rengs des grands de France. P. 268r–268v.

387

Du Tillet J. Recueil des Roys de France, leur couronne et maison. P. 296–297.

388

Anselme de Sainte-Marie. P. 527–545; Du Tillet J. Recueil des Roys de France, leur Couronne et maison, ensemble, les rengs des grands de France. P. 269r.

389

Anselme de Sainte-Marie. P. 546–548.

390

Кастильоне Б. Придворный. С. 208.

391

Мандру Р. Франция раннего Нового времени. 1500–1640. М.: Территория будущего, 2010. С. 203–204.

392

Шоссинан-Ногаре Г. Повседневная жизнь жен и возлюбленных французских королей. М.: Молодая гвардия, 2003. С. 87–88.

393

Клулас И. Повседневная жизнь в замках Луары в эпоху Возрождения. С. 84–86.

394

Viennot É. La France, les femmes et le pouvoir. L'invention de la loi salique (Ve–XVIe siècle). Paris: Perrin, 2006. P. 486.

395

Brantôme, Pierre de Bourdeille, seigneur de. Oeuvres complètes. T. VII. Paris: J. Renouard, 1873. P. 314.

396

Брантом. Галантные дамы. С. 177.

397

Сошникова К.В., Шишкин В.В. Портретная галерея двора Франциска I (по рукописи из РНБ)//Актуальные проблемы теории и истории искусства. Вып. VII/Под ред. С.В. Мальцевой, Е.Ю. Станюкович-Денисовой, А.В. Захаровой. СПб.: Изд-во СПбГУ, 2017. С. 670–678. Иллюстрации: С. 783–784.

398

Новоселов В.Р. Французская армия в эпоху Людовика XIV до начала Войны за Испанское наследство//Сен-Симон. Мемуары. 1691–1701/Изд. подг. В.Н. Маловым и др. М.: Ладомир; Наука, 2007. С. 740–741.

399

Masson R. Défendre le Roi. La maison militaire au XVIIe siècle. Paris: Champ Vallon, 2017. Ch. I.

400

Traité des droits, fonctions, franchises, exemptions, prérogatives et privileges. T. II. P. 45, 52.

401

Traité des droits, fonctions, franchises, exemptions, prérogatives et privileges. T. II. P. 57.

402

Guignard M. de. École de Mars ou Mémoires instructifs sur toures les parties qui composent le Corps militaire en France. T. I. Paris: Simart, 1725. P. 396.

403

Guignard M. de. École de Mars…P. 391.

404

Guignard M. de. École de Mars.P. 399.

405

Guignard M. de. École de Mars.P. 395–399.

406

Traité des droits, fonctions, franchises, exemptions, prérogatives et privileges. T. II. P. 86.

407

Guignard M. de. École de Mars…P. 389; Pagès A. Le Lys et le Chardon: les Ecossais de la maison du Roi//Académie des Sciences et lettres de Montpellier. Bull. 37, Conf. N 3942. P. 110–113. http://www.ac-sciences-lettres-montpellier.fr/academie edition/fichiers conf/Pages2006.pdf (дата обращения — 30 мая 2018 г.).

408

Traité des droits, fonctions, franchises, exemptions, prérogatives et privileges. T. II. P. 96–112; Guignard M. de. École de Mars.P. 461.

409

Клулас И. Екатерина Медичи. М.: Терра, 1997. С. 391–392.

410

Guignard M. de. École de Mars…P. 402, 459–460.

411

Новоселов В.Р. Французская армия в эпоху Людовика XIV до начала Войны за Испанское наследство. С. 741.

412

Blin M. Les gardes de la Porte du roi. Etude institutionnelle et sociale. Dictionnaire biographique. Paris: L'Harmattan, 2016. P. 20.

413

Guignard M. de. Ecole de Mars…P. 472–477.

414

Rouyer J., Hucher E. Histoire du jeton au Moyen Âge. Paris: Rollin, 1858. P. 63.

415

Manca-Amat de Vallombrosa A.-J-G-M. Histoire de la Prévôté de l'Hôtel-le-Roi. Paris, 1907. P. 6.

416

Comptes de l'Hôtel des rois de France aux XIV–XVe siècles. P. XXIX.

417

Recueil général des anciens lois françaises/Éds. Isambert, Decrusy, Taillandier. T. XII (2) (1514–1546). P. 1037.

418

Recueil général des anciens lois françaises/Éds. Isambert, Decrusy, Taillandier. T. XII (2) (1514–1546). P. 1042.

419

Du Tillet J. Recueil des Roys de France, leur Couronne et maison, ensemble, les rengs des grands de France. P. 283r–284r; Traité des droits, fonctions, franchises, exemptions, prérogatives et privileges. T. II. P. 121–151.

420

Du Peyrat G. Histoire ecclesiastique de la cour. Paris: Henri Sara, 1645. P. 99.

421

Плешкова С.Л. Франция XVI — начала XVII века: королевский галликанизм. М., Изд-во МГУ, 2005. С. 27–46.

422

Du Peyrat G. Histoire ecclesiastique de la cour. P. 377; Benoist P. La monarchie ecclésiale. Le clergé de cour en France à l'époque moderne. Seyssel: Champ Vallon, 2013. P. 191–195.

423

Du Peyrat G. Histoire ecclesiastique de la cour. P. 379.

424

Anselme de Sainte-Marie. Histoire des Grands officiers de la Couronne de France. P. 393–394.

425

Менан Ф., Mартен Э., Мердринъяк Б., Шовен М. Капетинги. История династии. 987–1328. СПб.: Евразия, 2017. С. 66.

426

La Selle X. de. Le service des âmes à la cour: confesseurs et aumôniers des rois de France, du XIIIe au XVe siècle. Paris: École nationale des chartes, 1995. P. 35. 57–61.

427

La Selle X. de. Le service des âmes à la cour. P. 69.

428

Du Peyrat G. Histoire ecclesiastique de la cour. P. 381.

429

Ле Гофф Ж. Людовик IX Святой. С. 493–496.

430

Du Peyrat G. Histoire ecclesiastique de la cour. P. 382.

431

Du Peyrat G. Histoire ecclesiastique de la cour. P. 379.

432

Officiers des maisons des Roys, Reynes. etc., depuis Saint-Louis jusqu'à Louis XIV. Bibliothèque Nationale de France. Dépt. des manuscrits, Français. MS. 7854//http://gallica.bnf.fr/ark:/12148/btv 1b10721453g/f7.item (дата обращения — 10.01.2018).

433

Du Peyrat G. Histoire ecclesiastique de la cour. P. 354, 389–390, 423; Du Tillet J. Recueil des Roys de France, leur Couronne et maison, ensemble, les rengs des grands de France. P. 282v–283r.

434

Du Peyrat G. Histoire ecclesiastique de la cour. P. 433–434.

435

Dictionnaire des Lettres françaises. Le XVIe siècle/Sous la dir. de M. Simonin. Paris: Fayard, 2001. P. 542–543.

436

Traité des droits, fonctions, franchises, exemptions, prérogatives et privileges. T. I. P. 442.

437

Traité des droits, fonctions, franchises, exemptions, prérogatives et privileges. T. I. P. 445; Du Peyrat G. Histoire ecclesiastique de la cour. P. 377.

438

Traité des droits, fonctions, franchises, exemptions, prérogatives et privileges. T. I. P. 447.

439

Traité des droits, fonctions, franchises, exemptions, prérogatives et privileges. T. I. P. 445, 448; Du Peyrat G. Histoire ecclesiastique de la cour. P. 377, 474; Cazaux Ch. La musique à la cour de François I. P. 69–106.

440

La Selle X. de. Le service des âmes à la cour. P. 37–42.

441

Traité des droits, fonctions, franchises, exemptions, prérogatives et privileges. T. I. P. 447.

442

Du Peyrat G. Histoire ecclesiastique de la cour. P. 470.

443

La Selle X. de. Le service des âmes à la cour. P. 71.

444

Comptes de l'Hôtel des rois de France aux XIV–XVe siècles. P. VI.

445

Gaude-Ferragu M. La Reine au Moyen Âge. P. 203.

446

Du Peyrat G. Histoire ecclesiastique de la cour. P. 377.

447

Michon C. Les prélats d'État dans la France et l'Angleterre de la Renaissance//Église et État, Église ou État? Les clercs et la genèse de l'État moderne/Sous la dir. de Ch. Barralis, J.-P. Boudet, F. Delivré, J.-Ph. Genet. Paris-Rome: Éditions de la Sorbonne, École française de Rome, 2014. P. 23–26.

448

Knecht R. The French Renaissaince court. P. 37.

449

Christine de Pisan. Mémoires ou livre des faits et bonnes moeurs du sage Roi Charles V//Nouvelle collection des memoires pour servir à l'histoire de France/Publ. par MM. Michaud et Poujoulat. T. II. Paris, 1836. P. 51.

450

Giesey R.E. Cérémonial et puissance souveraine. France, XVe–XVIIe siècles. Paris: A. Colin, 1987. P. 49.

451

Du Chesne A. Les Antiquitez et recherches de la grandeur et Majesté des Roys de France. Paris, 1609. P. 339–549.

452

Польская С.А. Христианнейший король: образы власти в репрезентативных стратегиях французской монархии (IX–XV вв.). С. 69–70.

453

Du Tillet J. Recueil des rangs des grands de France/Item. Recueil des Roys de France, leur couronne et maison. P. 94.

454

Du Tillet J. Recueil des rangs des grands de France/Item. Recueil des Roys de France, leur couronne et maison. P. 94–95.

455

Du Tillet J. Recueil des rangs des grands de France/Item. Recueil des Roys de France, leur couronne et maison. P. 96.

456

Du Tillet J. Recueil des rangs des grands de France/Item. Recueil des Roys de France, leur couronne et maison. P. 96–97.

457

Knecht R. The French Renaissaince court. P. 68–70.

458

Zum Kolk C. The Household of the Queen of France in the XVIth century//The Court Historian. V. 14 (1), 2009. P. 4.

459

Brantôme. Recueil des Dames, poesies et tombeaux/Éd. E. Vaucheret. Paris: Gallimard, 1991. P. 13–14.

460

Hanley S. La primauté masculine en question: Longueville contre Nemours//Femmes et pouvoir politique. Les princesses d'Europe, XVe–XVIIIe siècle/Sous la dir. d'Isabelle Poutrin et M.-K. Schaub. Paris: Éditions Bréal, 2007. P. 146–161; Шоссинан-Ногаре Г. Жизнь жен и возлюбленных французских королей. С. 32.

461

Дмитриева О.В. Елизавета I. Семь портретов королевы. М.: Ладомир, 1998. С. 157–171.

462

Мандру Р. Франция раннего Нового времени. С. 118–122.

463

Шоссинан-Ногаре Ги. Повседневная жизнь возлюбленных французских королей. С. 16 и далее.

464

Вьенно Э. Преимущественное право мужчины и французский дух монарха лилии: обсуждение Салической правды и создание национального консенсуса во время последней религиозной войны XVI столетия//Религиозные войны во Франции XVI века: новые источники, новые исследования, новая периодизация/Под ред. Ю. Досси и В.В. Шишкина. М.-СПб.: Евразия, 2015. С. 250–252; Малинин Ю.П. Франция в эпоху позднего средневековья. С. 248–262; Giesey R.E. Le Rôle méconnu de la loi salique. La succession royale, XIVe–XVIe siècles. Paris: Les belles Lettres, 2007.

465

Cosandey F. De lance en quenouille. La place de la reine dans l'État moderne (14–17e siècles)//Annales. Histoire, Sciences socials. Année 1997. Vol. 52, № 4. P. 799–820.

466

Первое послание к Коринфянам Святого апостола Павла, 11:3.

467

Medici M.-T.-G. Les Femmes, la famille et le pouvoir. Comment les jurists s'accommodent des réalités, et autres observations//Femmes de pouvoir, femmes politiques durant les derniers siècles du Moyen Âge et au cours de la première Rеnaissance/Sous la dir. d'É. Bousmar, J. Dumont, A. Marchandisse, B. Schnerb. Bruvelles: De Boeck, 2012. P. 622–623; Beaucamp J. La situation juridique de la femme à Byzance//Cahiers de Civilisation Médievale. 1977. Vol. 20, № 2–3. P. 149.

468

Wanegffelen Th. Le pouvoir contesté. Souveraines d'Europe à la Renaissance. Paris: Payot, 2008. P. 101 etc.

469

История женщин. Парадоксы эпохи Возрождения и Просвещения/Под ред. Н.З. Дэвис и А. Фарж. T. III. С. 404–406; Viennot É. La France, les femmes et le pouvoir. L'invention de la loi. P. 476–482.

470

В своем рассуждении «О трех истинно хороших женщинах» (Глава XXXV): Монтень М. де. Опыты. Т. 2. М.: Голос, 1992. С. 452–460.

471

Бессмертный Ю.Л. Брак, семья и любовь в средневековой Франции//Пятнадцать радостей брака и другие сочинения французских авторов XIV–XV веков/Под ред. Ю.Л. Бессмертного. М.: Наука, 1991. С. 302–303; Делюмо Ж. Грех и страх. Формирование чувства вины в цивилизации Запада (XIII–XVIII века). Екатеринбург: Изд-во Уральского университета, 2003. С. 581–588.

472

Кристина Пизанская. Из «Книги о Граде Женском» (пер. Ю.П. Малинина)//Пятнадцать радостей брака и другие сочинения французских авторов XIV–XV веков. С. 218–257, 275–279; Sonnet M. L'éducation des filles à l'époque moderne//Historiens et géographes. Association des professeurs d'histoire et de géographie, 2006. Р. 255–268.

473

Michon C. François Ier. Les femmes, le pouvoir et la guerre. Paris: Belin, 2015.

474

Relations des ambassadeurs vénitiens sur les affaires de France au XVIe siècle/Éd. N. Tommaseo. T. I. P. 100–103.

475

Anne de France. Enseignements à sa fille. Histoire du siège de Brest/Éd. T. Clavier, É. Viennot. Université de Saint-Etienne, 2006; Крылова Ю.П. Автор и общество в позднесредневековой Франции. М.: Индрик, 2014. С. 92–98.

476

Wanegffelen Th. Le pouvoir contesté. Souveraines d'Europe à la Renaissance. P. 131.

477

Viennot E. La France, les femmes et le pouvoir. L'invention de la loi salique (Ve–XVIe siècles). T. I. P. 485486; Cosandey F. Les préséances à la cour des reines de France//Femmes et pouvoir politique. Les princesses d'Europe, XVe–XVIIIe siècle. P. 275.

478

Marmen C. Entre mentalités et traditions à la cour de France: le pouvoir politique de Catherine de Medicis vu par ses opposants au temps des Guerres de religion. Maîtrise en histoire. Université Laval. Québec, Canada, 2018. 152 P. https://scholar.google.ru/scholar?hl=ru&as sdt=0%2C5&q=Entre+mentalit%C3%A9s+et+traditions+%C3%A0+la+ cour+de+France%3A+le+pouvoir+politiaue+de+Catherine+de+Medicis+&btnG= (дата обращения — 24 февраля 2018 г.).

479

Брантом. Галантные дамы. С. 124.

480

Маргарита де Валуа. Мемуары. Избранные письма. Документы. С. 65.

481

Gellard М. Une reine épistolaire. Lettres et pouvoir au temps de Catherine de Médias. Paris: Garnier, 2014.

482

Mezeray E. de. Abregé chronologique de l'histoire de France. Troisième partie. T. V. Amsterdam: A. Schelte, 1696. P. 238–239; Леони Ф. Екатерина Медичи. М.: Аст, 2006. С. 484.

483

Berriot-Salvadore E. Les femmes dans la société française de la Renaissance. Genève: Droz, 1990.

484

Estât de la maison de la reine Anne de Bretagne//Godefroy D. Histoire de Charles VIII. Paris, 1684. P. 706; Le Roux de Lincy A. Détails sur la vie privée d'Anne de Bretagne, femme de Charles VIII et de Louis XII//Bibliothèque de l'École de chartes. Année 1850. Vol. 11. № 1. P. 148–171; Козандей Ф. Анна Бретонская и монархические церемонии: репрезентация королевы Франции на рубеже XV–XVI веков//Диалог со временем: Aльманах интеллектуальной истории: 2007. № 19: Специальный выпуск: Индивид, общество, власть в контексте гендерной истории. Ин-т всеобщей истории РАН, Центр интеллектуальной истории. М.: Изд-во ЛКИ, 2007. С. 49–61.

485

Dubost J.-F. Le corps de la reine, objet politique: Marie de Médias II Femmes et pouvoir politique. Les princesses d'Europe, XVe–XVIIIe siècle. P. 235.

486

Cosandey F. Puissance maternelle et pouvoir politique. La régence des reines mères II Clio. Histoire, femmes et sociétés [en ligne]. № 21. 2005. P. 69–90. http://iournals.openedition.org/clio/1447?lang=en (дата обращения — 14 января 2018 г.); Кром М.М. Институт регентства на Западе и Востоке Eвропы: опыт сравнительно-исторического исследования II Образы прошлого. Сборник памяти А.Я. Гуревича. СПб.: Центр гуманитарных инициатив, 2011. С. 411–426.

487

Du Tillet J. Recueil des Roys de France, leur couronne et maison. P. 181.

488

[Anonime]. Discours sur ce qu 'aucuns séditieux ont temerairement dit et soutenu que pendant la minorité des Rois de France, leurs meres ne sont capables de la regence dudict Royaume, ains qu 'elle appartient seulement aux Princes masles qui sont plus proches et habiles a succeder à la couronne. Paris: N. Roffet, 1579.

489

Giesey Ralph E. Cérémonial et puissance souveraine. P. 68–72.

490

Knecht R.J. The French Renaissance court. P. 70–74.

491

Douët d'Arcq L.C. Comptes de l'Hôtel des rois de France aux XIVe et XVIe siècles. Notice, V–VI; Allirot A.-H. L'entourage et l'Hôtel de Jeanne d'Evreux, reine de Framce (1324–1371) Il Annales de Bretagne et des Pays de Ouest. № 116 (1), 2009. http: IIiournals.openedition.orgIabpoI163 (дата обращения — 15 января 2018 г.).

492

Contamine Ph. Les cours de France, d'Angleterre et d'Écosse dans leurs rapports avec la cour de Bourgogne. P. 405–419.

493

Paviot J., éd. Les Etats de France (‘Les honneurs de la cour') d'Eléonore de Poitiers II Annuaire Bulletin de la Société de l'Histoire de France. № 516. Paris, 1998. P. 75–118; Paviot J. Les honneurs de la cour d'Eléonore de Poitiers/Geneviève et Philippe Contamine, dir. Autour de Marguerite d'Ecosse. Reines, princesses et dames du XVe siècle. Paris: Champion, 1999. Article édité en ligne sur Cour de France.fr le 4 avril 2009 (http://cour-de-france.fr/article961.html) (дата обращения — 14 января 2018 г.).

494

Roche A. "Une perle de pris": la maison de la reine Eléonore d'Autriche. Paris, Cour de France.fr, 2010. Article inédit publié en ligne le 1er octobre 2010 (http://cour-de-france.fr/article1646.html) (дата обращения — 14 января 2018 г.).

495

Du Chesne A. Les Antiquitez et recherches de la grandeur et Majesté des Roys de France. Paris, 1609. P. 565-591.

496

Du Tillet J. Recueil des Roys de France, leur couronne et maison. P. 199; Блок М. Короли-чудотворцы. С. 272-273.

497

Russell N., Visentin H. The multilayered production of meaning in XVIth century French ceremonial entries//French ceremonial entries in XVIth century. Event, image, text/Ed. N. Russell & H. Visentin. Toronto: Centre for Reformation and Renaissance studies, 2007. P. 13–27.

498

Du Tillet J. Recueil des Roys de France, leur couronne et maison. P. 182.

499

Голен Ж. Трактат о коронации (1372)//Блок М. Короли-чудотворцы. С. 640; Richter Shermann C. The Queen in Charles V's Coronation book. Jeanne de Bourbon and the Ordo ad reginam benedicendam//Viator. Medieval and Renaissance studies. Vol. 8, 1977. Univ. of California press. P. 255–288.

500

Du Tillet J. Recueil des Roys de France, leur couronne et maison. P. 181.

501

Du Chesne A. Les Antiquitez et recherches de la grandeur et Majesté des Roys de France. P. 565–591; Godefroy Th. Le Cérémonal françois. T. I. Paris: S. Cramoisy, 1649. P. 470 — 472, 681 etc.; Cosandey F. La reine de France. Symbole et pouvoir. XV–XVII siècles. P. 129.

