«Русская верность, честь и отвага» Джона Элфинстона Повествование о службе Екатерине II и об Архипелагской экспедиции Российского флота Исследование, перевод с английского и комментарии Елены Смилянской и Юлии Лейкин

ВВЕДЕНИЕ

В 1769 г. из Кронштадта вокруг всей Европы в Восточное Средиземноморье отправились две эскадры Балтийского флота Российской империи. Командовать первой эскадрой, состоявшей из 16 судов, был назначен немолодой адмирал Григорий Андреевич Спиридов (1713–1790), и 17/28 июля его эскадру провожала сама императрица. Вторая эскадра в составе восьми судов вышла 9/20 октября под командой энергичного шотландца Джона Элфинстона (1722–1785), которого лишь в июне того же 1769 г. пригласили на российскую службу и пожаловали чином контр-адмирала.

Осенью 1768 г. началась Русско-турецкая война, и поход российских эскадр должен был привести к открытию нового театра боевых действий на Балканах, в Греческом архипелаге и в Малой Азии, отвлекая силы Османской империи с традиционных для русско-турецких войн днестровского, причерноморского и дунайского направлений. По мнению британского историка М. С. Андерсона, «неожиданное появление этих сил в Средиземноморье было одним из наиболее поразительных событий восемнадцатого века»[1].

Переход российских эскадр сопровождался драматическими коллизиями. Прибытие кораблей к берегам Мореи (Пелопоннеса) в течение февраля – мая 1770 г. было отмечено антиосманским восстанием греков, но восстание к июню 1770 г. потерпело поражение и вскоре было жестоко подавлено. Русским пришлось прекратить сухопутные операции в Морее, покинуть Наварин и земли Мани на юге Пелопоннеса, но в морских сражениях российский флот ожидал успех. Эскадра Элфинстона первой вступила в столкновение с превосходящими силами турецкого флота при Наполи ди Романия (совр. Нафплион), а затем объединенные российские силы одержали победы в Хиосском сражении и Чесменской битве 24–26 июня/5–6 июля 1770 г.

После Чесменской победы, которой «совершеннее быть не может…»[2], командующий всеми российскими операциями в Архипелаге граф А. Г. Орлов направил контр-адмирала Элфинстона с тремя линейными кораблями, двумя фрегатами и пинком к Дарданеллам. Этот отряд без успеха атаковал дарданелльские укрепления, но блокировал пролив, сделав временной базой ближайший к Дарданеллам остров Имброс. Орлов же с основными силами флота с 19/30 июля по 26 сентября/7 октября 1770 г. осаждал остров Лемнос, намереваясь сделать его базой российского флота в Архипелаге. Это почти удалось, но к осажденным на Лемносе прибыло турецкое подкрепление, и Орлов снял осаду. Флот вынужден был отойти на юг и начать создавать свое место базирования на острове Парос. В ноябре 1770 г. граф А. Г. Орлов передал командование в Архипелаге адмиралу Г. А. Спиридову, подчинив ему и Элфинстона. В конце ноября 1770 г. братья Алексей и Федор Орловы отбыли из Архипелага, а вскоре вслед за ними в Ливорно, а затем в Петербург был вызван и контр-адмирал Джон Элфинстон, который в 1771 г. вынужден был покинуть российскую службу.

О подробностях этих событий Джон Элфинстон повествует в сочинении с длинным названием «Russian Faith, Honor & Courage displayed In a Faithful Narrative of the Russian Expedition by Sea In the Years 1769 & 1770 by Rear Admiral John Elphinston, Late Commander in Chief of a Squadron of Her Imperial Majesty Ships and Captain in His Majesty’s Royal Navy, Compiled from Original Letters, Papers & Journals with an Account of the Treatment, the Author Received from the Court of St. Petersbourg, with Everything that Has Happened to Him since He Left that Court, in order to Obtain Justice from the Empress for His Acknowledged Service» (далее – «Повествование»).

Автограф этого сочинения в составе коллекции бумаг Джона, его сына Самьюэла и внука Александера Фрэнсиса Элфинстонов был приобретен Библиотекой Принстонского университета и поступил в рукописный отдел Библиотеки в 2003 г. (коллекция была дополнена в 2010 г.)[3]. Таким образом, изучение коллекции Элфинстонов началось только в последние годы[4].

Историкам открылся архивный комплекс, удивительный по значимости содержащейся в нем информации. Он не только позволяет детально анализировать события Архипелагской экспедиции – первого военного похода России в Средиземноморье, – но и содержит новые данные об этом многократно описанном в историографии военном походе. Джон Элфинстон немало пишет об особенностях управления Российским флотом екатерининского времени, он сравнивает передовой для его времени британский образец с российским и отмечает недостатки и достоинства каждого, подготовку офицерского состава и способности нижних чинов (причем в последнем случае сравнение оказывается в пользу российских матросов). На страницах «Повествования» предстают картины доков и портовых ремонтных баз в Кронштадте, Копенгагене и Портсмуте, а также временных стоянок флота на островах Имброс и Тассос, в Порто-Мудро на Лемносе и др. За свою короткую двухлетнюю службу Российской империи Элфинстон неоднократно встречался с императрицей Екатериной II, которой он восхищался и не случайно посвятил ей свое «Повествование». Описания этих встреч с императрицей в Петербурге, Петергофе и Царском Селе, безусловно, добавляют красок в наши представления о личности Екатерины и о ее дворе. В России Элфинстон знакомится и с будущим императором Павлом I, с выдающимися деятелями екатерининской плеяды – Никитой Ивановичем Паниным, братьями Орловыми, Иваном Григорьевичем Чернышевым, Григорием Андреевичем Спиридовым. На российской службе его сводит судьба с видными дипломатами Михаилом Михайловичем Философовым, Алексеем Семеновичем Мусиным-Пушкиным, с теми, кто только в будущем станет гордостью российской дипломатии (например, графом Андреем Кирилловичем Разумовским), кто составит элиту Российского флота, дослужившись до адмиральских чинов, – с Самуилом Карловичем Грейгом, Александром Ивановичем Крузом, Фомой Фомичем (Томасом) Макензи, Иваном Яковлевичем Баршем, Степаном Петровичем Хметевским, Федотом Алексеевичем Клокачевым и др. Их словесные портреты или данные им мимоходом характеристики, их письма – как известные, так и публикуемые впервые – позволяют читателю не только оценить драматургию великих и малых событий, но и почувствовать «вкус» и «голос» времени.

Таким образом, с уверенностью можно сказать, что мемуарное «Повествование» Элфинстона относится к редким по значению военным нарративам XVIII в.

Во вводных статьях к переводу мы представляем ряд исследований, ставших результатом поиска документов о Джоне Элфинстоне, об описываемых им событиях и явлениях, о героях его «Повествования».

В биографическом очерке об авторе «Повествования» и о наследниках его архива центральной темой является российская судьба Элфинстонов. Не только контр-адмирал Джон Элфинстон, но и трое его сыновей были офицерами Российского флота. О британском опыте морской службы Джона Элфинстона и о его «героической биографии» британского моряка, капитана Королевского флота сведения собрал его внук Александер Фрэнсис, и эти сведения мы помещаем в Приложении к «Повествованию» Джона Элфинстона. Александер Фрэнсис Элфинстон более других потомков интересовался и бумагами деда, создав новые редакции публикуемого здесь сочинения (об этом см. Археографическую справку).

Отдельный раздел посвящен особенностям «Повествования» Джона Элфинстона – сочинения, безусловно, обиженного иностранца, но человека, заботящегося о своем честном имени: его сочинение содержит в целом достоверные свидетельства очевидца важных событий российской истории. Это не исключает того, что оценки многих событий в «Повествовании» Элфинстона нередко носят резкий, эмоционально окрашенный, а порой и предвзятый характер.

Представляя читателям перевод «Повествования» Элфинстона, мы полагали важным проанализировать и спорные вопросы истории Первой Архипелагской экспедиции, новые аргументы к разрешению которых содержатся в публикуемом здесь пространном нарративе. Прежде всего это вопросы стратегии и тактики военных операций Элфинстона, А. Г. Орлова и Г. А. Спиридова в 1770 г., включая сражение при Наполи ди Романия, Чесменскую битву, осаду Лемноса и блокаду Дарданелл.

Отдельное исследование родилось в процессе комментирования данных Элфинстона о людях, окружавших его на российской службе, и о его британских знакомых: о претендующих на роль покровителей Элфинстона Н. И. Панине и И. Г. Чернышеве, о его антагонистах А. Г. Орлове и Г. А. Спиридове, о подчиненных контр-адмирала и о его высокопоставленных соотечественниках – лордах Чарльзе Каткарте и Томасе Говарде Эффингеме.

Особенностям британского опыта морского дела, ради которого и был приглашен Элфинстон на российскую службу, посвящен очерк Ю. Лейкин. Оценка Элфинстоном Российского флота и его представления о правильном командовании эскадрой опирались на опыт многолетней службы в Королевском флоте Британии, а этот флот значительно изменился после Семилетней войны (1756–1763 гг.). Элфинстон был уверен в преимуществах британской модели управления флотом и считал, что английские новации самым лучшим образом будут способствовать российской Архипелагской экспедиции. Но оказалось, что его английский опыт стал не только преимуществом, но и препятствием для его успеха в России.

При подготовке русского перевода сочинения Джона Элфинстона приводимые мемуаристом документы и факты были по возможности проверены по известным нам архивным собраниям и публикациям. Е. Б. Смилянская работала с документами, хранящимися в РГА ВМФ (фонды Д. Элфинстона, Г. А. Спиридова, И. Г. Чернышева, Адмиралтейств-коллегии и др.), АВПРИ (фонды «Сношения с Англией», «Лондонская миссия», «Секретнейшие дела – Перлюстрации», «Копенгагенская миссия» и др.), Национальной библиотеке Шотландии (NLS) и Национальных архивах Великобритании (TNA) и Архиве Шотландии (NRS). Юлия Лейкин работала с материалами Национальных архивов Великобритании (TNA), а также с документами Рукописного отдела библиотеки Принстонского университета (JEP).

В случае, когда нам оказывались доступными переводы корреспонденции Джона Элфинстона на русский язык, выполненные в XVIII в. (архивные или изданные в МИРФ[5]), они учитывались и отмечались в комментариях, однако мы их вновь перевели как часть авторского «Повествования», стараясь сохранить устаревшие лексические обороты XVIII в. В публикации оговариваются значимые разночтения между текстами писем, распоряжений, инструкций, включенными в «Повествование», и их известными переводами XVIII–XIX вв. Приказы Д. Элфинстона приводятся по рукописному Сборнику приказов контр-адмирала Джона Элфинстона в переводе на русский язык Д. Ньюмана (РГА ВМФ. Ф. 189. Оп. 1. Д. 9), текст Рескрипта, данного контр-адмиралу Джону Элфинстону 25 сентября 1769 г., приводится по русскому оригиналу (РГА ВМФ. Ф. 179. Оп. 1. Д. 147. Л. 2–16 об.; Там же. Д. 148. Л. 280–310). Письма к Элфинстону на русском языке, ныне хранящиеся в Архиве Шотландии, приводятся по текстам оригиналов (NRS, GD 156/69). В этих случаях сохраняются лексические особенности русского текста согласно Правилам издания исторических источников нового времени.

В переводе «Повествования» знаки препинания, а также прописные буквы ставятся согласно современным нормам русского языка: Ваше императорское величество, Ее величество, Королевский флот Британии, Адмиралтейств-коллегия, Коллегия иностранных дел и проч.

В рукописи «Повествования» Джона Элфинстона имеются авторские подчеркивания, которые при переводе были сохранены. Везде, если специально не оговорено, курсив и полужирный шрифт наши.

Элфинстон вносил в рукопись многочисленные исправления, комментарии и дополнения, обычно помечая в тексте знаком *, к какой фразе или слову они относятся, и эти знаки в публикации были сохранены. Все дополнения, вынесенные на поля, а также восстановленные зачеркнутые тексты специально оговорены и отмечены в начале и в конце знаком *.

Квадратные скобки в переводе означают примечания переводчиков и специально в каждом случае не оговариваются. Угловые скобки <…> используются при сокращении оригинального текста источника.

Элфинстон использует круглые скобки, и они сохранены в переводе; также в круглых скобках курсивом в отдельных случаях приводятся английские соответствия в оригинальном тексте.

Даты в тексте приводятся так, как они даются в оригинале Элфинстона, но поскольку мемуарист использовал как юлианский календарь (иногда указывая «old style» «O. S.», а чаще нет, особенно приводя тексты корреспонденции и русские документы), так и григорианский, в квадратных скобках приводятся соответствия дат[6]. В походе Элфинстон чаще использует навигационные, или морские, сутки, которые начинаются не после полуночи, а с полудня[7].

Имена, встречающиеся в тексте «Повествования» Д. Элфинстона, в переводе даются без искажений, допущенных автором при транслитерации или записи со слуха. В случаях серьезного искажения имен мы сочли необходимым привести латиницей имя, как в оригинале. Большинство имен, упоминаемых Элфинстоном в «Повествовании», кратко откомментированы при их первом упоминании. Английские имена и фамилии приведены согласно кн.: Рыбакин А. И. Словарь английских личных имен. Изд. 2-е. М.: Русский язык, 1989; Он же. Словарь английских фамилий: Ок. 22700 фамилий. М.: Русский язык, 1986.

Джон Элфинстон, указывая географические названия, нередко передавал их так, как услышал или нашел в имевшихся в его распоряжении географических картах разного времени. При переводе мы в ряде случаев оставляли в тексте географические названия в тех вариантах, которые встречаются в российских источниках второй половины XVIII в. В Указателе географических названий помещены последовательно: название, встречающееся в переводе «Повествования», современное название по изд.: Словарь географических названий зарубежных стран. 3-е изд., перераб. и доп. М.: Недра, 1986; варианты названия в цитируемых русскоязычных источниках и англоязычный вариант, приводимый Элфинстоном.

Названия иностранных судов сохраняются в написании латиницей, а имена кораблей Российского флота приводятся по-русски. То, как мы перевели с английского названия разных типов судов, читатель найдет в указателе.

В комментариях мы почти не приводим данных об истории и особенностях упоминаемых Элфинстоном больших и малых судов, прежде всего потому, что о российских парусных судах существует справочная литература (например: Чернышев А. А. Российский парусный флот: Справочник: В 2 т. М., 2002; Широкорад А. Б. 200 лет парусного флота России. М.: Вече, 2007). Также мы не комментируем большое количество морских терминов эпохи парусного флота, уточнить которые читатель может, используя ресурсы Интернета и словари (например, Морской энциклопедический словарь: В 3 т. Л.: Судостроение, 1991).

Пунктуация и орфография при цитировании архивных документов на русском языке приводятся согласно Правилам издания исторических источников XVIII в.

Перевод сочинения Элфинстона в 2017–2019 гг. готовился Е. Б. Смилянской при поддержке Российского гуманитарного научного фонда/Российского фонда фундаментальных исследований (грант а № 17-01-00261).

Отдельная благодарность Обществу Хаклюйт (Hakluyt Society) в Лондоне за финансовую поддержку проекта, которая способствовала поездке Ю. Лейкин в Принстон и Лондон, а также получению переводчиками ряда электронных материалов. Завершению работы над проектом способствовали также средства, выделенные Эксетерским университетом на поездку Е. Б. Смилянской в Англию в 2019 г.

Перевод с английского «Повествования» Джона Элфинстона был выполнен Е. Б. Смилянской, а затем проверен и исправлен Ю. Лейкин. Большую помощь в работе над переводом оказал Алексей Анатольевич Лебедев, не только взявший на себя труд отредактировать перевод лексических оборотов и терминологии, принятых в русском парусном флоте XVIII в., но и делившийся знаниями о стратегии и тактике морских операций эпохи Элфинстона. Важную помощь оказали также Дмитрий Геннадиевич Федосов и Джеймс Дейви, объяснявшие английскую морскую терминологию, рекомендовавшие научную литературу по истории Британского флота и шотландцев на российской службе.

Появлению данного издания способствовали Денис Анатольевич Сдвижков, с энтузиазмом откликнувшийся на предложение издать перевод сочинения Д. Элфинстона в серии «Archivalia Rossica» издательства «Новое литературное обозрение», а также финансовая поддержка издания Германским историческим институтом в Москве. Неоценимую помощь при подготовке книги к печати оказал Кирилл Алексеевич Левинсон и как редактор издания, и как переводчик, щедро делившийся своим опытом и познаниями.

Рукопись издания обсуждалась в Центре по изучению XVIII века ИВИ РАН; ценные комментарии и пожелания, высказанные коллегами, позволили избежать ряда существенных погрешностей и были с благодарностью приняты.

Авторы считают приятным долгом поблагодарить коллег, способствовавших своими советами, знаниями и помощью подготовке этого издания: Иана Бишопа, Керстен Вендт, Александра Борисовича Каменского, Пола Кинана, Галину Александровну Космолинскую, Сергея Яковлевича Карпа, Ханну Ковальску, Надежду Юрьевну Плавинскую, Марию Александровну Петрову, Сергея Викторовича Польского, Ерофея Юрьевича Морякова, Иру и Алису Нордстрем, Уильяма Райна, Роя Робсона, Игоря Игоревича Федюкина, Александра Ильича и Ольгу Александровну Цапиных, Джанет Уоррал, Питера Фика, Анну Фризен.

Елена Смилянская (Национальный исследовательский университет «Высшая школа экономики»)

Юлия Лейкин (Эксетерский университет)

Исследование

ДЖОН ЭЛФИНСТОН И НАСЛЕДНИКИ ЕГО АРХИВА

Достоинства храбраго и искуснаго офицера от него отнеть нельзя.

И. Г. Чернышев – А. С. Мусину-Пушкину об Элфинстоне, ноябрь 1771 г.

Джон Элфинстон родился в 1722 г. в Шотландии в прибрежном городе Бонесс в графстве Уэст-Лотиан, там, где устье реки Форт[8] превращается в глубокий залив Северного моря. Вероятно, он принадлежал к известному шотландскому клану[9]. Если это так, то один из его дальних предков епископ Уильям Элфинстон (1431–1514) еще в 1494 г., получив буллу папы Александра VI, основал Абердинский университет. В 1510 г. другой возможный предок Джона – Александер Элфинстон – получил пэрство Шотландии, которое до настоящего времени сохраняет уже 19‐й лорд Элфинстон. В 1603 г. один из Элфинстонов – сэр Джеймс – был пожалован титулом лорда Балмерино, и Джон Элфинстон, как считали его потомки, вполне мог унаследовать этот титул и пэрство после бездетного 6‐го лорда Балмерино, но Артур Балмерино лишился головы за участие в якобитском восстании в 1746 г., и Элфинстон «по совету друзей» якобы сам отказался от этого наследства. Подтверждений этой семейной легенде найти не удается, и ветвь Балмерино считается пресекшейся в 1746 г. без упоминания об «упущенном»[10] пэрстве автора нашего «Повествования».

Впрочем, Джон Элфинстон был приглашен на российскую службу не из‐за древности и славы рода Элфинстонов-Балмерино, а благодаря приобретенному боевому опыту на долгой службе в британском Королевском флоте[11]. Он с юности выбрал морскую службу, как и его отец. В 24 года Джон стал лейтенантом флота, с 35 лет начал командовать судами (с 1759 г. – линейными кораблями в чине пост-капитана[12]).

Во время Семилетней войны (1756–1763 гг.) Элфинстон участвовал в высадке британцев на французское побережье, был ранен и даже побывал недолгое время в плену (1758), а затем в 1760–1761 гг. крейсировал у берегов Фландрии и Норвегии. Он плавал также и у берегов Америки, в частности, сражался против испанцев при взятии Гаваны в экспедиции британского адмирала Джорджа Поукока в 1762 г. и искусно провел караван судов через Багамские проливы.

В конце войны Джон Элфинстон уже командовал 60-пушечным линейным кораблем, но об адмиральском чине в Британском флоте в мирное время он мог только мечтать. И вот в 1769 г. российский посол в Лондоне граф И. Г. Чернышев пригласил его поступить на российскую службу на очень привлекательных условиях и сразу по приезде в Россию получить чин контр-адмирала[13].

К этому времени Джон Элфинстон имел уже пятерых детей, и в семье ждали шестого. Обговорив с Чернышевым все условия, включая обеспечение жены и детей на случай его кончины, Элфинстон получил разрешение короля и адмиралтейства и с двумя сыновьями – тринадцатилетним Джоном и одиннадцатилетним Самьюэлом – отправился в Петербург. Он ехал, чтобы познакомить русских с «отменным британским опытом», показать миру свои исключительные способности и составить свой капитал[14]. Первые впечатления от приема при российском дворе действительно преисполнили его осознанием важности своей миссии.

Британский посол лорд Чарльз Каткарт доносил в Лондон сразу по приезде Элфинстона: «Говорят, что контр-адмирал Элфинстон будет командовать эскадрой обшивных кораблей[15], которая вскоре будет готова к плаванию; ее предназначали под командование адмирала Спиридова. Этот джентльмен прибыл сюда в воскресенье, и я возил его в тот день в Петергоф, где его появление вызвало большое удовлетворение (great satisfaction) <…> Императрица, кажется, очень довольна этим приобретением»[16].

Встречи и конфиденциальные беседы с императрицей и графом Н. И. Паниным, экипажи из дворцовой конюшни, апартаменты во дворце рядом с покоями великого князя и ужины с юным генерал-адмиралом флота Павлом Петровичем – все это наводило Элфинстона на мысль, что именно ему уготовано возглавить секретную экспедицию российского флота, и, как видно из вышеприведенного послания Каткарта, посол разделял те же надежды.

Однако первыми неприятными событиями для Элфинстона в России становятся поездка в Кронштадт и знакомство с адмиралом Спиридовым, которого, как оказалось, уже давно назначили командовать эскадрой и который спешно готовил суда к походу в Средиземное море. Осмотр этой эскадры произвел на Элфинстона тяжелое впечатление: в Кронштадте британцу все показалось в запустении, на кораблях он не мог найти офицеров, но более всего ему не понравился сам адмирал Спиридов. Всё, прежде всего – простота адмирала, вызвало в британце протест, а потому при описании этой встречи он отметил лишь небритое лицо, грязную одежду адмирала и, главное, его шокирующую иностранца привычку к объятиям и поцелуям при встрече (Элфинстон назвал это «поцелуем Иуды»). Русский обычай приветственного поцелуя и в дальнейшем вызывал у Элфинстона брезгливость и отвращение. Впрочем, не могли привыкнуть к такой форме приветствия и другие британцы[17].

По возвращении в Петербург он составил большую записку с предложениями об усовершенствованиях на снаряжаемых кораблях, которые императрица повелела «исполнить по возможности»[18].

После отправления 18/29 июня 1769 г. эскадры Спиридова Элфинстону досталась небольшая группа судов, наспех собранных по балтийским портам (четыре линейных корабля: «Саратов» «Не Тронь Меня», «Тверь» и «Святослав»; два фрегата: «Надежда» и «Африка»; пинк «Святой Павел» и срочно отремонтированное судно «Чичагов»)[19]. Самым большим кораблем его эскадры оказался новый 80-пушечный «Святослав», который должен был идти с эскадрой Спиридова, но из‐за конструктивных недочетов вынужденно вернулся в Ревель. В дальнейшем именно с этим кораблем и его командиром И. Я. Баршем у Элфинстона было более всего проблем, и именно на этом корабле он потерпел крушение в сентябре 1771 г. на лемносской мели. Но он, как и обещал императрице, подготовил эскадру к выходу в море ко дню коронации Екатерины (22 сентября/3 октября) и покидал Санкт-Петербург, отпраздновав при дворе день рождения главы Российского флота великого князя Павла Петровича и день коронации императрицы, обласканный вниманием и готовый к великим свершениям.

Очевидно, что личные беседы с Элфинстоном в 1769 г. расположили к нему императрицу. Екатерину II впечатляли и поступавшие от российских посланников М. М. Философова из Копенгагена и А. С. Мусина-Пушкина из Лондона донесения о том, как успешно Элфинстон отремонтировал и подготовил к походу свои корабли (см. комментарии к с. 63, 176, 221, 228), доходили до Екатерины и письма самого Элфинстона, адресованные согласно субординации графу Н. И. Панину, с подробными отчетами о преодолении возникавших в походе трудностей. Во всяком случае, 8/19 января 1770 г. Екатерина писала А. Г. Орлову об Элфинстоне: «Трудолюбие, радение и ревность сего достойного человека не можно довольно похвалить, он, конечно, все на свете препятствия преодолеет»[20].

Итак, важно отметить, что заслуги Джона Элфинстона перед Российским флотом были признаны и примерно до июня 1770 г. его деятельность рассматривали в Петербурге с большим одобрением и оптимизмом. Но как только эскадра Элфинстона подошла к берегам Пелопоннеса и начались военные действия, отношение императрицы к контр-адмиралу стало быстро ухудшаться, хотя Элфинстон не проиграл ни одного сражения и в смелости ему также никто не мог отказать.

Думается, причина разочарования Екатерины II в Элфинстоне заключалась в том, что с лета 1770 г. до императрицы почти перестали доходить послания самого контр-адмирала, напротив, чаще стали приходить в Петербург критические суждения о нем. С июня 1770 г. информацию, отправляемую из Архипелага в Петербург (включая корреспонденцию Элфинстона), стал контролировать командующий Архипелагской экспедицией граф А. Г. Орлов. А ему было важно донести до государыни свою правоту, свою версию побед и поражений, переложив вину за неудачу в Морее на греков, а за дальнейшие просчеты – на Элфинстона.

Почему на Элфинстона? То ли ревность графа возбудили благожелательные рекомендации Екатерины, то ли сказалось несходство характеров заносчивого «всезнающего» шотландца и смелого до самонадеянности, но не терпящего критики Орлова. Неприязнь главы Архипелагской экспедиции к британцу-контр-адмиралу со временем только усиливалась, и именно А. Г. Орлов сделал все, чтобы Элфинстон бесславно покинул русскую службу.