502

Канторович Э. Два тела короля. Исследование по средневековой политической теологии. С. 556–557.

503

Giesey R.E. Cérémonial et puissance souveraine. P. 76; Козандей Ф. Церемониальная политика во Франции в XVI–XVII веках. С. 247–249.

504

Wanegffelen Th. Catherine de Médias. Le pouvoir au feminine. Paris: Payot, 2005. P. 195–228.

505

Lettres de Catherine de Medicis/Éd. H. de La Ferrière. Т. II. Paris: Imprimerie Nationale, 1885. P. 191–194.

506

Zum Kolk C. The Household of the Queen of France in the XVIth century//The Court Historian. V. 14 (1), 2009. P. 11, 14.

507

Officiers domestiques de la maison de la Reyne Catherine de Medicis, femme du Roy Henri II. Depuis le premier juillet 1547 jusques [1585]//Zum Kolk C., éd. État de maison de Catherine de Médicis, 1547–1585/BnF. Ms. fr. nouv. acq. 9175, f. 379–394. Document édité en ligne sur Cour de France.fr le 19 octobre 2007. http://cour-de-france.fr/article2.html (дата обращения — 16 января 2018 г.).

508

Gaude-Ferragu M. La reine au Moyen Âge. P. 201.

509

Anne de France. Enseignements à sa fille. P. 7.

510

Zum Kolk C. The Household of the Queen of France in the XVIth century. P. 17.

511

La cour de France sous Henri III vue par un Anglais (1584–1585)/Ed. D. Potter//Proslogion. Проблемы социальной истории и культуры Средних веков и раннего Нового времени. № 1 (13), 2016. C. 330–331.

512

Officiers domestiques de la maison de la Reyne Catherine de Medicis. P. 1–2.

513

La cour de France sous Henri III vue par un Anglais (1584–1585). P. 331.

514

Officiers domestiques de la maison de la Reyne Catherine de Medicis. P. 2–6.

515

La cour de France sous Henri III vue par un Anglais (1584–1585). P. 331.

516

Officiers domestiques de la maison de la Reyne Catherine de Medicis. P. 3.

517

Zum Kolk C. The Household of the Queen of France in the XVIth century. P. 17.

518

Paviot J., éd. Les Etats de France d'Eléonore de Poitiers. P. 116.

519

Раздел «Hommes et femmes au service de la reine»/Roche A. "Une perle de pris": la maison de la reine Eléonore d'Autriche//Paris, Cour de France.fr, 2010. Article inédit publié en ligne le 1er octobre 2010. http://cour-de-france.fr/article1646.html (дата обращения — 16 января 2018 г.).

520

Officiers domestiques de la maison de la Reyne Catherine de Medicis. P. 7.

521

Zvereva A. Pour finir avec l'escadron volant II Le Portrait de la Renaissance française II http://portrait-renaissance.blogspot.ru/2014/04/pour-en-finir-avec-lescadron-volant.html (дата обращения — 16 января 2018 г.).

522

Officiers domestiques de la maison de la Reyne Catherine de Medicis. P. 7.

523

La cour de France sous Henri III vue par un Anglais (1584–1585). P. 331.

524

McIlvenna U. ‘A Stable or whores'? The ‘Flying Squadron' of Catherine de Medicis II N. Akkerman & B. Houben, eds. The Politics of Female Households Ladies-in-waiting across Early Modern Europe/Rulers and Elites, 4. Leiden: Brill, 2014. P. 179–208; Lazard M. Les avenues de fémynie. Les femmes et la Renaissance. Paris: Fayard, 2001. P. 227.

525

Solnon J.-F. La cour de France P. 25.

526

Клулас И. Екатерина Медичи. С. 443–444.

527

Маргарита де Валуа. Мемуары. Избранные письма. Документы. С. 66–67.

528

Viennot É. La France, les femmes et le pouvoir. T. I. P. 472–479; Леони Ф. Екатерина Медичи. С. 459–460; Басовская Н.И. Екатерина Медичи и конец династии Валуа//Новая и новейшая история, 2015. С. 179–184; Крузе Д. Нострадамус. Спб.: Изд-во И. Лимбаха, 2014. С. 409–410.

529

Brantôme. Recueil des dames, poesies et tombeaux. P. 58.

530

McIlvenna U. Scandal and reputation at the court of Catherine de Medicis. Oxford: Routledge, 2016.

531

Chatenet M. La cour de France au XVIe siècle. P. 100–105.

532

Маргарита де Валуа. Мемуары. Избранные письма. Документы. С. 152–154.

533

La cour de France sous Henri III vue par un Anglais (1584–1585). P. 331.

534

Маргарита де Валуа. Мемуары. Избранные письма. Документы. С. 49.

535

Officiers domestiques de la maison de la Reyne Catherine de Medicis. P. 9–10.

536

Officiers domestiques de la maison de la Reyne Catherine de Medicis. P. 11.

537

Officiers domestiques de la maison de la Reyne Catherine de Medicis. P. 10.

538

Officiers domestiques de la reine Marie Stuart//Négociations, lettres et pièces diverses relatives au règne de François II/Éd. L. Paris. Paris: Imprimerie royale, 1841. P. 744–746.

539

Zum Kolk Caroline. The Household of the Queen of France in the XVIth century. P. 112.

540

Шишкин В.В. Мужчины в доме французской королевы (XVI–XVII века)//Двор монарха в средневековой Европе. Явление, модель, среда. С. 149–164.

541

Estât de la maison de la reine Anne de Bretagne P. 706.

542

Fauchet C. Origines des dignités et magistrats de France. Paris: J. Perier, 1600. P. 15.

543

Traité des droits, fonctions, franchises, exemptions, prérogatives et privileges. T. II. P. 250.

544

Zum Kolk C. The Household of the Queen of France in the XVIth century. P. 16.

545

Paviot J., éd. Les Etats de France d'Eléonore de Poitiers. P. 115–116.

546

Du Tillet J. Recueil des Roys de France, leur couronne et maison. P. 182; Gaude-Ferragu M. La reine au Moyen Âge. P. 203.

547

Du Tillet J. Recueil des Roys de France, leur couronne et maison. P. 182.

548

Schnerb B. Des Bretons à la cour de Bourgogne sous les deux premiers ducs de la maison de Valois (du milieu du XIVe au début du XVe siècle)//Le Prince, l'argent, les hommes au Moyen Âge/Sou la dir. de J.-C Cassard, Y. Coativy, A. Gallicé et D. Le Page. Rennes: Presses universitaires de Rennes, 2008. P. 457–475.

549

La cour de France sous Henri III vue par un Anglais (1584–1585). P. 330.

550

Officiers domestiques de la maison de la Reyne Catherine de Medicis. P. 15.

551

La cour de France sous Henri III vue par un Anglais (1584–1585). P. 330.

552

Officiers domestiques de la maison de la Reyne Catherine de Medicis. P. 15.

553

Le Roux N. La faveur du roi. P. 723.

554

Officiers domestiques de la maison de la Reyne Catherine de Medicis. P. 11–12.

555

La cour de France sous Henri III vue par un Anglais (1584–1585). P. 330–331.

556

Officiers domestiques de la maison de la Reyne Catherine de Medicis. P. 12–15.

557

Officiers domestiques de la maison de la Reyne Catherine de Medicis. P. 29.

558

Officiers domestiques de la maison de la Reyne Catherine de Medicis. P. 25–26.

559

Officiers domestiques de la maison de la Reyne Catherine de Medicis. P. 26–28.

560

Маргарита де Валуа. Мемуары. Избранные письма. Документы. С. 151, 153.

561

Officiers domestiques de la maison de la Reyne Catherine de Medicis. P. 28.

562

Officiers domestiques de la maison de la Reyne Catherine de Medicis. P. 28–29.

563

Officiers domestiques de la maison de la Reyne Catherine de Medicis. P. 29.

564

Lauzun Ph. Itinéraire raisonné de Marguerite de Valois en Gascogne. Paris: A. Picard, 1902. P. 307–308.

565

Cornette J. Histoire de la Bretagne et des Bretons. T. I. Paris: Éditions du Seuil, 2005. P. 398.

566

Officiers domestiques de la maison de la Reyne Catherine de Medicis. P. 16–18.

567

Клулас И. Екатерина Медичи. С. 650.

568

Officiers domestiques de la maison de la Reyne Catherine de Medicis. P. 21–25.

569

Gellard M. Une reine épistolaire. P. 58–60.

570

Officiers domestiques de la maison de la Reyne Catherine de Medicis. P. 18–21.

571

La cour de France sous Henri III vue par un Anglais (1584–1585). P. 331–332.

572

Zum Kolk C. The Household of the Queen of France in the XVIth century. P. 8.

573

Brantôme. Recueil des dames, poesies et tombeaux. P. 60–66.

574

Officiers domestiques de la maison de la Reyne Catherine de Medicis. P. 2; Клулас И. Диана де Пуатье. С. 270.

575

Officiers domestiques de la maison de la Reyne Catherine de Medicis. P. 2.

576

Officiers domestiques de la maison de la Reyne Catherine de Medicis. P. 1, 2, 4.

577

Lambin R.A. Femmes de paix: la coexistence religieuse et les dames de la noblesse en France, 1520–1630. Paris: Éditions L'Harmattan, 2003. Ch. IX.

578

Officiers domestiques de la maison de la Reyne Catherine de Medicis. P. 1; McIlvenna Una. ‘A Stable or whores'? The ‘Flying Squadron' of Catherine de Medicis. P. 193.

579

Recherches du l'Ordre de Saint-Ésprit. Paris: C. Jombert, 1710. P. 24.

580

La cour de France sous Henri III vue par un Anglais (1584–1585). P. 330.

581

Officiers domestiques de la maison de la Reyne Catherine de Medicis. P. 1.

582

Durot É. François de Lorraine, duc de Guise entre Dieu et le Roi. P. 677.

583

Panisse-Passis H., comte de. Les comtes de Tende de la maison de Savoie. Paris: Firmin-Didot, 1889. P. 43 et als.

584

Lhote C., Troquet C. Diane, batârde du roi, princesse de la Renaissance. S.l.: Éditions Lulu, 2013.

585

Rivaux A. Le duc d'Étampes: le métier de gouverneur et amiral de Bretagne à la Renaissance (1543–1565)//Revue d'histoire maritime. № 21. PUPS, 2015. Р. 281–291.

586

Boltanski A. Les ducs de Nevers et l'État royale. P. 26.

587

Carroll S. Noble power during the French wars of Religion. Cambridge: Cambridge university press, 1998. P.

588

Officiers domestiques de la maison de la Reyne Catherine de Medicis. P. 1; Saint-Allais N.V. de. Nobiliaire universel de France. T. X. Paris, 1817. P. 186.

589

Lambin R.A. Femmes de paix: la coexistence religieuse et les dames de la noblesse en France, 1520–1630. P. 381–386, 409–410.

590

Officiers domestiques de la maison de la Reyne Catherine de Medicis. P. 3, 4.

591

Маргарита де Валуа. Мемуары. Избранные письма. Документы. С. 22–23.

592

L'Abbé Expilly. Dictionnaire géographique, historique et politique des Gaules et de la France. T. VI. Amsterdam, 1770. P. 345.

593

Officiers domestiques de la maison de la Reyne Catherine de Medicis. P. 3.

594

Milstein J. The Gondi: Family Strategy and Survival in Early Modern France. P. 181–182; Le Roux N. La faveur du roi. P. 63–68.

595

Officiers domestiques de la maison de la Reyne Catherine de Medicis. P. 3, 4.

596

Sealy R.J. The Palace Academy of Henry III. Genève: Droz, 1981. P. 206.

597

Officiers domestiques de la maison de la Reyne Catherine de Medicis. P. 3.

598

Officiers domestiques de la maison de la Reyne Catherine de Medicis. P. 3, 4.

599

McIlvenna Una. ‘A Stable or whores'? The ‘Flying Squadron' of Catherine de Medicis. P. 189–197.

600

Officiers domestiques de la maison de la Reyne Catherine de Medicis. P. 7; L'Abbé Expilly. Dictionnaire géographique, historique et politique des Gaules et de la France. T. II. Amsterdam, 1764. P. 616.

601

Officiers domestiques de la maison de la Reyne Catherine de Medicis. P. 7; La Chesnaue-Desbois. Dictionnnaire de la noblesse, T. VI. Paris: A. Boudet, 1773. P. 459.

602

Boucher J. La cour de Henri III. P. 93–95.

603

Courcelles. chevalier de. Histoire généalogique et héraldique des pairs de France. T. IV. Paris, 1824. P. 44–45.

604

Diverses pieces servant à l'histoire de Henri III. T. II. Cologne: P. Marteau, 1669. P. 263–264.

605

Boucher J. Sardini//Jouanna A., Boucher J., et als. Histoire et Dictionnaire des Guerres de Religion. Paris: R. Laffont, 1998. P. 1276–1278; McIlvenna Una. Scandal and reputation at the court of Catherine de Medicis. P. 102–130.

606

La Chesnaue-Desbois. Dictionnnaire de la noblesse. T. VI. P. 650; Boucher J. Deux épouses et reines à la fin du XVIe siècle: Louise de Lorraine et Marguerite de Valois. Saint-Etienne: Université de Saint-Etienne, 1995. P. 30, 56.

607

Boucher J. La cour de Henri III. P. 28.

608

Officiers domestiques de la maison de la Reyne Catherine de Medicis. P. 8.

609

Moreri L. Supplément aux anciens éditions du Grand Dictionnaire historique. T. I. Amsterdam, 1716. P. 431.

610

Brantôme. Recueil des dames, poésies et tombeaux. P. 647–648.

611

Pierre de L'Estoile. Régistre-Journal du règne de Henri III/Éd. M. Lazard et G. Schrenck. T. I. Genève: Droz, 1996. P. 136.

612

Brantôme. Recueil des dames, poésies et tombeaux. P. 504–505.

613

Выражаю благодарность за эти сведения и копии документов г-ну Daniel Christiaens, члену Академии искусств и изящной словесности Ажена (Académie des Sciences, Lettres et Arts d'Agen).

614

Le Goff J. Héroïne d'une tragédie maritime: La France//La France et la Méditerranée/Ed. I. Malkin. Leiden: Brill, 1990. P. 140.

615

Брантом. Галантные дамы. С. 114.

616

Оffïciers domestiques de la reine Marie Stuart. P. 744–745.

617

Le Roux N. La faveur du roi. P. 57–68.

618

L'Abbé Expilly. Dictionnaire géographique, historique et politique des Gaules et de la France. P. 345.

619

Anselme de Sainte-Marie. Histoire généalogique et chronologique de la maison royale de France. T. III. Paris: Cie Libraires, 1728. P. 743–744; Moreri L. Le Grand Dictionnaire historique. T. III. Paris: P.-A. Le Mercier, 1732. P. 124–125.

620

La Chesnaue-Desbois. Dictionnnaire de la noblesse. T. XII. Paris: A. Boudet, 1778. P. 446.

621

Brunet S. «De l'Espagnol dedans le ventre!». Les catholiques du Sud-Ouest de la France face à la Réforme (vers 1540–1589). Paris: H. Champion, 2007. P. 643–681.

622

Officiers domestiques de la maison de la Reyne Catherine de Medicis. P. 11.

623

Officiers domestiques de la maison de la Reyne Catherine de Medicis. P. 2.

624

Cochet V. Le château de Bouges. Paris: Éditions du patrimoine, 2004. P. 3.

625

Dubost J.-F. La France italienne: XVI–XVIIe siècle. Paris: Flammarion, 1998. P. 271, 441.

626

Officiers domestiques de la maison de la Reyne Catherine de Medicis. P. 11, 14.

627

Маргарита де Валуа. Мемуары. Избранные письма. Документы. С. 292–293; Dupont-Madinier A. Passage de Marguerite de Valois à Saint-Amant-Tallende et Saint Saturnin (octobre-novembre 1586)//Proslogion. Проблемы социальной истории и культуры Средних веков и раннего Нового времени. № 3 (1). СПб.: Скифия-Принт, 2017. С. 209–220.

628

Foilhoux J.-B., le chanoine. Fiefs et Chateau-Forts relevant de la Comté d'Auvergne. Clermont-Ferrand: J. de Bussac, 1926. P. 463–464.

629

Le Roux N. La faveur du Roi. P. 725.

630

Du Bouchet J. Histoire généalogique de la maison de Courtenay. Paris: J. Du Puis, 1661. P. 183–185, 227, 242.

631

Officiers domestiques de la maison de la Reyne Catherine de Medicis. P. 12–13.

632

Moreri L. Le Grand Dictionnaire historique. T. II. Paris: D. Mariette, 1707. P. 402.

633

Officiers domestiques de la maison de la Reyne Catherine de Medicis. P. 15.

634

Knecht R.J. The French Renaissance court. P. 85.

635

Официальный сайт мэрии Фрозеса подтверждает, что в XVI в. сеньория принадлежала семье Марконне: http://www.mairiefrozes.fr/histoire-de-frozes/

636

Saint-Allais M. de. Nobiliaire universel de France. T. XI. Paris, 1817. P. 274.

637

Цит. по: Аното Г. Франция до Ришелье. Король, власть и общество в 1614 г. СПб.: Евразия, 2017. С. 231.

638

Officiers domestiques de la maison de la Reyne Catherine de Medicis. P. 11–15.

639

Монтень М. де. Опыты/Пер. А.С. Бобовича. Кн. 1. М.: АН СССР, 1954. С. 433; Grün A. La vie publique de Michel de Montaigne. Paris: D'Amyot, 1855. P. 178–199.

640

Officiers domestiques de la maison de la Reyne Catherine de Medicis. P. 16–17.

641

Officiers domestiques de la maison de la Reyne Catherine de Medicis. P. 21; Малов В.Н. Французские государственные секретари в XVI–XVII вв. (К вопросу о значении данных палеографии для административной истории)//Средние века. Вып. 29. М.: Наука, 1966. С. 267–275.

642

Officiers domestiques de la maison de la Reyne Catherine de Medicis. P. 18–19; Taillandier, Dom Morice. Histoire ecclésiastique et civile de Bretagne. T. II. Paris: Delaguette, 1766. P. 133–134.

643

Маргарита де Валуа. Мемуары. Избранные письма Документы. С. 125.

644

Brantôme. Recueil des dames, poesies et tombeaux. P. 58.

645

Wanegfellen Th. Catherine de Medicis. P. 247.

646

Метивье Ю. Франция в XVI–XVIII вв. От Франциска I до Людовика XV. М.: Аст-Астрель, 2005. С. 65.

647

Уваров П.Ю. Франция во второй половине XV–XVI веке//Всемирная история. Т. 3: Мир в Раннее Новое время. М.: Наука, 2013. С. 148.

648

Chaunu P. L'État//Histoire écomonique et sociale de la France. T. I: de 1450 à 1660. L'État et la Ville/Sous la dir. de F. Braudel et E. Labrousse. Paris: Presses universitaires de France, 1977. P. 172–173.

649

Boucher J. La cour de Henri III. P. 49–51.

650

Thou J.-A. Abrégé de l'Histoire Universelle. T. III. La Haye, 1759. P. 7.

651

Lettres de Catherine de Medicis. T. I. P. 466.

652

Martinez Millan J. La cour de Madrid et l'étiquette comme mode de structuration de l'espace urbane au XVIe–XVIIIe siècle//Paris, ville de cour. P. 111–127.

653

История Испании. T. I: С древнейших времен до конца XVII столетия/Под ред. В.А. Ведюшкина, Г.А. Поповой. М.: Индрик, 2012. С. 499–500.

654

Cabourdin G., Viard G. Lexique historique de la France d'Ancien Régime. Paris: A. Colin, 1978. P. 91.

655

Desmaze Ch.-A. Le Parlement de Paris. Paris, 1860. P. 163–166. Ситуация не изменилась в XVII в.: Питтс Дж. В. Коррупция при дворе Короля-Солнце. Взлет и падение Никола Фуке. М.: Олимп-бизнес, 2017. С. 62.

656

Boucher J. La cour de Henri III. P. 83–87.

657

Lazare Félix et Louis. Dictionnaire administrative et historique des rues de Paris et de ses monuments. Paris, 1844. P. 645–649.

658

Zum Kolk C. La sédentarisation de la cour à Paris d'après les itineraries des derniers Valois (1515–1589) Il Paris, ville de cour. P. 51–68.

659

Lettres de Catherine de Medicis. T. I. P. 90–95.

660

Chatenet M. Henri III et "l'ordre de la cour". Évolution de l'étiquette à travers les règlements généraux de 1578 et 1585 Il Éd. R. Sauzet. Henri III et son temps: actes du colloque international du Centre de la Renaissance de Tours. Paris: Vrin, 1992. P. 133–139.

661

Le Laboureur J. Les Mémoires de messire Michel de Castelnau. T. II. Bruxelles: J. Leonard, 1731. P. 450–454.

662

Lettres de Catherine de Medicis. T. I. P. 90.

663

Hoogvliet M. Princely culture and Catherine de Medicis//Princes and Princely culture. 1450–1650. V. I/Ed. by M. Cosman, A. Macdonald, A. Vanderjagt. Leiden: Brill, 2003. P. 109.

664

Lettres de Catherine de Medicis. T. I. P. 90.

665

Knecht R.J. The French Renaissance court. P. 64; Leferme-Falguières F. Les courtisans: une société de spectacle sous l'Ancien Régime. Paris: Presses universitaires de France, 2007. P. 226.

666

Bourciez É. Les moeurs polies et la littérature de cour sous Henri II. Genève: Slatkine, 1967. P. 322–354.

667

Lettres de Catherine de Medicis. T. I. P. 91.

668

Lettres de Catherine de Medicis. T. I. P. 93.

669

Chatenet M. Architecture et cérémonial à la cour de Henri II: L'apparition de l'antichambre II Sous la dir. de H. Oursel, J. Fritsch. Henri II et les Arts. Actes du colloque international. Paris: Ecole du Louvre, 2003. P. 355–380. http://cour-de-france.fr/article135.html (дата обращения — 30 января 2018 г.).

670

Zum Kolk C. La sédentarisation de la cour à Paris d'après les itineraries des derniers Valois (1515–1589). P. 63.

671

Brantôme. Recueil des dames, poésies et tombeaux. P. 58.

672

Lettres de Catherine de Medicis. T. I. P. 91.

673

Lettres de Catherine de Medicis. T. I. P. 91.

674

Letters and papers, Foreign and domestic, of the reign of Henry VIII/Ed. J. S Brewer, J. Gairdner and R.H. Brodie. Vol. XIII (2). London, 1893. № 993. P. 426. http://www.british-history.ac.uk/letters-papers-hen8/vol13/no2/pp426–438 (дата обращения — 30 января 2018 г.).

675

Lettres de Catherine de Medicis. T. I. P. 91.

676

Жизнь Бенвенуто, сына маэстро Челлини, флорентийца, написанная им самим во Флоренции. С. 316.

677

Дажина В.Д., Зарецкий Ю.П. Челлини Бенвенуто//Культура Возрождения. Энциклопедия/Под ред. О.Ф. Кудрявцева, Н.В. Ревякиной. T. 2 (2). М.: РОССПЭН, 2011. С. 570–573.

678

Knecht R.J. The French Renaissance court. P. 69.

679

Lettres de Catherine de Medicis. T. I. P. 92.

680

Брантом. Галантные дамы. С. 273.

681

Lettres de Catherine de Medicis. T. I. P. 92.

682

Эрланже Ф. Генрих III. СПб.: Евразия, 2002. С. 250–251.

683

Шевалье П. Генрих III. Шекспировский король. М.: Терра, 1997. С. 588.

684

Zum Kolk C. «Tout paix et amitié». La maison des enfants d'Henri II et Catherine de Medicis//La naissance et petite enfance à la cour de France (Moyen Âge — XIXe siècle)/Éd. P. Mormiche, S. Perez. Villeneuve-d'Ascq: Presses universitaires de Septentrion, 2016. C. P. 92–93.

685

Boucher J. La cour de Henri III. P. 52.

686

Lettres de Catherine de Medicis. T. I. P. 93.

687

Эрланже Ф. Резня в ночь на Святого Варфоломея 24 августа 1572 г. СПб: Евразия, 2003. С. 190.

688

Lettres de Catherine de Medicis. T. I. P. 92–93.

689

Lettres de Catherine de Medicis. T. I. P. 92.

690

Zum Kolk C., Rocher E., éd. Itinéraire d'Henri III. Les lieux de séjour du roi d'après sa correspondance (1565–1587). Paris, Cour de France.fr, 2011. http://cour-de-france.fr/article1732.html (дата обращения — 1 февраля 2018 г.); Шевалье П. Генрих III. С. 314–315.

691

Brantôme, Pierre de Bourdeille, abbé de. Oeuvres completes/Éd. L. Lalanne. T. IV. Paris: Renouard, 1868. P. 414.

692

[Brisson Barnabé]. Code de Henri III. P. 1027–1028.

693

Morineau M. Quinze années du seizième siècle en France, 1574–1589 (Problèmes de l'économie français au temps de Henri III)//Henri III et son temps. P. 293–312.

694

L'Ordre que le Roi a commandé être dorenavant observée pour la conduite et direction de ses affaires, service de sa personne et police et règlement de sa maison et suite ordinaire de sa cour/Règlement de la maison du Roi et des principaux officiers servans en icelle//Российская национальная библиотека. Отдел рукописей. Ms. Fr. F. II. № 29. P. 116v.

695

Маргарита де Валуа. Мемуары. Избранные письма. Документы. С. 98–99.

696

Ordre et Règlement que le Roy vault estre gardé tant en sa Chambre que au Cabinet de ses affaires//Bibliothèque nationale de France. Dupuy 218. P. 301–302.

697

L'Ordre que le Roi a commandé être dorenavant observée pour la conduite et direction de ses affaires, service de sa personne et police et règlement de sa maison et suite ordinaire de sa cour. P. 115r.

698

[Brisson Barnabé]. Code de Henri III. P. 1032.

699

[Brisson Barnabé]. Code de Henri III. P. 1032–1033.

700

Плювинель А. де. Наставление королю в искусстве верховой езды/Под ред. А.Г. Невзорова. М.-СПб.: Астрель-Аст, 2008.

701

[Brisson Barnabé]. Code de Henri III. P. 1028.

702

L'Ordre que le Roi a commandé etre dorénavant observée pour la conduite et direction de ses affaires… P. 116v.

703

L'Ordre que le Roi a commandé etre dorénavant observée pour la conduite et direction de ses affaires… P. 116r –116v.

704

[Brisson Barnabé]. Code de Henri III. P. 1027.

705

L'Ordre que le Roi a commandé etre observué par le capitaine de la Porte de Sa Maison//Règlement de la maison du Roi et des principaux officiers servans en icelle. P. 114v.

706

L'Ordre que le Roi a commandé etre observué par le capitaine de la Porte de Sa Maison. P. 115r.

707

L'Ordre que le Roi a commandé etre dorenavant observée pour la conduite et direction de ses affaires… P. 116v.

708

Zum Kolk C. La sédentarisation de la cour à Paris d'après les itineraries des derniers Valois (1515–1589). P. 6168.

709

Фрида Л. Екатерина Медичи. М.: Аст, 2006. С. 260–284.

710

Machiavel N. Portrait de la France/Oeuvres/Ed. Volland. Vol. VII. Paris, 1793. P. 185.

711

[Brisson Barnabé]. Code de Henri III. P. 1028.

712

[Brisson Barnabé]. Code de Henri III. P. 1028.

713

[Brisson Barnabé]. Code de Henri III. P. 1036.

714

[Brisson Barnabé]. Code de Henri III. P. 1034–1036.

715

Ordonnance du Roi pour la Police de la Cour et Règlement de la suite, et autres lieux de son Royaume, publiée à StGermain en Laye à son trompe et cri public le 7e d'août 1570//Règlement de la maison du Roi et des principaux officiers servans en icelle. P. 133r–134v.

716

[Brisson Barnabé]. Code de Henri III. P. 1039.

717

Arrêt du Privé Conseil du Roi touchant les privileges des officiers domestiques et commecaux des maisons du Roi, de la Reine, er autres Princes et seigneurs du IIe Janvier 1572, à Amboise. Extrait des Registres du Conseil du Roi//Règlement de la maison du Roi et des principaux officiers servans en icelle. P. 114r–114v.

718

Pigaillem H. Les Guises. Paris: Pygmalion, 2012. P. 27–53.

719

Relations des ambassadeurs vénitiens sur les affaires de France au XVIe siècle/Éd. N. Tommaseo. T. I. P. 437.

720

Эрланже Ф. Диана де Пуатье. С. 234.

721

Relations des ambassadeurs vénitiens sur les affaires de France au XVIe siècle/Éd. N. Tommaseo. T. I. P. 437–438.

722

Клулас И. Диана де Пуатье. С. 177 и далее.

723

Грэм Р. Мария Стюарт. М.: Молодая гвардия, 2010. С. 90–95.

724

РГАДА. Коллекция Ламуаньона. Т. 4. № 58. Лл. 159–160.

725

Клулас И. Екатерина Медичи. С. 170–171.

726

Officiers domestiques de la maison du Roy François II//Officiers des maisons des Roys, Reines, etc. depuis St.Louis jusqu'à Louis XIV/Bibliothèque Nationale de France (BnF). Département des manuscrits. Français. Ms 7853. P. 101–110. http://gallica.bnf.fr/ark:/12148/btv1b10721453g/f108,item (дата обращения — 5 февраля 2018 г.).

727

Durot É. François de Lorraine, duc de Guise entre Dieu et le Roi. Р. 462, etc.

728

Daussy H. Le parti Huguenot. Chronique d'une disillusion. Genève: Droz, 2014. P. 107–108.

729

Du Tillet J. Recueil des rangs des grands de France. P. 97–111.

730

По иронии, Антуан де Бурбон формально командовал отрядами муниципальной милиции Парижа: Babelon J.-P. Paris au XVIe siècle. Paris: Hachette, 1986. P. 278.

731

Cм. подробнее: Daussy H. Le parti Huguenot. P. 182–184.

732

Документы по истории Франции середины XVI в./Публ. Т.П. Вороновой, Е.Г. Гурари под ред. А.Д. Люблинской/Общая ред. В.В. Шишкина. М.: ИВИ РАН, 2013. № 31. С. 151–154.

733

Romier L. La conjuration d'Amboise. Paris: Perrin, 1923. P. 202 etc.

734

Документы по истории Франции середины XVI в. № 35-bis. С. 167–170.

735

Подробнее см.: Romier L. La conjuration d'Amboise. P. 215.

736

Potter D. Faction, Alliance and political action in Early Modern France: The Dilemma of Antoine de Bourbon king of Navarre in 1559–1562//A Europe of Courts, a Europe of Factions. Political groups at Early Modern centers of power (1550–1700)/Ed. Rubén Gonzalez Cuerva & Alexander Coller. Liden: Brill, 2017. P. 41–63.

737

Частично опубликована в кн.: Документы по истории внешней политики Франции. 1547 — 1548 гг./Под ред. А.Д. Люблинской. М. — Л., 1963.

738

Talion A. Le cardinal de Lorraine et la réforme de l'Église, de la fin des années 1540 à la dernière période du concile de Trente//Un Prélat Français de la Renaissance. Le Cardinal de Lorraine entre Reims et Europe/Sous la dir. de J. Balsamo, Th. Nicklas et B. Restif. Genève: Droz, 2015. P. 107–116.

739

Филиппсон М. Религиозная контрреволюция в XVI веке. Тридентский собор. М.: URSS, 2011. С. 387.

740

Lettres du Cardinal Charles de Lorraine/Éd. D. Cuisiat. Genève: Droz, 1998. № 956. Р. 530–531; РНБ. Отдел рукописей. Коллекция автографов П.П. Дубровского. Автограф 49, № 22.

741

Rentet Th. Network Mapping: Ties of Fidelity and Dependecy among the Major Domestic officers of Anne de Montmorency//French History, 17. 2011. P. 109–126; Rentet Th. Anne de Montmorency: Grand maître de François Ier. Rennes: Presses universitaires de Rennes, 2011.

742

Greengrass M. L'intendance des affaires de Charles cardinal de Lorraine//Un Prélat Français de la Renaissance. Le Cardinal de Lorraine entre Reims et Europe. P. 213–230.

743

Aubigné Th.-A. d'. Histoire Universelle. T. II/Éd. A. de Ruble. Paris: Renouard, 1887. P. 214–217; Stuart C. Martyrs and murderers. The Guise family and the making of Europe. Oxford: Oxford University press, 2009. P. 128.

744

Письмо от 15 января 1566 г. было адресовано герцогу Луи де Бурбон-Монпансье, принцу крови, сопровождавшему королевскую семью в путешествии по Франции и являвшемуся доверенным лицом королевы-матери. Полный текст послания приведен в кн.: Pigaillem H. Les Guises. P. 468–470.

745

Маргарита де Валуа. Мемуары. Избранные письма. Документы. С. 34–38.

746

Lettres du Cardinal Charles de Lorraine. № 1129. Р. 610; Mariéjol J.-H. Catherine de Medicis. Paris: Hachette, 1920. P. 179–180.

747

Шишкин В.В. О чем не вспомнила королева Франции и Наварры//Маргарита де Валуа. Мемуары. Избранные письма. Документы. С. 197–201.

748

Шишкин В.В. «Истинная католичка» замужем за гугенотским лидером: пример Маргариты де Валуа//Исторический журнал — научные исследования. № 6. М.: Изд-во Nota Bene, 2011. С. 59–67.

749

Jouanna A. La Saint-Barthélemy. Les mystères d'un crime d'État. Paris: Gallimard, 2007. P. 99–159.

750

Крузе Д. Монархическая власть и таинство смысла: сообщение о Варфоломеевской ночи//Варфоломеевская ночь. Событие и споры/Под ред. П.Ю. Уварова, Н.И. Басовской, Л.П. Репиной. М.: Изд-во РГГУ, 2001. С. 108–109; Эрланже Ф. Резня в ночь на Святого Варфоломея. 24 августа 1572 г. СПб.: Евразия, 2003. Документы: С. 271–296; Pigaillem H. Les Guises. P. 222–229.

751

Articles présentées au Roi Charles IX l'année 1572 par Mr le Duc de Guise lors Grand Maître de France et réponces sur ce faits par le Roi Henri Trois le 25e septembre 1574//Règlement de la maison du Roi et des principaux officiers servans en icelle. P. 118v–120v.

752

У нас нет документов на этот счет. Свои конфиденциальные письма, адресованные членам своей семьи, он всегда просил сжигать немедленно: Lettres du Cardinal Charles de Lorraine. № 1135. Р. 613.

753

Baumgartner F.J. Radical Reactionaries: the political thought of the French Catholic League. Genève: Droz, 1976. P. 59–65.

754

Blanquie Ch. Dans la main du Grand Maître. Les offices de la maison du roi, 1643–1720//Histoire et Mesure, 1998. XIII (3–4). P. 244.

755

Vincent de La Loupe. Premier et second livre des dignitez, magistrats et offices du Royaume de France. Paris: G. Le Noir, 1564//Archives curieuses de l'Histoire de France/Éd. F. Danjou. 2 série. T. 4. Paris: Beauvais, 1838. P. 419–420.

756

Articles présentées au Roi Charles IX l'année 1572 par Mr le Duc de Guise.. P. 118v.

757

Articles présentées au Roi Charles IX l'année 1572 par Mr le Duc de Guise.P. 118v–119r.

758

Articles présentées au Roi Charles IX l'année 1572 par Mr le Duc de Guise.. P. 119r.

759

Hugon A. L'étranger à la cour de France selon l'ambassade espagnole auprès du Roi très chrétien (1re moitié du XVIIe siècle)//Bulletin du Centre de recherche du château de Versailles [en ligne], 2016, mis en ligne le 28 juillet 2016. http://ioumals.openedition.org/crcv/13824 (дата обращения — 7 февраля 2018 г.).

760

Brunet S. «De l'Espagnol dedans le ventre!». Les catholiques du Sud-Ouest de la France face à la Réforme. P. 753–775.

761

Articles présentées au Roi Charles IX l'année 1572 par Mr le Duc de Guise.P. 119r.

762

Articles présentées au Roi Charles IX l'année 1572 par Mr le Duc de Guise.. P. 119r.

763

Boucher J. La cour de Henri III. P. 181.

764

Лучицкий И.В. Феодальная аристократия и кальвинисты во Франции. С. 242–339.

765

Articles présentées au Roi Charles IX l'année 1572 par Mr le Duc de Guise.. P. 119r.

766

Du Tillet J. Recueil des rangs des grands de France. P. 76–77.

767

Из последних работ: Knecht R. Hero or tyrant? Henry III, King of France (1574–1589). Farnham: Surrey (Ashgate Publishing), 2014. 356 P.; Haquet I. L'énigme Henri III. Ce que nous révèlent les images. Paris: Presses universitaire de Paris-Nanterre, 2012. 408 P.; Solnon J.-F. Henri III. Paris: Tempus, 2007. 448 P.

768

Gazzotti M. L'Espace symbolique: la cour d'Henri III de Paris à Mirandole//Études de lettres [en ligne], 1–2. 2013. http://edl.revues.org/482 (дата обращения — 8 февраля 2018); Foreign Intelligence and Information in Elizabethan England. Two English Treatises on the State of France, 1580–1584/Ed. D. Potter/Camden fifth series. Vol. 25. Cambridge: Cambridge University, 2004; La cour de France sous Henri III vue par un Anglais (1584–1585)/Ed. D. Potter//Proslogion. Проблемы социальной истории и культуры Средних веков и раннего Нового времени. № 1 (13), 2016. C. 315–336.

769

Канторович Э. Два тела короля. Исследование по средневековой политической теологии. С. 317.

770

Boucher J. La cour de Henri III. P. 51.

771

Le Roux N. La cour dans l'espace du palais. L'exemple de Henri III//Sous la dir. de M.-F. Auzepy, J. Cornette. Palais et Pouvoir, de Constantinople à Versailles. Saint-Denis: Presses universitaires de Vincennes, 2003. P. 229–267. Article édité en ligne sur Cour de France.fr le 1er avril 2008. http://cour-de-france.fr/article266.html (дата обращения — 8 февраля 2018 г.).

772

Reponces aux susd. Articles, à Lyon le 25e septembre 1574/Articles présentées au Roi Charles IX l'année 1572 par Mr le Duc de Guise lors Grand Maître de France et réponces sur ce faits par le Roi Henri Trois le 25e septembre 1574//Règlement de la maison du Roi et des principaux officiers servans en icelle. P. 119v.

773

Reponces aux susd. Articles, à Lyon le 25e septembre 1574. P. 120r.

774

Reponces aux susd. Articles, à Lyon le 25e septembre 1574. P. 119v.

775

Reponces aux susd. Articles, à Lyon le 25e septembre 1574. P. 120 r.

776

Reponces aux susd. Articles, à Lyon le 25e septembre 1574. P. 120 r.

777

Ordonnance du roi pour le règlement de la cour et du conseil, Lyon, 10 septembre 1574//Le Roux N. La cour dans l'espace du palais. L'exemple de Henri III. P. 262–267.

778

Règlement pour le Grand Maître, 10 septembre 1574, à Lyon//Règlement de la maison du Roi et des principaux officiers servans en icelle. P. 118r.

779

Lettres de Catherine de Medicis/Éd. H. de La Ferrière. T. V. Paris: Inprimerie Nationale, 1895. P. 73–75.

780

Lettres de Henri III, roi de France/Éd. M. François. T. II. Paris: Klincksieck, 1965. P. 5–6.

781

Маргарита де Валуа. Мемуары. Избранные письма. Документы. С. 60.

782

Le Roux N. La cour dans l'espace du palais. L'exemple de Henri III. P. 246–247.

783

Chatenet M. Henri III et "l'Ordre de la cour". Évolution de l'étiquette à travers les règlements généraux de 1578 et 1585. P. 137.

784

Брат короля герцог Франсуа Алансонский сам претендовал на корону и всячески интриговал против брата, противясь его возвращению из Польши. Его союзниками в этом была Наваррская чета — сестра, Маргарита де Валуа и ее супруг Генрих де Бурбон, а также фамилия Монморанси. Екатерина Медичи, в свою очередь, была недовольна тем, что ее предложения о ряде назначений на куриальные и государственные посты не были поддержаны королем: Маргарита де Валуа. Мемуары. Избранные письма. Документы. С. 54–67; Le Roux N. La faveur du Roi. P. 165–168.

785

Règlement pour le Grand Maître, 10 septembre 1574, à Lyon//Règlement de la maison du Roi et des principaux officiers servans en icelle. P. 118r.

786

Godefroy D. Le Cérémonial François. T. I. Paris: S. Cramoisy, 1649. P. 325.

787

Le Roux N. La faveur du Roi. P. 205, etc.

788

Новоселов В.Р. Последний довод чести. Дуэль во Франции в XVI — начале XVII столетия. С. 140–142.

789

Маргарита де Валуа. Мемуары. Избранные письма. Документы. С. 290–291.