Виной такой неприязни стали не только особенности «бешеного», «беспутного»[21], «безпокойного»[22] характера Элфинстона, но и его ослепление чувством превосходства представителя крупнейшей морской державы над «неумелыми» русскими. Он хотел казаться образцом, а потому не желал считаться с реалиями чуждой ему российской военно-морской системы, с иными флотскими традициями и характерами людей, не похожих на его соотечественников. Страдая от непонимания подчиненными его намерений, от незнания российских порядков и языка, он во всем винил своих «недругов», повторяя типичные для западноевропейских путешественников обвинения русских в нечистоплотности, пьянстве, суеверии, реальном или кажущемся непрофессионализме, даже трусости (впрочем, вполне вероятно, что с западноевропейской россикой Элфинстон не был серьезно знаком!)[23]. Неожиданным кажется лишь то, на кого направлял контр-адмирал свои инвективы: на признанных героев Архипелагской кампании адмирала Г. А. Спиридова, графа А. Г. Орлова, капитанов С. П. Хметевского, И. Я. Барша и др. А то были люди, способные за себя постоять.

Из «Повествования» Элфинстона впервые открывается изощренная интрига, на которую пошел А. Г. Орлов с помощью Спиридова и Грейга, чтобы удалить заносчивого британца из Архипелага. С июня 1770 г. Орлов напрямую жалуется Екатерине на «поведение» Элфинстона, далее Орлов пресек переписку Элфинстона с его «другом» Н. И. Паниным, но и этого показалось недостаточно. В декабре 1770 г. Орлов выманил контр-адмирала из Архипелага якобы «секретным» посланием, требуя приезда Элфинстона инкогнито в Ливорно, а потом и в Петербург с мнимой целью возглавить новую эскадру флота в Архипелаг. Интрига, чрезвычайно похожая на будущий известный орловский спектакль с княжной Таракановой! Интрига была подкреплена еще одним хорошо известным Орлову оружием: вбросом дезинформации в европейские газеты о растратах и даже предательстве Элфинстона. Неудивительно, что прибывший в Петербург в апреле 1771 г. контр-адмирал застал в столице радикально переменившееся к себе отношение двора и императрицы: «Я увидел многих моих старых знакомых из дворян и зарубежных министров. Первые держались с исключительной холодностью, вторые также, но их холодность была смешана с большей светскостью. Шведский министр дошел даже до того, что сказал сэру Чарльзу Ноулсу, что был удивлен увидеть меня при дворе, так как он слышал, что меня заключили в крепость…»(с. 499)[24].

Вынужденный месяцами добиваться встречи с императрицей, Элфинстон болел и переживал незаслуженную опалу. Когда он спешил из Ливорно в Санкт-Петербург, он надеялся на торжественный прием у Екатерины, к стопам которой он намеревался положить захваченные при Чесме регалии капудан-паши Османского флота (по крайней мере, он считал эти регалии таковыми!). Но по приезде в столицу при дворе он принят не был, а «трофеи Чесмы» с трудом сумел вручить без всякого триумфа лишь великому князю Павлу Петровичу. Поддержку и необходимое ему покровительство Элфинстон получил тогда только в резиденции британского посла Чарльза Каткарта.

Четыре с лишним месяца 1771 г., проведенные Элфинстоном в Петербурге в надежде на встречу и милости императрицы, имели весьма драматичный финал, о котором Элфинстон подробно пишет в завершающей части своего «Повествования». Когда он оказался наконец во дворце на церемонии целования монаршей руки, то в нарушение всех этикетных правил он вложил в руку Екатерины свою записку[25]. Нарушение этикета вызвало скандал, но записка была прочитана, и вскоре Элфинстон получил бумагу, снимавшую с него все подозрения и дававшую разрешение на отъезд из России, а также «благодарность» императрицы в размере 5000 рублей. Но то была последняя встреча некогда столь понравившегося в России британского моряка с Екатериной II.

Через три года Екатерина, еще в 1770 г. писавшая об Элфинстоне с восторгом, сообщит с презрением: «Элфинстон – настоящий безумец, всегда действующий по первому побуждению и без всякой последовательности»[26].

Осенью 1771 г. Джон Элфинстон с сыновьями вернулся в Британию, однако его злоключения, связанные с российской службой, на этом не закончились, и он продолжил их описывать в своем сочинении. В Лондоне он был взят под стражу за долги, которые делал как командир эскадры, нанимая транспортные суда, а также английских лоцманов и лекарей. Потребовались еще два года мытарств и переговоров с российским посланником в Лондоне, но главное – угрозы обнародовать секретные бумаги за подписями императрицы и Н. И. Панина, раскрывающие реальные планы российской внешней политики, чтобы его долги, наконец, были погашены (в обмен на оригиналы секретных бумаг![27]).

Пока тянулись тяжбы вокруг долгов, Элфинстон вернулся на Королевский флот капитаном большого линейного корабля, вновь крейсировал у берегов Франции, а затем и сражался с французами в Вест-Индии (при Гренаде в 1778 г. и при Ямайке в 1779 г.).

В 1779 г. капитан Королевского флота Джон Элфинстон прибыл в Англию, на этот раз окончательно, и через шесть лет скончался.

Из его 11 детей, рожденных от брака с Амелией Уорбуртон, трое служили в России: Джон, Самьюэл Уильям и Роберт Филип Родольф. Их судьба позволяет прояснить не только связи Элфинстонов с Россией, но и историю документов принстонского архива Элфинстонов, а также публикуемого здесь «Повествования».

Старший сын – Джон (1756–1801), неоднократно упоминаемый в публикуемом здесь «Повествовании», служил России только вместе с отцом с 1769 по 1771 гг., и хотя граф И. Г. Чернышев приглашал его вернуться на русскую службу, как в своем сочинении отмечал его отец, Джон этим предложением не воспользовался. В дальнейшем он дослужился до капитана британского флота, прославился в сражениях 1790‐х гг. и, кажется, закончил свои дни 17 декабря 1801 г. в Ла-Валетте на только что завоеванной британцами Мальте, не оставив прямых наследников.

Его брат Самьюэл (1758–1790 или ноябрь 1789, Кронштадт), также участвовавший в Архипелагской экспедиции и получивший увольнение вместе с отцом в июле 1771 г., через двенадцать лет, в 1783 г., вернулся на русскую службу в чине капитана 2‐го ранга. Через пять лет, во время Русско-шведской войны, Самьюэл Элфинстон получил чин капитана 1‐го ранга и за Гогландское сражение, в котором командовал кораблем «Вышеслав», был награжден орденом Св. Георгия (4-й степени)[28]. В этой войне, как отмечал в петициях его сын Александер, Самьюэл был ранен. Самьюэл Элфинстон женился в России на дочери сослуживца своего отца Александра Ивановича Круза, воевавшего капитаном в Архипелагскую экспедицию и счастливо спасшегося во время гибели «Св. Евстафия» в Хиосском сражении. К 1783 г. А. И. Круз уже дослужился до вице-адмирала. От Екатерины Александровны (урожд. Круз; 1767–1804) у Самьюэла был сын Александер, родившийся 24 сентября 1788 г. в Кронштадте незадолго до смерти отца[29].

Самьюэл Элфинстон умер не позднее 1790 г.[30] Его жена Екатерина Александровна, вероятно, вместе с сыном уехала в Англию, во всяком случае, она была погребена в 1804 г. в Англии в г. Сидмуте. Их сын уже в десятилетнем возрасте в 1798 г. вступил в британский Королевский флот и успел послужить рядом с дядей Джоном Элфинстоном-младшим и дядей капитаном Томасом Элфинстоном[31].

Восьмым ребенком в семье Джона Элфинстона-старшего стал Роберт Филип Родольф (Роман Иванович) (1769–1823), родившийся через пару месяцев после отъезда отца в Санкт-Петербург, 10 августа 1769 г.[32] Он также стал моряком и так же, как отец и два брата, служил как в британском (дослужился до лейтенанта), так и в российском флоте. Согласно «Общему морскому списку», он вступил на российскую службу из британского Королевского флота 6 ноября 1786 г., сражался в Русско-шведскую войну в 1788 г. при Гогланде и Эланде, причем был флаг-офицером при сыне столь не любимого его отцом Г. А. Спиридова – контр-адмирале Алексее Григорьевиче Спиридове. После Русско-шведской войны Роберт Филип Родольф служил и на Балтике, и на Черном, и на Средиземном морях. С 1803 г. стал капитаном 1‐го ранга российского флота. Роберт Элфинстон вышел в отставку 9 декабря 1808 г. с чином статского советника[33], но умер в Англии, был погребен в графстве Корнуолл в июне 1823 г., не оставив потомства[34].

Вероятно, после смерти Роберта Филипа Родольфа архив контр-адмирала, включая и публикуемое нами «Повествование», попадает в руки Александера Фрэнсиса Элфинстона (сына Самьюэла).

Александер Фрэнсис Элфинстон писал, что после смерти его деда Элфинстона-старшего его дядя Джон (старший наследник) был в зарубежных походах и не мог вести тяжбы относительно претензий отца, а вот Александер Фрэнсис, внук, взялся за решение этих вопросов сразу, «не теряя времени», как только бумаги архива попали к нему «как наследнику и представителю моего почившего деда вышеупомянутого Джона Элфинстона»[35]. Между кончиной Джона Элфинстона-младшего в 1801 г. и датой первой петиции о наследстве 1824 г. прошло немало времени, так что, вероятно, Александер Фрэнсис смог получить архив только в начале 1820‐х гг. (предположительно после смерти в 1823 г. дяди Роберта, хотя пока в документах не удалось найти прямых указаний на это).

Александер Фрэнсис Элфинстон (1788, Кронштадт – 1865, Сидмут)[36], прослужив Британии 16 лет, защищая колонии и воюя с Францией, в 1814 г. с наступлением мира ушел «на половинное жалованье» (аналогично современному «в запас») и тоже оказался в Российской империи: в 1819 г. он женился на Амелии Анне Лобах – дочери «старшего рижского купца» Фридриха Лобаха. Вероятно, он вместе с женой поселился в Риге или вблизи Риги в поместье Сунтажи (Sunzel) (а именно там с 1825 по 1833 г. у них рождаются дети). Судя по всему, разобрав архив деда и вспомнив рассказы о подвигах отца (этих бумаг архив не сохранил), Александер Фрэнсис решил попытать счастья: разузнать, не причитаются ли ему земли по линии отца и матери в Курляндии, и взыскать-таки предполагаемые долги Российской империи его деду. Ради этого, как он сам признавался, Александер Фрэнсис и совершил шесть поездок в Петербург, прося личного участия в его деле императоров Александра I и Николая I (прошения от 16 мая 1824 г. и от 4 марта 1830 г., от 30 марта 1836 г.[37] и от 12 декабря 1836 г.).

Как полагал Александер Фрэнсис Элфинстон (или это было семейное предание?!), за ранение и службу Самьюэла и подвиги деда Джона Элфинстона его семье было пожаловано на 12 лет имение в Курляндии, которое было освобождено от платежей в казну и приносило ежегодный доход в 2 тысячи серебряных рублей. Но по разным обстоятельствам, включая войну 1812 г., доходы от имения сократились, и Александер просил рассмотреть получение им новых земельных пожалований. В ответе Министерства финансов от 18 июля 1824 г. сообщалось, что имений у Элфинстонов в Курляндии не было, а 20 июня 1801 г. вдове капитана 1‐го ранга Самьюэла Элфинстона на 12 лет было дано право владения имением Узеня из расчета, что 700 талеров дохода от этого имения будет поступать в казну, а 700 оставаться на нужды вдовы[38]. Вероятно, в связи с кончиной Екатерины Александровны в 1804 г. имение с 1807 г. было передано в другие руки.

Получив отказ по земельным требованиям, Александер Фрэнсис с удвоенной силой продолжал добиваться возмещения не полученных дедом денежных сумм: пенсии – 2 тыс. руб. в год за 13 лет; обещанных, но не заплаченных И. Г. Чернышевым по счетам 3121 руб.; призовых командующему эскадрой – 9 тыс. руб.; 3330 руб. за флаг турецкого командующего, а также набежавших по этим суммам процентов, что к 1836 г. и составило астрономическую сумму в 215 тысяч 937 фунтов стерлингов[39]!

Нужно признать, что в России правительство неоднократно запрашивало Адмиралтейство и Морское министерство по поводу справедливости претензий капитана Александера Элфинстона, но всегда получало ответ, что с его дедом все расчеты были завершены. Окончательный отказ Николая I был сформулирован в письме А. Х. Бенкендорфа на имя британского посла лорда Дарема (через него, как и через адмирала Н. С. Мордвинова, Александер Фрэнсис продолжал «атаковать» российский двор). В сентябре 1836 г. Бенкендорф сообщал, что капитану Элфинстону запрещается впредь обращаться со своими требованиями к российскому монарху, а угрозы – в случае отказа по финансовым претензиям опубликовать составленный дедом «article» и обнародовать то, что он называет «les mauvais procédés de la Russie» («непорядочные, дурные действия России»), – полностью пресекают все возможности дальнейших ходатайств по этому делу[40]. Завершается письмо Бенкендорфа словами, что публиковать капитан Элфинстон может «все, что пожелает».

Шантаж Элфинстона-внука не удался[41], но Александер Фрэнсис исполнил свои угрозы, издав в 1838 г. отредактированную и сокращенную версию сочинения деда. Однако и в этом случае он не добился ожидаемого эффекта.

Между тем архив контр-адмирала Джона Элфинстона был сохранен и в XXI в. стал доступен исследователям именно потому, что в семье Элфинстон бумаги предка о службе в России и его сочинение с выразительным названием «Русская верность, честь и отвага, представленные в правдивом повествовании контр-адмирала Джона Элфинстона, командовавшего эскадрой кораблей Ее императорского величества и капитана флота Его королевского величества, о российской морской экспедиции 1769 и 1770 годов…», кажется, долго продолжали считать ценными бумагами.

Е. Б. Смилянская

ПОВЕСТВОВАНИЕ О ВЗЛЕТЕ И ПАДЕНИИ РОССИЙСКОЙ КАРЬЕРЫ ДЖОНА ЭЛФИНСТОНА

Я не стану занимать время моих читателей, прилагая к сему утомительный морской журнал всего путешествия, за исключением некоторых самых критических минут, которые должны повергнуть в изумление моряков всех наций.

Джон Элфинстон

Нет ничего легче, как опровергнуть этот мемуар <…>, Элфинстон – настоящий безумец, всегда действующий по первому побуждению и без всякой последовательности…

Собственноручная записка Екатерины II графу Н. И. Панину 29 февраля 1773 г.

Интерес к истории Первой Архипелагской экспедиции российского флота (1769–1775), с которой, по сути, началось военное присутствие России в Средиземноморье, не исчезает уже два с половиной столетия. О победах российского флота в Морее, Архипелаге и Леванте современники слагали стихи, сочиняли «драммы», произносили торжественные слова и проповеди, писали мемуары и дневники, значительная часть которых давно опубликована. И хотя все события этой военной акции казались хорошо изученными уже в XIX в.[42], архивные изыскания продолжают приносить новые находки, возникают и новые повороты в изучении многократно описанных событий и их действующих лиц[43].

Открытие для исследователей «Повествования» Джона Элфинстона – одного из самых пространных мемуарных сочинений екатерининского времени – вполне можно рассматривать как исключительное событие для изучающих Россию XVIII в. Через два с половиной века после описываемых в сочинении драматических коллизий исследователям открылся важный исторический источник, не считаться с информацией которого теперь едва ли возможно. «Повествование» Д. Элфинстона, без сомнения, займет свое место в одном ряду с давно известными мемуарными сочинениями и очерками участников Архипелагской экспедиции С. К. Грейга, Ю. В. Долгорукова, С. П. Хметевского, А. Г. Спиридова, С. И. Плещеева и М. Г. Коковцова[44], с менее известными дневниками К.-Л. Толя[45] и Г. Г. Кушелева[46], с журналами инженер-офицеров флота К. Реана, М. Можарова[47] и др., с нарративами британских участников экспедиции: письмами Т. Макензи и Р. Дагдейла, опубликованными в прессе в 1770 г.[48], и мемуарным сочинением нескольких анонимных авторов, вышедшим в Англии в 1772 г. [49]

Однако «Повествование» Джона Элфинстона имеет и ряд весьма существенных особенностей. Прежде всего, в отличие от других известных нам мемуаров участников Архипелагской экспедиции сочинение Элфинстона создано оскорбленным офицером, чьи героические поступки – «русская верность, честь и отвага» – были забыты или опорочены, кого, по его мнению, незаслуженно обошли в пожалованиях и почестях. А потому заранее нетрудно предположить, что многие заключения Джона Элфинстона могут показаться читателям безосновательными и предвзятыми. Едва ли это умаляет ценность публикуемого исторического источника: тенденциозность – один из признаков документов личного происхождения, но из всего ряда мемуаров об Архипелагской экспедиции «Повествование» Элфинстона, пожалуй, оказывается не только самым подробным, но и самым некомплиментарным для российского флота.

Элфинстон бывает жесток и ядовит в оценках, не склонен критически осмысливать свои возможные просчеты, не всегда последователен в суждениях о событиях и людях. Впрочем, он и не стремился представить себя равнодушным свидетелем происходящего и пережитого им на российской службе: он энергичен и эмоционален, когда речь идет о защите его чести и доброго имени. Но безосновательными сообщения Элфинстона назвать нельзя: в изложении фактов он весьма точен и честен, его рассказ хронометрирован порой по часам и даже минутам, и в этом «Повествование» бывает сродни записям судового журнала.

Элфинстон рассчитывал, что его «Повествование» о российской службе должно и может «повергнуть в изумление моряков всех наций» (с. 117), но честолюбивый контр-адмирал не претендовал на лавры писателя, захватывающего читателя рассказами о приключениях и кораблекрушениях, хотя и то и другое присутствует в его сочинении. Его цель была иной. Элфинстона интересовала не писательская слава, а награда за подвиги.

Хотя по жанру сочинение Джона Элфинстона можно отнести к морским травелогам, в большом количестве создававшимся его современниками, которые отправлялись на освоение значительно раздвинувшихся пределов ойкумены, но не перипетии долгого морского похода, не героические события войны, не назидание потомкам, не экзотика «иных земель» двигали стремлением автора начертать обширный нарратив. Он писал свой труд, чтобы доказать императрице, что без него «флот Ее императорского величества никогда бы не смог показать себя в Архипелаге <…> никогда бы не было битвы и сожжения флота при Чесме <…>, напротив, если бы следовали <…> [его] советам, то Константинополь весьма вероятно обратился бы в пепел» (с. 506). При этом контр-адмирал желал не только славы и признания, но и получения компенсации за перенесенные испытания и оскорбления, за недоплаченные призовые деньги и неназначенную пенсию. В итоге его мемуарное сочинение становилось своего рода счетом по государственному долгу Российской империи, что не могло не сказаться на стиле и информативных особенностях его труда.

Элфинстон скуп в описании своих эмоциональных переживаний или природных красот. Читатель найдет в сочинении редкие намеки на искренние дружеские чувства, пару раз обнаружит упоминания о переживаниях Элфинстона-отца в критические моменты плавания, когда опасность грозила его сыновьям. Вместе с тем не искушенный в писательском труде Элфинстон по ходу повествования вырабатывал свой авторский стиль. Его суждения о событиях и лицах, сравнительные характеристики порядков в российском и британском флотах, описания придворных церемониалов и встреч в Петербурге, Царском Селе, Копенгагене не только оказываются доказательством славы и исторической роли контр-адмирала; они содержат цепко подмеченные детали, которые позволяют читателю испытать эффект присутствия и с неослабным интересом следить за взлетом и падением российской карьеры британского моряка.

Как финансовая претензия, «Повествование» подкреплено документальными свидетельствами – копиями приказов по эскадре и отпусками его корреспонденции, прошениями на высочайшее имя, объяснительными записками, выписками из его судового журнала, банковскими счетами и прочим (эти бумаги в оригиналах и копиях, как отмечалось выше, сохранились в принстонской коллекции Элфинстонов). Расположенные в хронологическом порядке, цитируемые Элфинстоном документы составили основной каркас «Повествования».

Насыщенность сочинения цитатами из источников разных видов является существенной особенностью публикуемого текста, придавая ему дополнительную ценность. Точность цитирования Элфинстоном документов была проверена не только по бумагам его коллекции, но и по архивным подлинникам в различных фондах, так что вполне можно говорить о честности и скрупулезности автора «Повествования» в передаче информации.

Примечательно также то, что при редактировании своего текста Элфинстон не исправлял первых, сделанных по незнанию ошибок (например, при написании имени Чернышева или порта Кронштадт); он не менял и характеристик своих знакомых, которые в начале повествования могли быть положительными, а затем отрицательными. Такая, судя по всему, намеренная авторская стратегия и противоречивость суждений роднят текст «Повествования» с дневником, хотя автор не переставал вносить в свое сочинение комментарии и исправления через годы после описываемых событий.

Оригинальность и исключительная ценность издаваемого источника заключаются и в том, что его писал командующий эскадрой, не только человек самостоятельных суждений, но и стратег, планировавший крупные операции.

Наконец, иностранец Элфинстон порой видит и отмечает особенности поведения, быта, общения российских моряков, которые для русских мемуаристов были обыденными и не считались достойными упоминания.

Рассчитывал ли Джон Элфинстон, создавая свое сочинение, что оно будет опубликовано? Можно предположить, что за время создания труда, вероятно с лета 1771 до 1782 г., он неоднократно менял свое решение на этот счет. То, что Джон Элфинстон писал свои критические мемуары, не составляло секрета для его современников, и появления свидетельств обиженного контр-адмирала ждали заинтересованные читатели и в России, и на Западе. Элфинстон признается, что к написанию сочинения в июле 1771 г. его подтолкнул собственный секретарь Джонсон Ньюман, который в надежде выслужиться перед вице-президентом Адмиралтейств-коллегии графом И. Г. Чернышевым хотел передать тому критические заметки контр-адмирала. Ньюман, судя по всему, был первым читателем начала «Повествования». Однако замысел Ньюмана Элфинстону удалось разгадать, секретарь был окончательно изгнан из дома контр-адмирала, а Чернышев желаемого текста не получил. Вместе с тем возможность поведать о своих переживаниях придала силы Элфинстону в трудные месяцы его пребывания в Петербурге в ожидании военного суда и отставки.

Летом 1771 г. о злоключениях Элфинстона узнал и британский посол лорд Каткарт, самый близкий в это время человек для Элфинстона в Петербурге. Впрочем, что-то знали и французские дипломаты. В августе 1771 г. французский посланник в России Сабатье де Кабр доносил в Париж о некоем «энергичном» и «обстоятельном мемуаре» Элфинстона[50]. Позднее в апреле 1776 г. и Корберон довольно подробно изложил мнение Элфинстона относительно упущенной возможности взятия Дарданелл и самого Константинополя (предположительно, Корберон мог узнать подробности от хорошо знакомого ему графа Андрея Кирилловича Разумовского, до осени 1770 г. находившегося при Элфинстоне, или от некоего упоминаемого им Перро)[51]. Что-то о конфликте Элфинстона с А. Г. Орловым пересказывали и Клоду Карломану де Рюльеру[52]. В 1772 г. о существовании «Повествования» Элфинстона было объявлено в печати: вышедшее в Лондоне воспоминание британских участников Архипелагской экспедиции заканчивалось сообщением, что контр-адмирал Элфинстон скоро опубликует свои мемуары[53].

Слухи о сочинении Элфинстона доходили и до императрицы, которая просила графа Панина по возможности предотвратить распространение труда своего бывшего контр-адмирала.

Между тем до середины 1770‐х гг. Элфинстон не спешил с публикацией своего «Повествования» и дописывал его в ожидании момента, когда в России после окончания войны с турками произойдет распределение наградных и призовых денег за Архипелагскую экспедицию. Это случилось только в 1776 г., и хотя Элфинстон и его сыновья не были обойдены монаршими милостями, сумма в 6 тыс. рублей контр-адмиралу и в 600 рублей его сыновьям показалась Элфинстону несправедливой. В 1782 г. он попробовал в очередной раз получить средства от Российской империи и 4 июля 1782 г. направил письмо, в котором, «согласно Уставу Петра Великого», сообщал о желании получить пенсию в России и, забыв былые обиды, был даже готов ради этого вернуться в Санкт-Петербург[54]. В письме И. Г. Чернышеву Элфинстон опять пригрозил в случае отказа опубликовать свое сочинение, но, получив отказ, все-таки не исполнил угрозы. «Повествование» лежало неизданным, может быть, потому, что вместо отца в Россию в 1783 г. отправился служить его сын Самьюэл. А через два года Джон Элфинстон скончался.

Таким образом, защищая себя и свою честь, контр-адмирал российского Императорского флота британец Джон Элфинстон создал ценный исторический документ, отличающийся скрупулезной фиксацией деталей и серьезной осведомленностью автора, сообщавшего немало новых сведений, которые историкам еще предстоит проанализировать и осмыслить.

Очевидно одно: когда императрица Екатерина II в 1773 г. написала графу Н. И. Панину о том, что «нет ничего легче, как опровергнуть этот мемуар [Элфинстона]» (слова, вынесенные нами в эпиграф), она недооценила автора «Повествования» и, возможно, рассудив, насколько информированным был ее бывший контр-адмирал, все-таки распорядилась заплатить некоторые английские долги по претензиям мемуариста, сочтя, что опубликование сочинения Элфинстона будет иметь неприятные последствия для российско-британских отношений[55].

Е. Б. Смилянская

СОБЫТИЯ АРХИПЕЛАГСКОЙ ЭКСПЕДИЦИИ, КАК ИХ УВИДЕЛ ДЖОН ЭЛФИНСТОН

Мемуар самый энергичный и самый обстоятельный о том, что произошло в Архипелаге.

Сабатье де Кабр о сочинении Элфинстона. 1771 г.

Предлагаемая Элфинстоном версия истории Архипелагской экспедиции за 1769 и особенно за 1770 г. значительно разнится с героическим повествованием, которое доходило до императрицы Екатерины II в посланиях и личных сообщениях графа А. Г. Орлова[56], в реляциях других ее командиров, в которых каждый стремился оправдать свои действия, свалить на других вину за неудачи или преувеличить свой героизм[57]. Им императрица склонна была доверять больше, чем нанятому в Лондоне иностранцу, критиковавшему ее военачальников и флотоводцев. Впрочем, в дальнейшем отечественные историки, писавшие об Архипелагской экспедиции, хотя и получили доступ к той информации, которую императрица могла и не знать (к архивам канцелярий командующих, к судовым журналам, к запискам и мемуарам участников), в силу разных причин[58] следовали во многом этому своего рода «героическому канону» в интерпретации событий и характеристике действующих лиц. Более всего менялась за два века изучения, пожалуй, только оценка роли А. Г. Орлова: в советской историографии лавры главного виновника побед чаще отдавались не вельможному графу, а долго служившему адмиралу Г. А. Спиридову[59]; ныне же вновь лавры возвращаются Орлову-Чесменскому[60].

Джону Элфинстону во всех отечественных сочинениях об Архипелагской экспедиции обычно отводится весьма скромная роль: отмечается его ссора со Спиридовым, заставившая Орлова взять на себя общее командование обеими эскадрами, подняв кайзер-флаг (гюйс генерал-адмирала или главнокомандующего флотом), осуждается «авантюрная» попытка в одиночку дать бой при Наполи ди Романия, замалчивается его участие в Чесменской битве, но почти всегда говорится о том, что на Элфинстоне лежит вина за потерю корабля «Святослав» и за прорыв турецкого сикурса (подкрепления) на Лемнос, что и привело к его отставке.

В зарубежной историографии также сложились свои штампы при описании Архипелагской экспедиции российского флота, и там роль Элфинстона, напротив, часто преувеличивается. Многие позднейшие выводы зарубежной историографии, по сути, предвосхитил еще в 1776 г. Мари Даниель Бурре де Корберон, писавший: «Во время войны все морские победы приписывались графу Алексею Орлову, тогда как ими обязаны английскому капитану Элфинстону, состоявшему адмиралом на русской службе, человеку, обладающему неустрашимостью и большими дарованиями. Он сжег вместе с Алексеем Орловым турецкий флот в Чесменской гавани и собирался оттуда идти на Константинополь, но ему помешали»[61]. Опираясь на донесения из Петербурга и Константинополя британских дипломатических представителей Каткарта и Марри, на британскую прессу, на Authentic Narrative 1772 г. и мемуары Грейга, на свидетельства барона Франца Тотта и Клода Рюльера[62], западные исследователи заключают, что без поддержки Британии, без английских и шотландских капитанов и прежде всего такого опытного моряка, как Элфинстон, экспедиция могла бы не состояться[63].

Турецкая историография, основывающаяся в основном на тех же иностранных источниках, упоминает вклад Элфинстона как свидетельство английской помощи и поддержки русским во время войны, без которой русские не смогли бы одержать победу и воспользоваться выгодами, полученными после сожжения флота при Чесме (отметим при этом, что Чесменская битва в турецкой историографии описана иначе, чем в российской)[64].

Думается, что публикуемое здесь «Повествование» Элфинстона и подтверждающие или опровергающие его информацию комментарии, основанные на изучении бумаг российских и британских архивов, добавляют аргументации сторонам этого спора.

В настоящее время помимо дискуссий о роли Элфинстона и других британских моряков в становлении российского флота были высказаны различные мнения о соотношении сил российского и османского флотов при Чесме, о сильных решениях и просчетах сторон. Становится ясно, что для объективной оценки казавшихся хорошо известными событий недостает свидетельств участников, находившихся на разных «точках обзора», не готовых безоговорочно повторять свидетельства российского главнокомандующего[65]. Помимо этого ряд важный событий, последовавших за Чесменской победой российского флота, почти не нашел отражения в исследованиях либо требует дополнительных объяснений. Мнение Элфинстона по этим вопросам узнает читатель публикуемого здесь «Повествования», однако некоторые аспекты представляется важным отметить специально.

Более всего контр-адмирал Элфинстон, как свидетельствует его сочинение, гордился своими смелыми действиями в сражении против превосходящих сил противника у Наполи ди Романия. И хотя смелость Элфинстона, там проявленная, никогда не подвергалась сомнению, данная Орловым характеристика этого сражения как авантюры и поныне отзывается в работах историков[66]. Предложенная Элфинстоном аргументация его действий при Наполи ди Романия позволяет вновь вернуться к вопросу о причинах «бешенства» контр-адмирала, считавшего, что он предотвратил выход соединенных сил османского флота против российского к крепостям Южного Пелопоннеса к Наварину, и если бы он получил вовремя поддержку Спиридова, то мог бы разбить турецкий флот еще у Наполи ди Романия или у острова Спеце. Смелое сражение 16–18 мая (ст. ст.) 1770 г. под тремя крепостями Наполи ди Романия имело серьезные последствия: известно, что, когда на подкрепление Элфинстону подошли корабли эскадры Спиридова, турецкий флот покинул Навплийский залив и стал спешно отступать к берегам Малой Азии, найдя свой конец в Чесменской гавани.

В погоне за османским флотом эскадры Элфинстона и Спиридова впервые должны были действовать сообща, но взаимодействия не получилось. Исследователи редко обращаются к анализу причин этого разлада между командующими. Элфинстон объясняет ссору между флотоводцами и их неудачи в погоне за турецким флотом в мае – начале июня 1770 г. трусостью и незнанием Спиридовым морского искусства. Однако появившиеся в это время при флоте после оставления Наварина А. Г. Орлов и С. К. Грейг предпочли не судить строго русского флотоводца, а дальнейшие заслуги Спиридова стерли память о его возможных просчетах. Между тем приводимые Элфинстоном подробности преследования турецкого флота от острова Спеце доказывают различие в тактике русского и британского флотоводцев[67] и нежелание каждого отказаться от своего плана.

В Хиосском сражении Элфинстон был поставлен в арьергард, хотя он сам предлагал новое, но уже применявшееся англичанами построение флота и готов был вести объединенные эскадры[68]. Однако с этого момента Орлов старается все более изолировать британца. А потому в литературе чаще всего приводится воспоминание Ю. В. Долгорукова: «Об ариергарде не велика повесть: он убавлял парусов и пришел, когда уже мы обложили Чесменский бассейн, но от фанфаронства [Элфинстона], что он был в сражении, еще до нас далеко не дошел – стрелял из пушек на воздух»[69]. Между тем, судя по повествованию Элфинстона, его роль в Хиосском сражении этим далеко не ограничивалась, во всяком случае, он многое сумел увидеть и описать.

Об участии Элфинстона в Чесменском сражении также написано немного. На Западе в прессе 1770 г. появились известия, что именно Элфинстон и Грейг предложили использовать и снарядили зажигательные суда-брандеры[70], обеспечившие уничтожение неприятельского флота. Но в этом отношении рассказы мемуаристов Долгорукова, Грейга и Элфинстона не сходятся, и каждый предпочитает показывать себя главным инициатором поджога. А потому в историографии принято мнение, что брандеры вооружали Грейг и Ганнибал. Действительно, в приказе А. Г. Орлова от 25 июня/6 июля 1770 г. о брандерах и о плане сражения Элфинстон не упоминается, а вся организация доверяется С. К. Грейгу и И. А. Ганнибалу[71]. Но примечательно, что только Элфинстон подробно описывает, как снаряжались брандеры (такого опыта у русских ранее не было, поэтому британцев Элфинстона и Грейга поражал опасный способ, примененный И. А. Ганнибалом), как выбирались команды зажигательных судов. Элфинстон отдает лавры главного «зажигателя» неприятельского флота своему брандеру под командой Томаса Макензи, тогда как чаще вместо Макензи историки называют брандер-лейтенанта Дмитрия Ильина, о котором и было доложено императрице[72]. По описанию Элфинстона, именно Макензи сумел попасть и на бот капудан-паши и забрать главную регалию главы турецкого флота – его жезл. Правда, сам Макензи, подробно описавший свое участие в поджоге турецкого флота с указанием имен всех матросов, бывших на его брандере, об этом жезле никогда не писал, и столь примечательный факт трудно проверить[73]. Между тем жезл в пурпурном кофре, скорее всего, существовал и прибыл с Элфинстоном в Петербург, но современное место нахождения этой регалии и была ли это действительно регалия капудан-паши, нам неизвестно[74].

Весной 1771 г., пока вызванный в Петербург Элфинстон добивался встречи с императрицей и надеялся еще на свой триумф, его роль в истории Чесменского сражения уже была перечеркнута. В первом донесении императрице о Чесме А. Г. Орлов вовсе не упоминает об Элфинстоне[75]. Примечательно, что за Чесму Элфинстон не удостоился и наград, какие достались даже менее значительным участникам сражения. Более того, на основании дошедших до Петербурга рассказов в 1772 г. в драме Павла Потемкина «Россы в Архипелаге» Элфинстон предстал чуть ли не трусом, сомневающимся в необходимости вступать в бой с превосходящим по силе противником. Во втором действии драматургом был сочинен такой диалог А. Орлова и Элфинстона:

Элфинстон:

Сражаться нам велишь, ужаснейший предмет!

Почто отважно толь идти на бездну бед?

Среди земель чужих в странах толь отдаленных

Каких побед искать мы можем совершенных?

Довольно славы нам, что посреди сих вод

Безвредно сохранить страны полночной флот,

Но в общий бой вступить опасно и не должно:

Потеря нам явна, а победить не можно.

Орлов:

Опасность слабых дух легко страшит всегда,

Но россы оныя не знают никогда <…>

Элфинстон:

Приятна слава всем, но щастие превратно,

Флот неприятельский преходит наш трекратно.

Здесь все враждует нам, но средств нет никаких.

Вообразите вы число врагов своих…[76]

Впрочем, на столь обидную для себя роль в драме Элфинстон никак не отреагировал, и скорее всего до него сочинение Павла Потемкина не дошло.

Еще менее известна роль Элфинстона в событиях, последовавших за Чесмой, когда в течение июля – сентября 1770 г. его эскадра подошла к Дарданеллам, совершила попытку прорыва, атаковала замок на европейской стороне и от острова Имброса установила блокаду пролива, крейсировала вдоль берегов Саросского залива, а также вблизи Тенедоса и азиатского побережья.

Едва ли здесь стоит повторять спор, начатый еще современниками событий и продолжающийся поныне, о том, мог ли Элфинстон или Орлов прорваться к Константинополю и какие бы это имело последствия[77]. Элфинстон верил, что потерянное после Чесмы на празднование победы время позволило туркам укрепиться, в это же время поменялись ветра и течения, так что прорыв в Мраморное море стал невозможен[78].

Элфинстон неоднократно, но безуспешно требовал от графа Орлова сведения о течениях вблизи Дарданелл. Впрочем, кажется, и сам Орлов такими данными в 1770 г. не располагал. Считал ли Орлов прорыв через Дарданеллы таким же «бешенством» Элфинстона, как и битву при Наполи ди Романия, судить трудно. Судя по всему, граф сам не исключал после взятия Лемноса штурма Дарданелл[79], но Лемнос взят не был, а Орлов стал осторожнее, опасаясь ловушки и учитывая горький опыт Морейского предприятия[80].

Безусловно, Элфинстон, как и при Наполи ди Романия, серьезно рисковал, когда со своим небольшим отрядом прорывался между дарданелльскими укреплениями, и его возмущение «трусливым» призывом командора И. Я. Барша не начинать столь опасной атаки, казалось бы, лишь свидетельствовало о неоправданном стремлении командующего к рискованным операциям. Однако организованная Элфинстоном блокада пролива и крейсирование его судов у берегов Малой Азии и Румелии, обустройство временного лагеря на Имбросе и первые попытки ремонта пострадавших в долгом походе судов, о чем ранее почти не писали историки, создают картину весьма продуманной организационной работы контр-адмирала.

Причины длительной осады соединенными силами русских регулярных частей, английских волонтеров и балканских добровольцев небольшой крепости Литоди на Лемносе и последующий уход с Лемноса в большинстве работ имеют одинаковое объяснение и одинаковые ссылки на то, что потеря «Святослава» предопределила прорыв на Лемнос турецкого «сикурса» (его численность разнится, но он едва ли мог превышать численность осаждавших). Однако в интерпретации Элфинстона осада крепости Лемноса предстает как беспомощная акция малоспособных командиров, не сумевших ни подготовить базу для зимовки и ремонта судов в гавани Порто-Мудро (где стояли основные силы флота), ни захватить «полуразрушенный» форт, важность которого также ставится Элфинстоном под сомнение. В этой части своего сочинения контр-адмирал, привлекая свидетельства своих соотечественников, прежде всего английского волонтера лорда Эффингема, язвителен свыше меры в отношении стратегических планов А. Г. Орлова и их реализации.

Действительно, нежелание Орлова рисковать своими небольшими людскими резервами[81], но при этом жестокость по отношению к оставленным на берегу при эвакуации славянским и греческим добровольцам, недостаточное внимание к крейсированию и защите острова от возможного турецкого десантирования (Элфинстон предполагал, что сикурс все-таки пришел не из Дарданелл, а из Энеза, но проверить это пока не удается), поспешное снятие осады и бегство из залива Пелари, а затем и из Порто-Мудро – складываются в интерпретации Элфинстона в весьма неблагоприятную для А. Г. Орлова картину.

Когда сведения о неудаче русских при Лемносе попали в европейские газеты (а там не публиковалось и малой доли приводимой Элфинстоном компрометирующей Орлова информации!), граф А. Г. Орлов был вынужден принять меры для защиты своей несколько померкнувшей славы. Орлов, в декабре 1770 г. проходивший карантин в Ливорно, постарался передать в европейские газеты совсем иное видение событий при Лемносе, предваряя возможные рассказы других свидетелей[82]. В это время он написал в Лондон российскому посланнику А. С. Мусину-Пушкину такое пространное объяснение: «Я ж во время продолжения осады крепости Лемноса, чувствуя день ото дня умножавшуюся слабость моего здоровья, поручил главную над флотом команду адмиралу и кавалеру Спиридову и собрался к отъезду в Италию, но как при том неприятелской гарнизон здался на капитуляцию, то по подписании пунктов приказано от меня было сжечь все стоящия под крепостью на якоре болшия и мелкия турецкия лодки и, взяв в аманаты восемь человек из знатнейших турков, перевести войска наши на суда и переехать в большой порт [Порто-Мудро. – Е. С.] к нашему флоту, что и последовало, а в тож самое время оказался на горах и неприятельской сикурс, с которым не было никакого сражения, по переезде моем в порт приказал я и тамо сжечь все те негодныя лодки, кои при Чесме взяты были у неприятеля, что и учинено, а между тем находившиеся по своей воле на острову румелиоты имели с турками стычку, на которой неприятель, потеряв более ста пятидесяти человек, по исчислению оставшихся на месте возвратился в горы, я ж получил от главнаго над сикурсом началника писмо, по просьбе ево и островских жителей отпустил гарнизонных аманатов и отъехал, оставя там корабли и фрегаты под командой адмирала Спиридова, которой и поныне близ Дарданели находится <…>. Вот Вам, государь мой, все то, что пред отъездом моим <…> случилось и что недоброхоты наши, по злости своей ложно толкуя, разглашают пустыя вести, из которых справедливо только то, что господин контр-адмирал Элфинстон посадил на мель корабль Святослав за два почти месяца прежде моего отъезду, о других же подробностях усмотрите из обнародованных мною известий, кои уже напечатаны»[83].

Таким образом, неудачи при Лемносе Орлов старается оправдать то своим нездоровьем, то «пустыми вестями» и, имея свои каналы передачи новостей в прессу, тут же «подробностями» отводит от себя подозрения в слабости перед противником. Все обвинения Орлов переводит, по сути, на Элфинстона, но примечательно – пока не связывая утрату корабля с уходом флота с Лемноса.

Гибель самого большого (86-пушечного) и самого нового (спущен был на воду в мае 1769 г.) российского линейного корабля «Святослав» обсуждается в литературе до настоящего времени, а остов корабля не так давно был обнаружен на небольшой глубине у острова Лемнос и снова возбудил интерес к этому кораблекрушению[84]. Однако сравнение повествования об этой трагедии у Джона Элфинстона с текстами шканечного журнала «Святослава» и материалами расследования (частично помещенными нами в комментарии) не позволяет, на наш взгляд, винить контр-адмирала в этой трагедии (да и военный суд по делу о гибели «Святослава» не нашел его вины). Однако А. Г. Орлов сумел убедить императрицу в противном, и в 1771 г. она писала госпоже Бьельке: «Элфинстон так хорошо крейсировал, что выпустил из Дарданелл турецкий флот, который и освободил Лемнос, между тем как г. Элфинстон тешился, забирая христианские призы, причем он потерял свой 80-пушечный корабль»[85]. Это письмо показывает, что не прошло года после гибели «Святослава», и связь между кораблекрушением и снятием осады Лемноса была найдена. С тех пор большинством исследователей она стала приниматься как очевидная. Вероятно, внимательное прочтение «Повествования» заставит задуматься и над этим заключением.

Итак, публикация перевода сочинения Джона Элфинстона позволяет если не пересмотреть, то скорректировать некоторые сложившиеся представления о важных событиях военно-морской истории России. Это не означает, что сочинение обиженного контр-адмирала лишено ошибок, что с капитанского мостика своего флагманского корабля он видел больше, чем иные мемуаристы, и что его историю можно полностью принимать на веру.

Приводимая Элфинстоном информация, как и информация любого мемуарного источника, может иметь или не иметь подтверждений в сохранившихся документальных комплексах и в источниках личного происхождения. Мы надеемся, что дальнейшие исследования позволят сделать новые открытия, подкрепить или опровергнуть свидетельства Элфинстона. А сообщая в комментариях к тексту «Повествования» некоторые дополнительные данные, мы отдавали себе отчет, что лишь намечаем для будущих исследователей пути поисков, сравнительных оценок стратегии, тактики, состояния и личного состава российского флота XVIII в.

Е. Б. Смилянская

«СВОИ» И «ЧУЖИЕ»: ДРУЗЬЯ И ВРАГИ КОНТР-АДМИРАЛА ДЖОНА ЭЛФИНСТОНА

Я начинаю думать, что для иностранца невозможно добиться успеха на российской службе. Ничто, кроме твердой преданности Ее императорскому величеству не может поднять мой дух средь многих трудностей, с которыми я принужден сражаться.

Джон Элфинстон

Джон Элфинстон попал в России в иноязычную и инокультурную среду 47 лет от роду, с юными сыновьями, без привычного круга знакомств. Британский моряк с шотландскими корнями был чужд пестрому российскому социуму, и это в значительной степени повлияло на его версию истории подготовки и начала Архипелагской экспедиции. Если в Британии он нередко прибегал к помощи и участию «друзей», ориентировался в формальных и неформальных коммуникациях своего круга, то в России был вынужден по своему собственному разумению искать «своих», достойных доверительного общения, и сторониться «иных», от которых постоянно можно было ожидать предательства и обид. И те и другие, попадая на страницы его сочинения, играют свои важные роли, позволяя понять причины возвышения и горького падения контр-адмирала, оказываясь вершителями его судьбы, равнодушными или сочувствующими свидетелями его триумфов и несчастий.

Служба в России свела Элфинстона с замечательными людьми его эпохи. В 1769 г. в Санкт-Петербурге он беседует с императрицей, в 1769 и 1771 гг. часто встречается с известными дипломатами: главой Коллегии иностранных дел графом Н. И. Паниным, с семьей британского посла лорда Ч. Каткарта, в Дании за время стоянки он подружился с российским посланником М. М. Философовым, который представил его королевскому двору, в Англии Элфинстон с супругой познакомились с семьей российского посланника А. С. Мусина-Пушкина; его знакомство с графом И. Г. Чернышевым также началось, когда Чернышев был на дипломатической службе, но позднее Элфинстон оказался у Чернышева в подчинении уже по морскому ведомству. Во время Архипелагской экспедиции Элфинстон вынужден был взаимодействовать через своего переводчика Дж. Ньюмана (также состоявшего с того времени на службе в Коллегии иностранных дел) с братьями А. Г. и Ф. Г. Орловыми, с Г. А. Спиридовым, с молодым графом А. К. Разумовским, с капитанами судов его эскадры И. Я. Баршем, С. П. Хметевским, А. Т. Поливановым, М. А. Клеопиным и др. Наконец, на страницах его сочинения неоднократно появляется и имя весьма примечательного английского аристократа Томаса Говарда, лорда Эффингема.

Все эти герои и антигерои «Повествования» Элфинстона порой раскрываются с таких сторон, которые ранее могли быть историкам незнакомы. И хотя для прорисовки портретов как «друзей», так и «недругов» у Элфинстона порой недоставало тонкости пера или многообразия красок, детальные описания обстоятельств общения мемуариста с его знакомыми создают у читателя ряд живых и ярких образов.

Джон Элфинстон посвятил свой труд Екатерине II и описал пять встреч и бесед с императрицей, поразившей его с первого знакомства в Петергофе не только величием и блеском ее двора, но и легкостью в общении, изящным юмором и умом. Знаки милости Екатерины к Элфинстону были явлены двору, когда вновь прибывший контр-адмирал был представлен в Петергофе, удостоен утреннего «рабочего» приема императрицы и редкого приглашения посетить Царское Село[86]. Он присутствовал на представлении в Эрмитажном театре, будучи приглашенным в ложу великого князя, а затем провел вечер в ближнем кругу императрицы.

Утренняя беседа с Екатериной II в ее рабочем кабинете или разговор за закрытыми дверями в Царском Селе были посвящены вопросам экипировки эскадры, и для Элфинстона было неожиданностью, что императрица интересовалась тонкостями корабельного дела (он «объяснил это в наилучшей манере, как мог, чтобы императрица <…> поняла». С. 128). Во всех случаях от Элфинстона требовался ответ, можно ли поставить в строй корабль «Святослав» и сможет ли эскадра выйти в поход до того, как приход зимы прекратит судоходство на Балтике (императрицу торопили депеши А. Г. Орлова, с нетерпением ожидавшего флот и готовившего «диверсию» на Балканах).

Жалобы Элфинстона на Адмиралтейство и прочие службы приводили к прямому личному вмешательству государыни в подготовку второй эскадры (например, она могла «в ярости <…> немедленно послать за шеф-адмиралом Адмиралтейства Мордвиновым» или пообещать, что более не допустит промедлений).

Императрица и на официальных представлениях, и в узком кругу придворных поразила Элфинстона своим стилем общения: он отметил, что она вела себя «как хозяйка частного семейства» (с. 136). Ее светский разговор непременно содержал шутливый намек с подтекстом, понятным только собеседникам, что, казалось, возвышало собеседника до конфидента. Так, Екатерина тонко намекала Элфинстону на то, что знает о его подвигах против французов в Семилетнюю войну и предполагает, что и в Архипелагской экспедиции его могут ждать столкновения с французами, а поэтому императрица советовала контр-адмиралу: «Не пробовать говорить по-французски, но выучить русский; хотя он не говорит хорошо по-французски, я слышала, что он заставлял французов понимать его» (с. 118). За обеденным столом в Царском Селе, где не говорили о политике, императрица вдруг завела разговор о климате Квебека, вероятно напомнив Элфинстону о его участии в военных действиях на реке Св. Лаврентия в 1760 г., когда англичане праздновали победу над французами. Во время того же обеда в Царском Селе тема похода в Архипелаг осторожно обыгрывалась императрицей и Элфинстоном при сравнении астраханского и греческого винограда. Наконец, перед самым отправлением эскадры при вручении важнейшего секретного приказа командующему эскадрой (этот приказ императрица вынула из кармана собственного платья) Екатерина элегантно отвлекла внимание контр-адмирала от музыкальных упражнений фрейлины: «Она спросила меня, люблю ли я музыку. Я ответил: „Да“. – „Очень хорошо, – сказала императрица, – но я надеюсь, что вскоре у Вас будет другая музыка!“» (с. 155) [обоим было понятно, что речь шла о пушечном громе].

По многочисленным источникам хорошо известно умение Екатерины II понравиться, ослепить и очаровать собеседника, и Элфинстон вольно или невольно подчеркивает эти качества российской императрицы сравнением с датским двором: «Я не мог не заметить большого различия в великолепии дворов в России и в Дании, первый значительно превосходил по величию». В отличие от Петербурга, в Копенгагене беседы с королем и вдовствующей королевой, судя по всему, были лишь этикетными, формальными.

Еще чаще, чем с императрицей, Элфинстон общался с наследником – великим князем Павлом Петровичем. Вероятно, контр-адмирала, приехавшего с сыновьями – почти ровесниками пятнадцатилетнего Павла, – не случайно помещают в Петербурге во дворце неподалеку от покоев цесаревича, с 1762 г. получившего чин генерал-адмирала флота и формально являвшегося главой Адмиралтейств-коллегии. Воспитатель великого князя граф Н. И. Панин мог рассматривать встречи Павла с опытным британским моряком как часть образовательной программы наследника. Содержания разговоров с юным Павлом Элфинстон не сообщает, но с гордостью пишет о частых ужинах с великим князем и о том, как великий князь привязался к его сыновьям Джону и Самьюэлу и «целовал их по 20 раз на дню».

Возможно, летом 1769 г. граф Панин, сам живший во дворце и постоянно присутствовавший при наследнике, старался держать иностранца Элфинстона под постоянной опекой и вниманием уже не только как наставник великого князя, но и как глава внешнеполитического ведомства Российской империи. При этом Панин, очевидно, покровительствовал Элфинстону, оказывался медиатором между контр-адмиралом, императрицей, наследником, с одной стороны, и службами Адмиралтейства, а также подчиненными Элфинстона, с другой. Без его вмешательства, вероятно, в 1769 г. энергичному британцу не удалось бы снарядить эскадру, да и в походе послания Панина служили Элфинстону серьезной поддержкой. Заинтересованность Панина в любой информации о подготовке, продвижении эскадр, значимость его содействия ясно прочитываются на страницах сочинения Элфинстона, и это позволяет с уверенностью говорить, что в начале Русско-турецкой войны глава Коллегии иностранных дел граф Н. И. Панин не только не «противодействовал»[87] средиземноморским планам Екатерины и Орловых, но и внес свой заметный вклад в их реализацию.

Однако в 1771 г. по возвращении Элфинстона в Петербург граф Панин, которого еще в 1769 г. Элфинстон называл «другом», на просьбы посла Каткарта выяснить причины неожиданной немилости контр-адмирала лишь развел руками, сообщив, что бессилен («it was out of his road…»), и порекомендовал обращаться к более могущественным лицам, а именно к Орловым. Только после долгих уговоров Панин уверил британского посла, что во избежание лишнего шума в Европе он будет продолжать оказывать Элфинстону «свое милостивое покровительство, пока все не уладится, но это задача не из легких»[88].

В Петербурге, впрочем, у Элфинстона мог быть и другой покровитель, принадлежавший к ближнему кругу доверенных лиц императрицы. Граф Иван Григорьевич Чернышев (1726–1797) считал себя главным благодетелем Элфинстона и потому, что в Лондоне сам нашел его и предложил отправиться на российскую службу, и потому, что по возвращении из Англии в 1770 г. на долгие годы стал вице-президентом Адмиралтейств-коллегии.