790

Boucher J. La cour de France. P. 176.

791

Officiers domestiques de la maison du Roy Henry III depuis le Ier janvier 1575 jusques au dernier du décembre 1589//Officiers des maisons des Roys, reynes, etc. depuis Saint-Louis jusqu'à Louis XIV. P. 143–146. http://gallica.bnf.fr/ark:/12148/btv1b10721453g/f150.item (дата обращения — 11 февраля 2018 г.).

792

Du Peyrat G. Histoire ecclésiastique de la cour. P. 102.

793

Boucher J. Amyot Jacques//Jouanna A., Boucher J., et als. Histoire et Dictionnaire des Guerres de religion. P. 650–652.

794

Du Peyrat G. Histoire ecclésiastique de la cour. P. 384–385.

795

Officiers domestiques de la maison de la Reyne Louyse de Lorraine, femme du Roy Henry III. P. 178v. http://gallica.bnf.fr/ark:/12148/btv1b10721453g/f187.item (дата обращения — 11 февраля 2018 г.).

796

Archon M., l'Abbé. Histoire ecclésiastique de la Chapelle des rois de France. T. II. Paris: Le Mercier, 1611. P. 603.

797

Du Peyrat G. Histoire ecclésiastique de la cour. P. 443. Oroux É., l'Abbé de Fontaine-le-Comte. Histoire Ecclésiastique de la Cour de France, où l'on trouve tout ce qui concerne l'histoire de la Chapelle & desprinicipaux Officiers Ecclésiastiques de nos Rois. Vol. II. Paris: Imprimerie Royale, 1777. P. 222.

798

Du Peyrat G. Histoire ecclésiastique de la cour. P. 475–481.

799

Du Peyrat G. Histoire ecclésiastique de la cour. P. 481; Benoist P. Prélats et clergé de cour en France au XVIIe siècle II Dix-septième siècle. 2011 (4), № 253. P. 725–737.

800

Barbiche B. Bulla, Legatus, Nuntuis. Études de diplomatique et de diplomatie pontificales (XlIIe–XVIIe siècles). Paris: École de chartes, 2007. P. 284.

801

Statuts du Diocèse d'Angers. Paris: A. Dezallier, 1680. P. 302–311.

802

Boucher J. La cour de France. P. 176.

803

L'Ordre que le Roi veut etre tenu par son Grand Aumonier; L'Ordre que le Roi veut etre tenu par le Maître de la Chapelle (1578)//Règlement de la maison du Roi et des principaux officiers servans en icelle. P. 11r–12r.

804

L'Ordre que le Roi veut etre tenu par son Grand Aumonier, le Maître de son oratoire et le Maître de sa Chapelle (1585)//Règlement de la maison du Roi et des principaux officiers servans en icelle. P. 44r–45v.

805

L'Ordre que le Roi veut etre tenu par son Grand Aumonier, le Maître de son oratoire et le Maître de sa Chapelle (1585). P. 45r.

806

Chatenet M. La cour de France au XVIe siècle. P. 115–116, 196–198.

807

L'Ordre que le Roi veut etre tenu par son Grand Aumonier, le Maître de son oratoire et le Maître de sa Chapelle (1585). P. 44r–44v.

808

L'Ordre que le Roi veut etre tenu par son Grand Aumonier, le Maître de son oratoire et le Maître de sa Chapelle (1585). P. 44r.; Chedozeau B. La Bible et la liturgie en français. Paris: Serf, 1990. 296 P.

809

L'Ordre que le Roi veut etre tenu par le Maître des Cérémonies//Règlement de la maison du Roi et des principaux officiers servans en icelle. P. 78v–79r.

810

L'Ordre que le Roi veut etre tenu par son Grand Aumonier, le Maître de son oratoire et le Maître de sa Chapelle (1585). P. 44v.

811

L'Ordre que le Roi veut etre tenu par le Maître des Cérémonies. P. 78v.

812

L'Ordre que le Roi veut etre tenu par son Grand Aumonier, le Maître de son oratoire et le Maître de sa Chapelle (1585). P. 45r.

813

Блок М. Короли-чудотворцы. С. 487–488.

814

Le Roux N. La faveur du roi. Mignons et courtisans au temps des derniers Valois (vers1547 — vers 1589). Paris: Champ Vallon, 2000. 806 P.; Le Roux N. Le roi, la cour, l'État, de la Renaissance à l'absolutisme. Paris: Champ Vallon, 2013. 400 Р.; Le Person X. ‘Practiques' et ‘practiqueurs': La vie politique à la fin du règne de Henri III, 1584–1589. Genève: Droz, 2002. 656 P.; Boucher J. Société et mentalités autour de Henri III. Lille: Université de Lille III; Paris: H. Champion, 1981. 4 vols. 1603 P. [Thèse, Université de Lyon-II, 1977.]

815

Le Roux N. La faveur du roi. P. 717–721.

816

L'Ordre que le Roi veut être tenu par Monsieur le Grand Maître//Règlement de la maison du Roi et des principaux officiers servans en icelle. P. 46r–50r.

817

[Пулен Никола]. Донесение агента-двойника/Вступит. ст., перевод и примечания П.Ю. Уварова. М.: Прометей, 1992. С. 23 и далее.

818

Маргарита де Валуа. Мемуары. Избранные письма. Документы. С. 146.

819

L'Ordre que le Roi veut être tenu par Monsieur le Grand Maître (1585). P. 47r.

820

L'Ordre que le Roi veut être tenu par Monsieur le Grand Maître (1585). P. 47r.

821

La cour de France sous Henri III vue par un Anglais (1584–1585). P. 322.

822

La cour de France sous Henri III vue par un Anglais (1584–1585). P. 323.

823

La cour de France sous Henri III vue par un Anglais (1584–1585). P. 322–323.

824

Jouanna A., Boucher J. Histoire de Dictionnaire des Guerres de religion. P. 827.

825

Moreri L. Le Grand dictionnaire historique. P. 457.

826

L'Ordre que le Roi veut être tenu par Monsieur le Grand Maître (1578)//Règlement de la maison du Roi et des principaux officiers servans en icelle. P. 12v.

827

Règlement ordonné par le Roi, tant à Monsieur le Grand Maître, Premier maître d'Hôtel de la mai son et officiers de sept offices…(10 о^Ьге 1582)//Règlement de la maison du Roi et des principaux officiers servans en icelle. P. 120v–121r.

828

Règlement ordonné par le Roi, tant à Monsieur le Grand Maître, Premier maître d'Hôtel de la maison et officiers de sept offices…(10 оЛоЬге 1582). P. 121r.

829

L'Ordre que le Roi veut être tenu par le Maître des Cérémonies//Règlement de la maison du Roi et des principaux officiers servans en icelle. P. 78v–79v.

830

Nguyen M.-L. Les Grands Maîtres des cérémonies et le Service des Cérémonies à l'époque moderne (1585–1792). Mémoire de maîtrise en histoire moderne. Paris: Université Paris IV, 1999. P. 18.

831

L'Ordre que le Roi veut être tenu par le Maître des Cérémonies. P. 79v.

832

Anselme de Sainte-Marie. Histoire généalogique et chronologique de la maison royale de France. T. IX. Paris, 1733. P. 310.

833

L'Ordre que le Roi veut être tenu par le Maître des Cérémonies. P. 79r–79v.

834

L'Ordre que le Roi veut être tenu par le Maître des Cérémonies. P. 79v.

835

Anselme de Sainte-Marie. Histoire généalogique et chronologique de la maison royale de France. T. II. Paris, 1726. P. 426–427.

836

Zum Kolk C., Rocher E., éd. Itinéraire d'Henri III. Les lieux de séjour du roi d'après sa correspondance (1565–1587). Paris, Cour de France.fr, 2011. http://cour-de-france.fr/article1732.html (дата обращения — 16 февраля 2018 г.).

837

L'Ordre que le Roi veut être tenu par ду Grand Maréchal de ses logis//Règlement de la maison du Roi et des principaux officiers servans en icelle. P. 52r.

838

L'Ordre que le Roi veut être tenu par ду Grand Maréchal de ses logis. P. 52v.

839

L'Ordre que le Roi veut être tenu en sa cour (1585)//Archives curieuses de l'histoire de France/Éd. L. Cimber et F. Danjou. T. 10. 1e série. Paris: Beauvais, 1836. P. 315–320; Chatenet M. La cour de France au XVIe siècle. P. 179–184.

840

Ordonnance du roi pour le règlement de la cour et du conseil, Lyon, 10 septembre 1574. P. 264.

841

L'Ordre que le Roi veut être tenu en sa cour (1585). P. 331.

842

Jouanna A., Boucher J. et als. Histoire et Dictionnaire des Guerres de religion. P. 1088–1092.

843

L'Ordre que le Roi veut être tenu par les premiers gentilshommes de Sa Majesté//Règlement de la maison du Roi et des principaux officiers servans en icelle. P.55r–56v.

844

L'Ordre que le Roi veut être tenu par les premiers gentilshommes de Sa Majesté. P. 56v.

845

Thou J.-A. Histoire universelle. T. VII. Londres, 1734. P. 749.

846

Le Roux N. La faveur du Roi. P. 335–337.

847

Маргарита де Валуа. Мемуары. Избранные письма Документы. С. 46.

848

Le Rom N. La faveur du Roi. P. 170–172.

849

L'Ordre que le Roi veut être tenu par les gentilshommes оrdinaires de sa chambre//Règlement de la maison du Roi et des principaux officiers servans en icelle. P. 60r–63r.

850

Officiers domestiques de la Maison du Roy Henry III (1575–1589)//Officiers des maisons des Roys, reynes, etc. depuis Saint-Louis jusqu'à Louis XIV. P. 147. http://gallica.bnf,fr/ark:/12148/btv1b10721453g/f154.item (дата обращения — 20 февраля 2018 г.).

851

Шишкин В.В. (в соавт. с Л. Ангаром, Е.С. Герасимовой). Неизвестные письма и документы Генриха IV Французского из архивных собраний Санкт-Петербурга и Москвы (1577–1609). Часть первая: Религиозные войны (1577–1594)//Proslogion. Проблемы социальной истории и культуры Средних веков и раннего Нового времени. Вып. 3 (1). СПб., Изд-во «Скифия-Принт», 2017. С. 283–287.

852

L'Ordre que le Roi veut être tenu par les gentilshommes de sa chambre//Règlement de la maison du Roi et des principaux officiers servans en icelle. P. 66r.

853

Newton W.R. Derrière la façade. Vivre au château de Versailles au XVIIIe siècle. Paris: Perrin, 2008. P. 15–43.

854

Маргарита де Валуа. Мемуары. Избранные письма. Документы. С. 48, 155, 178.

855

L'Ordre que le Roi veut être tenu par ses valets de chambre, huissiers, potemanteaux, barbiers, tapissiers, menusiers, vitriers et garçons de la chambre//Règlement de la maison du Roi et des principaux officiers servans en icelle. P. 57r.

856

L'Ordre que le Roi veut être tenu par ses valets de chambre, huissiers, potemanteaux, barbiers, tapissiers, menusiers, vitriers et garcons de la chambre. P. 58r.

857

L'Ordre que le Roi veut être tenu par ses valets de chambre, huissiers, potemanteaux, barbiers, tapissiers, menusiers, vitriers et garçons de la chambre. P. 59r.

858

L'Ordre que le Roi veut être tenu par le maître de sa Garderobe//Règlement de la maison du Roi et des principaux officiers servans en icelle. P. 63r–63v.

859

Oddo N. Le Duc Henri de Joyeuse devenu «frère Ange»: une héroïsation entre histoire et fiction//Seizième Siècle. № 4, 2008. Р. 237–253.

860

La Chenaye-Desbois M. de. Dictionnaire de la Noblesse. T. XI. Paris: A. Boudet, 1776. P. 183.

861

Officiers domestiques de la maison du Roy Henry III depuis le Ier janvier 1575 jusques au dernier du décembre 1589. P. 148–155. http://gallica.bnf.fr/ark:/12148/btv1b10721453g/f150.item (дата обращения — 07 марта 2018 г.).

862

Richard V. La Chambre du roi aux XVIIe et XVIIIe siècles: une institution et ses officiers au service quotidien de la Majesté//Bibliothèque de l'École des chartes. Année 2012, № 170. P. 106.

863

Moreri L. Le Grand Dictionnaire historique. T. III. Paris: J.-B. Coignard, 1725. P. 6; Jouanna A. La Saint-Barthélemy. P. 195–196.

864

Le Roux N. La faveur du roi. P. 439.

865

La Chenaye-DesboisM. de. Dictionnaire de la Noblesse. T. IV. Paris, 1772. P. 131.

866

Boucher J. La cour de Henri III. P. 60.

867

Маргарита де Валуа. Мемуары, Избранные письма. Документы. С. 61–64; Le Roux N. La faveur du roi. P. 729; Guignard M. de. L'École de Mars. T. I. P. 118–119.

868

Anselme de Sainte-Marie. Histoire des Grands officiers de la couronne de France. T. II. P. 471–472.

869

L'Ordre que le Roi veut être tenu par le Grand Ecuyer et сеих qui sont sous sa charge//Règlement de la maison du Roi et des principaux officiers servans en icelle. P. 66r.

870

L'Ordre que le Roi veut être tenu par le Grand Ecuyer et œux qui sont sous sa charge. P. 65v.

871

Маргарита де Валуа. Мемуары, Избранные письма. Документы. С. 99.

872

[Пулен Н.] Донесение агента-двойника. С. 13.

873

Zum Kolk C., Rocher E., éd. Itinéraire d'Henri III. Les lieux de séjour du roi d'après sa correspondance (1565–1587). Paris, Cour de France.fr, 2011. http://cour-de-france.fr/article1732.html (дата обращения — 25 февраля 2018 г.).

874

L'Ordre que le Roi veut être tenu par le Grand Ecuyer et œux qui sont sous sa charge. P. 65r.

875

L'Ordre que le Roi veut être tenu par le Grand Ecuyer et œux qui sont sous sa charge. P. 66r.

876

Pieragnoli J. La cour de France et ses animaux (XVIe–XVIIe siècle). Paris: Presses universitaires de France, 2016. 370 P.

877

L'Éstoile P. de. Régistre-Journal du règne de Henri III. T. II (1576–1578)/Éd. M. Lazard et G. Schrenck. Genève: Droz, 1996. P. 153–154.

878

La chasse royale composée par le roi Charles IX/Éd. M. Alliot. Paris: Bouchard-Huzard, 1857; Champion P. Charles IX: Après la Saint-Barthélemy. T. 2. Paris: Grasset, 1939. P. 412–439.

879

Petit M. Traité complet du droit de chasse. T. I. Paris: G. Thorel, 1838. P. 84–91.

880

Anselme de Sainte-Marie. Histoire des Grands officiers de la couronne de France. T. II. P. 534–535.

881

Descimon R., Ruiz Ibànes J.J. Les ligueurs de l'exil. Le refuge catholique français après 1594. Paris: Champ Vallon, 2005. 317 P.

882

Le Roux N. La faveur du roi. P. 556–557.

883

Lucinge R. de. Lettres de la cour d'Henri III en 1586/Éd. A. Dufour. Genève: Droz, 1966. P. 190.

884

Le Roux N. La faveur du roi. P. 585–587.

885

Anselme de Saint-Marie. Histoire généalogique et chronologique de la maison royale de France. T. VII. Paris, 1733. P. 784–786.

886

Anselme de Saint-Marie. Histoire généalogique et chronologique de la maison royale de France. T. VII. Paris, 1733. P. 786–787.

887

Poncet O. Pomponne de Bellièvre (1529–1607), un homme d'État au temps des Guerres de Religion. Paris: École des Chartes, 1998. P. 122, 164, 195.

888

Lettres de Catherine de Medicis/Éd. Baguenault de Puchesse. T. VIII. Paris, Inprimerie Nationale, 1901. P. 71.

889

Lettres de Henri III/Éd. J. Boucher. T. VI (1583–1585). Paris: Société de l'histoire de France, 2006. P. 142.

890

Laverny S. de. Les Domestiques commensaux du roi de France au XVIIe siècle. Paris: Presses de l'Université de Paris-Sorbonne, 2002. P. 40.

891

Knecht R.J. The French Renaissance Court. P. 298.

892

Viallon M. La salle des gardes dans les résidences royales françaises//Bulletin du Centre de recherche du château de Versailles,_2013. P. 17. http://iournals.openedition.org/crcv/12083 (дата обращения — 6 марта 2018 г.).

893

L'Ordre que le Roi veut être tenu par le Capitaine de ses Gardes//Règlement de la maison du Roi et des principaux officiers servans en icelle. P. 71r.

894

L'Ordre que le Roi veut être tenu en sa cour (1585). P. 315–316.

895

L'Ordre que le Roi veut être tenu par le Capitaine de ses Gardes. P. 73r.

896

L'Ordre que le Roi veut être tenu par le Capitaine de ses Gardes. P. 75r.

897

Маргарита де Валуа. Мемуары. Избранные письма. Документы. С. 145.

898

L'Ordre que le Roi veut être tenu par le Capitaine de ses Gardes. P. 74r.

899

La cour de France sous Henri III vue par un Anglais (1584–1585). P. 326–327.

900

Le Roux N. La faveur du roi. P. 259.

901

Traité des princes, conseillers et autres ministres de l'Estat de France//Foreign Intelligence and Information in Elizabethan England. P. 38.

902

La Chenaye-Desbois M. de. Dictionnaire généalogique, héraldique, chronologique et historique. T. I. Paris, 1757. P. 433.

903

Moreri L. Le Grand Dictionnaire historique. T. VIII. Paris, 1759. P. 2.

904

Moreri L. Le Grand Dictionnaire historique. T. II. Amsterdam, 1750. P. 41; Le Roux N. La faveur du roi. P. 213–216.

905

Traité des princes, conseillers et autres ministres de l'Estat de France//Foreign Intelligence and Information in Elizabethan England. P. 38.

906

Le Roux N. La faveur du roi. P. 699–700.

907

Traité des princes, conseillers et autres ministres de l'Estat de France//Foreign Intelligence and Information in Elizabethan England. P. 38.

908

Constant J.-M. La Ligue. Paris: Fayard, 1996. P. 208–209.

909

L'Éstoile, Pierre de. Journal pour le règne de Henri IV/Éd. L.R. Lefèvre, A. Martin. Paris: Gallimard, 1948. P. 163.

910

Moreri L. Le Grand Dictionnaire historique. T. X. Paris, 1759. P. 678.

911

La cour de France sous Henri III vue par un Anglais (1584–1585). P. 325–326.

912

Thaumassière G.T. Histoire de Berry. Bourges, 1689. P. 471.

913

L'Ordre que le Roi veut être tenu par le capitaine de la porte de Sa maison//Règlement de la maison du Roi et des principaux officiers servans en icelle. P. 76v–77v.

914

Origine de deux companies des gentils-hommes ordinaries de la maison du Roy. Paris: L. Roulland, 1683. P. 20, 23.

915

Anselme de Saint-Marie. Histoire généalogique et chronologique de la maison royale de France. T. II. Paris, 1712. P. 1141; Moreri L. Le Grand Dictionnaire historique. T. IV. Paris: J.-B. Coignard, 1718. P. 804.

916

Акимов Ю.Г. От межколониальных конфликтов к битве империй: англо-французское соперничество в Северной Америке в XVII – начале XVIII вв. СПб.: Изд-во СПбГУ, 2005. С. 123–127; Rumilly R. L'Acadie Française. T. I. 1497–1713. Montréal: Fides editions, 1982. P. 38.

917

L'Ordre que le Roi veut être tenu par les capitaines des Cent Gentilshommes (1585)//Règlement de la maison du Roi et des principaux officiers servans en icelle. P. 70r.

918

L'Ordre que le Roi veut être tenu en sa cour (1585). P. 319.

919

L'Ordre que le Roi veut être tenu par les capitaines des Cent Gentilshommes (1578)//Règlement de la maison du Roi et des principaux officiers servans en icelle. P. 32v.

920

Moreri L. Le Grand Dictionnaire historique. T. V. Paris: J.-B. Coignard, 1725. P. 134; May de Romainmotier. Histoire militaire des Suisses. Berne, 1772. P. 394–396; Le Roux N. La faveur du roi. P. 171.

921

Соответствующие документы приведены в кн.: Zur-Lauben, baron de. Histoire militaire des Suisses au service de la France. T. III. Paris, 1751. P. 531–541.

922

L'Ordre que le Roi veut être tenu par les Cent Suisses de Sa garde ordinaire//Règlement de la maison du Roi et des principaux officiers servans en icelle. P. 40v.