Екатерина II ценила Чернышевых и полагалась на них и в военной, и в морской администрации. Она ценила и подвиги Захара Чернышева, и опыт долгого пребывания Ивана Чернышева за границей, знала увлечения последнего всяческими новейшими открытиями в разных областях наук. Во всяком случае, в 1763 г. И. Г. Чернышев, не имевший опыта в морском деле, был назначен членом Адмиралтейств-коллегии с присвоением ему адмиральского флага по чину вице-адмирала, а вскоре как командир галерного флота он организовал знаменитое плавание Екатерины по Волге (1767 г.). Всю жизнь И. Г. Чернышев коллекционировал антики, гравюры и живопись, располагал богатейшим собранием книг и карт[89], словом, был образцовым вельможей просвещенной правительницы. Однако над его дилетантизмом посмеивались, а недолюбливавший его посол Каткарт замечал, что «граф Иван, как кажется, поддерживает русских моряков против всех иностранцев и против всех инноваций за исключением тех, что сам делает. Если так пойдет и дальше, то это будет концом российских морских сил»[90]. Соглашался ли с Каткартом Элфинстон – неизвестно, но получив от Чернышева «ящик, в котором находились модели блоков, сконструированных господином Тейлором в Саутгемптоне», Элфинстон вполне успешно такие блоки сумел применить на своей эскадре.

Назначение 10 января 1768 г. И. Г. Чернышева чрезвычайным и полномочным послом в Великобританию и его приезд в Лондон стали важным знаком, дававшим надежду на заключение российско-британского союза[91]. Симметрично и Лондон тогда отправил послом в Россию дипломата более высокого уровня – лорда Чарльза Каткарта. Но приемлемого текста союзного договора между странами эти послы согласовать не смогли. Между тем согласие на помощь Британии морским силам России в войне с Османской империей И. Г. Чернышев сумел получить и, дождавшись прихода первой эскадры адмирала Спиридова к британским берегам, в конце 1769 г. отбыл из Лондона. К этому времени Чернышев уже стал вице-президентом Адмиралтейств-коллегии. Эскадру Элфинстона Чернышев также хотел встретить на пути в Архипелаг и по дороге из Лондона в Петербург заехал для этого в Копенгаген, но на несколько дней опоздал.

Отношения Ивана Чернышева с Джоном Элфинстоном развивались очень непросто: граф не сумел добиться от строптивого британца ни «дружбы», ни должного подчинения. Чернышев еще не вернулся из Лондона, а лорд Каткарт уже сообщал в Лондон о ревнивом отношении Чернышева к контактам Элфинстона: «Я нашел, что граф Иван Чернышев очень ревниво относится к рассказам о доверительном общении [Элфинстона] со мной, так как он приказал ему считать себя русским и почти запретил ему приходить ко мне. Но у него [Элфинстона] слишком много здравого смысла и чувства, чтобы безоговорочно подчиняться таким приказам»[92].

Из долгого похода и из Архипелага Элфинстон писал подробные отчеты с многочисленными подробностями по адмиралтейской части, но писал их не И. Г. Чернышеву, а Н. И. Панину. И только во второй половине марта 1771 г. они вновь начали встречаться лично и обмениваться письмами. Вероятно, возвращение Элфинстона из Архипелага и распространившиеся о нем дурные вести поставили И. Г. Чернышева в весьма непростое положение: он должен был чувствовать ответственность за приглашенного им британского офицера, но противодействовать Орловым не решался, а потому лгал, затягивал с решением дел, следил за контр-адмиралом через секретаря Элфинстона Джонсона Ньюмана.

В эти месяцы 1771 г. Элфинстон, думавший, что имеет в Петербурге одного патрона – саму императрицу, – и обращавшийся ранее к Екатерине II напрямую, оказался перед необходимостью заискивать перед теми, кого ранее почитал чуть ли не равными себе или по крайней мере «друзьями». Тогда-то Элфинстон узнал, что в России от высших офицеров (контр-адмиралы относились к 4 классу Табели о рангах), как и от иных, простых просителей, ждали обязательного ежедневного присутствия на levée — утренних выходах патрона, изъявления радости от приглашений на его трапезы, терпения в очереди за милостями от него и невозможности действий через голову своего патрона или через другого покровителя. Все это Элфинстон вынужден был теперь исполнять, в приемной Панина с большим удовольствием, у Чернышева – с меньшим[93].

В описанных Элфинстоном сложных коллизиях его отношений с Иваном Чернышевым самой драматичной стала сцена лета 1771 г., когда разъяренный контр-адмирал запер дверь в кабинете графа и грозил ему: «Сотрясая кулаком у его лица, я пригрозил, что если он срочно не добьется для меня справедливости, то и сам должен будет ожидать неприятных последствий» (с. 511). Однако поведение вице-президента Адмиралтейств-коллегии как в этой сцене, так и в дальнейшем показало особенности характера Чернышева: он отличался стремлением к мирному разрешению конфликтов, предпочитал интригу открытому столкновению, при этом, вероятно, не был излишне злопамятен. Во всяком случае, даже тогда, когда российские корреспонденты Элфинстона после его отъезда в Англию не стали отвечать на его письма, И. Г. Чернышев писал ему, интересовался своим бывшим protégé, принимал у себя, когда приехал в Лондон, приглашал на российскую службу его сыновей и обещал им быстрое продвижение. Двойственное отношение Чернышева к Элфинстону хорошо демонстрирует его письмо от 2 ноября 1771 г. к российскому посланнику в Англии Алексею Семеновичу Мусину-Пушкину: «Какия отзывы Элфинстон делать будет, прошу уведомить, впрочем, бывшее ево поведение во флоте не заслуживало той милости и женероства [от франц. générosite – великодушия. – Е. С.], с каким отпущен, но сево говорить, конечно, не надобно, буде же он неблагодарности оказал, тогда о всем, уже вам знаемым, уведомлю. В прочем достоинства храбраго и искуснаго офицера от него отнеть нельзя»[94].

Через полтора года после этого письма Мусину-Пушкину 28 февраля/10 марта 1773 г. И. Г. Чернышев как член Совета при Высочайшем дворе принимал решение об удовлетворении претензий Элфинстона, и вполне в духе этого дипломата было настаивать на положительном решении вопроса, дабы избежать ненужного шума в Европе, «чтоб сей беспокойный человек [Элфинстон. – Е. С.] скорее удовлетворен был»[95]. В Европе Чернышев любил бывать и нравиться; он и умер на Западе, в Риме, в 1797 г.

В целом в публикуемом мемуарном сочинении Элфинстона ясно обнаруживается отсутствие у автора «Повествования» опыта придворной жизни и гибкости светского общения, его тщеславное упоение преходящими монаршими милостями соединяется с самоуверенностью и заносчивостью, честолюбием и бескомпромиссностью, при этом он показывал неумение выстраивать отношения с теми, кого он считал недостойными их новоприобретенных титулов (а среди них были и его российские начальники графы Орловы, и графы Чернышевы, чьи роды не отличались такой древностью, как род Элфинстонов!).

Когда карьера контр-адмирала в России рухнула, лорд Каткарт смог преподать ему урок, который сам усвоил за время службы в Петербурге: ничего не доверять ни стенам, ни бумаге, так как все сказанное в британской колонии тут же доносится императрице, а также не становиться заложником конфликта между представителями враждующих фамилий Чернышевых, Орловых и Паниных (с. 506, 510). Кажется, Элфинстон ухитрился совершить ВСЕ эти ошибки, прежде чем в июне 1771 г. получил свою отставку.

Главным виновником своих несчастий на российской службе, как уже отмечалось, Элфинстон не без оснований считал главнокомандующего Архипелагской экспедицией графа Алексея Орлова. Неприязнь последнего к контр-адмиралу обнаруживается с момента их первой встречи, когда Орлов, глубоко подавленный после потери Наварина, соединился с основными силами флота – эскадрами Спиридова и Элфинстона. Пока Алексей Григорьевич посещал корабль Спиридова «Св. Евстафий», на котором находился и его брат Федор Григорьевич, Элфинстон нетерпеливо ожидал главнокомандующего на своем корабле «Святослав». Он желал предложить Орлову сделать именно «Святослав» флагманским кораблем и даже предупредил графов Разумовского и Эффингема о возможном перемещении из занимаемых ими лучших (после капитанской и адмиральской) кают на корабле. Но Орлов предпочел остаться с Грейгом на «Трех Иерархах».

В дальнейшем контактов между ними было не так много: план Хиосского сражения Орлов предпочел разрабатывать со Спиридовым, не пригласив Элфинстона на совет, не приняв во внимание его план, представленный С. К. Грейгом, и поместив британца в арьергард. И позднее «сухопутный генерал» Орлов не прислушался к предложению Элфинстона следовать на прорыв Дарданелл и решил двинуть основные силы к Лемносу.

Хотя А. Г. Орлов был известен своим предубеждением против иностранцев[96], вероятно, не только это стало причиной его разлада с Элфинстоном.

Британец имел свои представления о стратегии и тактике морской экспедиции, которые Орлова не заинтересовали. Он мог отомстить Орлову, только показав в своем сочинении непрофессионализм «сухопутного генерала» в морских делах[97], написав о его распущенности и сластолюбии[98] и испортив создаваемый тем образ защитника порабощенных, великодушного к поверженному врагу. Помещенные Элфинстоном свидетельства о безобразном насилии Орлова над пленными турчанками, очевидно, должны были омрачить образ благородного воина. В европейской прессе в это время публиковались иные отзывы об Орлове, в частности рассказ об освобождении семьи турецкого сановника, когда Алексей Орлов, восхищенный красотой девочки – дочери сановника, приказал отправить семью в Константинополь на судне нейтрального государства[99]. Обвинения в «жестокости» графа Орлова Элфинстон подкрепляет и эмоциональным рассказом об оставленных на Лемносе женах и детях славянских добровольцев, моливших графа о помощи[100]. Наконец, рассказ Элфинстона об интриге графа, выманившего мемуариста из Леванта, опорочившего его перед императрицей, но не пожелавшего лично объясниться, должен был завершить довольно непривлекательный портрет чесменского героя[101].

А. Г. Орлов со своей стороны также имел основания для недовольства Элфинстоном, в особенности в связи с потерей корабля «Святослав», и, вероятно, его рассказ императрице мог изобиловать досадными подробностями о захвате британцем призов и досмотре нейтральных судов, о преждевременной и опасной высадке кирасиров в Лаконийском заливе, о разжаловании командора Барша в лейтенанты и о проч.

Орлов и Элфинстон, безусловные храбрецы и люди темпераментные, были, очевидно, несовместимы как соратники. И стремление Екатерины соединить безудержную энергию, стратегический ум Орлова, его склонность к масштабным операциям и хитроумным интригам с британским опытом мореплавания, педантизмом и организованностью Элфинстона привело к печальному результату.

Не удалось и задуманное императрицей взаимодействие командующих двух первых эскадр – Спиридова и Элфинстона (как, впрочем, не сложились и отношения Орлова и Спиридова с командующим третьей эскадрой датчанином контр-адмиралом И. Арфом). Элфинстон обвинял Спиридова в некомпетентности, пьянстве и даже трусости, создавая шаржированный образ своего «конкурента», который уклонялся от погони за турецким флотом и «никогда не покидал своей каюты, месяцами не выходил, развлекая себя проклятой выпивкой, писанием и диктовкой своим клеркам и задалбливая Устав» (с. 299).

Элфинстон, впрочем, не единственный из современников, кто посмеивался над адмиралом. Ю. В. Долгоруков вспоминал, что адмирал намеренно неспешно вел свою эскадру в Архипелаг: «Флот наш зашел в Аглинской порт, где простоял семь месяцев, якобы за починкою кораблей, а самая причина, что адмирал все твердил: „авось помирятся“». Комично у Долгорукова выглядит Спиридов и в сцене спасения после взрыва «Св. Евстафия»: «Нашли <…> адмирала с превеликим на груди образом (и) большая рюмка водки в руках»[102].

Куда серьезнее показывают озабоченность состоянием первой эскадры и недееспособностью Спиридова письма М. М. Философова из Копенгагена, заставившие императрицу всерьез рассматривать еще осенью 1769 г. вопрос о замене Спиридова контр-адмиралом Елмановым[103], следующим по званию в первой эскадре. В донесении Н. И. Панину от 17/28 сентября 1769 года Философов писал: «Поистине, предводительство означенной эскадры превосходит душевные силы г-на Спиридова. Здесь уже очевидны его большая слабость, и что он в самом себе и в повелительстве своем так замотался, что неустройство всего в его флоте до крайней степени простирается. Даже все его подчиненные до самых нижних чинов сие ощущают и не успеха уже, но спасения своего от особливого водительства Божия невзначайно ожидают». В этом же донесении Философов сообщал, что «хоть адмирал совет с капитанами кораблей ежедневно почти держит, но они никакой другой пользы не производят, как расстройство и отлучку начальников от их постов, ибо обыкновенно кончают чаркою водки»[104].

Между тем А. В. Елманов вступил на замену шестидесятилетнему Г. А. Спиридову лишь в самом конце войны (указ об отставке Спиридова был подписан 24 ноября 1773 г., но Спиридов отбыл из Архипелага только в феврале 1774 г.), и, по сути, Елманову пришлось заниматься лишь возвращением флота из Архипелага. До того Спиридову, неоднократно просившему об отставке по состоянию здоровья[105], лишь было дозволено однажды отлучиться для лечения в Италию, но ни А. Г. Орлов, ни Екатерина отпускать адмирала из Архипелага долго не хотели. У них были на то достаточно веские основания.

Спиридов имел большой опыт службы, он начал служить во флоте еще при Петре Великом, «вступил во флотскую службу волонтиром в 1722 г. и с 1723 г. начал служить на море для обучения практики, уча и теорию, а выучась, в начале 1728‐го года написан в гардемарины <…> и в гардемаринах <…> уже на Каспийском море и командовал, а по возвращении был сам учителем»[106]. Он участвовал в Семилетней войне, затем командовал Кронштадтской эскадрой, и его верная служба давала императрице основания полагать, что его рачительность и опыт в морском деле помогут Орлову исполнить его план операций на Балканах и в Греческом архипелаге. Спиридов действительно оказался надежной опорой для братьев Орловых, исполняя массу повседневных обязанностей по снабжению флота, ремонту ветшающих судов, строительству базы на острове Парос. Наконец, он взял на себя сложную задачу по приведению в подданство Екатерине II островов Архипелага, объединение которых в своей реляции от 2/13 февраля 1771 г. он даже назвал «Архипелагским великим княжеством»[107].

Однако основные результаты трудов адмирала Спиридова стали видны уже после того, как Элфинстон навсегда покинул Архипелаг.

На старости лет, в 1780‐е гг., наезжая в свое полученное за Чесму имение Нагорье (под Переславлем-Залесским), Г. А. Спиридов делился общими воспоминаниями об Архипелагской экспедиции с жившим поблизости старым знакомым, контр-адмиралом в отставке С. П. Хметевским, но об Элфинстоне, кажется, они вспоминали мало. Хметевский в это время писал свои мемуары («Журнал»), в которых вспоминал о Спиридове с большой теплотой и почтением: с ним он прослужил в Архипелаге до начала 1774 г. и вместе вернулся в Россию.

На Элфинстона Хметевский, очевидно, сохранил обиды, хотя прошел с ним на «Не Тронь Меня», а потом на «Святославе» из Кронштадта до Эгейского моря. Во всяком случае, у авторов двух самых пространных мемуаров об Архипелагской экспедиции – Хметевского и Элфинстона – не нашлось добрых слов друг о друге. Хметевский писал о «безпутстве контр адмирала Елфистона», имея в виду прежде всего гневливость своего командующего. Элфинстон упрекал Хметевского в «небрежении», нежелании отправляться в поход и постоянных жалобах на состояние корабля. Однажды во время перехода в Англию Элфинстон даже отстранил капитана Хметевского от командования кораблем, но контр-адмирал был отходчив и вскоре простил капитана. После сражения при Наполи ди Романия, ко всеобщему удовольствию, произошел обмен капитанами и Хметевский перешел на корабль «Три Святителя» в эскадру Спиридова, а на «Святослав» к Элфинстону поступил родственник Самуила Грейга шотландец Уильям Роксбург.

Как видно из повествования Элфинстона, чаще всего претензии у контр-адмирала возникали ко второму по старшинству офицеру в его эскадре – командору Баршу (1728–1806). Тот действительно позволял себе больше других: едва получив от императрицы командорский чин, он вскоре по выходе из Кронштадта, еще в августе 1769 г., повернул «Святослав» в Ревель, жалуясь на валкость этого нового линейного корабля. Возвращение «Святослава» вызвало серьезную озабоченность императрицы. В Ревеле Барш также медлил с переоснасткой корабля и чуть было не угодил за это под арест, но все-таки в октябре вышел в поход, что спасло его от высочайшего гнева[108]. Барш не спешил присоединиться к эскадре: ожидание его корабля в Дании серьезно волновало и Философова, и Элфинстона. По мнению контр-адмирала, командор проявлял трусость и непослушание при Наполи ди Романия, после чего Элфинстон временно понизил его до младшего лейтенанта. Повторились обвинения Барша в трусости и перед штурмом Дарданелл.

В 1769–1770 гг. Барш допускал известные вольности, вероятно полагаясь на свои семейные связи. Сам будучи сыном вице-адмирала, он был дважды весьма выгодно женат – в первом браке на сестре князя Ю. В. Долгорукова (заступившегося за него перед Элфинстоном после Чесмы), во втором – на дочери адмирала Захара Даниловича Мишукова. Элфинстон высказывал предположение, что Барш имел романтические отношения и с женой Г. А. Спиридова Анной Матвеевной (род. в 1731 г.); этим он объяснял задержку с отбытием «Святослава» из Ревеля, но, вероятно, то были лишь слухи. С Баршем на его корабле был его малолетний сын Николай (род. ок. 1760 г.)[109], и вполне вероятно, что осторожность командора в опасных схватках («трусость» по Элфинстону) имела объяснения. Возможно, командор был не столько «труслив», сколько осмотрителен; во всяком случае, в отличие от Элфинстона он продолжил свою службу в Императорском российском флоте, в 1773 г. был произведен в контр-адмиралы, в 1788 г., уже в чине вице-адмирала, был назначен главным командиром Архангельского порта, а в 1790 г. стал полным адмиралом.

Трудности, с которыми сталкивался Элфинстон в отношениях с Хметевским и Баршем, а также сведения о серьезных конфликтах с другими офицерами его эскадры показывают, что Элфинстон в отличие от Спиридова вел себя заносчиво и был изолирован от своих подчиненных. Британец упрекал их в лености, пьянстве, распущенности, отсутствии опыта и мастерства. Себя же контр-адмирал рисовал справедливым радетелем их интересов: перед походом он хлопотал о выплатах офицерам, чтобы дать им «пример <…> внимания к их потребностям, тогда как адмирал Спиридов отплыл, не распределив денег, к великому страданию семей и кредиторов»; он уверял офицеров, «что если они приложат усилия и будут исполнять свои обязанности, то все, что происходило ранее, будет <…> забыто, и что я буду весьма обязан, если они предоставят мне любую возможность рекомендовать их государыне» (c. 228) и т. п.

Незнание контр-адмиралом русского языка сужало круг его общения, делая его зависимым от не вполне добросовестного переводчика Ньюмана. Некоторые конфликты, возникавшие между контр-адмиралом и капитанами или офицерами, как выяснялось, были спровоцированы именно переводчиком-секретарем. Впрочем, в морском походе круг общения Элфинстона с соотечественниками и без переводчика мог бы быть шире – рядом с ним были три британских волонтера, в его эскадре помимо капитана Роксбурга шли офицеры Томас Макензи и Джон Гордон, английские лоцманы и лекари, а также знавшие английский язык российские моряки, стажировавшиеся в Англии[110]. Но Элфинстон опасался обвинений в избирательности в отношении к подчиненным, и в своем стремлении к «равноудаленности» он смог сблизиться, вероятно, только с волонтером лордом Эффингемом.

Примечательно, однако, что скупой на похвалы контр-адмирал с теплотой пишет о своих матросах и служителях нижних чинов, в большинстве своем вчерашних крепостных, впервые оказавшихся в море («fresh water sailors»). Их выносливость и готовность с беспрекословному подчинению явно импонировали Элфинстону, ему казалось, что он сделал для них все, чтобы его «любили»: переодел в удобную одежду, заботился о лечении и рационе. Но присмотреться к этим людям Элфинстон не сумел или не захотел, а о том, как они относились к контр-адмиралу, мы не знаем.

Совершенно иными представлены отношения Элфинстона с теми, кого он почитал в высшей степени достойными его дружбы, – с соотечественниками лордами Каткартом и Эффингемом.

Чрезвычайный и полномочный посол Британии в России Чарльз 9-й лорд Каткарт (1721–1776), так же как и Элфинстон, имел военные заслуги (он был ранен еще в 1745 г. в войне за Австрийское наследство) и был представителем шотландской аристократии. В британской иерархии он занимал значительно более высокое положение, чем Джон Элфинстон. Еще в 1763 г. Каткарт стал рыцарем ордена Чертополоха и входил в число глав Ассамблеи Шотландской церкви. В Англии он также был человеком влиятельным, а потому выбор нового посла в Петербург пал на него не случайно: ко двору «просвещенной императрицы» был отправлен весьма значительный и просвещенный вельможа (в конце жизни он стал ректором Университета Глазго). Лорд Каткарт был женат на Джейн Хамилтон, сестре Уильяма Хамилтона (Гамильтона), британского посла в Неаполе и знаменитого собирателя антиков, даме, по словам Екатерины II, «великих достоинств»[111]. Супруги оставили обширное эпистолярное наследие, а леди Джейн еще и дневниковые записи и заметки о России, изучение которых дает редкий материал не только о русско-британских отношениях[112], но и об имперском Петербурге 1768–1771 гг.

В Санкт-Петербург Каткарты прибыли на специально нанятом для этого фрегате с детьми, гувернером[113], няньками, прислугой и многочисленным багажом в августе 1768 г., едва не разбившись на скалах у финского берега. В столице для них был нанят дом генерала Глебова (вероятно, на Фонтанке у Семеновского моста)[114], а в летние месяцы по протекции графа Панина семье отводили флигель бывшего дворца Бестужева-Рюмина на Каменном острове, в это время уже принадлежащего великому князю. Именно эти два адреса, судя по всему, и посещал Джон Элфинстон по приезде в 1769 г., но особенно в 1771 гг., когда, по его словам, дом Каткартов почти стал его домом.

В 1771 г. лорд Каткарт не только, как уже отмечалось, ходатайствовал за Элфинстона перед Н. И. Паниным, но и постоянно оповещал Лондон о несправедливости в отношении контр-адмирала (см. комментарии на с. 501, 502, 526). К этому времени британский посол имел уже весьма прочное положение при российском дворе: на парадных застольях он обычно сидел по правую руку от императрицы, сама императрица дважды посещала его дом, принимала в своем ближнем кругу, в 1770 г. стала крестной матерью младшей дочери Каткартов Кэтрин-Шарлотты. Но главное дело миссии Чарльза Каткарта – выработка союзного договора с Россией – в 1771 г. казалось уже невыполнимым. А потому посол, вначале пришедший в ужас от идеи Элфинстона подать прошение в руки императрицы в нарушение строгих правил церемониала, затем молчаливо согласился с женой: леди Каткарт помогла Элфинстону перевести его прошение на французский. В конечном итоге этот демарш и способствовал благополучному исходу дела о почетной отставке Элфинстона. Миссия самого Каткарта осенью 1771 г. подходила к завершению. Всего через пару месяцев после отъезда Элфинстона из России в ноябре 1771 г. умерла супруга посла[115], ее прах был перевезен в Шотландию вместе с ее барельефом работы Мари-Анн Колло. Вскоре из России отбыл и лорд Чарльз с детьми и домочадцами. Встретились ли они с Элфинстоном на родине, пока не установлено; Элфинстон пережил лорда на девять лет.

Лорд Томас Говард 3-й граф Эффингем (Thomas Howard, 3rd Earl of Effingham, 1746–1791), добрый друг Элфинстона, также был замечательной личностью, оставившей след в английской и американской истории: в Англии в его охотничьем доме открыт музей, в США в его честь названы два военных корабля и два округа. Но, хотя Эффингему посвящены энциклопедические статьи и несколько небольших работ[116], его участие в Архипелагской экспедиции Императорского российского флота доселе оставалось малоизвестным, лишь вскользь упоминалось о его «российской службе». Между тем граф Эффингем в 1770 г. участвовал и в десантной операции на Негропонте, и в Чесменской битве, и в попытке прорыва через Дарданеллы, и в осаде крепости Литоди на Лемносе. Для Элфинстона молодой лорд (граф Эффингем был моложе контр-адмирала на 24 года) стал не только близким собеседником и образцом благородства и храбрости, но отчасти и соавтором публикуемого здесь «Повествования», содержащего значительные отрывки из дневников лорда.

Когда Элфинстон представлял графа Эффингема А. Г. Орлову, он написал, что тот принадлежит к «одной из первейших британских фамилий». В 1763 г., в шестнадцать лет, он унаследовал титул и место в палате лордов, но, как и его предки, желал сделать военную карьеру, рвался в бой. В Семилетнюю войну в возрасте 19 лет Томас Говард Эффингем уже был капитаном пехотного полка, но война закончилась и с ней перспективы повышения по службе в армии. В начале 1768 г. граф Эффингем с женой (и, вероятно, с братом) отправился в путешествие по Северной Европе. Весной он был в Стокгольме, и британский посол 22 апреля 1769 г. представил его королю и королеве[117]. Позднее лорд отмечал пользу этой поездки, давшей ему представление «о состоянии и интересе северной части Европы»[118]. Летом 1769 г. Эффингемы были в России, и в начале августа чета была представлена Екатерине II[119].

Из писем леди Эффингем известно, что императрица, двор, сам Петербург вызвали восторг у путешественников, о лорде в английских газетах писали, что он «очарован российской императрицей». Вероятно, в это время лорд получил приглашение Екатерины II вступить на службу и сражаться за освобождение греков.

Оставив на время в России жену, осенью 1769 г. лорд Эффингем вернулся в Англию и 16 ноября 1769 г. в Лондоне не без «затруднений»[120] получил королевское согласие отправиться в экспедицию с российским флотом, когда в Англию прибудет эскадра Элфинстона[121]. Однако Эффингем смог отбыть в Архипелаг без указания на его капитанский чин в королевской армии и только волонтером, поскольку в Британии к этому времени уже опасались возможных осложнений дипломатических и торговых отношений с Османской империей[122]. Впрочем, британские газеты сообщали, что граф Эффингем на российской службе «получит под команду корпус отборных опытных воинов (уж не кирасиров ли?! – Е. С.), которые прибудут на кораблях эскадры Элфинстона»[123]. Когда же эскадра Элфинстона подошла к Морее, контр-адмирал написал А. Г. Орлову о том, что английский офицер (лорд Эффингем) поступает в распоряжение графа Орлова, но что Элфинстон уже приказал командирам сухопутных частей поставить милорда главой всех греческих волонтеров.