923

Le Roux N. Les Guerres de religion. 1559–1629. Paris: Belin, 2009. P. 102.

924

L'Ordre que le Roi veut être tenu en sa cour (1585). P. 316.

925

L'Ordre que le Roi veut être tenu par le Grand Prévôt//Règlement de la maison du Roi et des principaux officiers servans en icelle. P. 53r–54r.

926

Deloche M. Les Richelieu: le père du Cardinal. François du Plessis, Grand prévost de France; documents inédits. Paris: Perrin, 1923. 373 P.

927

Le Roux N. La cour dans l'espace du palais. L'exemple de Henri III. P. 256.

928

Lucinge R. de. Lettres sur la cour de Henri III. P. 45.

929

Черкасов П.П. Кардинал де Ришелье. М.: Международные отношения, 1990. С. 13–15.

930

По свидетельству королевского врача Мирона: Bercé Y.-M. Les coups de Majesté des rois de France, 1588, 1617, 1661//Complots et conjurations dans l'Europe moderne. Actes du Colloque International organisé à Rome, 30 septembre — 2 octobre 1993. Rome: École Française de Rome, 1996. P. 498.

931

Souriac P.-J. Noblesse commingeoise et service armé du roi de France. 1560–1600 II Revue de Comminges, 2005. № 121 (4). P. 523–550.

932

Baguenault de Puchesse G. Les Quarante-cinq//Revue de Seizième siècle. T. IV, 1916. P. 18; Le Roux N. La faveur du roi. P. 521–523.

933

Brunet S. «De l'Espagnol dedans le ventre!». Les catholiques du Sud-Ouest de la France face à la Réforme (vers 1540–1589). P. 568; Casse de Bellecombe A. U., Tholin G. Histoire du château, de la ville et des seigneurs et barons de Montpezat et de l'abbaye de Pérignac. Auch, 1898. P. 263–264.

934

Шевалье П. Генрих III. С. 836.

935

L'Éstoile P. de. Régistre-Journal du règne de Henri III/Éd. M. Lazard, G. Schrenck. T. V. Genève: Droz, 2001. P. 11.

936

Le Roux N. La faveur du roi. P. 521–523; Officiers domestiques de la maison du Roy Henry III depuis le Ier janvier 1575 jusques au dernier du décembre 1589. P. 148–155. http://gallica.bnf.fr/ark:/12148/btv1b10721453g/f155.item (дата обращения — 12 марта 2018 г.).

937

Le Roux N. La cour dans l'espace du palais. L'exemple de Henri III. P. 259–261.

938

Davila H.C. Histoire des Guerres Civiles de France. T. II. Amsterdam: Arkstée&Merkus, 1757. P. 138.

939

Cocula A.-M. Brantôme: amour et gloire au temps des Valois. Paris: A. Michel, 1986. P. 146, 172–173.

940

Officiers domestiques de la maison du Roy Henry III depuis le Ier janvier 1575 jusques au dernier du décembre 1589. P. 148–155. http://gallica.bnf,fr/ark:/12148/btv1b10721453g/f155.item (дата обращения — 12 марта 2018 г.).

941

Bercé Y.-M. Les coups de Majesté des rois de France, 1588, 1617, 1661. P. 497.

942

Lettres de Henri III, roi de France/Éd. J. Boucher. T. VI. Paris: Au Siège de la Société, 2006. P. 375.

943

Cosandey F. Préséances et sang royal//Cahiers de la Méditerranée [еп ligne], № 77, 2008. P. 19–26. http://cdlm.revues.org/4359 (дата обращения — 13 марта 2018 г.); Исследование рангов более позднего времени: Fournier R. De la hiérarchie a la souveraineté: rangs, préséances, hiérarchie et constitution du royaume de Louis XIII a la Regence. Paris: LGDJ, 2017.

944

Recueil général des anciennes lois françaises. T. XIV (1). P. 312.

945

Le Roux N. La faveur du roi. P. 466.

946

Godefroy D. Le Cérémonial François. P. 337–343.

947

Cosandey F. Préséances et sang royal//Cahiers de la Méditerranée [еп ligne], № 77, 2008. P. 19–26. http://cdlm.revues.org/4359 (дата обращения — 13 марта 2018 г.).

948

Godefroy D. Le Cérémonial François. P. 312.

949

Godefroy D. Le Cérémonial François. P. 325.

950

Godefroy D. Le Cérémonial François. P. 334–336.

951

Godefroy D. Le Cérémonial François. P. 344.

952

[Barnabé Brisson]. Le Code du roi Henri III. P. 560.

953

Boucher J. La cour de Henri III. P. 181.

954

Crouzet D. Les guerriers de Dieu. La violence au temps des troubles de religion. Vers 1525-vers 1610. T. II. Paris: Champ Vallon, 1990. P. 548–549.

955

L'Ordre pour les commandeurs du Saint-Esprit//Règlement de la maison du Roi et des principaux officiers servans en icelle. P. 91r–91v.

956

Списки всех командоров и кавалеров ордена при Генрихе III: Guignard M. de. L'École de Mars. T. I. P. 115–120.

957

Thou J.-A. Histoire universelle. T. V. La Haye: Henri Scheurleer, 1740. P. 601.

958

Guignard M. de. L'École de Mars. T. I. P. 111.

959

Du Chesne F. Histoire des chanceliers et des gardes des sceaux de France. Paris: chez Autheur, 1680. P. 648; Doucet R. Les institutions de la France au XVIe siècle. T. I. P. 103.

960

Ordonnance rendue sur les plaints et doléances des États-Généraux assembles à Blois en novembre 1576, relativement à la police générale du royaume//Recueil general des anciennes lois françaises. T. XIV (1). P. 439–440.

961

Schalk E. From Valor to Pedigree. Ideas of Nobility in France in the 16th and 17th centuries. Princeton: Princeton University press, 1986. P. 9.

962

Ordonnance rendue sur les plaints et doléances des États-Généraux assembles à Blois en novembre 1576, relativement à la police générale du royaume//Recueil general des anciennes lois françaises. T. XIV (1). P. 440.

963

L'Ordre que le Roi veut être tenu en Sa Cour, tant au départment des heures que de la façon, qu'il veut être honoré, accompagné et servi//Archives curieuses de l'histoire de Fiance/Éd. L. Cimber, F. Danjou. T. 10. Série 1. Paris: Beauvais, 1836. P. 315–331.

964

Le Person X. "Practiques" et "practiqueurs" au temps d'Henri III//Histoire, économie & société. Année 2003. № 22 (3). P. 349–365.

965

Боден Ж. Метод легкого познания истории/Пер., ст., прим. М.С. Бобковой. М.: Наука, 2000. С. 226.

966

Thou J.-A. de. Histoire universelle. T. IX. La Haye: Henri Scheurleer, 1740. P. 202–203.

967

Вайнштейн О.Л. Западноевропейская средневековая историография. М.-Л.: Наука, 1964. С. 397–400.

968

Grouas E. Aux origines de la légende noire des derniers Valois: l'Histoire universelle de Jacques-Auguste de Thou/Éd. H. Daussy et F. Pitou. Hommes de loi et politique (XVIe–XVIIIe siècles). Paris: Presses universitaires de Rennes, 2007. P. 75–87.

969

Вьенно Э. Маргарита де Валуа. История женщины. История мифа. СПб.: Евразия, 2012. С. 147.

970

Calendar of State Papers, Foreign. Originally published by His Majesty's Stationery Office, London, 1914. http://www.british-history.ac.uk/cal-state-papers/foreign/vol18 (дата обращения — 17 марта 2018 г.).

971

Adams S. Sheffield, Douglas, Lady Sheffield (1542/3–1608)//Oxford Dictionary of National Biography. 2008. http://www.oxforddnb.com (дата обращения — 15 марта 2018 г.).

972

Ковин В.С. Королевский двор Якова I Стюарта: королевская спальня, ее слуги и все остальные//Королевский двор в Англии XV–XVII веков/Под ред. С.Е. Федорова/Труды Исторического факультета СПбГУ. СПб.: Изд-во СПбГУ, 2011. С. 114.

973

Chatenet M. La cour de France au XVIe siècle. P. 184.

974

Chatenet M. La cour de France au XVIe siècle. P. 183.

975

Viallon M. Les honneurs de Venise à Henri de Valois, roi de France et de Pologne: Etude du séjour vénitien du roi Henri III en 1574. Congrès annuel de la RSA, Apr 2010, Venise, Italie//HAL Id: halshs-00550971 https://halshs.archives-ouvertes.fr/halshs-00550971 (дата обращения — 15 марта 2018 г.).

976

L'Estoile P. de. Registre-Journal du règne de Henri III. T. V. P. 11.

977

Пастуро М. Черный. История цвета. С. 79.

978

Польская С.А. Христианнейший король: образы власти в репрезентативных стратегиях французской монархии (IX–XV вв.). С. 355.

979

Рукопись депеш Ferrante Guisoni была исследована в 2000-х гг. Моник Шатене в Архиве Мантуи: Chatenet M. La cour de France au XVIe siècle. P. 182–183.

980

L'Estoile P. de. Registre-Journal du règne de Henri III. T. I (1574–1575)/Éd. M. Lazard et G. Schrenck. Genève: Droz, 1992. P. 78; Le Roux N. La cour dans l'espace du palais. L'exemple de Henri III. P. 247–248.

981

Lacroix B. Le Moyen Âge à table. P. 28–31.

982

Chatenet M. Etiquette and Architecture at the Court of the last Valois//Court festivals of the European Renaissance. Art, politics and performance/Ed. J.R. Mulryne & E. Goldring. London-New York: Routledge, 2017. P. 89–90.

983

Règlement ordonné par le Roi […], le 10e Octobre 1582//Règlement de la maison du Roi et des principaux officiers servans en icelle. P. 121r.

984

Канторович Э. Два тела короля. С. 567.

985

L'Orme Ph. Architecture. Paris, 1567. P. 20.

986

Kantorovicz E. Oriens Augusti — lever du roi II Dumbarton Oaks papers. № 17, 1963. P. 119–177.

987

L'Ordre que le Roi veut être tenu en Sa Cour, tant au départment des heures que de la façon, qu'il veut être honoré, accompagné et servi. Р. 316.

988

Guignard M. de. L'École de Mars. T. I. P. 115–120; Foreign Intelligence and Information in Elizabethan England. Two English Treatises on the State of France, 1580–1584. P. 55–120.

989

L'Ordre que le Roi veut être tenu en Sa Cour, tant au départment des heures que de la façon, qu'il veut être honoré, accompagné et servi. P. 316.

990

Ferrer-Bartomeu J. Information, préparation et projection des décisions politiques dans les «bureaux» des secretaries d'État sous le règne d'Henri III//Matière à l'écrire. Les échanges de correspondances du XVIe au XIXe siècle/Éd. T. Bru & S. de la Forest d'Armaillé. Saint-Denis: Presses universitaires de Vincennes, 2017. P. 17–52.

991

L'Ordre que le Roi veut être tenu en Sa Cour, tant au départment des heures que de la façon, qu'il veut être honoré, accompagné et servi. P. 316–317.

992

О процессе формирования такой практики, см.: Цатурова С.К. Формирование института государственной службы во Франции XIII–XIV вв. С. 198–229.

993

L'Ordre que le Roi veut être tenu en Sa Cour, tant au départment des heures que de la façon, qu'il veut être honoré, accompagné et servi. P. 317–318.

994

L'Ordre que le Roi veut être tenu en Sa Cour, tant au départment des heures que de la façon, qu'il veut être honoré, accompagné et servi. P. 318.

995

L'Ordre que le Roi veut être tenu en Sa Cour, tant au départment des heures que de la façon, qu'il veut être honoré, accompagné et servi. P. 318–319.

996

L'Ordre que le Roi veut être tenu en Sa Cour, tant au départment des heures que de la façon, qu'il veut être honoré, accompagné et servi. P. 319.

997

См. подробнее: Шишкин В.В. Королевский двор и политическая борьба во Франции в XVI–XVII веках. С. 32–39.

998

La Chesnaye-Desbois M. de. Dictionnaire de la Noblesse. T. X. Paris: A. Boudet, 1775. P. 727.

999

Ришелье, Арман-Жан дю Плесси, кардинал-герцог де. Политическое завещание или принципы управления государством/Под ред. Л.Л. Головина. М.: Ладомир, 2008. С. 168–176.

1000

Vons J., Saint-Martin P. Vie et mort de Marie-Elisabeth de France (1572–1578), fille de Charles IX et Elisabeth d'Autriche. Paris, Cour de France.fr, 2010. Article inédit publié en ligne le 3 mai 2010. http://cour-de-france.fr/article744.html (дата обращения — 23 марта 2018 г.).

1001

Воспроизведены в кн.: Chatenet M. La cour de France au XVIe siècle. Vie sociale et architecture. P. 208–209.

1002

Boucher J. Deux épouses et reines à la fin du XVIe siècle: Louise de Lorraine er Marguerite de France. P. 210–211.

1003

Knecht R.J. The French Renaissance court. P. 71.

1004

Маргарита де Валуа. Мемуары. Избранные письма Документы. С. 79.

1005

Маргарита де Валуа. Мемуары. Избранные письма Документы. С. 48.

1006

Recueil des lettres missives de Henri IV/Éd. Berger de Xivrey. T. I. (1562 — 1584). Paris: Imprimerie Nationale, 1843. P. 32.

1007

Gazzotti M. L'Espace symbolique: la cour d'Henri III de Paris à Mirandole. P. 8. https://edl.revues.org/482 (дата обращения — 24 марта 2018 г.).

1008

L'Ordre que le Roi veut être tenu en Sa Cour, tant au départment des heures que de la façon, qu'il veut être honoré, accompagné et servi. P. 316.

1009

L'Ordre que tiendront et observeront des gentilshommes d'honneur que le Roi a honnorés de ce titre pour servir et suivre la Reine femme de Sa Majesté//Règlement de la maison du Roi et des principaux officiers servans en icelle. P. 80r–81r.

1010

L'Ordre que tiendront et observeront des gentilshommes d'honneur que le Roi a honnorés de ce titre pour servir et suivre la Reine femme de Sa Majesté. P. 80r–81r.

1011

Маргарита де Валуа. Мемуары. Избранные письма. Документы. С. 152.

1012

Chatenet M. La cour de France au XVIe siècle. P. 194.

1013

Brantôme, Pierre de Bourdeille, abbé de. Marguerite, reyne de France et de Navarre//Oeuvres complètes/Publ. J-A.-C. Buchon. T. II. Paris: R. Sabe, 1848. P. 159.

1014

Маргарита де Валуа. Мемуары. Избранные письма. Документы. С. 50.

1015

Lauzun P. Itinéraire raisonné de Marguerite de Valois en Gascogne. P. 307–308.

1016

L'Ordre que le Roi veut être tenu par son Grand Aumonier//Règlement de la maison du Roi et des principaux officiers servans en icelle. P. 44r.

1017

Chatenet M. La cour de France au XVIe siècle. P. 210–214.

1018

L'Ordre que tiendront et observeront des gentilshommes d'honneur que le Roi a honnorés de ce titre pour servir et suivre la Reine femme de Sa Majesté. P. 80r–81r.

1019

L'Ordre que tiendront et observeront des gentilshommes d'honneur que le Roi a honnorés de ce titre pour servir et suivre la Reine femme de Sa Majesté. P. 81r.

1020

La cour de France sous Henri III vue par un Anglais (1584–1585). P. 330.

1021

La cour de France sous Henri III vue par un Anglais (1584–1585). P. 330.

1022

Traité des droits, fonctions, franchises, exemptions, prerogatives et privileges. T. I. P. 401.

1023

Règlement ordonné par le Roi […], le 10e Octobre 1582//Règlement de la maison du Roi et des principaux officiers servans en icelle. P. 122r.

1024

Knecht R.J. The French Renaissance court. P. 71.

1025

L'Ordre que le Roi veut être tenu par son Grand Aumonier (1578)//Règlement de la maison du Roi et des principaux officiers servans en icelle. P. 11v.

1026

Règlement ordonné par le Roi […], le 10e Octobre 1582. P. 122r.

1027

Маргарита де Валуа. Мемуары. Избранные письма. Документы. С. 149.

1028

L'Ordre que le Roi veut être tenu par Monsieur le Grand Maître et en son absence par le Premier Maître d'Hôtel (1578)//Règlement de la maison du Roi et des principaux officiers servans en icelle. P. 47r.

1029

La cour de France sous Henri III vue par un Anglais (1584–1585). P. 328.

1030

Маргарита де Валуа. Мемуары. Избранные письма Документы. С. 69–70.

1031

Маргарита Наваррская. Гептамерон. М.: АСТ-Астрель, 2011. Новелла 21. С. 243–266.

1032

Le Laboureur J. Additions aux Mémoires de messire Michel de Castelnau. T. II. P. 451.

1033

Règlement ordonné par le Roi […], le 10e Octobre 1582. P.121v.

1034

La cour de France sous Henri III vue par un Anglais (1584–1585). P. 328.

1035

Chatenet M. La cour de France au XVIe siècle. P. 244.

1036

Règlement ordonné par le Roi […], le 10e Octobre 1582. P. 121r. Le Roux N. La faveur du roi. P. 488–489.

1037

Règlement ordonné par le Roi […], le 10e Octobre 1582. P. 121r.

1038

Les derniers Valois. Blog consacré à la famille royale des Valois dans la seconde moitié du XVIe siècle. http://derniersvalois.canalblog.com/archives/2007/05/01/4872936.html (дата обращения — 25 марта 2018 г.).

1039

La cour de France sous Henri III vue par un Anglais (1584–1585). P. 329.

1040

La cour de France sous Henri III vue par un Anglais (1584–1585). P. 329.

1041

Gazzotti M. L'Espace symbolique: la cour d'Henri III de Paris à Mirandole. P. 8. https://edl.revues.org/482 (дата обращения — 24 марта 2018 г.).

1042

Le Roux N. ‘Justice, Justice, Justice, au nom de Jésus-Christ'. Les princesses de la Ligue, le devoir de vengeance et l'honneur de la maison de Guise//Femmes de pouvoir et pouvoir des femmes dans l'Occident médiéval et moderne/Sous la dir. d'A. Nayt-Dubois et E. Santinelli-Foltz. Valencienne: Presses universitaires de Valenciennes, 2009. P. 439–458.

1043

Ла Боэси Э. де. Рассуждение о добровольном рабстве/Пер. и комм. Ф.А. Коган-Бернштейн. М. Изд.-во АН СССР, 1962. С. 32.

1044

Knecht R.J. The French Renaissance Court. P. 329; Le Roux N. La faveur du roi. P. 354–363.

1045

Ливе Ж. Религиозные войны. С. 97–100.

1046

Boucher J. La cour de Henri III. P. 84.

1047

Constant J.-M. La Ligue. P. 122–125; Le Roux N. Les Guerres de Religion. 1559–1629. P. 234–247.

1048

L'Estoile P. de. Registre-Journal du règne de Henri III. T. VI (1588–1589)/Éd. M. Lazard et G. Schrenck. Genève: Droz, 2003. P. 9.

1049

Шевалье П. Генрих III. С. 789.

1050

Guéry A. Les finances de la monarchie française sous l'Ancien Régime//Annales. Économies, Sociétés, Civilisations. 33e année. № 2, 1978. P. 234; Boucher J. La cour de Henri III. P. 50.

1051

Knecht R.J. The French Renaissance Court. P. 329.

1052

Haquet I. L'Énigme Henri III. P. 215–352.

1053

L'Estoile P. de. Registre-Journal du règne de Henri III. T. V. P. 208–209.

1054

L'Estoile P. de. Registre-Journal du règne de Henri III. T. VI. P. 15.

1055

Юсим М.А. События и перемены в духовной жизни Европы: Возрождение, Реформация, Контрреформация//Всемирная история. Т. 3. Мир в раннее Новое время/Отв. ред. В.А. Ведюшкин, М.А. Юсим. М.: Наука, 2013. С. 67–81; Нарский И.С. Тема любви в философской культуре Нового времени//Философия любви/Под ред. Д.П. Горского. Т. I. М.: Изд-во политической литературы, 1990. С. 110–113; Барг М.А. Эпохи и идеи. Становление историзма. М.: Мысль, 1987. С. 256–257.

1056

Шевалье П. Генрих III. С. 824.

1057

Клулас И. Екатерина Медичи. С. 636–644.

1058

Boucher J. Deux épouses et reines à la fin du XVIe siècle: Louise de Lorraine te Marguerite de Valois. P. 307308.

1059

Boucher J. Société et mentalités autour de Henri III. Paris: H. Champion, 2007. P. 173.