Лорд Эффингем прибыл в Архипелаг на корабле «Святослав» в сопровождении слуг, а также двух джентльменов – неких Стейплтона и Мак Кинзли. Статус этих трех британцев везде в бумагах экспедиции, как и в сочинении Элфинстона, продолжал оставаться «волонтерским» (у С. П. Хметевского Эффингем назван «вояжиром»). В Морею Эффингем прибыл тогда, когда восстание греков уже потерпело поражение, и начать военные действия не успел, в Архипелаге лорд также не возглавил никакого подразделения греческих добровольцев или российских солдат, и, судя по описаниям Элфинстона и отрывкам из дневника самого Эффингема, милорд и его спутники сами имели возможность выбирать, в каких операциях они будут принимать участие.

19/30 июня 1770 г. от острова Парос лорд Эффингем направил в Петербург послание Чарльзу Каткарту, которое сохранилось в перлюстрированном виде в бумагах Коллегии иностранных дел. В этом письме он благодарил Каткартов за прием, оказанный ему и леди Кэтрин Эффингем в Петербурге, и весьма туманно выражал сожаления «о слабом поступке и нерезолютности тех, коим [императрица] экспедицию вверить изволила»[124].

Еще большие разочарования в действиях русских и их греческих союзников постигли Эффингема на Лемносе, где он предлагал возглавить операцию по захвату крепости силами английских моряков и славянских добровольцев, прося от А. Г. Орлова поддержки и подкрепления, но получил отказ. Вполне вероятно, что неудача лемносской операции, разговоры с Элфинстоном о просчетах Орлова и решение последнего подчинить Элфинстона адмиралу Спиридову повлияли на решение английских волонтеров вернуться на родину. Во всяком случае, если в июне 1770 г. Эффингем еще предполагал, что после зимовки в Порт-Маоне он продолжит участие в экспедиции, то в декабре 1770 г. он и его спутники уже готовились к возвращению в Англию. В газетах писали, что в апреле Эффингема видели вместе с графом Ф. Г. Орловым в Пизе, а в июне он появился в Лондоне[125].

Оставила ли война за освобождение греков след в судьбе «эксцентричного» графа Эффингема, судить трудно. Через четыре года после своего возвращения из Архипелага Томас Говард лорд Эффингем прославился своей непримиримой позицией в отношении войны с восставшими американскими колониями: в 1775 г. из протеста против «братоубийства» он не пожелал отправиться воевать в Америке, но стал активно участвовать в парламентских баталиях[126]. Именно эта его позиция в отношении Войны за независимость США сделала имя Эффингема важным для американской истории. В 1789 г. Уильям Питт назначил Эффингема губернатором и вице-адмиралом Ямайки; там, на Ямайке, в 1791 г. лорд Эффингем и скончался.

Он пережил своего соратника по Архипелагской экспедиции Джона Элфинстона всего на шесть лет. Нам неизвестно, продолжалась ли их дружба после возвращения обоих на родину в 1771 г., но, во всяком случае, с Каткартами в Петербурге Элфинстон говорил об их общем знакомом и радовался, получив известия о благополучном возвращении Эффингема из Архипелага. Вышедшие в Англии в 1772 г. записки об Архипелагской экспедиции, весьма комплиментарные для Элфинстона, не только имеют пространное посвящение лорду Эффингему, но и, похоже, частично включают отрывки из записок храброго «волонтера».

Предваряя публикацию перевода «Повествования» Элфинстона, очевидно, затруднительно здесь представить весь круг знакомых контр-адмирала, даже тех, чьи имена неоднократно появляются на страницах его «Повествования»[127]. Ясно, что многих, с кем он начинал в 1769 г. Архипелагскую экспедицию, успех и слава ждали еще в отдаленном будущем. Среди тех, кто получил от контр-адмирала уроки мореплавания, были и граф Андрей Кириллович Разумовский, проживший долгую жизнь и прославившийся своей длительной дипломатической службой, и ставший впоследствии контр-адмиралом строитель Севастополя Томас Макензи, и дослужившийся до генерал-лейтенанта капитан Степан Васильевич Жемчужников, и дослужившийся до вице-адмирала капитан-лейтенант на «Святославе» Тимофей Гаврилович Козлянинов и др.

Глубоко убежденный в том, что был призван в Россию, чтобы донести до ее неумелых моряков «отменный британский опыт», Элфинстон долго был ослеплен верой в свое предназначение, однако о том, насколько пригодились в дальнейшем его уроки, судить непросто. На благодарности контр-адмиралу Элфинстону другие мемуаристы оказались скупы. Очевидно, что его окрепшие в испытаниях долгого похода и сражений 1769–1775 гг. русские соратники постепенно становились менее зависимы от чужого опыта, и в этом многие видят особое значение Архипелагской экспедиции, которую начинал Элфинстон.

Но Элфинстон был далеко не последним из шотландцев и англичан, кого агенты Екатерины II приглашали на российскую службу.

Е. Б. Смилянская

БРИТАНСКИЙ ОПЫТ ЭЛФИНСТОНА И ЕГО УЧАСТИЕ В ОБНОВЛЕНИИ РОССИЙСКОГО ФЛОТА

…если бы не горстка англичан, русские и не нашли бы пути в Средиземное море, и не смогли бы атаковать османов.

Джон Элфинстон

Когда Джон Элфинстон вступил на русскую службу в 1769 г., он продолжил давнюю традицию, согласно которой иностранцев нанимали, чтобы поправить состояние дел в Императорском российском флоте[128]. Петр Великий приглашал иноземцев с момента рождения флота в России еще в конце XVII в. Эти иностранцы – голландцы, англичане, фламандцы, немцы, датчане – делились своими навыками в кораблестроении, инженерном деле и навигации, с их помощью Российская империя становилась морской державой[129]. Первой заботой на этом «повороте к морю»[130] было освоение основ конструирования и строительства кораблей, но вскоре стали требоваться и знания иностранных специалистов для обучения русских моряков западноевропейскому искусству навигации. Иностранцев включили в штат созданных Навигацкой школы, а затем и Морской академии[131].

В 1752 г. был открыт Морской кадетский корпус, в котором значительно расширился состав дисциплин, преподававшихся будущим морским офицерам. Помимо основ навигации и математики, которым учили и в открытых ранее Навигацкой школе и Морской академии, в программе Морского кадетского корпуса появились дисциплины, способствовавшие общему развитию юношества. На наем учителей, преподававших риторику, историю, политику, рисование, танцы и прочие «шляхетские науки»[132], средств не жалели.

Растущие возможности обучать навигации и практиковать учеников в дисциплинах морского дела облегчили создание корпуса флотских офицеров российского происхождения. Этот корпус пополнялся офицерами, начинавшими службу с нижних чинов, но получившими возможность дослужиться до капитанского и даже адмиральского ранга[133].

Талантливые иностранцы, жившие в Петербурге и сотрудничавшие в Российской академии наук, также внесли свою лепту в разработку научных основ мореплавания. Выдающиеся академические ученые, такие как, например, Леонард Эйлер, совместно с Михаилом Ломоносовым включились в общеевропейское обсуждение вопроса определения долготы и предприняли немало усилий для улучшения преподавания навигационных наук[134].

Кораблестроение и мореплавание были лишь частью значительного круга вопросов, решавшихся между Россией и Британией в XVIII в., но их обсуждение привнесло новое измерение в отношения двух держав. Российско-британские торговые связи, редкие культурные контакты и попытки политического взаимодействия, существовавшие еще с XVI в., в XVIII в. стали приобретать новое стратегическое значение для обеих держав, влияя и на прочие государства Европы[135]. Этому способствовали и участившиеся взаимные визиты, и посредничество в торговых и политических делах; свою роль сыграли и разного рода «knowledge brokers», выполнявшие заказ на трансфер новых знаний, технологий и вербовку их носителей. Путешественники и дипломаты чаще стали посещать Россию, оставляя многочисленные записки о своем пребывании в ней[136]. Российскую империю как место службы стали выбирать эмигранты разных мастей: беженцы после якобитского восстания, купцы и предприниматели, военные и морские офицеры, переведенные на родине на половинное жалованье или вышедшие в отставку. Особенно благожелательно российские власти относились к прибытию на службу офицеров Британского королевского флота, и уже в 1715 г. современники отмечали усиление английского влияния на российском флоте, до того испытавшем преимущественно влияние Голландии[137].

Только в середине XVIII в. показатели найма иностранцев на флотскую службу в Россию значительно снизились (что было связано с ухудшением всего состояния российского флота), но при Екатерине II численность приглашенных иностранных специалистов достигла наивысших значений за столетие[138].

В отличие от своих предшественников Екатерина II использовала флот как для достижения своих военно-стратегических целей, так и для исследования морей и океанов. В обоих случаях иностранные моряки способствовали динамичному освоению западного научного знания и опыта. В числе первых приглашенных Екатериной опытных британских морских офицеров был и Джон Элфинстон, не только оставивший ценные свидетельства о состоянии российского флота в первое десятилетие Екатерининской эпохи, но и сумевший внести свой заметный вклад в обновление этого флота.

ВЕРБОВКА БРИТАНЦЕВ НА РОССИЙСКУЮ СЛУЖБУ

После выхода России из Семилетней войны намерение Екатерины II взяться за реформирование флота заставило обратить внимание на поиск и приглашение новых иностранных моряков в дополнение к тем, кто оказался в Российской империи при Анне Иоанновне или Елизавете Петровне[139]. Приглашением в российский флот иностранных морских офицеров в 1760‐е гг. занимались и высокопоставленные дипломатические представители, и военные агенты.

В 1763 г. с публикации рескрипта, который содержал форму приглашения иностранцев селиться в России, началась кампания по рекрутированию не только западных колонистов, но и моряков[140]. Такие формуляры приглашений вез с собой генерал-поручик Роман Фуллертон, которого отправили из России в Британию весной 1763 г., снабдив тысячей червонцев казенных денег и инструкциями относительно приглашения почтенных офицеров разного ранга служить на Российском флоте[141]. Вскоре Фуллертон сумел завязать контакты в Королевском флоте, в особенности с «адмиралом Гордоном» (вероятно, это был Уильям Гордон/William Gordon), который оказывал ему содействие в поисках претендентов на переход в российскую службу[142]. Переговорам с британскими офицерами способствовало и то, что Фуллертон действовал в контакте с российским посланником в Британии графом Александром Романовичем Воронцовым[143].

Правила, касающиеся службы британских офицеров в зарубежных армиях и флотах, требовали, чтобы миссия Фуллертона сохранялась в секрете. Инструкции Фуллертону и его отчеты пересылались через генерал-губернатора Лифляндии Юрия Юрьевича Броуна (сам Броун был родом из Ирландии и состоял на российской службе с 1730 г.)[144]. Далее, когда были найдены офицеры, желавшие служить в России, разрешение на их приглашение должен был испросить у правительства один из дипломатических представителей (либо граф А. Р. Воронцов в Лондоне, либо граф Джон Хоубарт, первый граф Бакингемшир, британский посол в Петербурге), так как было известно, что сами офицеры не могли просить такого разрешения[145]. К середине 1764 г. результатом миссии Фуллертона стало приглашение в Россию по меньшей мере пяти британских офицеров[146]. Между тем в посланиях генерал-губернатору Броуну Екатерина II высказывала пожелания, чтобы Фуллертон пригласил до восьми офицеров (одного или двух флагманов, трех капитанов и двух-трех лейтенантов). И на этом императрица не собиралась останавливаться, она надеялась, что пример этих британцев и их добрые рекомендации заинтересуют и других их соотечественников принять российские приглашения[147]. Задача, впрочем, осложнялась тем, что в России требовали, чтобы эти офицеры (в особенности флагманы, офицеры адмиральского ранга) имели «добрую» репутацию, были знающими в «морской архитектуре» и «экономии корабельной», говорили не только на родном языке, но и по-французски или по-немецки и способны были принести пользу Адмиралтейству («могли бы достойными членами быть в управлении нашего адмиралтейства»)[148]. Не случайно Фуллертону так и не удалось уговорить отправиться в Россию подходящих под эти требования моряков высокого ранга.

Фуллертон покинул Британию в 1764 г., однако уже через четыре года начало Русско-турецкой войны придало новый импульс усилиям по поиску и вербовке опытных иностранных офицеров на российскую службу, прежде всего во флот. Согласно последним подсчетам, можно заключить, что около половины из 75 иностранцев, принятых на российский флот между 1764 и 1774 гг., были британцами[149].

Российские дипломатические представители, прежде всего М. М. Философов в Копенгагене, И. Г. Чернышев и А. С. Мусин-Пушкин в Лондоне, получили указания приложить все усилия к поиску новых морских офицеров. Хотя и не вполне понятны способы, какими они выискивали кандидатов, но можно предположить, что дипломатические представители продолжали, как и Фуллертон, полагаться на посредников и рекомендации, получаемые ими по им одним известным каналам на местах[150].

Переписка, сопровождавшая миссию Фуллертона, показывает, что для приглашаемых на российскую службу британских офицеров важно было урегулирование двух основных вопросов: вопроса о значительных денежных пожалованиях в России и вопроса о повышении офицеров в чине. Так продолжалось и позднее.

Поощрения, которые иностранные моряки офицерского ранга могли получить в начале своей службы в России, существенно зависели от их чина на новом месте, но обычно они включали повышение в чине на одну ступень, жалованье и пенсию, равно как и пенсию вдове и детям по смерти офицера, находящегося на службе[151]. Однако депеши миссии Фуллертона из Лондона показывают, что для офицеров адмиральского ранга эти условия в начале 1760‐х гг. не были привлекательными: помогавший Фуллертону адмирал Гордон предполагал, что британские адмиралы так разбогатели в Семилетнюю войну, что их невозможно было соблазнить на русскую службу никаким жалованьем или пенсией (а те флагманы, что могли согласиться, едва ли были пригодны к службе[152]). В то же время Гордон советовал российским агентам сосредоточить усилия на приглашении капитанов, так как среди них были талантливые моряки, которые не рассчитывали на продвижение по службе в Британии, но вполне подходили для того, чтобы получить адмиральские чины в России[153]. Отметим, что таким капитаном был в 1769 г. и Джон Элфинстон, принявший приглашение от российского посла графа И. Г. Чернышева.

Описав подробнейшим образом свое пребывание на российской службе, Элфинстон обошел молчанием детали своего вступления на эту службу. Вероятно, подобное умолчание может свидетельствовать о том, что в поведении обеих сторон, заключавших соглашение (графа И. Г. Чернышева, с одной стороны, и Элфинстона, с другой), было нечто весьма щекотливое. К тому же согласие российской стороны в 1773 г. удовлетворить денежные претензии Элфинстона позволяет предположить, что не только имевшиеся в распоряжении Элфинстона секретные бумаги, которые Россия не хотела предавать гласности, но и сам порядок его приглашения на службу шли вразрез с деликатными «политическими правилами», принятыми в Британии. В России это должны были понимать.

В инструкциях Фуллертону и другим агентам, занимавшимся вербовкой на российскую службу иностранцев, подчеркивался секретный характер их миссии: соблюдение тайны в том, что касалось способов поиска опытных офицеров с хорошей репутацией и желанием служить в России. Благовидным прикрытием для Фуллертона было то, что он родился в Британии, и считалось, что он навещает отечество, а не выполняет инструкции Российского двора[154].

В дальнейшем и Элфинстон, описывая в «Повествовании» свои отношения с И. Г. Чернышевым, А. С. Мусиным-Пушкиным, Н. И. Паниным, т. е. теми дипломатами, кто, по сути, обеспечил его переход на российскую службу, ни разу не коснулся подробностей вступления британских офицеров на службу российской императрице. Этим вопросом уже в XIX в. задался его внук. В подготовленной им биографии деда Александер Фрэнсис приводит явно недостоверную информацию о том, что якобы смелый маневр капитана у берегов Голландии поразил российского посла, который «проводил день в гостинице на берегу», и тот «представил императрице России (собиравшейся отправить флот атаковать турок), как желанно было бы иметь столь опытного морского офицера, как капитан Элфинстон, командовать эскадрой, и она на основании этого представления обратилась к британскому правительству позволить капитану Элфинстону вступить на ее службу, получив его взаймы на сезон» (с. 561). Это утверждение Александера вызывает серьезные сомнения, так как российского посла в момент «смелого маневра» Элфинстона в Нидерландах не было, а посол в Лондоне И. Г. Чернышев в депешах в Санкт-Петербург указал лишь на то, что заручился относительно Элфинстона «хорошей рекомендацией»[155].

Еще при осуществлении миссии Фуллертона щекотливость ситуации с рекрутированием британских моряков на российскую службу усугублялась тем, что переговоры между Лондоном и Петербургом о согласовании размеров жалованья офицеров в России занимали длительное время; эти переговоры также велись через рижского генерал-губернатора Броуна. Как выясняется, особенно непреклонны были британские «поручики», желавшие вступить на российскую службу в чине капитана первого ранга с окладом 600 рублей годовых в дополнение к «столовым деньгам» и покрытию прочих расходов[156]. Поскольку во всей корреспонденции между сторонами из осторожности имена потенциальных офицеров российской службы были опущены, остается неясно, кого на этих условиях могли приглашать и чьи претензии были удовлетворены. Примечательно, что статьи соглашения, аналогичные подписанным при вступлении на российскую службу Элфинстона, обсуждались и были согласованы еще при ранних переговорах в 1763–1764 гг.

Изучение социального и материального положения офицеров Королевского флота разных рангов показывает, что материальная заинтересованность становилась важным стимулом для перехода на службу другой державе. Вероятно, материальная сторона могла стать решающей и для Джона Элфинстона. Не похоже, чтобы Элфинстон как капитан (с 1759 г.) Королевского флота во время Семилетней войны приобрел в Англии те богатства, о которых рассказывал Фуллертону адмирал Гордон. Нежелание британских офицеров адмиральского ранга служить в России, о котором он сообщал, лишь подтверждает, что призовые деньги, получаемые от захвата купеческих судов, рассматривались в Британии как весьма прибыльная статья дохода на королевской службе. Не ясным только остается вопрос, просили ли другие британские офицеры включать в их соглашения о переходе на российскую службу пункты о призовых выплатах. Элфинстон попросил, чтобы ему выплачивались призовые деньги по английской формуле, и в его договоре при переходе на российскую службу было указано, что он получит 1/8 всех призов, которые он и его эскадра захватят[157]. В дальнейшем уже российский контр-адмирал Джон Элфинстон подчеркивал, что призовые деньги серьезно могли способствовать и мотивации команд. Поэтому когда он получил свою эскадру, то ввел в ней именно английскую систему распределения призов (с. 239–240).

По прибытии в Петербург и в морском походе Элфинстону пришлось взаимодействовать с другими британскими моряками, разными путями оказавшимися в России. Прежде всего таковым был шотландец С. К. Грейг, попавший в Россию в 1764 г. во время миссии Фуллертона, но задержавшийся на долгие годы. Он скончался в России в 1788 г. в чине адмирала, и его заслуги были высочайшим образом оценены[158]. Примечательно, что Элфинстон при первых встречах не скрывал своего расположения к Грейгу, надеясь, что тот станет для него поддержкой в отношениях с командующим Архипелагской экспедицией графом А. Г. Орловым и что их объединяют общие представления о стратегии и тактике морского боя. Но Элфинстон не смог найти в Грейге союзника против Орлова и Спиридова. Надежды на него сменились раздражением, когда Грейг не убедил Орлова в преимуществах плана Элфинстона в Хиосском сражении и при Чесме и когда командор Грейг посмел вмешаться в тактический план контр-адмирала Элфинстона[159]. Позднее Элфинстон и вовсе обвинил Грейга в предательстве, когда тот не пожелал раскрыть ему – соотечественнику! – хитрый план Орлова по удалению Элфинстона в Россию (правда, не ясно, знал ли сам Грейг об этом плане!). Впрочем, родственника Грейга – Уильяма Роксбурга, также принятого на российскую службу в 1764 г., – Элфинстон лично просил стать капитаном на своем корабле и до самой гибели «Святослава», кажется, был вполне доволен его службой.

В «Повествовании» Элфинстона читатель встретит имена и других британских моряков (шотландцев, ирландцев и англичан), служивших в Архипелагской экспедиции. Их путь на российскую службу различался. Роберт Дагдейл вступил на борт «Св. Евстафия» в 1769 г., когда первая эскадра Спиридова была у берегов Англии, капитаны Престон и Арнолд в 1770 г. были наняты на английские транспортные суда, но когда эти суда пришлось отправить назад в Англию, в 1771 г. они обратились к А. Г. Орлову и вступили на российскую службу. Престон прослужил до 1799 г., когда был уволен со службы в чине контр-адмирала[160].

Несколько дюжин английских моряков оказались на российской службе на кораблях, которые были наняты у английских судовладельцев и мастеров в Портсмуте и в Средиземноморье. Капитаны Джеймс Боуди, Джордж Арнолд и Дишингтон привели в Архипелаг из Англии три транспортных корабля экспедиции, которым Элфинстон на время дал названия «Граф Панин», «Граф Орлов» и «Граф Чернышев». Английские моряки упоминаются в «Повествовании» Элфинстона и как члены команды брандера Томаса Макензи[161] и других вспомогательных судов. Элфинстон замечает, что около 40 англичан составляли команду пинка «Св. Павел», когда тот шел из Кронштадта к Портсмуту, но затем они сошли на берег и на пинк собрали русскую команду. Позднее в тексте появляется указание на то, что всего в составе экспедиции служили около 40 англичан, которых Элфинстон предлагал отправить в Ливорно или Маон. По представлениям османской стороны, о чем сообщает Элфинстон, эскадра под командованием англичанина Элфинстона состояла преимущественно из английских моряков, что усиливало у турок страх от прибытия «российского» флота. Однако реального числа англичан (моряков, лекарей, лоцманов и др.), как отмечено ниже (с. 418–419), подсчитать пока не представляется возможным.

Многие англичане числились в экспедиции волонтерами, а потому их имена и послужные списки сложнее обнаружить в источниках, так как не все из них получали жалованье и потому их имена не упоминаются в документации о выплатах или о спорах по задержке выплат после отъезда Элфинстона из Архипелага. Несмотря на детальные инструкции Элфинстона о суммах, которые, согласно контрактам, должны были получать британские моряки, их материальное положение в его отсутствие оказалось ненадежным из‐за отказа со стороны адмирала Спиридова эти контракты соблюдать.

По замечаниям Элфинстона, между русскими и английскими моряками и особенно между английскими лоцманами и командирами судов напряженные отношения усугубились после Чесменской победы (с. 478). Русские отказывались исполнять приказы англичан, а те не сдерживались, упрекая в «трусости» и недостатке флотских навыков своих русских соратников. Чтобы свести к минимуму возможные конфликты, Элфинстон даже раздумывал о расторжении заключенных им контрактов с английскими моряками. Таким образом, несмотря на свои заявления о «беспристрастности», Элфинстон оказался надежным покровителем соотечественников, озабоченным судьбами тех из них, кто был в его подчинении. А потому он с удовольствием пересказал замечание турок о том, что «если бы не горстка англичан, русские и не нашли бы пути в Средиземное море, и не смогли бы атаковать османов» (с. 419).

Весной 1771 г. по возвращении в Петербург Элфинстон встретился еще с одним британцем, принятым на Российский флот Екатериной II. Им был Чарльз Ноулс (Ноульс)[162]. Его прибытие в Россию, организованное главой российской лондонской миссии А. С. Мусиным-Пушкиным, стало реализацией давнего желания императрицы приобрести в Российский флот британского флотоводца, не в России, а еще в Британии получившего адмиральский чин.

Чарльз Ноулс действительно был замечательным приобретением для Российского Адмиралтейства. Прослуживший в Британском королевском флоте с четырнадцатилетнего возраста, он блестяще проявил себя в качестве инженера. Он поднимался по ступеням британской флотской иерархии и даже был назначен губернатором Ямайки (1752–1756). В 1765 г. ему был пожалован титул баронета, он стал контр-адмиралом Королевского флота, и предполагалось, что он вскоре станет преемником лорда-адмирала Эдварда Хока[163]. Но в 1770 г. Ноулс оставил королевскую службу, чтобы отправиться в Россию и прослужить в ней с 1771 по 1774 г.

В отличие от Элфинстона Ноулс прибыл в Россию как гражданское лицо и занял пост генерал-интенданта. В связи с его приездом в Россию указывалось, что из уважения к нейтралитету Британии в Русско-турецкой войне Ноулсу пришлось покинуть Британский королевский флот и ему было запрещено командовать эскадрой[164]. В военных действиях Русско-турецкой войны Ноулс в отличие от Элфинстона действительно участия не принимал. В 1772 г. он лишь совершил поездку в Яссы, где должен был содействовать созданию дунайской флотилии для поддержки армии П. А. Румянцева[165].

С именем Ноулса в России связаны важные технические достижения. Его планы по обновлению российских верфей, судоремонтной базы и береговых служб, по усовершенствованию конструкции новых кораблей и осуществлению многочисленных исправлений на действующих судах снискали ему славу «второго отца российского флота»[166]. В числе его наиболее впечатляющих инженерных нововведений были усовершенствования Кронштадтского канала, устройство в нем новых сухих доков и серии затворов[167].

Как и Элфинстон, получив щедрое вознаграждение за согласие служить в России, Ноулс, казалось бы, принес серьезную пользу Российской империи, но и он по непроясненным причинам всего через три года потерял расположение Екатерины и в 1774 г. покинул Санкт-Петербург. Его биографы подозревают за этим политическую подоплеку и интриги. Некоторые считают, что против Ноулса сыграли его расследования о денежных расходах на нужды флота, а также самоуверенные предложения относительно реорганизации Адмиралтейства[168]. Однако в отличие от истории с Элфинстоном, вклад Ноулса никогда не вызывал сомнений ни у современников, ни у потомков, а историки флота лишь расходятся в вопросе о том, какое вознаграждение Ноулс заслужил за его службу во благо российского флота[169]. Сам Ноулс дополнительного вознаграждения от российского двора не требовал. Впрочем, он умер вскоре после возвращения в Англию.

ТЕХНОЛОГИИ И ИННОВАЦИИ

План Джона Элфинстона по подготовке его эскадры к походу опирался на целый ряд полученных в Британии знаний и навыков. Элфинстон понимал, что его задача заключается в том, чтобы передать русским свои знания о навигации и технике, так как «по небрежению или невежеству», как он часто повторял, в России явно многого недоставало для успешной подготовки и продвижения в походе[170]. Чтобы совершить длительный морской переход в Восточное Средиземноморье, Элфинстон хотел получить на свои корабли последние технические новинки, появившиеся в Британии после Семилетней войны, а также использовать новейшие достижения в медицине, которые могли сохранить здоровье и жизни его подчиненных. Элфинстон прилежно записывал каждое свое решение, касающееся подготовки к походу, от предложений по исправлению судовых конструкций до текущих вопросов снабжения провизией и такелажем. Все это дает возможность оценить, как он намеревался устранять обнаруженную им «российскую отсталость», опираясь на знакомые ему британские образцы.

Джон Элфинстон и его поколение британских моряков стали важными трансляторами знаний о морском деле, передав свой опыт и умения от флота одной страны флоту другой[171]. Первая тетрадь «Повествования» Элфинстона посвящена как раз описанию его усилий по подготовке к предстоящему походу. Корабли ремонтировали и загружали преимущественно в Кронштадте на главной базе Балтийского флота, но постоянные проблемы с поставками заставляли командующего нередко отправляться и в столицу. Раз за разом, наблюдая пристани и доки Кронштадта, Элфинстон сокрушался по поводу «разрухи» («shattered condition»), которая царила в доках, на складах и на кораблях; он не скупился на обвинения в том, что многое вовсе «прогнило» и стало непригодным к службе. Элфинстона поражало и то, что первая эскадра Архипелагской экспедиции, которой командовал адмирал Г. А. Спиридов, не оставила на складах Кронштадта даже пеньки для работ конопатчиков и подготовки такелажа, не лучше дело обстояло и с парусиной для шитья новых парусов. Элфинстон вовсе не случайно выказывал удивление таким состоянием дел, зная, что Россия снабжала пенькой и льняным полотном всю Европу, тогда как в главном военном порту Кронштадте перед походом ему пришлось закупать пеньку через английского посредника (с. 125).

В Петербурге и Кронштадте, как, впрочем, и во время похода в Копенгагене и Портсмуте, Элфинстону, рвавшемуся в бой и мечтавшему поскорее выйти в море, приходилось месяцами согласовывать детали починки кораблей своей эскадры, требовать необходимых конструктивных изменений, разгрузки и кренгования судов, укрепления обшивки кораблей и фрегатов.

Опытный капитан Королевского флота, Джон Элфинстон, безусловно, владел навыками кораблестроения: на такие навыки Адмиралтейств-коллегия обращала серьезное внимание, приглашая британских офицеров. Он вполне доказывал свою компетентность и в российском Кронштадте, и в иностранных портах, где обращался к «лучшим» корабельным мастерам, добивался постановки «опасных кораблей» в сухие доки и призывал бригады плотников и конопатчиков для необходимых починок и профилактики. Этот британец настойчиво старался доказать русским, что его опыт сформировался в результате длинных походов, а не, как у русских, «редких летних поездок по Балтике» (так, вероятно, Элфинстон пытался высмеять опыт адмирала Спиридова, ревность к которому не давала ему покоя!).

Из опыта своих длительных походов в Атлантике он знал о важности правильной укладки провизии и балласта и неспроста бранил русских за подобные упущения (с. 128). В отношении своих российских сослуживцев и подчиненных Элфинстон часто в самом буквальном смысле использовал слово «backwardness» (т. е. отсталость, замшелость), когда писал о неготовности в Кронштадте парусов, мачт, корабельных снастей для его эскадры.

Противоположностью Кронштадту представлялся Элфинстону Портсмут. Портсмут казался идеальной гаванью, где исполняются приказы, где любые запасы и материалы быстро доставляются, где корабли исправляют, а также правильно оснащают и нагружают.

Стремление к принятию всех возможных технических усовершенствований стало к концу XVIII в. idée fixe в Британии, а главная и важнейшая из мировых верфей XVIII в. – Портсмут – описывается Элфинстоном именно как пространство технологической эффективности и научного прогресса. Безотносительно к собственным недостаткам, в том числе волоките, задержкам в выполнении текущего ремонта, проблемам в управлении, Портсмут действительно стал в XVIII в. площадкой для экспериментов и технических инноваций, способствовавших появлению новых машин и механизмов для флотских нужд[172].

Но пройдет немного времени после описанных Элфинстоном событий, и на главной российской морской базе в Кронштадте тоже будут происходить перемены. Как признано в историографии, этими переменами во многом Россия будет обязана Чарльзу Ноулсу и Самьюэлу Бентаму. Но не стоит, вероятно, игнорировать и вклад Джона Элфинстона, который начал испытывать новшества на кораблях при подготовке похода в Эгейский архипелаг. Представляя своей эскадре новые помпы, деревянные блоки, а также «паровые котлы мистера Ирвинса», Элфинстон, несомненно, желал подчеркнуть свою причастность к новейшим практическим достижениям ученой мысли Запада, и каждое приобретенное им новшество наполняло его гордостью, возвышая над «отсталостью» его врагов и соперников. Саймон Уэррет назвал публичные технические эксперименты, устраивавшиеся в Век Просвещения для демонстрации превосходства новых мировых изобретений, «technical drama», обращая внимание на театрализацию подобных опытов[173]; в таком театре готов был участвовать и Элфинстон.

В увлечении новшествами он нашел сочувствие у большого любителя разного рода новинок графа Ивана Григорьевича Чернышева, когда попросил того раздобыть в Англии деревянные блоки (wooden rigging blocks) у собственного поставщика оных на Королевский флот Британии (с. 133)[174].

С приобретением новых корабельных помп Коула–Бентинка Элфинстону помог лорд Эффингем. После того как старые помпы, установленные на кораблях в Санкт-Петербурге, подвели эскадру при первом шторме, Элфинстон настоял на покупке новых (и наверняка не дешевых) помп, незадолго до того прошедших испытания в Портсмуте. Об этих испытаниях Элфинстону и рассказал лорд Эффингем, удостоверившийся, что новые помпы способны были выкачивать по две тонны воды в минуту при меньшем количестве рук[175]. Элфинстон «убедился в их полезности и в их высшем качестве» (с. 212) и заказал несколько таких помп для своей эскадры. Демонстрируя пользу новых инструментов при показательных испытаниях все тех же помп, Элфинстон рассчитывал завоевать и уважение графа Алексея Орлова, но на «сухопутного офицера» Орлова они, кажется, не произвели большого впечатления (с. 93).

Джон Элфинстон мог иметь и иные заслуги, например, если бы откликнулись на его предложение установить цепную помпу Бентинка не только на российских кораблях, но и в каналах Санкт-Петербурга и окрестностей. Но этого так и не произошло. Впрочем, через короткое время в Кронштадт и в Российское Адмиралтейство все-таки пришли серьезные перемены. При Чарльзе Ноулсе и Самьюэле Бентаме российский флот и российские верфи порой оказывались в числе первых в мире, принимавших и использовавших новые технологии в корабельном деле, и Кронштадт стал своего рода лабораторией для испытания новых инструментов даже до того, как те получали признание и принимались на регулярной основе в Британском флоте. Однако и опыты Элфинстона с техническими нововведениями на кораблях его эскадры могут вполне служить подтверждением вывода С. Уэррета о том, что российский флот не был «пассивным реципиентом» британских достижений, но скорее щедрым инвестором, предоставлявшим базу для практического применения теоретических знаний[176].

ФЛОТСКАЯ МЕДИЦИНСКАЯ СЛУЖБА

Поход российских эскадр Архипелагской экспедиции в Средиземное море оказался серьезным испытанием не только для кораблей парусного флота России, но и для всех участников трудного и долгого плавания. В Санкт-Петербург с самого начала похода стали поступать сообщения о высокой смертности от болезней на всех судах, а в дальнейшем потери личного состава от болезней значительно превышали потери в боевых действиях[177]. Е. В. Тарле, ссылаясь на данные Александра Петровича Соколова, пишет, что из 12 200 человек, которые были отправлены в экспедицию, не вернулись 4516 человек, правда не упоминает, сколько из не вернувшихся погибли от болезней[178].

Болезни стали серьезным испытанием сразу после выхода эскадры Спиридова, но Элфинстон вначале видел в этом лишь подтверждение слабости русского адмирала в морском деле. Спиридов сообщал из Гулля, что только в его экипаже число больных доходило до 600, а у двухсот из них состояние оценивалось как серьезное[179]. Когда же с конца 1770 г. эскадры обосновались на Паросе, на госпитальных кораблях и в госпитале, основанном на морской базе в Аузе, часто лечились по несколько сотен человек[180].

Элфинстон неоднократно останавливается в «Повествовании» на усилиях, потраченных им ради сохранения в строю подчиненных. Снаряжая эскадру в Кронштадте и в Портсмуте, он договаривался об особой провизии и припасах, которые смогли бы помочь раненым и заболевшим, предлагал переделывать транспортные и прочие непригодные для иного суда в госпитальные, хлопотал, чтобы на госпитальном судне разместились лекарь, шестеро подлекарей и даже десять сиделок (c. 122). Он настаивал на соблюдении чистоты на кораблях, так как зловоние и нечистоты в его время уже прочно ассоциировались с распространением болезней. В других случаях он отмечал важность окуривания и беспокоился об уничтожении одежды, с которой могли переносить паразитов и заразу.

Свои текущие заботы о распределении ограниченных ресурсов (прежде всего воды, но также и продовольствия) и о пополнении запасов Элфинстон часто объяснял беспокойством именно о здоровье личного состава. Хотя контр-адмирал мог и преувеличивать свои заслуги в спасении раненых и больных, дабы в наилучшем свете представить свою службу российской императрице, его «Повествование» становится важным источником для сравнения европейских и российских стратегий по сбережению жизней моряков в середине – второй половине XVIII в.

В Европе главным бичом корабельных команд в длительных походах в XVIII в. признавалась цинга. В 1740‐х гг. Британию поразили известия, что в кругосветном путешествии Джорджа Ансона именно цинга стала причиной гибели половины экипажа[181].

В XVII–XVIII вв. словом «scurvy» (скорбутка, цинготная болезнь) обозначали ряд заболеваний и лихорадочных состояний, которые даже медики слабо различали и лечили почти одинаково: вентиляцией помещений, окуриванием и «свежими», а не солеными или копчеными продуктами[182].

В середине XVIII в. общие представления о влиянии воздуха и климата на здоровье моряков сложились в теорию о «климатической патологии», согласно которой такие болезни, как цинга, происходили от дурного воздуха и климатические условия могли усугублять положение. Холодный и влажный морской воздух, как предполагали, способствовал приступам цинги подобно тому, как в теплом климате поджидали опасные тропические болезни; современники Элфинстона предполагали, что на гниение плоти влияет и влажность воздуха. Именно как гниение и описывалась цинга из‐за возникавших во время болезни открытых язв и мышечных повреждений. Также было распространено мнение, что на большую смертность от цинги простых матросов, а не офицеров влиял спертый воздух нижних деков, в которых нижние чины и содержались[183].

Хотя пища долгое время и не считалась единственной и даже основной причиной цинги, тем не менее многие современники Элфинстона настаивали, что здоровый рацион, включающий свежие продукты, важен для предотвращения болезни. Историк военно-морской медицины Эрика Чартерс показывает, что даже терминология, использовавшаяся при закупках продовольствия на корабли, отражала веру в лечебные свойства некоторых продуктов. Используемое часто и Элфинстоном понятие «refreshments» (мы его переводили именно как «свежие продукты») свидетельствует о признании необходимости для заболевших цингой свежих воздуха, воды и провизии; считалось, что благодаря этим «refreshments» можно не только вылечить больных, но и предотвратить распространение болезни[184].

Появление цинги в XVIII в. нередко связывали и с преимущественным потреблением в долгих походах солонины и пресного хлеба. Не случайно и Элфинстон возмущался, что его моряков при подготовке к экспедиции на берегу кормили «старыми солеными припасами», что «из‐за необходимости вымачивать соленое мясо некоторые заболели цингой, и каждый день по 8–10 человек с каждого корабля нужно было отправлять в госпиталь» (c. 148). В конце концов Элфинстон сумел распорядиться «относительно недопустимости выдачи соленой провизии людям, которые вскоре ничего иного и получать не будут» (c. 148).

Хотя отказаться от солонины и хлеба во флотах разных держав еще долгое время не решались, однако попытки изменить или дополнить рацион питания моряков в XVIII в. были известны. В Британии Джеймс Линд проводил свои эксперименты с апельсинами и лимонами[185], а его современник Дэвид Макбрайд предлагал в качестве противоцинготного средства солодовое сусло[186]. Последнее испытывалось в числе прочих и во время первого путешествия капитана Джеймса Кука в Тихом океане. Макбрайд пришел к заключению, что раз сквашивание предотвращает гниение продуктов, оно может предотвратить и «гниение человеческого тела» при цинге, а потому настаивал на важности употребления в пищу продуктов брожения (к примеру, квашеной капусты).

В период Семилетней войны Комиссия по лечению раненых и больных Королевского флота Британии проводила и собственные медицинские опыты, чтобы проверить, какие продукты, потребляемые в плавании, помогали предотвратить цингу[187], а какие усугубляли состояние больных.

Как отметила Маргарет Линкольн, казалось, что забота о здоровье моряков притягивала все большее внимание читающей публики в Британии, во всяком случае, так исследовательница объясняет появление значительного числа журнальных и газетных статей на медицинские темы[188].

Таким образом, не только в мореплавании, но и в профилактике болезней Элфинстон, готовя свою эскадру к долгой экспедиции, мог опереться на значительный опыт европейских морских держав. Впрочем, доверял он и старым «проверенным средствам», которые в его время медицинским сообществом Лондона могли считаться шарлатанскими, но зато в народе и в популярной литературе долго и после Элфинстона эти средства считали весьма действенными, причем помогавшими от разных недомоганий[189]. Так, в список необходимых для его эскадры аптекарских препаратов попали порошок от лихорадки доктора Джеймса и некий препарат, названный sago. Элфинстон был так озабочен приобретением этих порошков, особенно порошка от лихорадки, а также хинина («Jesuit’s bark»), что специально совершил путешествие из Портсмута в Лондон, закупив препараты в Аптекарском ведомстве (Apothecary Hall), пока его корабли стояли в гавани на ремонте.

Не чужд был Элфинстон и предубеждений относительно физических особенностей русских, уверяя, что русские наследственно предрасположены к болезням и к заражению паразитами. В двух разных частях своего «Повествования» он пишет о том, что русские с рождения имеют под кожей вшей, так что почти невозможно, находясь среди них, не подцепить этих паразитов (c. 472–473). Впрочем, в этом контр-адмирал был не одинок: многие посещавшие в это время Россию писали, как и он, о том, что русская баня была главным средством спасения от этой напасти.

Однако высокая смертность на кораблях двух русских эскадр во время перехода в 1769 г. из Кронштадта к берегам Англии заставила Элфинстона всерьез задуматься о причинах таких высоких потерь, и он смог найти лишь одно объяснение – пренебрежение правилами соблюдения чистоты. Он не мог не указать, что на фрегате с английской командой в том же походе потерь от болезней удалось практически избежать. Может показаться, что настойчивое повторение Элфинстоном призывов к чистоте могло научить ценить чистоту и капитана С. П. Хметевского, прошедшего с Элфинстоном весь путь до Эгейского моря. И вот уже Хметевский в своих воспоминаниях об экспедиции посвящает пространные рассуждения порядку и чистоте на его корабле, чему якобы немало удивились даже французы: «24 число [1772] апреля пришел в порт Аузу военной французкой фрегат <…> Был капитан со всеми своими афицерами на корабле у меня и не могли довольно чистоте в карабле и хорошей оснаске надивиться так, что капитан, вошедши в канстапельскую, во удивлении чистоты и убранству ружей перекрестился. Напротив того, я своими афицерами делал как капитану, так и афицерам французким визит. Нашол фрегат в великой нечистоте и в дурной оснастке»[190].

Однако едва ли правилами гигиены и созданием на флоте медицинских служб в России были обязаны урокам британских моряков. Соблюдение чистоты было частью наставлений флоту еще со времен Петра I, а лечебные травы и госпитальные суда были обычными средствами борьбы с эпидемиями и потерями на российском флоте. Историки военно-морской медицины в России отмечают быстрое увеличение, начиная с петровских регламентов, числа распоряжений относительно военной и флотской медицинской службы вплоть до специального Генерального регламента о госпиталях (1735), в котором давались строгие предписания соблюдать чистоту и оговаривалось присутствие на судах медицинского персонала. Историки приводят доказательства в пользу того, что в противоположность Британии и Франции, где военно-морские медицинские учреждения конфликтовали с медицинскими организациями практикующих гражданских врачей, в России XVIII в. медицинские службы флота были лучше организованы, хотя и испытывали хронический недостаток персонала[191]. К тому же в России не противопоставляли Галенову и практическую медицину и разные средства вполне готовы были сочетать[192]. Так, в статьях Генерального регламента о госпиталях существовало предписание строить госпитали на плодородных землях, чтобы при них находились собственные аптекарские огороды[193].

Российское Адмиралтейство имело собственных лекарей, которые назначали лечение и вели исследования, как и их известные английские коллеги, а в своей практике учитывали медицинские знания, накопленные в Западной Европе. Главный медик российского флота Андрей Гаврилович Бахерахт (1726–1806) разработал рекомендации, похожие на те, что выпустил Элфинстон. Они вошли в классический труд Бахерахта «Способ к сохранению здравия морских служителей и особливо в российском флоте находящихся», изданный типографией Морского кадетского корпуса в 1780 г., через девять лет после отставки Элфинстона. В 1783 г. Бахерахт добился, чтобы его рекомендации относительно использования лекарственных средств и трав для лечения болезней во время длительного плавания были приняты государственной Медицинской коллегией[194].

Но Элфинстон пока не знал об этом, зато его пиетет перед британской флотской медициной, казалось, был беспредельным. После того как он поместил значительное число заболевших членов своей эскадры в Королевский госпиталь в Хаслере, он написал: «Лекари и хирурги Королевского госпиталя в Хаслере имели немало волнений и выказали величайшую заботливость и человеколюбие к больным, которые уже [поправились], перевезены на корабли и все чувствуют себя хорошо. Поэтому я счел своим долгом ради чести России выказать им знаки благодарности и одобрения и, написав им письмо с выражениями признательности, приложил к письму банкноту в 100 фунтов для докторов и главных офицеров королевского госпиталя» (c. 244). Впрочем, госпиталь в Хаслере по достоинству оценил и капитан Хметевский, также описывавший его в самых уважительных тонах[195].

ДИСЦИПЛИНА И НАКАЗАНИЕ

Носитель британских флотских традиций, выросший в семье моряка и рано сам отправившийся на флотскую службу, Джон Элфинстон столкнулся в России с иными правилами поведения офицеров и нижних чинов и яростно взялся за дисциплинирование команд по британскому образцу. Уверенный в превосходстве своего опыта и знаний, он приходил в замешательство и досадовал на то, что его приказы могли вовсе не исполняться или исполнялись из рук вон плохо. Он пытался объяснять такое положение русской ленью или чаще – небрежностью и невежественностью своих подчиненных. Еще в Кронштадте во время подготовки эскадры к походу он впервые столкнулся с вопиющей «медлительностью офицеров в исполнении их обязанностей» (c. 127); вначале он посчитал эту медлительность проявлением лености его российской команды, но затем счел, что офицеры таким образом хотели избежать выхода в море в необычно позднее осеннее время. Элфинстона возмущало, что во время его отлучек из Кронштадта работы почти прекращались, погрузка велась медленно, не спешили готовить мачты, укладывать такелаж и шить паруса. В эти решающие месяцы перед походом Элфинстон вынужден был обращаться за поддержкой к самой императрице, и лишь ее личное вмешательство переломило положение дел и оживило работы в Кронштадте. Однако после выхода в море у Элфинстона за спиной уже не было тех, кто должен был внушать страх его капитанам и командам, а конфликты командующего с подчиненными лишь усугубились.

Элфинстон, безусловно, осознавал, что на отношения между ним и его русскими подчиненными влияли непонимание языка, чуждость религиозных традиций и поведенческих норм. Но он приписывал это лишь предвзятому отношению русских к иноземцам, из‐за которого, по его мнению, «иностранцу невозможно добиться успеха на российской службе» (с. 234).

При этом Элфинстон обнаружил и то, что различные группы матросов и офицеров по-разному реагировали на его стиль командования. «Простые» люди, как он заявлял, «любили его», тогда как его отношения с офицерами оставались натянутыми. Частично он объяснял эту напряженность поступками своего секретаря Джонсона Ньюмана, допускавшего в своих переводах от имени Элфинстона оскорбительные для русских офицеров формулировки.

Русские моряки, вероятно, действительно не всегда понимали, чего Элфинстон хотел от них, хотя он выпускал подробнейшие приказы с разъяснением своих требований. Он желал пунктуальности и послушания, угрожая суровыми наказаниями для офицеров и матросов (а в его понимании только угрозы могли заставить его офицеров подчиниться). Более всего Элфинстона раздражало, что в ответ на его, как он полагал, «справедливые» требования опытного командира, выучившегося на лучшем в мире Британском флоте, непокорные русские вчитывались в статьи устаревшего Морского устава Петра Великого и спорили по мелочам, указывая, в чем его распоряжения противоречили этому Уставу.

Между тем статей о подчинении приказам командира в Уставе было предостаточно. С самых первых вариантов документы русского морского права, предшественники Морского устава 1720 г., были нацелены на утверждение дисциплины и регламентации поведения моряков.

В конце концов все жалобы и недовольства в связи с невыполнением его приказов Элфинстон излил на капитана-командора Ивана Яковлевича Барша. Барш должен был отправиться в поход с Первой эскадрой адмирала Спиридова, но из‐за «валкости корабля „Святослав“» в августе 1769 г. вернулся в Ревель, где его корабль был поставлен на ремонт; Барш на «Святославе» догнал не Спиридова, а Элфинстона уже в Копенгагене. В течение семи месяцев похода вокруг Европы Элфинстон неоднократно обвинял Барша в «небрежениях». А после того как Барш не выполнил сигналов Элфинстона о погоне за турецким флотом от Наполи ди Романия, Элфинстон пошел на экстраординарный шаг, понизив командора Барша до лейтенантского чина, надеясь, что это послужит острасткой для прочих офицеров.

Но Элфинстон просчитался: разжалование командора, сына вице-адмирала, имевшего высоких покровителей[196], принесло ему лишь неприятности. За Барша после Чесменской победы заступился генерал князь Ю. В. Долгоруков, Баршу вернули его корабль и командование всего через месяц после понижения, в дальнейшем уже по возвращении в Петербург единоличное решение Элфинстона наказать офицера было расценено как противоречащее российским законам, так как командующему в этом случае полагалось представлять дело на решение военного суда. Так что в Санкт-Петербурге Элфинстона заставили ответить за его «тиранию», и он смог привести немного объяснений в пользу своих «права или власти» действовать без созыва военного суда.

В связи с делом о понижении командора Барша вопреки Уставу вновь приводя доводы о своей величайшей преданности службе, Элфинстон летом 1771 г. писал графу И. Г. Чернышеву: «Вы не будете удивлены, что я был довольно занят непосредственными и срочными интересами Екатерины II, а не Морским уставом Петра I, и я выбирал без колебаний то, что требовалось ради интересов службы Ее императорскому величеству».

Однако императрица, кажется, вовсе не была склонна во имя своих «интересов» в тот момент принижать Морской устав и в целом заслуги создателя российского флота: не случайно именно Петра Великого в 1770 г. объявили главным вдохновителем Чесменской победы[197].

НАГРАДЫ И ПРИЗЫ, ИЛИ ОСТАЛАСЬ ЛИ РОССИЯ ДОЛЖНА ДЖОНУ ЭЛФИНСТОНУ?

Джон Элфинстон не был излишне сосредоточен на утверждении дисциплины только через наказания: он готов был разрабатывать и систему индивидуальных поощрений за хорошую службу. Дабы поддержать «субординацию и хорошее поведение» моряков, контр-адмирал предложил новые возможности для продвижения по службе во время похода. Поручив составить список способных моряков, в котором только служебные заслуги принимались во внимание, он во всеуслышание объявил о своем намерении продвигать поименованных в списке на открывающиеся вакансии.

Важным стимулом для своих подчиненных, как и лично для себя, Элфинстон считал призовые выплаты, которым в Британском флоте придавали большое значение. Элфинстон с гордостью писал о том, что распространил на всех членов своей эскадры выплаты за взятые «призы», что порядок и размеры выплат были громко зачитаны и объявлены всем членам корабельных команд[198] еще в Портсмуте, и нужно отдать должное контр-адмиралу: предложенное им распределение денежных наград было для моряков значительно выгоднее того, что было прописано в русских регламентах.

Впрочем, на российских морских офицеров повлияли не только оговоренные Элфинстоном размеры выплат, но и правила, согласно которым захваченные или уничтоженные суда можно было рассматривать в качестве призов. Эти предложения нашли отражение и в тех инструкциях, что Элфинстон получил от Екатерины II (c. 164–165).

Для самого Элфинстона вопрос о вознаграждении, особенно о призовых деньгах, стал, пожалуй, не только темой длительной переписки с Адмиралтейством, Коллегией иностранных дел и лично с И. Г. Чернышевым. Этот вопрос стал важной побудительной причиной для создания его «Повествования».

После получения отставки и удаления из России Элфинстон особенно жаждал получить обещанные награды. Последняя часть его «Повествования» отражает беспокойство и окончательное разочарование суммой немногим более 10 тысяч рублей, которую он получил от российского правительства за подвиги в Архипелаге. Добавило ему обиды и то, что все пожалованные суммы были опубликованы в London Gazette для всеобщего обозрения, и это стало новым ударом по его самолюбию, так как он считал, что его подвиги преуменьшены, а его репутацию и прежде порочили публикации в европейской прессе[199].

В своих заметках Элфинстон жаловался, что расчеты пожалований, произведенные в Адмиралтействе в России, были «актом величайшей несправедливости» – особенно потому, что именно брандер с командой от его эскадры зажег турецкий флот при Чесме (а именно за Чесменское сражение все прочие командующие были осыпаны монаршими милостями).