1060

Мунье Р. Убийство Генриха IV. 14 мая 1610 года. С. 119–138.

1061

Règlement des huit gentilshommes près de la personne du Roi//Règlement de la maison du Roi et des principaux officiers servans en icelle. P. 82v–85r.; Le Roux N. La faveur du roi. P. 689.

1062

Клулас И. Екатерина Медичи. С. 649.

1063

The last letter of Mary Queen of Scots. Facsimile. Edinburgh: National Library of Scotland, 1994.

1064

Marguerite de Valois. Correspondance (1569–1614). P. 324–325.

1065

Boucher J. Deux épouses et reines à la fin du XVIe siècle. P. 333–337.

1066

Le Roux N. La faveur du roi. P. 704–705.

1067

Boucher J. La cour de Henri III. P. 193.

1068

Guisey R.E. The Royal Funeral Ceremony in Renaissance France. P. 17.

1069

Descimon R. La fortune de Jacques Amyot (1513–1593): autour de Jean Amyot et de l'héritage de l'évêque d'Auxerre//Fortunes des Jacques Amyot. Actes du Colloque International (Melun, 18–20 avril 1985)/Éd. M. Balard. Paris: Nizet, 1986. P. 73–86.

1070

Le Roux N. Le service de Dieu et le bien de l'État. Fidelité et engagements nobiliaires en 1589//La Ligue et ses frontières. Engagements catholiques à distance du radicalism à la fin des guerres de Religion/Éd. S. Daubresse et B. Haan. Rennes: Presses universitaires de Rennes, 2015. P. 90.

1071

Le Roux N. La faveur du roi. P. 704–707.

1072

Daubresse S. La Parlement de Paris pendant la Ligue: entre divisions et prudence//La Ligue et ses frontières. Engagements catholiques à distance du radicalism à la fin des guerres de Religion. P. 55–74.

1073

Barnavi E, Descimon R. La Sainte Ligue, le juge et la potence: l'assassinat du président Brisson, 15 nov. 1591. Paris: Hachette, 1985. P. 180–181.

1074

L'Estoile P. de. Journal du règne de Henri IV. T. I. P. 199.

1075

Ямпольский М. Физиология символического. Кн. 1. Возвращение Левиафана: политическая теология, репрезентация власти и конец Старого режима. М.: Новое литературное обозрение, 2004. С. 720–753; Копелев Д.Н. Сотворение врага: убийства в Блуа и десакрализация короля Генриха III//Религия. Церковь. Общество. Вып. V. 2016. С. 158–197.

1076

Le Bars F. Les reliures de Henri III: essai de typologie//Henri III mécène: des arts, des sciences et des letters/Éd. I. de Conihout, J.-F. Maillard, G. Poirier. Paris: PUPS, 2006. P. 233.

1077

Шишкин В.В. Книги Генриха III Валуа в Российской национальной библиотеке//Проблемы социальной истории и культуры Средних веков и раннего Нового времени/Под ред. А.Ю. Прокопьева. Вып. 12, 2015. С. 410–423.

1078

L'Estoile P. de. Journal du règne de Henri IV/Sous la dir de. G. Schrenck/Éd. X. Le Person. T. I (1589–1591). Genève: Droz, 2011. P. 176.

1079

Boltanski A. La haute noblesse catholique et la Ligue. Actions religieuses, foundations pieuses et engagements partisans//La Sainte Union des catholiques de France et la fin des guerres de Religion (1585–1629)/Sous la dir. de S. Brunet. Paris: Classiques Garnier, 2016. P. 401–419.

1080

L'Estoile P. de. Mémoires et Journal depuis la mort de Hen ri III (1589) jusqu'en 1611//Nouvelle collection des Mémoires/Éd. MM. Michaud et Poujoulat. T. XV. Paris: Didier, 1854. P. 55.

1081

Malet A. L'Oeconomie spirituelle et temporelle de la vie et maison, noblesse et religion des nobles et des grands du monde, dressée sur la vie, piété et sage oeconomie de Louise de Lorraine Royne de France et de Pologne. Paris: E. Foucault, 1619. P. 324–332.

1082

Officiers domestiques de la maison de la Reyne Loyse [sic] de Lorraine, femme du Roy Henry III//Officiers des maisons des roys, reynes, etc. depuis Saint Louis jusqu'à Louis XIV/Bibliothèque nationale de France (BnF). Département des Manuscrits, Français, Ms 7854. http://gallica.bnf.fr/ark:/12148/btv1b10721453g/f182.item (дата обращения — 30 марта 2018 г.).

1083

Officiers domestiques de la maison de la Reyne Loyse [sic] de Lorraine, femme du Roy Henry III. P. 173r–175v.; Trainé G. Louise de Lorraine (1553–1601). L'Esprit et la lettre d'une reine de France. Paris: Cour de France.fr, 2010. Mémoire de maîtrise d'histoire moderne sous la direction de D. Crouzet. Université de Paris-Sorbonne, 1999–2000; publié en ligne le 1er septembre 2010P. 143–159. http://cour-de-france.fr/article1582.html (дата обращения — 30 марта 2018 г.).

1084

Boucher J. Deux épouses et reines à la fin du XVIe siècle. P. 337–344.

1085

РНБ. Отдел рукописей. Коллекция П.П. Дубровского. Автограф 34/1.

1086

Malet A. L'Oeconomie spirituelle et temporelle de la vie et maison, noblesse et religion des nobles et des grands du monde, dressée sur la vie, piété et sage oeconomie de Louise de Lorraine Royne de France et de Pologne. P. 314318.

1087

Boucher J. Deux épouses et reines à la fin du XVIe siècle. P. 337–344.

1088

Trainé G. Louise de Lorraine (1553–1601). L'Esprit et la lettre d'une reine de France. P. 124–134. https://cour-de-france.fr/article1582.html?lang=fr (дата обращения — 30 марта 2018 г.).

1089

Mercier M. Une mise en scène de la justice royale du premier Bourbon: la cérémonie du "theater de justice" de Mantes de 1594 pour la condemnation des meurtriers d'Henri III//Bulletin du Centre de recherché du château de Versailles, 2014. http://iournals.openedition.org/crcv/12404 (дата обращения — 29 марта 2018 г.).

1090

Vaissière P. de. Récits du temps des troubles (XVIe siècle). De quelques assassins: Jean Poltrot, seigneur de Méré, Charles de Louviers, seigneur de Maurevert, Jean Yanowitz, dit Besme, Henry III et les Quarante-cinq, Jacques Clément. Paris: Émile-Paul Éditeur, 1912. Р. 323–384.

1091

Леви Э. Кардинал де Ришелье и становление Франции. M.: АСТ-Астрель, 2006. С. 47.

1092

Шишкин В.В. (в соавт. с Л. Ангаром, Е.С. Герасимовой). Неизвестные письма и документы Генриха IV Французского из архивных собраний Санкт-Петербурга и Москвы (1577–1608). Часть вторая: Религиозный мир (1598–1608)//Proslogion. Проблемы социальной истории и культуры Средних веков и раннего Нового времени. Вып. 3 (2). СПб.: Изд-во «Скифия-Принт», 2017. С. 223–224.

1093

Брантом. Галантные дамы. С. 344.

1094

Ришелье Арман-Жан лю Плесси де. Мемуары. 1610–1617/Пер. Т.В. Чугуновой. М.: АСТ-Астрель, 2005. С. 260–261.

1095

Autrice, mécène, inspiratrice. De Marguerite de Valois à la Reine Margot. Les Actes du Colloque ‘Marguerite de Valois, 1615–2015 (Nérac, oct. 2015)'/Éd. C. Magnien & E. Viennot. Rennes: PUR, 2018 (в печати).

1096

Историографический обзор: Шишкин В.В. О чем не вспомнила королева Франции и Наварры/Маргарита де Валуа. Мемуары. Избранные письма. Документы. С. 180–188.

1097

Lauzun Ph. Ininéraire raisonné de Marguerite de Valois en Gascogne d'après ses livres de comptes (1578–1586). Paris: Picard, 1902. P. 25–30.

1098

Lalou E. Le fonctionnement de l'hôtel du roi du milieu du XIIIe au milieu du XIVe siècle. P. 145–157; Zum Kolk C. «Tout paix et amitié». La maison des enfants d'Henri II et Catherine de Medicis. P. 83.

1099

Клулас И. Повседневная жизнь в замках Луары в эпоху Возрождения. С. 216–217.

1100

Маргарита де Валуа. Мемуары. Избранные письма Документы. С. 25–27; Holt M.P. The Duke of Anjou and the politique struggle during the Wars of Religion. Cambridge: Cambridge university press, 2002. P. 9–11.

1101

Маргарита де Валуа. Мемуары. Избранные письма Документы. С. 97–99; Officiers domestiques de la maison de la Reyne Catherine de Medicis, femme du Roy Henri II. Depuis le premier juillet 1547 jusques [1585]//Zum Kolk C., éd. État de maison de Catherine de Médicis, 1547–1585/BnF. Ms. fr. nouv. acq. 9175, f. 379–394. Document édité en ligne sur Cour de France.fr le 19 octobre 2007. http://cour-de-france.fr/article2.html (дата обращения — 5 апреля 2018 г.).

1102

Маргарита де Валуа. Мемуары. Избранные письма Документы. С. 99; Moreri L. Le Grand Dictionnaire historiques. T. VI. Paris: P.-A. Le Mercier, 1732. P. 582.

1103

Boucher J. Deux épouses et reines à la fin du XVIe siècle. P. 53.

1104

Maison de la Royne de Navarre (1578)//Lauzun Ph. Ininéraire raisonné de Marguerite de Valois en Gascogne d'après ses livres de comptes (1578–1586). P. 25.

1105

Anselme de Sainte-Marie. Histoire généalogique et chronologique de la maison royale de France. T. VIII. Paris, 1733. P. 906; Moreri L. Le Grand Dictionnaire historiques. T. III. Amsterdam: P. Brunel, 1740. P. 505.

1106

Ritter R. La Petite Tignonville. Bordeaux: Delmas, 1945.

1107

Maison de la Royne de Navarre (1578). P. 25.

1108

Маргарита де Валуа. Мемуары. Избранные письма Документы. С. 22–23.

1109

Maison de la Royne de Navarre (1578). P. 25; Estat des officiers domestiques de madame Marguerite de France fille du Roy Henry II (1559–1572)//Officiers des maisons des roys, reynes, etc. depuis Saint Louis jusqu'à Louis XIV. Bibliothèque nationale de France (BnF), Département des Manuscrits, Français. Ms 7854. P. 94v. http://gallica.bnf.fr/ark:/12148/btv1b10721453g/f104.item (дата обращения — 5 апреля 2018 г.).

1110

Maison de la Royne de Navarre (1578). P. 25; Anselme de Sainte-Marie. Histoire généalogique et chronologique de la maison royale de France. T. IV. Paris: Firmin-Didot, 1868. P. 396.

1111

Maison de la Royne de Navarre (1578). P. 25; Anselme de Sainte-Marie. Histoire généalogique et chronologique de la maison royale de France. T. II. Paris: Ch. Osmond, 1712. P. 1095.

1112

Barbiche B., Dainville-Barbiche S. Sully. Paris: Fayard, 1997. P. 22, 440.

1113

Maison de la Royne de Navarre (1578). P. 25; Estat des officiers domestiques de madame Marguerite de France fille du Roy Henry II (1559–1572). P. 94v; Catalogue analytique des archives de M. le baron Joursanvault. T. I. Paris: J. Techene, 1838. P. 183.

1114

Maison de la Royne de Navarre (1578). P. 25; Estât des officiers domestiques de madame Marguerite de France fille du Roy Henry II (1559–1572). P. 94v.; La Chesnaye-DesboisM. de. Dictionnaire de la Noblesse. T. IV. Paris: Dichesne, 1772. P. 102; Artefeuil L.V. Histoire héroïque et universelle de la Noblesse de Provence. T. I. Avignon: Girard, 1757. P. 39.

1115

Maison de la Royne de Navarre (1578). P. 25; Estat des officiers domestiques de madame Marguerite de France fille du Roy Henry II (1559–1572). P. 94v.; Маргарита де Валуа. Мемуары. Избранные письма Документы. С. 98.

1116

Maison de la Royne de Navarre (1578). P. 25; Nadaud J., abbé. Nobiliaire du diocèse et de la généralité de Limoges: Tome 1. Limoges, 1882. P. 308.

1117

Maison de la Royne de Navarre (1578). P. 25; Le Roux N. La faveur du roi. P. 235–236.

1118

Maison de la Royne de Navarre (1578). P. 25; Hamon Ph. La chute de la maison de Thou: la fin d'une dynastie robine//Revue d'Histoire Moderne & Contemporaine. Année 1999. № 46–1. Р. 53–85.

1119

Cabos A. Guy du Faur de Pibrac, un magistrat poète au 16e siècle (1529–1584). Paris: Champion, 1922. P. 4243.

1120

Маргарита де Валуа. Мемуары. Избранные письма Документы. С. 161–162.

1121

Maison de la Royne de Navarre (1578). P. 26; Estât des officiers domestiques de madame Marguerite de France fille du Roy Henry II (1559–1572). P. 98r.

1122

Pompery O., vicomte de. Généalogie de la famille de Maniquet. Lyon: A. Rey, 1906. P. 11–15.

1123

Marguerite de Valois. Correspondance. 1569–1614. P. 193–194.

1124

Маргарита де Валуа. Мемуары. Избранные письма Документы. С. 177.

1125

Maison de la Royne de Navarre (1578). P. 26; Estât des officiers domestiques de madame Marguerite de France fille du Roy Henry II (1559–1572). P. 98r.; Hugues du Tems, abbé de. Le clergé de France. T. III. Paris: Brunet 1775. P. 87.

1126

Pièces fugitives pour servir à l'histoire de France. T. II. Paris: H.-D. Chaubert, 1759. P. 171.

1127

Maison de la Royne de Navarre (1578). P. 26; Estat des officiers domestiques de madame Marguerite de France fille du Roy Henry II (1559–1572). P. 98r.; Ronsseray S. Être médecin du roi dans une colonie d'Amérique au XVIIIe siècle: La contribution de Jacques-François Artur à la connaissance de la Guyane//Outre-Mers. Revue d'histoire. Année 2005, 346–347. P. 198–199.

1128

Maison de la Royne de Navarre (1578). P. 26; Estât des officiers domestiques de madame Marguerite de France fille du Roy Henry II (1559–1572). P. 98r.; Vallet de Viriville M. Charles du Lis, Opuscules historiques relatifs à Jeanne d'Arc, Paris: Aubrey, 1856. 114 P.

1129

Maison de la Royne de Navarre (1578). P. 26; Magny, le marquis de. Livre d'or de la noblesse. Paris, 1847. P. 312.

1130

Marguerite de Valois. Correspondance. 1569–1614. P. 220, 296.

1131

Bouteiller E. de, Braux G. de. La famille de Jeanne d'Arc. Paris: Claudin, 1878. P. 105–106.

1132

Maison de la Royne de Navarre (1578). P. 26; Вьенно Э. Маргарита де Валуа. История женщины. История мифа. С. 221–223.

1133

État de la maison de Catherine de Médias, 1547–1585/Éd. Caroline zum Kolk. http://cour-de-france.fr/article2.htm (дата обращения — 7 апреля 2018 г.).

1134

Maison de la Royne de Navarre (1578). P. 26; Anselme de Sainte-Marie. Histoire généalogique et chronologique de la maison royale de France. T. I. Amsterdam: Fr. Chatelain, 1713. P. 237.

1135

Marguerite de Valois. Correspondance. 1569–1614. P. 333–334.

1136

Marguerite de Valois. Correspondance. 1569–1614. P. 133; Maison de la Royne de Navarre (1578). P. 26.

1137

Lettres de Henri III. T. VI. P. 400.

1138

Маргарита де Валуа. Мемуары. Избранные письма Документы. С. 323.

1139

Maison de la Royne de Navarre (1578). P. 26.

1140

Например, первый гардеробмейстер барон де Миоссанс: Tachouzin P. Henri de Navarre à Nérac. Les marches du Trône. Nérac: Amis du Vieux Nérac, 1989. P. 107–112.

1141

Вьенно Э. Маргарита де Валуа. История женщины. История мифа. С. 25.

1142

Таллеман ле Рео Ж. Занимательные истории. Л.: Наука, 1974. С. 35.

1143

Marguerite de Valois. Correspondance. 1569–1614. P. 588; Christiaens D. Une lettre inedite de Marguerite de Valois sur la mort de Bajaumont, seigneur de Lafox II Revue de l'Agenais. № 3, 2009. P. 307–324.

1144

Маргарита де Валуа. Мемуары. Избранные письма. Документы. С. 22–23.

1145

Маргарита де Валуа. Мемуары. Избранные письма. Документы. С. 27, 45, 132.

1146

Маргарита де Валуа. Мемуары. Избранные письма. Документы. С. 294–301.

1147

Lettres d'Antoine de Bourbon et Jehanne d'Albret/Éd. Le Marquis de Rochambeau. Paris: Renouard, 1877. P. 340, 393.

1148

Négociations diplomatiques de la France avec la Toscane/Éd. A. Desjardins. Vol. 3. Paris: Imprimerie Nationale, 1865. P. 758 (от 24.03.1572 г.).

1149

Маргарита де Валуа. Мемуары. Избранные письма. Документы. С. 41.

1150

См. например, описание похорон королевы Жанны Бурбонской, сделанное Кристиной Пизанской: «…И было торжественно принесено тело, как должно делать для королей и королев, облаченное, в украшениях и в короне, на богатом ложе, под покровом из золотой ткани, сверху полностью накрытое балдахином. Было там четыре сотни свечей, каждая по шесть фунтов воска. В соборе тело было принято под громкий звон колоколов и пение; и отслужили мессу, и роздали щедрое подаяние, и многие причастились. Освещена же церковь была ярким светом; и было там пятнадцать архиепископов и епископов в облачениях… и беспрестанно — днем и ночью — служили над телом мессы и вигилии, читали псалмы и молитвы»//Виолле-ле-Дюк Э.Э. Жизнь и развлечения в Средние века. СПб.: Евразия, 1997. С. 132133.

1151

Davila H.C. Histoire des Guerres civiles de France. T. I. Paris: P. Rocolet. 1657. P. 407.

1152

Маргарита де Валуа. Мемуары. Избранные письма. Документы. С. 40.

1153

Маргарита де Валуа. Мемуары. Избранные письма. Документы. С. 159.

1154

Маргарита де Валуа. Мемуары. Избранные письма. Документы. С. 161.

1155

Brantôme. Recueil des Dames, poesies et tombeaux. P. 142.

1156

Маргарита де Валуа. Мемуары. Избранные письма. Документы. С. 174.

1157

Маргарита де Валуа. Мемуары. Избранные письма. Документы. С. С. 61–62, 107–108.

1158

Маргарита де Валуа. Мемуары. Избранные письма. Документы. С. 58.

1159

Мандру Р. Франция раннего Нового времени, 1500–1640. Эссе по исторической психологии. С. 253–254.

1160

Скорее всего, этот пассаж «Мемуаров» навеян «Апологией Раймунда Сабундского» Мишеля де Монтеня, который и посвятил это эссе Маргарите//Монтень М. де. Опыты. Кн. 2, гл. XII. М.: Голос, 1992. C. 112 и далее.

1161

Например, несколько характерных фрагментов из писем: «Так как я знаю наверняка, что попаду в руки Господа, со мной ничего не случится помимо Его воли. Я обручена со Всевышним, простершим ко мне Свою длань» (Серлану, 1586 г.); «В такой великой опасности Господь, который никогда не покидал меня, укрепил мой дух и подсказал [нужные] слова» (Филиппу II, 1587 г.); «Я…должна неустанно восхвалять и благодарить Господа, [ибо] Всевышний внял моим самым истовым молитвам, которые я Ему когда-либо возносила» (Генриху III, 1588 г.)//Маргарита де Валуа. Мемуары. Избранные письма. Документы. С. 293, 297, 301.

1162

Все библейские цитаты «Мемуаров» — из Ветхого и Нового Завета — неточны, и представляют собой контаминации, т. е. королева цитировала по памяти: Маргарита де Валуа. Мемуары. Избранные письма. Документы. С. 32, 133, 140.

1163

Brantôme. Recueil des Dames, poesies et tombeaux. P. 142.

1164

Ангар Л., Шишкин В.В. Наваррский двор глазами Маргариты де Валуа: реальность и представление//Средние века. Вып. 72 (1–2), 2011. С. 194–213.

1165

Sully, Maximilien de Béthune, duc de. Oeconomies royales, ou Mémoires de Sully/Éd. M. Petitot//Collection des Mémoires relatifs à l'Histoire de France. Paris, 1820. T. I. P. 285.

1166

Маргарита де Валуа. Мемуары. Избранные письма. Документы. С. 163.

1167

Обинье Т.-А. д'. Приключения барона де Фенеста. Жизнь, рассказанная его детям/Пер. И.Я. Волевич и В.Я. Парнаха. М., 2001. С. 194.

1168

См. ее письмо Елизавете: Маргарита де Валуа. Мемуары. Избранные письма. Документы. С.286; Дмитриева О.В. Елизавета I. Семь портретов королевы. М.: Ладомир, 1998. С. 121–122.

1169

Marguerite de Valois. Correspondance. 1569–1614. P. 664.

1170

Chaunu P. L'Ètat II Histoire économique et sociale de la France. 1450 — 1660 I Éd. F. Braudel et E. Labrousse T. 1. Vol. 1. Paris: PUF, 1977. P. 173.

1171

Champeaud G. Le Parlement de Bordeaux et les Paix de religion (1563–1600). Une genèse de l'Èdit de Nantes. Bouloc: Éd. d'Albret, 2008. P. 90, etc.; Плешкова С.Л. Франция XVI — начала XVII века: королевский галликанизм. С. 218 и далее.

1172

Баязитова Г.И., Митюрева Д.С. В преддверии рождения государства: язык, право и философия в политической теории Жана Бодена. С. 158–159.

1173

Jouanna A., Boucher J., et als. Histoire et Dictionnaire des Guerres de religion P. 253–254.

1174

Новоселов В.Р. Последний довод чести. Дуэль во Франции в XVI — начале XVII столетия. С. 140–142; Le Roux N. Le point d'honneur, la faveur et le sacrifice. Recherches sur le duel des mignons d'Henri III//Histoire, économie et société. XVI–4, 1997. Р. 579–595.

1175

Duquenne F. L'entreprise du duc d'Anjou aux Pays-Bas de 1580 à 1584. Les responsabilités d'un échec à partager. Villeneuve-d'Ascq: Presses universitaires du Septentrion, 1998. 290 P.

1176

Шишкин В.В. Королевский двор и политическая борьба во Франции в XVI–XVII веках. С. 19–40.

1177

См., например, его характерное письмо Генриху III от 6 июля 1578 г.: Recueil des letters missives de Henri IV/Éd. M. Berger de Xivrey. T. I. Paris: Imprimerie nationale, 1843. P. 181–182.

1178

Lettres de Henri III/Éd. B. Barbiche et H. Zuber. T. IV. Paris: Klincksieck, 1984. P. 50.

1179

Леони Ф. Екатерина Медичи. С. 276–281.

1180

L'Estoile P. de. Régistre-Joumal du règne de Henri III/Éd. G. Schrenck et M. Lazard. T. 2. Paris: Droz, 1996. P. 207.

1181

L'Estoile P. de. Régistre-Journal du règne de Henri III. T. 2. P. 208.

1182

Маргарита де Валуа. Мемуары. Избранные письма. Документы. С. 162.

1183

Цит. по: Лучицкий И.В. Католическая Лига и кальвинисты во Франции. С. 329.

1184

Lettres de Catherine de Médicis/Èd. Hector de La Ferrière. T. VI. Paris, Imprimerie nationale, 1897. P. 50 (4/5 октября 1578 г.).

1185

Lettres de Catherine de Médicis. T. VI. Р. 56.

1186

Бабелон Ж.-П. Генрих IV. Ростов-на-Дону: Феникс, 1999. С. 179–183.

1187

Droz E. La reine Marguerite de Navarre et la vie littéraire à la cour de Nérac, 1579–1582//Bulletin de la société des bibliophiles de Guyenne. № 80, juillet-déc. 1964. P. 91.

1188

Маргарита де Валуа. Мемуары. Избранные письма. Документы. С.114, 164.

1189

Aubigné T.-A. d'. Histoire Universelle. 1550–1601/Èd. Alphonse de Ruble. Paris, 1886. T. V. P. 381.

1190

Lettres de Catherine de Médicis. T. VII/Éd. M. Baguenault de Puchesse. Paris: Imprimerie Nationale, 1899. Р. 153–154 (11 апреля 1580 г.).

1191

Lettres de Henri III/Èd. J. Boucher. T. V. Paris, 1000. P. 11 (22 апреля 1580 г.).

1192

Маргарита де Валуа. Мемуары. Избранные письма. Документы. С.164.

1193

Recueil des letters missives de Henri IV T. I. Р. 285.

1194

Шишкин В.В. Маргарита де Валуа и Седьмая религиозная война во Франции (апрель-ноябрь 1580 г.)/Человек XVI столетия/Под ред. А.А. Сванидзе и В.А. Ведюшкина. М.: ИВИ РАН, 2000. С. 29–34.

1195

Marguerite de Valois. Correspondance. 1569–1614. P. 110–111.

1196

Marguerite de Valois. Correspondance. 1569–1614. P. 114.

1197

Маргарита де Валуа. Мемуары. Избранные письма. Документы. С. 48.

1198

Maison de la Royne de Navarre (1578). P. 26; Du Tems H. Le Clergé de France. P. 659.

1199

Maison de la Royne de Navarre (1578). P. 26; Mariéjol J.-H. Marguerite de Valois. P. 10.

1200

Louvet P. Abregé de l'Histoire de Provence. T. II. Aix: L. Tetrode, 1676. P. 454–455.

1201

Maison de la Royne de Navarre (1578). P. 26.

1202

Maison de la Royne de Navarre (1578). P. 26.

1203

Brunet S. «De l'Espagnol dedans le ventre!». Les catholiques du Sud-Ouest de la France face à la Réforme (vers 1540–1589). P. 373–374, 567, 704, 719.

1204

Dubost J.-F. La France italienne: XVIe–XVIIe siècle. P. 178, 334.

1205

В письме от 27 октября 1579 г.//Lettres inédites de Janus Frégose, évêque d'Agen/Éd. Ph. Tamizey de Larroque//Recueil des travaux de la Société d'agriculture, sciences et arts d'Agen. Agen, 1873. P. 85.

1206

Хотя он неоднократно упоминается в переписке Генриха III и Екатерины Медичи: Lettres de Henri III/Éd. M. François. T. III. Paris: Klincksieck, 1972. P. 495; Lettres de Catherine de Medicis/Éd. G. Baguenault de Puchesse. T. VI. Paris, 1897. P. 87, 300, 338, 501; T. VII. Paris, 1899. P. 90, 155.

1207

Boucher J. La cour de Henri III. P. 99–100. По данным, которые приводит Дж. Берджин, общее число диоцезов Франции в 1590-х гг. — 113: Bergin J. The making of French episcopate. 1589–1661. New Haven-London: Yale University press, 1996. P. 148.

1208

Poumarède G. Le «villain et sale assassinat» d'Antonio Rincan et Cesare Fregoso (1541). Un incident diplomatique exemplaire?//L'incident diplomatique (XVIe–XVIIIe siècle)/Sous la dir. de L. Bely et G. Poumarède. Paris: A. Pedone, 2009. P. 7–44.

1209

Mathorez J. Le clergé italien en France au XVIe siècle//Revue d'histoire de l'Église de France. Année 1922. Vol. 8. № 41. Р. 419–420.

1210

Barrère, l'abbé. Histoire religieuse et monumentale du diocèse d'Agen. T. II. Agen, 1856. P. 216.

1211

Bryson D.M. Queen Jeanne and the promised land. Dinasty, homeland, religion and violens in XVIth century France. Leiden: Brill, 1999. P. 289.

1212

Habasque F. La Cour de France à Agen, 1564–1565//Revue de l'Agênais, 1878. T. V. P. 195–220.

1213

Lettres inédites de Janus Frégose, évêque d'Agen. P. 81–86.

1214

Lettres de Catherine de Medicis. T. VII. P. 155.

1215

Lettres de Catherine de Medicis. T. VI. P. 300.

1216

Lettres de Catherine de Medicis. T. VI. P. 338.

1217

В письме от 24 марта 1578 г.: Lettres de Henri III. T. III. P. 495.

1218

Gallia Christiana, in provincias ecclesiasticas distributa. Tomus sextus. Parisiis: Ex typographia regia, 1739. P. 215, XLVI–L.

1219

Lauzun Ph. Itinéraire raisonnée de Marguerite de Valois. P. 84.

1220

Маргарита де Валуа. Мемуары. Избранные письма. Документы. С. 159–162.

1221

Lauzun Ph. Itinéraire raisonnée de Marguerite de Valois. P. 269–271.

1222

Шишкин В.В. О чем не вспомнила королева Франции и Наварры//Маргарита де Валуа. Мемуары. Избранные письма. Документы. С. 218–219.

1223

Dubost J.-F. Fregoso, Giano//Dizionario Biografico degli Italiani. Vol. 50, 1998. http://www.treccani.it/enciclopedia/giano-fregosores–7aa38dc2–87ed–11dc–8e9d-0016357eee51 (Dizionario-Biografico)/(дата обращения — 10 апреля 2018 г.).

1224

Lettres inédites de Janus Frégose, évêque d'Agen. P. 99.

1225

Barrère, l'abbé. Histoire religieuse et monumentale du diocèse d'Agen. P. 335.

1226

Lauzun Ph. Itinéraire raisonnée de Marguerite de Valois. P. 330.

1227

Lettres inédites de Janus Frégose, évêque d'Agen. P. 99.

1228

Плешкова С.Л. Франция XVI-начала XVII века. Королевский галликанизм. С. 394–395.

1229

Boucher J. Deux épouses et reines à la fin du XVIe siècle: Louise de Lorraine et Marguerite de Valois. P. 176–185.

1230

Видимо, король перехватил письма сестры к герцогу Анжуйскому, где посредницами в их доставке адресату выступали упомянутые придворные дамы: Lettres de Henri III. T. VI. P. 104–106.

1231

L'Estoile P. de. Régistre-Journal du règne de Henri III. T.IV (1582–1584)/Éd. Madelaine Lazard et Gilbert Schrenck. Genève, Droz, 2000. P. 96–97.

1232

Вьенно Э. Маргарита де Валуа. С. 160–161.

1233

Бабелон Ж.-П. Генрих IV. С. 215–220; Chichkine V. Documents inédits sur Marguerite de Valois à Saint-Pétersbourg//Seizième siècle. № 8, 2012. Librairie Droz, Paris-Genève. P. 327–340.

1234

Ангар Л., Шишкин В.В. Наваррский двор глазами Маргариты де Валуа: реальность и представление. С. 194–213.

1235

Lettres de Catherine de Médias. T. VIII. P. 291.

1236

Caillières J. de. Histoire du maréchal de Matignon. Paris: A. Courbé, 1661. P. 164.

1237

Lauzun Ph. Itinéraire raisonné de Marguerite de Valois en Gascogne. P. 251, etc.

1238

Маргарита де Валуа. Мемуары. Избранные письма. Документы. С. 162–163.

1239

Lauzun Ph. Itinéraire raisonné de Marguerite de Valois en Gascogne. P. 263 etc.

1240

Вьенно Э. Маргарита де Валуа. С. 112–113.

1241

Tachouzin P. Henri de Navarre à Nérac. Les marches du Thrône. P. 115–128; Lauzun Ph. Itinéraire raisonné de Marguerite de Valois en Gascogne. P. 286–288.

1242

Lauzun Ph. Itinéraire raisonné de Marguerite de Valois en Gascogne. P. 307, etc.

1243

Marguerite de Valois. Correspondance. 1569–1614. P. 275–276; Lettres de Catherine de Médicis. Vol. VIII. P. 265.

1244

Lauzun Ph. Itinéraire raisonné de Marguerite de Valois en Gascogne. P. 307–308.

1245

Lauzun Ph. Itinéraire raisonné de Marguerite de Valois en Gascogne. P. 307–308.

1246

Письмо Шарля де Бирага Екатерине Медичи от 17 декабря 1583 г.: Маргарита де Валуа. Мемуары. Избранные письма. Документы. С. 323.

1247

Lettres de Catherine de Médias. T. VIII. P. 432.

1248

Lettres de Henri III/Éd. J. Boucher. T. VII. Paris, 2012. P. 30; Mémoires de Henry de La Tour d'Auvergne, vicomte de Turenne//Collection complète des Mémoires relatifs à l'histoire de France. T. XXXV/Éd. M. Petitot. Paris, 1823. P. 209.

1249

L'Estoile P. de. Régistre-Journal du règne de Henri III. T. V (1585–1587)/Éd. M. Lazard et G. Schrenck. Genève: Droz, 2001. P. 13.

1250

Письмо от 18 апреля 1585 г.: Lettres de Henri III. T. VII. P. 33.

1251

Титулатура Маргариты в официальных актах, исходящих из ее аженской канцелярии в 1585 г., звучала следующим образом: «Маргарита, милостью Божьей королева Наварры, единственная сестра короля, герцогиня де Валуа и д'Этамп, графиня Аженуа, Руэрга, Санлиса и Марля, госпожа Лассера и судейских округов Дюрье, Ривьер-Верден и Альбижуа»//Archives départementales d'Agen. Mss. AD.47/DSCN1317–1322.

1252

Письмо от 15 июня 1585 г.: Lettres de Catherine de Médicis. T. VIII. P. 318.

1253

Mariéjol J.-H. La vie de Marguerite de Valois, reine de Navarre et de France. Paris: Hachette, 1928. P. 231–237; Boucher J. Deux épouses et reines à la fin du XVIe siècle: Louise de Lorraine et Marguerite de Valois. Р. 290–293.

1254

Mariéjol J.-H. La vie de Marguerite de Valois, reine de Navarre et de France. P. 233.

1255

В письме от 5 ноября 1602 г. к Антуану Сегье, парижскому судье, рассматривающему иск Маргариты к Шуанену: Marguerite de Valois. Correspondance. 15690–1614. P. 464–468.

1256

См. например, письма от 14 сентября и 17 октября: Croze J. de. Les Guises, les Valois et Philippe II. T. I. Paris: d'Amyot, 1866. P. 350–352, 360.

1257

Lettres de Catherine de Médias. Vol. VIII. P. 351.

1258

Marguerite de Valois. Correspondance. 1569–1614. P. 319–320; 326–327.

1259

Lauzun Ph. Itinéraire raisonné de Marguerite de Valois en Gascogne. P. 329, 341.

1260

Mezeray Fr. Abregé chronologique de l'histoire de France. T. 3. Amsterdam: D. Mortier, 1740. P. 372.

1261

О миссии виконта де Дюраса в Испанию было известно Генриху III: Lettres de Henri III. T. VII. P. 160161.

1262

Mariéjol J.-H. La vie de Marguerite de Valois, reine de Navarre et de France. P. 232.

1263

Habasque F. La domination de Marguerite de Valois à Agen, d'après les pièces d'archives//Bulletin historique et philologique, 1890. P. 226–256.

1264

Сохранилось как минимум два полных письма (и упоминание о третьем) Маргариты на эту тему мелким дворянам Ажене, написанных летом 1585 г.: Marguerite de Valois. Correspondance. 1569–1614. P. 320–321; La Chesnaye-Desbois. Dictionnaire de la noblesse. T. X. Paris, 1775. P. 240–242.

1265

Bourrachot L. Agen et Marguerite de Valois, reine de Navarre//Marguerite de France, reine de Navarre et son temps. Actes du colloque d'Agen, 12–13 octobre 1991. Agen: Centre Matteo Bandello, 1994. P. 71, 76.

1266

«1585. Marguerite de Valois organize la defence de Tombebouc»; «Marguerite de Valois prend en compte l'immunité octroyée à Bias»//Archives departementales d'Agen. Mss. AD.47/DSCN1317–1322.

1267

«1585. Marguerite de Valois organize la defence de Tombebouc»; «Marguerite de Valois prend en compte l'immunité octroyée à Bias»//Archives departementales d'Agen. Mss. AD.47/DSCN1317–1322.

1268

Письма от 28 июня 1585 г. и 20 августа 1585 г.: Recueil des lettres missives de Henri IV. T.II. P. 79, 122–123.

1269

Lauzun Ph. Itinéraire raisonné de Marguerite de Valois en Gascogne. P. 338.

1270

Mariéjol J.-H. La vie de Marguerite de Valois, reine de Navarre et de France. P. 240.

1271

Письма от 23 октября и 24 декабря 1585 г.: Lettres de Henri III. T. VII. P. 189–190, 255.

1272

Lauzun Ph. Itinéraire raisonné de Marguerite de Valois en Gascogne. P. 333–334.

1273

L'Estoile P. de. Régistre-Journal du règne de Henri III. T. V. P. 44.

1274

L'Estoile P. de. Régistre-Journal du règne de Henri III. T. V. P. P. 43.

1275

Lauzun Ph. Itinéraire raisonné de Marguerite de Valois en Gascogne. P. 343.

1276

Lettres de Henri III. T. VII. P. 111.

1277

Король просил губернатора Оверни графа де Рандана подготовить зимние квартиры для Екатерины и ее окружения в Клермоне и Кюссе, «чтобы навещать королеву Наваррскую»; письмо от 23 октября 1585 г.: Lettres de Henri III. T. VII. P. 189–190; письмо самой Екатерины с этой же датой: Lettres de Catherine de Médias. T. VIII. P. 361.

1278

Marguerite de Valois. Correspondance. 1569–1614. P. 311–311.

1279

Lettres de Catherine de Médias. T. VIII. P. 376.

1280

Маргарита де Валуа. Мемуары. Избранные письма. Документы. С. 295–296.

1281

Marguerite de Valois. Correspondance. 1569–1614. P. 464–469.

1282

Вьенно Э. Маргарита де Валуа. С. 180.

1283

L'Estoile P. de. Régistre-Journal du règne de Henri III. T.V. P. 190.

1284

Lauzun Ph. Itinéraire raisonné de Marguerite de Valois en Gascogne. P. 487.

1285

Les papiers de Noailles de la Bibliothèque du Louvre/Éd. Louis Paris. Paris, 1875. P. 192–194.

1286

Маргарита де Валуа. Мемуары. Избранные письма. Документы. С. 296–298.

1287

Lauzun Ph. Itinéraire raisonné de Marguerite de Valois en Gascogne. P. 487, 493.

1288

Вьенно Э. Маргарита де Валуа. С. 182.

1289

Lettres de Henri III. T. VII. P. 422.

1290

Les papiers de Noailles de la Bibliothèque du Louvre. P. 250.

1291

Dupont-Madinier A. Passage de Marguerite de Valois à Saint-Amant-Tallende et Saint Saturnin (octobre-novembre 1586)//Proslogion: Проблемы социальной истории и культуры Средних веков и раннего Нового времени. 2017. Вып. 3 (1). С. 209–220.

1292

Lettres de Henri III. T. VII. P. 423.

1293

Marguerite de Valois. Correspondance. 1569–1614. P. 324–325.

1294

Lettres de Catherine de Médias. T. IX. Paris: Imprimerie nationale, 1905. P. 109, 177.

1295

Lettres de Henri III. T. VII. P. 425.

1296

Lettres de Henri III. T. VII. P. 432–433.

1297

Lettres de Henri III. T. VII. P. 458.

1298

Documents originaux et copies, mémoires et extraits tirés de la Bibliothèque du Roi, fonds de Béthune, Brienne, etc., pour servir aux etudes d'histoire du Dauphin sous la direction de Bossuet, et concernant les règnes de François Ier à Henri III, avec une suite de Henri IV à Louis XIV (1610–1710)//Bibliothèque nationale de France (BnF). Département des Manuscrits. Clairambault 357. XLVII. Règne de Henri III. 1583–1587//http://gallica.bnf.fr/ark:/12148/btv1b9001053r/f507.image.r=caniUac (дата обращения — 10 апреля 2018 г.).

1299

Moisan M. L'exil auvergnat de Marguerite de Valois. Édition Créer, 1999. 216 P.

1300

Solignat A.-V. L'exil auvergnat de Marguerite de Valois. La cour d'Usson, 1587–1605//Hypothèses 2008. Travaux de l'École doctorale d'Histoire. Paris: Éd. de la Sorbonne, 2009. P. 42–49.

1301

Цит по: Moisan M. L'exil auvergnat de Marguerite de Valois. Р. 96.

1302

Идея женить Генриха Наваррского на Кристине Лотарингской, внучке королевы-матери принадлежала самой Екатерине Медичи, мечтавшей тем самым примирить три рода — Валуа, Бурбонов и Гизов, но не была поддержана ни одной из сторон: Moisan M. L'exil auvergnat de Marguerite de Valois. Р. 94.