Элфинстон закончил свое «Повествование» на этой ноте обиды на несправедливости в распределении наград и призовых денег. Свои призовые деньги он рассчитывал получить как командующий, что, как он настаивал, было даже «одобрено Ее императорским величеством» [в начале 1770 г.], когда эскадра еще стояла в Портсмуте. Невыплаченные призовые деньги позднее дали основание для требований и внука Джона Элфинстона, Александера Фрэнсиса, к российским императорам в 1820–1830‐х гг.

Согласно одним подсчетам, Элфинстону причитались призовые деньги и пенсия, всего около 40 000 рублей[200]. В своих прошениях Александер Фрэнсис называл сумму в £150 000[201]. Оба этих расчета исходили из положения о разделе наград за военные акции – захват, сожжение или причинение ущерба неприятельским кораблям, что было оговорено в Морском уставе 1720 г. (книга IV, глава 5). Остается только неясным, понимались ли в России XVIII в. эти военные акции как часть призового права, т. е. так, как их понимал Джон Элфинстон. До того как узаконения 1806 г. определили, что призом должны считаться как военные, так и торговые суда, взятые во время войны, в России, как показывают исследования, призами считались только торговые[202]. А поскольку не сохранилось точных сведений, какие торговые суда были захвачены эскадрой Элфинстона, российское Адмиралтейство в XVIII–XIX вв. на требования о дополнительных выплатах отставленному контр-адмиралу постоянно отвечало отказом.

Но разочарования постигали не только Элфинстона и его наследников. Непростым был опыт службы в Российской империи и других британцев. Однако когда по инициативе А. Г. Орлова Джона Элфинстона отозвали из Архипелага в Россию и британский посол лорд Каткарт сообщал, что контр-адмиралу был причинен великий ущерб («a great disservice had been done»), когда сам Элфинстон уверял, что «англичане разочаровались в российской службе» и стали покидать российский флот, оказалось, что его опыт мало кого отвратил от попыток сделать в России карьеру. Элфинстон не был первым, но отнюдь не был и последним иностранцем, чей опыт в России использовался, хотя далеко не у всех, как и у него, русская карьера была успешной.

Однако читатель «Повествования» Джона Элфинстона едва ли откажет контр-адмиралу Екатерины II в том, что его рассуждения о «русской верности и чести» содержат немало новых аргументов для тех, кто готов к взвешенной оценке западноевропейского влияния на военные успехи и просчеты Екатерины II.

Ю. Лейкин

КОЛЛЕКЦИЯ ЭЛФИНСТОНОВ В ПРИНСТОНЕ: АРХЕОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА

Документы коллекции/архива Элфинстонов составляют более 700 листов разного формата 1770‐х гг. и 1820–1838 гг., помещенных в четыре коробки (сплошная нумерация листов отсутствует, поэтому ссылки делаются на коробку – box). В состав коллекции входит также гравированный портрет Джона Элфинстона. Электронная копия коллекции была нам предоставлена Рукописным отделом Принстонской библиотеки в 2013–2014 гг. с правом публикации перевода и издания личных бумаг Элфинстонов на русском языке.

Основное место в коллекции занимает мемуарное «Повествование» Джона Элфинстона о его российской службе, которое сохранилось в четырех редакциях: в пространном авторском оригинале 1771–1782 гг. и трех позднейших редакциях XIX в.

Предлагаемый в этой книге перевод сделан по авторской редакции «Повествования» Джона Элфинстона. Текст этой редакции написан мелкой скорописью одной руки[203], и сличение этого почерка с автографами Элфинстона на документах, хранящихся в архивах России и Британии, позволяет с уверенностью считать старшую редакцию автографом контр-адмирала (Вох 3, четыре тетради: volume 1–4). Этот автограф представляет собой сшитые блоки in folio английской бумаги с водяными знаками 1770–1780‐х гг.[204] Обложки склеены из бланков документов Британского королевского флота.

Автограф «Повествования» Джона Элфинстона (JEP. Box 3. P. 247)

Тетради сохранили авторскую правку: значительное количество дополнений и комментариев на полях, подчеркивания и зачеркивания, которые в переводе были по возможности восстановлены и отмечены. Первые три тетради имеют сплошную, хотя и со сбоем, пагинацию (стр. 1–101, 93–273); четвертая тетрадь имеет отдельную (вторую) пагинацию (стр. 1–39), последние три страницы ненумерованные. Вероятно, основной текст был создан в 1771–1773 гг. (в заглавии, которое указано на обложке второй тетради, стоит 1773 г. как дата завершения труда), но автор дополнял свое сочинение почти до конца жизни и завершил его письмом 1782 г. на имя графа И. Г. Чернышева.

Три позднейшие редакции «Повествования» Джона Элфинстона в 20–50‐х гг. XIX в. создал капитан Британского флота Александер Фрэнсис Элфинстон, внук контр-адмирала[205]. Характер работы Александера Элфинстона над второй редакцией виден при сравнении двух списков этой редакции с авторским оригиналом (оба списка хранятся в Box 4: черновой 182-страничный с многочисленными исправлениями и беловой 198-страничный, нескольких почерков). Александер Элфинстон значительно сократил оригинальный текст «Повествования» деда, вымарав из него детали, которые показались ему неважными (например, технические подробности экипировки и управления парусными судами, описания мелких баталий, сведения о погоде, бытовые детали и т. п.) или не связанными с его обращенными к императорам Александру I и Николаю I просьбами возместить недоплаченные деду деньги. При этом в ряде случаев Александер добавил и «красок» в суховатый нарратив Джона Элфинстона[206]. Именно этот второй вариант, претерпев новую правку и сокращение (третья редакция), лег в основу издания, предпринятого Александером Элфинстоном: Narrative of the Late Admiral John Elphinstone, During His Service in Russia, and Subsequent; Drawn Up from the Original Journals, Letters, and Documents [by] A. F. Elphinstone ([s. l.: s. n.], 1838. 96 p.)[207].

Насколько можно судить, позднейшая, четвертая редакция мемуарного сочинения Джона Элфинстона, в которой вторая редакция «Повествования» была дополнена биографическими сведениями, собранными Александером Элфинстоном о семье и британской службе деда, появилась после 1838 г. и была переписана аккуратным писарским почерком в середине XIX в. (Box 2. P. 3–279).

Помимо первой пространной редакции (авторский оригинал 1771–1782 гг.) и трех сокращенных редакций мемуарного сочинения Джона Элфинстона XIX в. существуют и краткие выборки из «Повествования» (объемом около 15 страниц), которыми Александер Элфинстон оперировал при подаче своих прошений в различные инстанции Российской империи (Boxes 1, 4).

Прочие документы, составляющие принстонскую Коллекцию Элфинстонов, образуют две группы. Одна группа содержит копии и подлинники документов, принадлежавшие Джону Элфинстону и процитированные или пересказанные в рукописи «Повествования». В нее входят: оригинальный «Абшит» (увольнение) контр-адмирала Джона Элфинстона от 19 июля 1771 г. за подписью Екатерины II (Box 1); копии записок (Memorials), поданных Джоном Элфинстоном Екатерине II и английскому королю Георгу III на английском и французском языках (Box 1); оригиналы и копии корреспонденции Д. Элфинстона, включая копийные тетради писем, отправленных с 1 августа 1769 г. по июнь 1771 г. (Вох 2, «Copy book of letters», 63 копии писем, сшитые в тетрадь), писем к Джону Элфинстону (семи писем Н. И. Панина, одного письма И. Г. Чернышева и десяти писем А. С. Мусина-Пушкина – Вох 2: август 1769 – сентябрь 1770 г.); сборник приказов Джона Элфинстона по эскадре на английском языке (Вох 2); выписка из шканечного журнала корабля «Святослав» за май – июнь 1770 г. (Box 1; 16 страниц). Отдельно в архиве хранятся и несколько писем 1774–1782 гг., в том числе послания Джона Элфинстона графу И. Г. Чернышеву (Box 1).

Вторую группу документов архивной коллекции сформировали многочисленные бумаги Александера Фрэнсиса Элфинстона, связанные с его денежными претензиями к Российской империи: прошения капитана А. Элфинстона на имя императора Александра I (16 мая 1824 г.) и императора Николая I (4 марта 1830 г.) о выплате 149 187 фунтов стерлингов, которые, по мнению наследника, были недоплачены его деду, и о возвращении имения в Курляндии; прошение 1836 г. на имя министра финансов Е. Ф. Канкрина, ответы о производстве разысканий в морском ведомстве и о подтверждении отказов уплатить средства по претензиям А. Элфинстона (за подписями статс-секретарей Карла Нессельроде, Николая Лонгинова и начальника III отделения императорской канцелярии Александра Бенкендорфа) и проч. Последнее по времени письмо, адресованное посредничавшему в деле Александера Элфинстона британскому послу в России лорду Дарему, датировано 14 июня 1837 г. (оригинальные документы и копийные списки А. Элфинстона преимущественно помещены в Box 2; краткие сведения о претензиях, выдвинутых Александером Элфинстоном, и о предпринятых им шагах в России содержатся также в Boxes 1 и 4).

Ю. Лейкин, Е. Смилянская

Русская верность, честь и отвага, представленные в правдивом повествовании контр-адмирала Джона Элфинстона, командовавшего эскадрой кораблей Ее императорского величества и капитана флота Его королевского величества, о российской морской экспедиции 1769 и 1770 годов, составленном из подлинных писем, документов и журналов, с описанием приема, ему оказанного Санкт-Петербургским двором, и всего случившегося с ним, когда он покинул этот двор, сочиненном, чтобы добиться справедливости от Императрицы за его признанную службу, иллюстрированное планами и картами различных морских предприятий и случайного сожжения почти всех османских морских сил, посвященное Ее императорскому величеству императрице всероссийской 1773 год[208]

До того как я войду в подробности рассказа об экспедиции, следует показать, на каких условиях я принял приглашение на службу Ее императорскому величеству [далее зачеркнуто:] *на условиях, которые никогда не соблюдались, и так случалось с каждым иностранцем, который им служил, поскольку таков их принцип – никогда не позволять иностранцу ничего вывозить из их страны*.

Первый пункт моего договора заключался в том, чтобы увольнение с королевской службы было получено российским министром[209] и половину моего [британского] жалованья[210] мне бы продолжали выплачивать во время моей службы в России. Королевское увольнение было российским министром получено, но с моим половинным жалованьем решить не удавалось, однако я был весьма удовлетворен графом Чернышевым[211], который пообещал, что эти деньги я буду получать в России.

Во-вторых, я настаивал на получении чина, оклада и содержания вице-адмирала Великобритании[212]. Мне ответили, что это слишком высокое требование, чтобы выполнить его сразу, но что мне дадут чин старшего контр-адмирала, и, соответственно, при первом же удобном случае я получу следующее назначение вице-адмиралом; этим я и удовлетворился; и поскольку императрица согласно подписанному ее послом графом Чернышевым акту (этот акт позднéе он отрицал) добавила к моему назначению контр-адмиралом немедленное присвоение мне чина бригадного генерала и тысячу рублей годовых, я был также удовлетворен.

В случае любого несчастья, которое могло со мной приключиться, я требовал триста фунтов стерлингов годовых для моей жены и двух дочерей или для тех из них, кто останется в живых. Мне ответили, что по указу Петра Великого вдовы получают сумму, равную жалованью мужа, если они вновь не выходят замуж, а сыновья и дочери получают восьмую часть того же до известного возраста[213].

Было также согласовано, что, когда бы я ни вступил в службу, я буду командующим и получу восьмую часть всех призов, как и на английской службе[214]. Все эти условия были согласованы без сомнения в том, что человек, представляющий своего суверена в качестве посла, будет соблюдать и то, что не занесено на бумагу, как написанное.

Единственное, мне оставалось получить увольнение от короля. Граф сел и написал государственному секретарю лорду Рочфорду[215] от имени Ее императорского величества записку с просьбой выдать мне разрешение для вступления в службу императрице. На следующий день посол [Чернышев] показал мне записку, полученную от графа Рочфорда, в которой, насколько я помню, было написано следующее: «Его Величество всегда рад удовольствовать Ее Императорское Величество в этом и во всем остальном, что в его власти, и приказы, касающиеся капитана Элфинстона, будут отправлены в Адмиралтейство». При получении этой записки был назначен день моего отъезда, и я думал, что отныне должен заботиться только о том, чтобы быть к отъезду готовым, но несколько дней спустя я получил следующее послание от секретаря Адмиралтейства мистера Стивенса[216]: «Мистер Стивенс выражает свои наилучшие пожелания капитану Элфинстону и оповещает его, что сэр Эдвард Хок[217] известил Адмиралтейство[218] о воле его величества отпустить Элфинстона на службу в качестве флагмана (Flag Officer) Российского флота. М-р Стивенс ожидал письма от капитана Элфинстона, желающего разрешения вступить на службу Ее императорского величества, и по этой причине капитан Элфинстон не получил официального увольнительного письма. В связи с изложенным м-р Стивенс будет рад видеть капитана Элфинстона в понедельник в Адмиралтействе в 12 часов. Суббота 17 июня».

Я явился к м-ру Стивенсу в назначенное время и по его требованию под диктовку написал следующее письмо:

Сэр, имея приглашение служить в качестве флагмана Ее величеству императрице всея России, я прошу почтенную комиссию лордов Адмиралтейства о разрешении вступить в указанную службу.

Ваш

Д. Э.

Филипу Стивенсу, эсквайру, секретарю Адмиралтейства.

Поскольку Филип Стивенс, секретарь Адмиралтейства, пожелал поставить на письме дату 8 июня, то он тут же вручил мне следующее увольнительное письмо, датированное в конторе Адмиралтейства 9 июня 1769 г.:

Сэр,

Зачитав лордам-комиссарам Адмиралтейства Ваше письмо от 8 июня о желании получить разрешение вступить на службу императрице России во флагманской должности, я получил приказ их сиятельств лордов сообщить Вам, что во исполнение воли Его величества, переданной им сэром Эдвардом Хоком, они с удовольствием дают Вам увольнение, чтобы Вы могли отправиться во владения императрицы России и вступить в службу Ее императорского величества на флагманскую должность согласно Вашему прошению при условии, что Вы вернетесь в Англию тогда, когда потребуетесь, или по особому желанию их сиятельств лордов, или по публичному извещению, напечатанному в Лондонской Газете (London Gazette[219]), и что Вы при первой же возможности передадите мне для сообщения их сиятельствам аттестат от посла Его величества при дворе в Санкт-Петербурге, когда Вы вступите на российскую службу.

Ваш, сэр, покорнейший слуга

Филип Стивенс.

Я не стану занимать время моих читателей, прилагая к сему утомительный морской журнал всего путешествия, а приведу лишь записи о некоторых решающих моментах, которые должны повергнуть в изумление моряков всех наций.

Таким образом, я начинаю свое повествование с моего приезда в Санкт-Петербург и вставляю в повествование письма согласно их датам.

Прибыл я в день годовщины вступления на российский престол Ее императорского величества[220] и имел честь на следующий день впервые быть представленным всему двору. Любезный прием, которым я был удостоен от Ее величества, великого князя и большинства дворянства, наполнил меня столь сильной благодарностью, что я задумался, смогу ли в полной мере проявить свои возможности на службе России. Любезный комплимент, который мне сделала императрица во время моего ей представления, выказал остроту ее ума. Поскольку я очень плохо говорил по-французски, я попросил английского посла лорда Каткарта[221], который был поблизости, принести от моего имени извинения Ее величеству за мой плохой французский. На это императрица ответила [лорду Каткарту]: «Скажите ему никогда не пробовать говорить по-французски, но выучить русский, хотя он не говорит хорошо по-французски, я слышала, что он заставлял французов понимать его»[222].

На следующий день были именины Его высочества великого князя[223]. Я получил чин контр-адмирала[224], и мой старший сын[225] был произведен в офицеры, при этом я и мой сын имели честь быть допущенными императрицей к руке. Нам отвели апартаменты при дворе, и мы были удостоены чести обедать и ужинать с великим князем каждый день, [дворцовые] лошади и экипажи были в нашем распоряжении на все прочие удовольствия. Великий князь был столь отменно расположен к моим сыновьям, что я видел, как он целовал их по 20 раз на дню, и заметил, какую зависть это вызвало у придворных.

С момента моего прибытия я видел, что в Кронштадте[226] флот оснащали к отплытию, я воображал, что этот флот предназначен мне как командующему, и некоторое время флот находился в ожидании, но командовать им в конце концов был назначен адмирал Спиридов[227].

Прошли три недели, и я ничего не слышал о своем назначении, не мог я также увидеть и кораблей, которыми должен был командовать, а находиться под началом другого я не мог согласно подписанному [в Лондоне] договору.

Примерно в это время великий князь показал мне список из трех линейных кораблей и двух фрегатов, которые отметил адмирал Спиридов и которые крейсировали на Балтике, и сообщил мне, что им были отданы приказы вернуться в Кронштадт, чтобы встать под мою команду. Через один или два дня граф Панин пожелал видеть меня вечером в своих апартаментах вместе с капитан-лейтенантом Волчковым, [приписано:] *который до того был в Английском флоте*, в качестве моего переводчика[228], чтобы познакомить меня с адмиралом Спиридовым. Когда мы встретились, граф Панин пожелал, чтобы я отправился поутру в Кронштадт, дабы посетить флот [карандашом сверху исправлено:], *эскадру*, адмирала Спиридова, осмотреть его состояние и составить о том рапорт, и что адмирал должен встретиться со мной и приказать всем своим капитанам и офицерам приветствовать меня и быть в моем распоряжении. Я был поражен таким требованием, предвидя, что оно вызовет ревность, я пожелал как-то отговориться от него, понимая, насколько странным может выглядеть, когда младший по чину инспектирует корабли старшего по чину; но никакие мои отговорки не были приняты во внимание. Рано утром следующего дня капитан Волчков ожидал меня на одном из ботов великого князя, чтобы отправиться в Кронштадт.

Я прибыл к адмиралу Спиридову, но его не оказалось на месте, вскоре я встретил его на улице в засаленной шубе и с длинной бородой. Он обнял меня с поцелуем Иуды, за что я хотел послать его к дьяволу, так как менее стойкого человека такой поцелуй мог бы отравить.

Я сказал ему, что собираюсь подняться на суда для осмотра его эскадры, ожидая, что я буду принят как офицер и что капитаны на местах готовы принять меня. Я сразу направился на корабли, но обнаружил, что на некоторых кораблях не было даже лейтенанта, не видно было и того, чтобы у них что-то делалось. Какие-то сведения мне удалось получить от некоторых шкиперов [приписано:] *или мастеров* (skippers, or masters), и увиденное привело меня к заключению, что я и не пожелал бы здесь командовать.

После того как я навел какие смог справки, я явился к адмиралу Спиридову и не сдержался, говоря о своем разочаровании, потому что не встретил на кораблях ни одного офицера, хотя ожидал, что адмирал отдаст приказы своим капитанам встречать меня, что и было согласовано с графом Паниным. Он отговаривался, что некоторые больны, а других нет на месте, но это было ложью, поскольку он отдавал им приказы ожидать его на военном совете, который он проводил ежедневно, а порой и дважды на день.

Подготовленный мною отчет графу Панину был не весьма благоприятным для эскадры. В то же время, видя полнейшее невежество в том, как следовало обеспечить успех экспедиции и сохранить жизнь ее участников, я счел своей обязанностью, получив на то дозволение, представить императрице следующее предложение[229]:

Контр-адмирал Элфинстон покорно предлагает Ее императорскому величеству мнение, чтобы эскадра судов могла быть скорейшим образом снаряжена для блокады Геллеспонта и остальной флот, предназначенный для этой службы, отправился как можно скорее.

Если эскадру из 10–12 линейных кораблей (с двумя бомбардирскими и двумя или более брандерами, и чтобы по две гаубицы 6– или 7-дюймового калибра были на борту каждого линейного корабля, если не будет бомбардирских), подготовят к отплытию к 1 августу, то он нижайше предлагает с помощью Всевышнего силой проложить путь в Константинополь.

Для здоровья людей нужны еще и госпитальные суда вместо трех пинков, которые тяжелы в плавании.

Два старых 66-пушечных корабля можно снарядить, превратив их в 50-пушечные или во фрегаты, с мачтами, реями и легким такелажем, укомплектованные людьми, как на фрегатах, с орудиями, поднятыми на верхнюю палубу и на шканцы, а орудия с нижних деков поместить в трюмы, чтобы достаточное количество гамаков можно было закрепить на нижних палубах, а также несколько запасных гамаков могут быть размещены под средней палубой; они послужат в теплом климате для выздоравливающих.

Иметь достаточное количество риса, ячменя, изюма, смородины, сахара, сего [саго?][230] и прочего с большим количеством коры хинного дерева[231], также иметь закупленные в Англии порошки доктора Джеймса от лихорадки[232] из расчета 50 порошков на каждую сотню человек экипажа на каждом судне эскадры[233].

Чтобы женщинам-сиделкам было разрешено по десять человек находиться на госпитальных судах, так как они обычно более осторожны и внимательны к больным и будут стирать их белье; для стирки нужно снабдить корабли мылом.

Чтобы лекарь[234] и шесть ассистентов [подлекарей] могли быть взяты на борт каждого госпитального судна.

Чтобы достаточное количество постельного белья грубого холста было распределено на каждый гамак.

Если не будет времени на обшивку всех судов, то достаточное количество обшивных досок, гвоздей и [конского] волоса может быть распределено во флоте, чтобы сделать двойную обшивку, когда служба это позволит[235].

Чтобы прорубить иллюминаторы через один порт нижнего дека на каждом корабле эскадры так, чтобы не ослабить корабль.

Чтобы снарядили госпитальные суда, и они служили в случае надобности или как брандеры, или как дымовые корабли (smokeships).

Чтобы было большое количество зажигательной смеси и огнезапальных шнуров, чтобы пороховая смесь с истолченным тростником была плотно закрыта в бочках; и погрузить все это на борт в особо сохранной части корабля.

Чтобы 4 трубы или дымохода соорудить на каждом госпитальном судне, по одной трубе с каждой стороны от фок– и грот-мачт высотой в 15 футов от палубы, это послужит для вентиляции, а также отведет пламя от такелажа и парусов.

Чтобы перегородки камбузов (the frames of the galleys) были спущены на берег и удалось высвободить место для воды, которой, кажется, не запасаются в пропорциональных количествах.

Чтобы дополнительные боты можно было снять, а шлюпки лучшей для службы конструкции могли бы поместиться на их место.

Чтобы десять тысяч боевых комплектов (stand of arms) можно было распределить на судах, дабы вооружить, сколько возможно, греков с островов[236].

Ее величество милостиво разрешила вручить ей это предложение в гостиной после окончания приема, поскольку я имел честь обедать с императрицей и продолжал жить при дворе в каждодневном ожидании прибытия эскадры, которой я должен был командовать. Но этого не случилось до 29/4 [sic!] августа.

В тот же самый день [на самом деле 17/28 июля 1769 г.] после обеда императрица отправилась по суше в Ораниенбаум[237] и оттуда с несколькими приближенными поднялась на свою яхту, чтобы посетить эскадру под командованием адмирала Спиридова перед ее отплытием. Эскадра теперь была готова к походу.

Я добрался до Кронштадта на одном из ботов великого князя как раз тогда, когда прибыла императрица. Я нашел ее с приближенными на борту адмиральского корабля «Св. Евстафий», где она полчаса ожидала, прежде чем появился адмирал, который слишком долго спал после обеда или слишком много выпил до него. Однако императрица, преисполненная доброжелательности и любезности, опустила это обстоятельство; через несколько минут они поднялись на квартердек, и императрица возложила на плечи адмирала Спиридова красную ленту ордена Св. Александра Невского, а капитаны этой эскадры Грейг[238] и Барш[239] были произведены в командоры бригадирского ранга[240]. Затем императрица вернулась в Ораниенбаум.

Я же отправился на корабли, которыми должен был командовать, и нашел полную разруху. На них снимали паруса. Казалось, что офицеры были угнетены необходимостью готовиться к выходу в море и представляли, что за ними послали только ради того, чтобы все размонтировать из‐за скорого наступления зимы. Этот сезон приближался, и большинство людей придерживалось мнения, что вторая эскадра не успеет подготовиться, особенно в связи с тем, что ее суда были в худшем положении, чем ежели бы они только что были спущены на воду; их теперь нужно было полностью разобрать, их амуницию и провизию сгрузить на берег, чтобы повалить их набок.

Мачты, реи, паруса, снасти, блоки, шлюпки, как говорили, были в хорошем состоянии, и для меня было естественно предполагать, что все это соответствует действительности, поскольку они должны были в течение трех недель быть готовы к выходу из Ревеля (где их снаряжали для летнего плавания), да и Адмиралтейство настаивало на том, что иначе и быть не может. Но первое обследование показало, что все было прогнившим и негодным. Однако еще большим несчастьем было то, что на складах не оказалось никаких запасных материалов. Трудно поверить, что в стране, которая снабжает пенькой всю Европу, на складе не нашлось и фунта пеньки, так что пришлось купить 30 тонн пеньки у наших [английских] купцов[241]. Не смог я найти и приемлемой снасти, чтобы можно было крепить даже купеческое судно[242].

Задолго до того, как было повалено первое судно, я попросил несколько новых мачт, чтобы иметь их под рукой на случай аварии (ибо они поваливают судно за обе мачты). Если они не понадобятся, они останутся про запас. Но Адмиралтейство не прислушалось ни к каким предложениям, наоборот, первоприсутствующий в Адмиралтействе адмирал Мордвинов[243] из ревности противодействовал всем моим приказам.

Не мог я также заставить моих капитанов исполнять их обязанности: из нежелания выходить в море в позднее время года они на все от меня требовали письменных приказаний, тогда как я не мог давать таких приказов по той причине, что данный мне секретарь очень плохо понимал по-английски и совсем не знал голландской морской терминологии, которую русские получили от голландских офицеров, нанятых еще Петром Великим[244].

Пока разоружали суда и одно стали килевать, я отправился в Санкт-Петербург, чтобы подать жалобы на офицеров и на службы, с которыми приходилось иметь дело, а также добыть достаточное количество обшивочных гвоздей (а они используют гвозди размером от двух дюймов до штырей в 7 или 8 [дюймов] или длины в дюймах вдвое большей).