1303

Marguerite de Valois. Correspondance. 1569–1614. Р. 493–494.

1304

Jensen L. de. Diplomacy and dogmatism. Bernardino de Mendoza and the French Catholic League. Cambridge: Cambridge University press (Mass.), 1964. P. 74–75.

1305

Vaissière P. de. Marguerite de Valois et la Ligue en Auvergne//Revue des questions historiques. № 131, 1938 (Janvier). P. 32–33.

1306

Marguerite de Valois. Correspondance. 1569–1614. Р. 588.

1307

Цит по: Moisan M. L'exil auvergnat de Marguerite de Valois. Р. 104.

1308

Boucher J. Deux épouses et reines à la fin du XVIe siècle. P. 347–348.

1309

Marguerite de Valois. Correspondance. 1569–1614. Р. 338.

1310

Solignat A.-V. L'exil auvergnat de Marguerite de Valois. La cour d'Usson, 1587–1605. P. 44–47.

1311

Mariéjol J.-H. La vie de Marguerite de Valois, reine de Navarre et de France. P. 275.

1312

Шишкин В.В. Французский двор в конце Гугенотских войн: потеря единства и проблема воссоздания//Королевский двор в политической культуре средневековой Европы. Теория. Символика. Церемониал/Под ред. Н.А. Хачатурян. М: Наука, 2004. С. 46–47.

1313

Mariéjol J.-H. La vie de Marguerite de Valois, reine de Navarre et de France. P. 275.

1314

Marguerite de Valois. Correspondance. 1569–1614. P. 507.

1315

В Национальном Архиве Франции сохранились только отрывочные счета ее дома за 1594–1596 гг. и за 1599 г.: https://www.siv.archivesnationales.culture.gouv.fr/siv/rechercheconsultation/consultation/pog/consultationPogN3.ac tion?nopId=c614vua16c9–1qjglrcthn8vm&pogId=FRAN_POG_02&search= (дата обращения — 11 апреля 2018 г.).

1316

Thou J.-A. Histoire universelle. T. XI. Londres, 1734. P. 129.

1317

Anselme de Sainte-Marie. Histoire généalogiqe et chronologique de la maison royale de France. T. VIII. Paris. 1733. P. 435; Officiers domestiques de la maison de la Reyne Catherine de Medicis. P. 3.

1318

Marguerite de Valois. Correspondance. 1569–1614. P. 339.

1319

Marguerite de Valois. Correspondance. 1569–1614. P. 370.

1320

Marguerite de Valois. Correspondance. 1569–1614. P. 341–343.

1321

Marguerite de Valois. Correspondance. 1569–1614. P. 444.

1322

Solignat A.-V. L'exil auvergnat de Marguerite de Valois. La cour d'Usson, 1587–1605. P. 47.

1323

Brantôme. Recueil des Dames, poesies et tombeaux. P. 141.

1324

Scaliger J.-J. Scaligerana. T. II. Amsterdam: Covens & Mortier, 1740. P. 468–471.

1325

Brantôme. Recueil des Dames, poesies et tombeaux. P. 148–149.

1326

Вьенно Э. Маргарита де Валуа. С. 210–212; Шишкин В.В. Королевский двор и политическая борьба во Франции в XVI–XVII вв. С. 80–83.

1327

Шишкин В.В. Французский двор в конце Гугенотских войн: потеря единства и проблема воссоздания. С. 46–51.

1328

Маргарита де Валуа. Мемуары. Избранные письма. Документы. С. 127.

1329

Le Roux N. La faveur du roi. P. 711–716.

1330

Accord passé entre Henri IV et le Duc de Guise (Vernon, 13 décembre 1594)//Pigaillem H. Les Guises. P. 323–324.

1331

Estat des officiers domestiques de la maison du Roy Henri IIII dépuis l'an 1590 jusques et compris 1610//Officiers des maisons des roys, reynes, etc. depuis Saint Louis jusqu'à Louis XIV/Bibliothèque nationale de France (BnF). Département des Manuscrits. Français. Ms 7854. P. 118r. (дата обращения — 13 апреля 2018 г.).

1332

Estat des officiers domestiques de la maison du Roy Henri IIII dépuis l'an 1590 jusques et compris 1610. P. 188v; Jouanna A., Boucher J. et als. Histoire et Dictionnaire des Guerres de religion. P. 1088–1091.

1333

Шишкин В.В. Дворянское окружение Людовика XIII//Французский ежегодник, 2001. М.: URSS, 2001. С. 110–111.

1334

Martysheva L. Le pari de l'Hérétique. Les Prélars royalistes et la legitination de Henri IV/Sous la dir. de Denis Crouzet. Thèse, 23 mars 2018//http://lettres.sorbonne-universite.fr/IMG/pdf/martvsheva lana 2018 position de these.pdf (дата обращения — 12 апреля 2018 г.).

1335

Estat des officiers domestiques de la maison du Roy Henri IIII dépuis l'an 1590 jusques et compris 1610. P. 183v; Du Peyrat G. Histoire ecclésiatique de la cour. P. 435, 443.

1336

Mémoires de Mr Philippe Hurault, comte de Cheverny. La Haye, 1720. T. I. P. 142.

1337

Recueil général des anciennes lois françaises. 1589–1610/Éd. MM. Isambert, Decrusy, Jourdan. T. XV. Paris: Belin, 1829. P. 3–5.

1338

Inventaire des arrêts du Conseil d'État (règne de Henri IV)/Éd. N. Valois. T. I. Paris: Imprimerie nationale, 1886. P. 1.

1339

Генрих IV сеньору де Канзийону, 10 января 1592 г./Ангар Л., Шишкин В.В., Герасимова Е.С. Неизвестные письма и документы Генриха IV Французского из архивных собраний Санкт-Петербурга и Москвы (1577–1608)//Proslogion. Проблемы социальной истории и культуры Средних веков и раннего Нового времени. Вып. 3 (1), 2017. С. 276–278.

1340

Recueil général des anciennes lois françaises. 1589–1610. P. 39.

1341

Inventaire des arrêts du Conseil d'État (règne de Henri IV). P. 39, 59.

1342

Recueil général des anciennes lois françaises. 1589–1610. P. 91.

1343

Inventaire des arrêts du Conseil d'État (règne de Henri IV). P. 109.

1344

Recueil général des anciennes lois françaises. 1589–1610. P. 75.

1345

Recueil général des anciennes lois françaises. 1589–1610. P. 119.

1346

Ordonnance du roy qu'il ne sera pourveu à quelque charge que ce soit de sa maison par quelque vaccance que ce soit jusques à ce qu'ilz soient réduicts au nombre ancient (1597)//Règlement de la maison du Roi et des principaux officiers servans en icelle. P. 123r.

1347

Conditions de la capitulation de Noyon adressée à François Blanchard, sieur des Cluseaux, gouverneur de Noyon pour la Ligue (1594)//Ангар Л., Шишкин В.В., Герасимова Е.С. Неизвестные письма и документы Генриха IV Французского из архивных собраний Санкт-Петербурга и Москвы (1577–1608). С. 284–287.

1348

Estat des officiers domestiques de la maison du Roy Henri IIII dépuis l'an 1590 jusques et compris 1610. P. 190v., 196r, 206v.

1349

Extraict de l'Estat général des officiers de la maison du roy expédié en l'année 1599/Règlement de la maison du Roi et des principaux officiers servans en icelle. P. 123v.

1350

Extraict de l'Estat général des officiers de la maison du roy expédié en l'année 1599. P. 124r.

1351

Шишкин В.В. О чем не вспомнила королева Франции и Наварры. С. 226–229.

1352

Boucher J. La cour de Henri III. P. 50.

1353

Шишкин В.В. Эволюция французского королевского двора в конце XVI — первой трети XVII вв.//Средние века. Вып. 59. М.: Наука, 1997. С. 145.

1354

Traité des droits, fonctions, franchises, exemptions, prerogatives et privileges. T. II. P. 151–158, 172–173.

1355

Vallière P. de. Histoire du régiment des gardes suisses de France (1567–1830)//Revue Militaire Suisse. № 56 (1), 1911. P. 15–18.

1356

Мунье Р. Убийство Генриха IV. С. 131–259.

1357

Таллеман де Рео Ж. Занимательные истории. С. 16.

1358

Бабелон Ж.-П. Генрих IV. C. 505–509.

1359

Fumaroli M. Le ‘langage de cour' en France: problèmes et points de repères//Europaische Hofkultur im 16. und 17. Jahrhundert/Ed. A.Buck et als. T. II. Hamburg, 1981. S. 23–32.

1360

Таллеман де Рео Ж. Занимательные истории. С. 36.

1361

Вьенно Э. Маргарита де Валуа. С. 232–234.

1362

L'Estoile, P. de. Mémoires-Journaux. Journal de Henri IV. Vol. IX. Paris: Librairie des bibliophiles, 1881. P. 214–215.

1363

Le Mercure François, 1612. P. 412, etc.

1364

Малинин Ю.П. Франция в эпоху позднего средневековья. С. 116–186.

1365

Knecht R.J. The French Renaissance Court. P. 60–63.

1366

Debbagi Baranova T. À coups de libelles. Une culture politique au temps des Guerres de Religion (1562–1598)/Préface de D. Crouzet. Genève: Droz, 2012. P. 25–40.

1367

Эльфонд И.Я. Ф. Отман — юрист, историк, политический мыслитель и идеолог гугенотов//Отман Ф. Франкогаллия/Публ., вступ. ст., комм. И.Я. Эльфонд. М.-СПб.: Центр гуманитарных инициатив, 2015. С. 20.

1368

Вьенно Э. Маргарита де Валуа. История женщины. История мифа. С 245 и далее.

1369

См., например, две характерные книги довольно известных историков: Erlanger Ph. La reine Margot ou la rébellion. Paris: Perrin, 1979; Garrisson J. Marguerite de Valois. Paris: Fayard, 1994.

1370

В отечественной историографии французские памфлеты XVI–XVII вв. как исторический источник исследовал А.Е. Озолинг: Французская памфлетистика при Старом порядке//От Старого порядка к Революции/Сб. ст. под ред. В.Г. Ревуненкова. Л.: Изд-во ЛГУ, 1988. С. 51–63.

1371

Михайлов А. Д. Агриппа Д'Обинье, или Осень Ренессанса//От Франсуа Вийона до Марселя Пруста. Страницы истории французской литературы Нового времени (XVI–XIX века). Т. 1. М., Языки славянских культур, 2009. С. 275–318; Aubigné A.-Th. d'Oeuvres Complètes/Éd. E. Réaume et F. Caussade. T. 2. Paris, A. Legouëz, 1877. P. 655–682.

1372

См., например: Géruzez E. Essais d'histoire littéraire. Paris, Hachette, 1839. P. 152.

1373

Aubigné A.-Th. d'. Histoire universelle/Éd. Alphonse de Ruble. T. I–X. Paris: Renouard, 1886–1899. Современная публикация была осуществлена Андре Тьерри (André Thierry): 11 vols. Genève, Droz, 1981–2000. В этом сочинении, большая часть которого отражает историю французских гражданских войн второй половины XVI в., образ Маргариты де Валуа представлен в весьма искаженном, по большей части, негативном свете.

1374

Обинье Т.-А. д'. Приключения барона де Фенеста. Жизнь, рассказанная его детям. С.187, 194.

1375

Jouanna A., Boucher J. et als. Histoire et Dictionnaire des Guerres de Religion. P. 1178–1179.

1376

[Palma-Cayet P.]. Divorce satyrique ou les amours de la reine Marguerite. Bruxelles: Gay et Doucé, 1878.

1377

Yardeni M. Esotérisme, religion et histoire dans l'œuvre de Palma Cayet//Revue de l'histoire des religions. Année 1981. Vol. 198. № 3. P. 285–308.

1378

Vaissière P. de. Le Divorce Satyrique ou les Amours de la Reine Margot//Revue des Questions Historiques. N 125 (1936). P. 131–139; Бабелон Ж.-П. Генрих IV. С. 519–523.

1379

РНБ. Отдел рукописей: Fr. Q. IV. № 34; Bertrand G. Catalogue des manuscrits français de la Bibliothèque de Saint-Pétersbourg. Paris: Imprimerie nationale, 1874. P. 143–144.

1380

О чем свидетельствует неповторимый рисунок с двумя боковыми лилиями — возможно, произведенный в мастерской эмигранта-гугенота: Heawood E. Watermarks. Mainly of the 17th and 18th centuries/Monumenta chartae papyraceae historiam illustrantia. T. I. Hilversum, 1957. P. 30.

1381

Вьенно Э. Маргарита де Валуа. История женщины. История мифа. С. 255–260; Viennot E. Agrippa d'Aubigné, Marguerite de Valois et le Divorce satyrique//Albineana, № 7. 1997. P. 87–111.

1382

Вьенно Э. Маргарита де Валуа. История женщины. История мифа. С. 259.

1383

Et de sa bouche sortait un glaive: les monarchomaques au XVIe siècle/Etudes réunies par P.-A. Mellet. Genève: Droz, 2006.

1384

Одно их перечисление заняло было довольно много места, см., например: Бабелон Ж.-П. Генрих IV. С. 219; Boucher J. Marguerite de France//Jouanna A., Boucher J. et als. Histoire et Dictionnaire des Guerres de religion. P. 1074–1078; Boucher J. Deux épouses et reines à la fin du XVIe siècle: Marguerite de Valois et Louise de Lorraine. P. 168; Wanegffelen Th. Catherine de Medicis. Le povoir au féminin. P. 383–388.

1385

Две из них построены только на материале «Сатирического развода»: Castarède J. La triple vie de la reine Margot. Paris: France-Empire, 1992 (в приложении к этой книге даже приложен текст самого памфлета кельнского издания 1663 г.); Кастело А. Королева Марго. М.: Молодая гвардия, 1999.

1386

Sealy R.J. The Myth of the Reine Margot. Toward the Elimination of a Legend. N.-Y.: Peter Lang, 1994; Шишкин В.В. Грустные размышления по поводу книг Василия Балакина «Генрих IV» и «Екатерина Медичи»//Электронный научно-образовательный журнал «История», 2015. T. 6. Выпуск 4 (37) [Электронный ресурс]. URL: http://historv.ies.su/s207987840001049–2–1 (дата обращения — 16 апреля 2018 г.).

1387

Мы использовали электронную версию этого текста, сделанную на основе кельнского издания 1693 г.: http://www.pourlhistoire.com/docu/divorce%20satvrique.pdf (дата обращения — 16 апреля 2018 г.). Далее — Divorce satyrique (нумерация приведена в соответствии с электронной версией).

1388

Мунье Р. Убийство Генриха IV. С. 77 и далее.

1389

Divorce satyrique. P. 3.

1390

Divorce satyrique. P. 5.

1391

Divorce satyrique. P. 4.

1392

Левит (10:11–21; 18:6–18).

1393

Divorce satyrique. P. 8. На деле у Маргариты вообще не было детей.

1394

Divorce satyrique. P. 12.

1395

Divorce satyrique. P. 6.

1396

Divorce satyrique. P. 3.

1397

L'Estoile P. de. Mémoires et Journal depuis la mort de Henri III jusqu'en 1611//Nouvelles collection des mémoires/Éd. Michaud et Poujoulat. T. XV. Paris: Didier, 1854. P. 488.

1398

Divorce satyrique. P. 4.

1399

Шишкин В.В. «Схватить королеву Наваррскую»: беглый двор Маргариты де Валуа в 1585–1587 гг. С. 225.

1400

«Pour servir d'instruction aux commissaries deputez par Sa Majesté à l'effect de la separation de leur marriage».

1401

Divorce satyrique. P. 4.

1402

Divorce satyrique. P. 6–8.

1403

Divorce satyrique. P. 11.

1404

Aubigne Th.-A. d'. Histoire universelle/Éd. André Thierry.T. IX. Genève, Droz, 1995. P. 341.

1405

Viennot E. Agrippa d'Aubigné, Marguerite de Valois et le Divorce satyrique//Albineana. Cahiers d'Aubigné. Année 1996. Р. 87–111.

1406

Aubigne Th.-A. d'. Histoire universelle. T. IX. P. 74.

1407

Jouanna A. Palma-Cayet Pierre II Jouanna A., Boucher J. et als. Histoire et Dictionnaire des Guerres de religion. P. 1178–1179.

1408

Lettres du cardinal Charles de Lorraine (1525–1574). P. 610.

1409

Маргарита де Валуа. Мемуары. Избранные письма. Документы. С. 64, 118.

1410

Divorce satyrique. P. 7.

1411

Lettres de Henri III. T. VII. P. 285.

1412

Divorce satyrique. P. 9.

1413

Divorce satyrique. P. 13.

1414

Divorce satyrique. P. 14.

1415

Divorce satyrique. P. 13.

Content

Владимир Владимирович Шишкин
Королевский двор Франции в эпоху Возрождения

Введение

Глава I. Французский двор в процессе эволюции: от Средневековья к Ренессансу

§ 1. Институциональное и социальное развитие двора в средневековую эпоху

1.1. Дворец-двор Меровингов-Каролингов

1.2. Главные должности двора Капетингов: видимость преемственности

1.3. Трансформации двора и его служб при Людовике Святом

1.4. Структура и институциональное развитие двора в позднее Средневековье

1.5. Куриальный персонал и его социально-политическая роль

1.6. Благородный социум двора: рыцари, дворяне, придворные, фавориты

1.7. Сеньориальные дворы Франции XV в.

§ 2. Политические и организационные трансформации ренессансного двора при Франциске I и Генрихе II (1515–1559)

2.1. Влияние сопредельных дворов

2.2. Правовая формализация положения служащих двора

2.3. Иерархия должностей и рангов

2.4. Коронные должности и главные службы дома короля

2.5. Военный двор

2.6 Церковный двор

2.7. Публичные церемонии

Глава II. Двор Екатерины Медичи и Карла IX (1560–1574)

§ 1. Дамский двор и его место в системе большого двора

1.1. Изменения в положении королевы Франции

1.2. Королева-мать и ее полномочия

1.3. Церемониал двора королевы

1.4. Структура дома королевы/дамские должности

1.5. Структура дома королевы/мужские должности

1.6 Персональное окружение Екатерины Медичи

Дамы

Фрейлины

Мужчины

§ 2. Куриальная реформа и Регламенты двора в 1560 — начале 1570-х гг.

2.1. Идеальный церемониал двора в представлении Екатерины Медичи

2.2. Регламенты Карла IX

§ 3. Корона и герцоги де Гиз-Лотарингские

3.1. Политическая борьба при дворе в 1559–1572 гг.

3.2. Попытка куриального переворота 1572 г.

Глава III. Расцвет и крушение двора Генриха III Валуа (1574–1589)

§ 1. Структура двора и должностные инструкции согласно «Регламентам» 1570-х — 1580-х

1.1. «Ответы» герцогу де Гизу

1.2. Церковный двор

Руководители двора

Функции и церковный церемониал

1.3. Светский двор

Службы Главного распорядителя двора

Королевская палата

Конюшенное ведомство двора

Охотничьи службы

1.4. Военный двор

§ 2. Церемониал двора в 1580-е гг.

2.1. Организационно-правовое конституирование знати

2.2 Источники церемониала 1585 г.

2.3. Церемониал мужского двора

2.4. Церемониал дамского двора

§ 3. Организационный распад двора в конце 1580-х гг. и его политические последствия

3.1. Последний Регламент (1589)

3.2. Четыре двора одного королевства

Глава IV. Двор Маргариты де Валуа, королевы Наваррской, и политические судьбы двора Франции

§ 1. Двор дочери Франции (1578 г.)

1.1. Дамы Маргариты

1.2. Мужчины дома королевы Наваррской

§ 2. Религия и политика при дворе Маргариты де Валуа

2.1. Королева Наваррская в поисках межконфессиональной гармонии

2.2. Двор-медиатор: между Парижем и Нераком в 1579–1581 гг.

2.3. Епископ Аженский и церковный двор Маргариты

§ 3. Двор последней Валуа в 1583–1605 гг.

3.1. Маргинализация двора Маргариты в 1583–1585 гг.

3.2. Феномен «беглого двора» королевы в 1585–1587 гг.

3.3. Двор в изгнании в 1587–1605 гг.

Глава V. Институт королевского двора в конце XVI в.

§ 1. Воссоздание французского двора при Генрихе IV

1.1. Военный двор в 1589–1594 гг.

1.2. Регламентация придворной жизни 1590-х гг.

§ 2. Двор в зеркале критики

Заключение. Двор в XVI в.: итоги эволюции института власти и управления

Список сокращений

Список источников и литературы

Примечания