На третье утро после моего приезда в Санкт-Петербург личный секретарь императрицы генерал-майор Стрекалов[245] сделал мне честь, почтив меня визитом, и выразил желание, чтобы я посетил ту часть дворца, на которую он мне укажет. Он велел спросить о нем у любого пажа и сообщил, что Ее императорское величество приказала ему привести меня в ее покои к 10 часам утра и захватить с собой моего секретаря. После представления Ее императорскому величеству, во время которого присутствовал только господин Стрекалов, а императрица была одета в простое домашнее платье[246], императрица спросила меня, когда, по моему мнению, моя эскадра сможет уйти в плавание. Я ответил, что не думаю, что смогу отплыть в этом году, поскольку столкнулся со множеством отсрочек от государственных служб и особенно от Адмиралтейства, с медлительностью офицеров в исполнении их обязанностей, с нуждой в припасах, так что я стал терять всяческую надежду на скорое плаванье. Мои слова произвели впечатление, императрица внезапно переменилась. Она в ярости повернулась и приказала господину Стрекалову немедленно послать за главным адмиралом Адмиралтейства Мордвиновым[247].

Ее императорское величество затем отметила, что «Святослав» (84-пушечный корабль из эскадры адмирала Спиридова) возвращается назад в Ревель, она выразила удивление, потому что «Святослав» был новым кораблем[248], и поинтересовалась, не думаю ли я, что такое происходит от его неспособности нести паруса. Я ответил, что слышал до того, как корабль покинул Кронштадт, что то ли по недосмотру, то ли по незнанию на правильную укладку балласта или размещение припасов обращали очень мало внимания. Я объяснил это в наилучшей манере, как мог, чтобы императрица меня поняла, затем поклонился и отступил, но едва я дошел до двери, императрица позвала меня назад и приказала мне не упоминать никому того, что произошло, и что все мои приказы в будущем будут исполняться.

На следующее утро один из чиновников кабинета привез мне сотню империалов по 10 рублей каждый, [или] 200 фунтов стерлингов в подарок от императрицы.

Поскольку граф Панин всегда меня приглашал отобедать к столу великого князя, я сообщал ему обо всех моих жалобах и о желании не задерживаться в городе, так как я был уверен, что ничего не будет сделано в [Кронштадте] в мое отсутствие. Он говорил, что я смогу отбыть через несколько дней и что на следующий день он пошлет за адмиралом Мордвиновым. Я передал графу список снастей, которые мне были безотлагательно нужны (поскольку на «Не Тронь Меня» ожидали тросы, чтобы соорудить ванты).

На следующий день адмирал Мордвинов обедал у великого князя. После обеда, когда граф, адмирал Мордвинов и я выходили в апартаменты графа Панина[249], адмирал Мордвинов мне пообещал сделать со своей стороны все возможное и уверил, что все упомянутые мною снасти уже находятся в Кронштадте. Не без труда я покинул графа Панина, у которого уже не было более до меня дел, но после недельного отсутствия я обнаружил, что в Кронштадте сделано было очень мало.

Более всего меня поразили два линейных корабля, которые первыми уже были килеваны. На них не взяли ничего из их провизии, хотя приказы были даны и там не имели никаких иных дел. Несмотря на заверения адмирала Мордвинова, то, в чем он меня убеждал, оказалось неправдой: снасти все так же находились на складах в Санкт-Петербурге.

Уже некоторое время я имел при себе нового переводчика, или секретаря, который понимал оба языка, но был малодостойным человеком. Звали его Ньюман[250]. В сезон деловой активности он был занят с английскими купцами, помогал в проверке счетов и учил нескольких детей в [Английской] колонии (factory)[251] читать и писать; тем и зарабатывал на пропитание. Он был в восторге от моего предложения платить ему 100 фунтов стерлингов в год. И поскольку теперь я имел все основания ожидать, что мои распоряжения будут правильно переведены, я выпустил следующий приказ, поняв, что недостаточно общего приказа, сделанного, когда я только принял на себя командование. Обладая достаточными полномочиями от императрицы, я осознал, что только угрозы заставят людей, с которыми я имел дело, худо-бедно исполнять свои обязанности. Не было и речи о том, чтобы они напрягали свои силы, а все, что они знали и о чем пеклись, прикрываясь Морским уставом Петра Великого, – это последовательно противопоставлять статьи Устава моим приказам. Они придирались к каждому приказу, который я выпускал, но следующий приказ просто привел их в ярость[252]:

От его высокопревосходительства контр-адмирала Элфинстона, командующего в Кронштадте.

По имянному Ее императорскаго величества приказу, мне сообщенному, которым велено эскадре, мною командованной, в совершенстве привесть с наискорейшею поспешностью и не быть никакого недостатка в должности вас самого[253], офицеров ваших и корабельных ваших служителей, того ради сим вам велено следующее наблюдать под опасением вашим за ослушание, а имянно: быть вам на корабле при должности вашей каждое утро в пять часов или ранее того к смотру офицеров и служителей вашего корабля, а смотр сей учинить вам каждое утро в пять часов, об отсутствующих имянно и чинно мне репортовать, дабы их жалование и провианты зачислены были, как мною показано будет, сверх другаго какого наказания, которое за такое ослушание за благо разсудится наложить, ежели какая остановка учинена будет в поставке каких припасов или провиантов, то о тех офицерах имянно, учинающих такую остановку в службе Ее императорскаго величества, вам немедленно мне отрепортовать, дабы справится, от неимения надлежащих приказов произходит ли та остановка или от инако чего, потом чтоб офицеры те наказаны были за их небрежение по надлежащему; по учинении смотра держать вам корабелных ваших служителей строго при должностях своих даже до полудни, тогда перестать им два часа, потом опять им на работу быть даже до захождения солнца, возкресных и праздничных дней не выключая. Ордер его высокопревосходителства господина контр-адмирала Джона Элфинстона перевел Иностранной коллегии переводчик Джонсон Нуман.

Дан в Кронштадте 20/31 августа 1769 г.

Капитанам кораблей Ее императорского величества, стоящим в Кронштадте.

На следующее утро после объявления этого приказа все капитаны пришли ко мне выразить свое сильное неудовольствие. Объявляя, что невозможно подготовить суда к плаванью до конца навигации этого года, они надеялись, что я смогу смягчить что-то в строгости приказа, что они не могут и подумать служить под таким приказом и должны послать его Императрице. После минутного размышления я осознал, что, если я не смогу настоять на своей власти и хоть немного пойду на попятную, я никогда впоследствии не добьюсь подчинения приказам, пока они их не одобрят, и буду последовательно сталкиваться с такими выражениями протеста. А потому я ответил, что впервые встречаюсь с тем, чтобы нижестоящие офицеры протестовали против приказа командира, что я ожидал, что они их будут исполнять, что я сам не вижу в своем приказе ничего, что могло бы их оскорбить, но раз они угрожают, что пошлют приказ Императрице, я, конечно, сделаю это сам, если они уже этого не сделали.

На этом они оставили меня. На следующий день я отправил следующее письмо его сиятельству графу Панину с копией вышеприведенного приказа[254]:

Monseigneur,

Вчера после моего прибытия в Кронштадт я к своей досаде нашел на всех кораблях задержку не только в оснащении такелажем, но, что более всего меня удивило: они не погрузили на борт припасы, хотя им был дан на это мой приказ еще седьмого числа сего месяца до того, как я покинул Кронштадт. Это вынудило меня издать каждому капитану повторный приказ, копию которого я имею честь здесь приложить. Я имею все основания сделать так, потому что все мои капитаны (за исключением капитана «Твери», который отсутствует без моего дозволения[255]) очень недовольны формулировками и строгостью приказа и, соответственно, мной. Необходимость столь строгого приказа абсолютно очевидна (особенно там, где выказывается так много упущений) ради службы Ее императорскому величеству, которую я взялся исполнять по мере сил и возможностей. И поскольку Императрица лично удостоила меня чести, дав свои распоряжения, я не премину исполнять все, что в моей власти, дабы обеспечить их выполнение. А потому я должен молить милости Вашего сиятельства оказать мне честь, положив к стопам Ее императорского величества это письмо и приказ. Имею честь оставаться с величайшим уважением самым преданным и обязанным слугой Вашего сиятельства

Д[жон] Э[лфинстон]

Кронштадт 21 августа/1 сентября 1769 г.

Его сиятельству графу Панину.

Несколько дней спустя я имел удовольствие получить следующее послание от его сиятельства графа Панина в ответ на мое:

Сэр,

С превеликим удовольствием я исполнил Ваше желание, представив Ее величеству письмо, посланное Вами 21 августа, а также копию приказа, которая сопровождала письмо. Ее величество считает, что Вам необходимо, сэр, приложить все старания, настойчиво требуя в самых строгих выражениях, каковые, по Вашему мнению, могут быть употреблены, исполнения обязанностей, по Вашему мнению, надобных на благо службы под Вашим началом. Ее величество также повелела мне передать Вам ее высочайшую апробацию [Вашего приказа], что я и делаю этим письмом; а также со своей стороны от всего сердца желаю вскоре увидеть завершенными Ваши приготовления, и что Вы сможете вовремя отплыть ради достижения намеченной цели.

Я горячо желаю, чтобы ничто не было противно Вашему глубочайшему удовлетворению, и всеми силами всегда готов этому содействовать

Граф Н. Панин

Санкт-Петербург. 24 августа/4 сентября 1769 г.

Его превосходительству контр-адмиралу Элфинстону

Вскоре я почувствовал заметные перемены в поведении каждого, с кем вынужден был вести дела: и офицеров, и чиновников всех гражданских департаментов. Офицеры не протестовали против моих устных приказов, и ходили слухи, что их припугнули взысканием, если они тотчас же не станут исполнять моих распоряжений. Подготовка эскадры теперь начала продвигаться. Немало ободренный письмом графа Панина с императорской апробацией моего поведения, я использовал каждую минуту с великим старанием.

Примерно в это же время я получил письмо от его превосходительства графа Чернышева, посла Ее императорского величества при дворе Великобритании. Вместе с письмом был доставлен ящик, в котором находились модели блоков, сконструированных господином Тейлором в Саутгемптоне[256]. Этими блоками я снабдил мою эскадру, когда мы прибыли в Портсмут:

11 августа 1769 г.

С большим удовольствием из Вашего письма я узнал о Вашем благополучном прибытии в Санкт-Петербург, за которым последовал прием, благоприятный для Вас и соответствующий моим ожиданиям. Я надеюсь, что все будет сделано для Вашего удовлетворения в дальнейшем, и нет сомнения, что хорошо известные Ваши способности и возможности во всем, чем Вы занимались, подтвердят знаки отличий, которые Вы имели честь получить от нашей всемилостивейшей монархини. Со своей стороны я не упущу ни одной возможности доказать Вам, насколько я предан службе Вам. В приложении Вы найдете накладную на маленький ящичек, который я получил и приказал Вам отправить. Остаюсь с наилучшими пожеланиями, сэр, ваш преданный слуга

Граф Чернышев.

Его превосходительству Контр-адмиралу Элфинстону

Санкт Петербург.

Я всецело был занят спешными делами, но вопреки моей воле от их выполнения меня оторвало получение следующего письма:

Санкт-Петербург, 5/16 сентября 1769 г.

Сэр,

Ее императорское величество только что сообщила мне о своем желании видеть Вас в Царском Селе. Так как я должен поехать туда в тот же день, я с превеликим удовольствием возьму Вас в мою карету. В семь утра я буду Вас ожидать в моих покоях, чтобы нам отправиться вместе. За сим остаюсь с чувствами особого расположения Ваш покорнейший слуга

граф Н. Панин.

PS Я прошу Вас – будьте добры взять с собой своего переводчика.

Его превосходительству контр-адмиралу Элфинстону.

Увидев это письмо, я сразу же отбыл в Санкт-Петербург. Я сопровождал графа Панина в Царское Село, и в девять утра мы прибыли во дворец. Около 11 меня сопроводили в небольшие апартаменты, где я нашел графа Панина, фельдмаршала графа Разумовского[257], графа Григория Орлова[258] и адмирала Мордвинова, которые показали мне чертеж корабля «Святослав» (84-пушечного, который был возвращен в Ревель) и задали несколько вопросов о его состоянии и его возможности отправиться в плаванье. Я ответил, что, по моему личному мнению, судя по размерам корабля, он вполне может нести паруса, но корабль мог бы стать значительно лучше, если бы его ют[259] был опущен и верхняя кормовая каюта (roundhouse) снята. Но главная причина жалоб на то, что судно не может нести парусов, была, по моим представлениям, в том, что на нем не были правильно размещены чугунный балласт (которым корабль был перегружен) и провизия[260].

Адмиралу Нагаеву, лорду Адмиралтейства[261], было приказано отправить строителя корабля (англичанина)[262] в Ревель[263], сделать необходимые исправления и подготовить корабль, чтобы он мог присоединиться ко мне у Наргена неподалеку от Ревеля. Позднее я слышал, что с бедным англичанином некоторое время очень плохо обращались, так как капитан-командор Барш повесил все обвинения на него[264]. Угрозы и влияние командора заставили его офицеров подписать протест, доказывая, что этому кораблю невозможно продолжать плавание. Но правда заключалась в том, что г-н Барш не имел охоты отправляться, он тяжело страдал еще и потому, что не хотел встречаться с адмиралом Спиридовым, жена которого была замечена в излишней фамильярности с командором[265].

Камергер двора вышел сообщить мне, что мне оказана честь быть приглашенным отобедать с императрицей[266]. Меня посадили между генерал-лейтенантом обер-гофмаршалом графом Сиверсом[267] и бароном Черкасовым[268], они оба говорили по-английски и могли переводить любой вопрос, который императрица составит мне честь задать, что она и делала несколько раз, особенно о климате в Квебеке[269]. Она послала мне тарелку винограда из Астрахани и другую с самым вкусным арбузом, какой я в жизни пробовал. Виноград был богат вкусом и ароматен, как тот, что выращивается на греческих островах Архипелага.

Я не ожидал найти столько простоты и свободы за столом столь великого суверена. Ее императорское величество восседала как хозяйка частного семейства со своими фрейлинами и с теми, кого приказала пригласить, всего за столом были, наверное, 22 человека, и императрица говорила почти со всеми за столом с величайшей приветливостью и живостью. Разные блюда подавались на английский, немецкий или французский вкус (taste)[270].

За одну-две минуты до того, как императрице подали воду, наступила глубокая тишина, и я увидел, что все положили свои салфетки на стол. В момент, когда камергер поднес воду императрице, все вдруг встали и стояли, пока императрица ополаскивала руки и рот. После этого каждый произнес молитву и перекрестился, мы все поклонились, и императрица ушла. Фрейлины и остальные, кто присутствовал за столом, удалились в большие покои, где для их развлечения стояли биллиардные, карточные столы и столы для игры в кости, всем был предложен кофе, а также чай. Никто из сопровождавших императрицу не носил оружия, не было и стражи, и, если она проходила через какие-либо покои, все знали, что они не должны обращать на это внимания, отвечая поклонами или другими знаками почтения. Никто не прибывает в этот дворец, если за ним не посылают, даже его императорское высочество великий князь. Императрица обычно здесь проводит шесть недель и много гуляет.

Из биллиардной и других комнат я проследовал за обществом в те апартаменты, где был утром, и в это время граф Панин, едва переводя дыхание, подошел ко мне сообщить, что императрица просит меня к себе и чтобы я захватил своего переводчика. С императрицей был только генерал-майор Стрекалов. Первый вопрос, который мне был задан, – сможет ли, по моему мнению, эскадра отплыть в этом году. Я ответил, что, если все будет продвигаться так, как на момент моего отъезда из Кронштадта, я бы мог сказать, что ко Дню Коронации[271] мы отправимся в путь. Ее величество, кажется, была весьма этим довольна, но сказала: «Возможно, в это время уже может пригнать ветром лед». Я ответил, что, если я буду готов, тот же ветер, который может принести лед вниз по Неве, будет мне попутным и что я не вижу никакой опасности плавания с первым льдом. Этим императрица была так удовлетворена, что от радости захлопала в ладоши.

Затем разговор зашел о «Святославе». Мне сказали, что будут отправлены приказы, дабы корабль присоединился ко мне; было также выражено пожелание, чтобы я об этом корабле особенно позаботился и что этот корабль нельзя оставить (судя по тому, что произошло, весь успех экспедиции сводился к тому, войдет в нее «Святослав» или нет). Если бы императрица не желала столь сильно того, о чем она могла просто приказать, я бы не стал беспокоиться об этом корабле, поскольку я до этого с сожалением говорил графу Панину, что этот корабль задержит мое плавание. Как я полагаю, это и стало причиной, почему императрица высказала свое пожелание столь особенным образом.

Пока мы беседовали, дважды заходил фаворит граф [Григорий] Григорьевич Орлов, он подходил к окну, но каждый раз не задерживался ни на минуту. Я был с императрицей около 20 минут, и когда вышел, весь двор был в приемной в ожидании императрицы. Пока я шел через толпу, придворные, казалось, смотрели на меня с величайшим уважением за честь, которой я удостоился во время столь частной аудиенции; они кланялись, когда я проходил мимо.

Я вернулся с графом Паниным во дворец в Санкт-Петербург в апартаменты великого князя, который обнял графа с такой любовью, как будто тот был ему отцом, и я верю, что и граф испытывал к нему отцовские чувства. Очень редко бывает, чтобы они расставались на целый день[272].

На следующий день я прибыл в Кронштадт и расстроился, когда мне сказали, что такелаж, по поводу которого адмирал Мордвинов уверял, что он уже отправлен, все еще не прибыл. Я также нашел паруса в великом беспорядке: мне пришлось поменять паруса для всей эскадры, но когда их прислали на суда, многие пришлось вернуть на берег для замены. Люди, которых принудили шить паруса, были прежде крестьянами, никогда до того не видевшими ни корабля, ни паруса, а их заставляли работать каждый день по 20 часов[273].

Мою эскадру пополнили небольшим фрегатом, который нужно было подготовить и отправить вместе с английским транспортным судном. Мне дали слишком много артиллерии и боевых припасов для армии, а также посадили больше военных, чем корабли могли перевезти за столь долгое плавание. Я сделал пробный вояж с этими двумя английскими судами.

Ранее фрегат был оснащен и совершил плавание для исследования северо-восточного прохода в Финском заливе, но был признан негодным. Я наткнулся на него, отправившись однажды днем из любопытства посмотреть на одно первостатейное судно, и мне показалось, что этот фрегат крепок и подходит для моих целей, поэтому я тотчас распорядился вывести его из разряда списанных и прогнивших и привести к пристани, чтобы килевать. Однако суперинтендант мне сообщил, что ничего нельзя делать или перемещать, пока не будет получен приказ от Ее императорского величества. Поэтому я вынужден был писать к его светлости графу Панину:

Monseigneur,

По случайности я обнаружил фрегат «Чичагов», принадлежащий Ее императорскому величеству, который сможет взять на борт не только много артиллерийских запасов, но и некоторое число солдат. Этот фрегат будет не только в настоящее время полезен как транспорт, его позднее можно превратить в очень хороший военный шлюп. Чтобы сэкономить время, я приказал капитану над портом перевести этот фрегат к одному из мест для кренгования, чтобы повалить, поскольку он уже был обшит. Но будет необходимо, чтобы Ваша светлость прислали для этой цели приказы[274]. Я также молю Вас оставить для представления мое мнение о линейном судне первого класса Ее императорского величества «Димитрий Ростовский»; если его сочтут надежным, оно может стать хорошим военным кораблем, по меньшей мере 84-пушечным, но нужно только уменьшить на нем число палуб. Судя по его возрасту, корабль этот был сделан из дуба и только однажды был в море, поэтому я полагаю, что он не мог прогнить; его все еще можно килевать до ухода моей эскадры и затем отправить ко мне весной, поскольку я был бы рад поднять мой флаг на этом корабле.

Предложения шкипера (master) бермудского брига слишком хорошо просчитаны в его пользу и в пользу владельцев судна, но поскольку это судно, не имея достаточного расстояния между палубами, не годится для службы в качестве транспортного, я как честный человек не могу дать добро принять этот корабль на службу императрице*[275].

Я сделал все возможные запросы относительно найма кораблей, подходящих в качестве транспортных, и понял, что в высшей степени трудно найти корабли на любых условиях, в особенности нанять на них команды, поскольку иностранные моряки неразумны в своих требованиях и напрасных опасениях попасть в рабство. Однако я нашел капитана, с которым договорился, и если его люди согласятся, то я надеюсь завтра с этим покончить. Хотя это только 260-тонный корабль[276], если мы его заполучим, я предприму все, чтобы он послужил, если не будет других судов. Для этого придется втиснуть на линейные суда на месяц больше провизии, но это позволит Ее величеству сэкономить 4000 рублей, чему я буду очень доволен, и не потребуется платить 10 000 рублей за вояж судну, о котором ранее договорились*[277].

[На поле приписано:] *Это был бриг, построенный на Бермудских островах, который принадлежал придворным агентам, они хотели получить за него много денег из собственного интереса, хотя этот бриг не годится как шлюп, так как был построен с расстоянием едва ли в 3 фута между палубами и с маленьким трюмом*.

Мы ожидаем наши паруса, канаты и завершения плотницкой работы. Новые паруса не были правильно сшиты, и большинство из‐за чьей-то нерадивости пришлось отправить на берег для замены.

Мачты «Чичагова» оказались очень хороши. Прибыла полевая артиллерия, и я распределил ее по линейным кораблям, кроме свинца, который послужит балластом для пинка «Св. Павел». Я молю Ваше сиятельство, чтобы соизволили поторопить с доставкой оставшейся артиллерии и припасов. Они должны здесь быть согласно обещанию генерал-майора Мюллера[278]. Если я не буду иметь чести целовать руки Вашего сиятельства в воскресенье, то соблаговолите извинить это одной лишь необходимостью моего присутствия здесь.

Осмелюсь напомнить Вашему сиятельству, насколько важно для меня будет получить полные инструкции относительно того, как я должен себя вести при встрече с кораблями других стран; инструкции должны быть полными и дающими установки, особенно на случай встречи с кораблями моей страны, а также в иностранных портах, и на случай встречи с Барбарийскими кораблями: как мне относиться к ним – как к дружественным или как к неприятельским?[279] Я был бы также рад по возможности иметь при себе человека, понимающего греческий язык.

Соблаговолите, Ваше сиятельство, сделать мне честь уведомить Ее императорское величество, что к 12‐му числу этого месяца [сентября] я надеюсь видеть на кронштадтском рейде два, если не три корабля[280] для возбуждения соревнования в других.

Сожалею, что я вынужден просить о высылке мне моего флага, который, как мне сказали, следовало мне доставить в тот же час, как удостоили меня званием флагмана.

Имею честь быть с величайшим почтением к Вашему сиятельству Ваш преданнейший слуга

Д. Э.

Его сиятельству графу Панину

Кронштадт. 3/14 сентября 1769 г.

Заключив соглашение с мастером английского судна «Providence & Nancy», я приложил это соглашение к следующему письму, адресованному графу Панину:

Monseigneur,

Имею честь отправить Вашему сиятельству копию контракта по найму транспортного судна, о котором я писал Вам вчера. Этот контракт я заключил от имени Ее императорского величества. Все матросы желают отправиться в плавание, но если в случае противных ветров мы будем вынуждены зайти в какой-либо порт Великобритании, они могут, если пожелают, оставить нас, но мастер[281] должен заменить их другими.

Так как я не думаю, чтобы можно было в нынешнем году найти другое судно, то постараюсь распорядиться людьми, военным снаряжением и припасами, и я льщу себя надеждой, что удовлетворю ожидания Ее императорского величества и не допущу дополнительных затрат на транспортировку.

Вашего сиятельства покорнейший и признательный слуга

Д. Э.

Его сиятельству графу Панину, Кронштадт 4/15 сентября 1769 г. [282]

Из-за того что мастер английского судна [в России стало пинком «Св. Павел»] не желал сдавать его в аренду, пришлось это судно купить. Я договорился с английскими моряками провести судно в Англию, но российский офицер, которого с моряками той нации [т. е. русскими] я послал на борт, чтобы подготовить судно, думал, что можно обращаться с английским помощником капитана и моряками так, как обращается со своими собственными людьми. Он [ниже указано, что это Н. С. Скуратов[283]] довел дело до ссоры и арестовал помощника капитана. Из-за дурного отношения к помощнику капитана и команде все английские моряки сошли на берег, и теперь никакими уговорами нельзя их заставить вернуться.

Это мгновенно стало известно и английским морякам с наемного транспорта «Providence and Nancy»; они покинули его, говоря, что предполагали, когда вступили на борт, что [русские] сухопутные офицеры[284] так будут к ним относиться, однако и шкипер, и я побороли их предубеждения, так что они вернулись к своим обязанностям.

Это привело меня в сильное замешательство, особенно в это время. Русский лейтенант, который был бы повышен в звании, став командиром «Св. Павла», теперь, когда английские моряки покинули судно, отказался от командования. Его мне рекомендовали как хорошего моряка, совершившего на английском судне поход в Китай и способного изъясняться по-английски, – причины, по которым я и назначил его туда, предпочтя любому из моих лейтенантов, которые должны были иметь возможность получить повышение. Он изрядно пострадал от своих же собратьев-офицеров, когда заявил, что не способен командовать судном после того, как англичане покинули его. Мне ничего не оставалось, как пообещать одному англичанину, что он возьмет на себя обязанности лоцмана на этом судне [пинке «Св. Павел»], а это было весьма непросто сделать, так как мастеры английских судов[285], принимавших грузы в Кронштадте, не хотели расставаться со своими помощниками и моряками, даже если бы те того пожелали.

За хорошую плату я нанял английского боцмана с одного из кораблей (этот боцман немного знал русские термины) и поставил на это судно другого лейтенанта при достаточном количестве русских моряков, которые должны были управлять этим пинком в море.

Однако из‐за того, что ссора на «Св. Павле» наделала среди англичан много шума, я думал, что будет правильно ознакомить графа Панина с тем, что я знал, и написал ему следующее письмо[286]:

Monseigneur,

Мне прискорбно сообщить Вашему сиятельству, что я попал в крайне неприятное положение в связи с опрометчивостью лейтенанта Скуратова с корабля «Тверь», который во время ссоры схватил главного после командира офицера «Св. Павла», связал ему назад руки, подвергнув оскорбительному обращению, и прогнал с судна, отправив в караульную тюрьму, как пожаловался один из русских моряков, который работал на этом судне. Не сумею сделать должной оценки ссоре, удары в ней были нанесены с обеих сторон, но насколько могу судить, зачинщиком был русский моряк, однако если предположить, что зачинщиком был англичанин, то о проступке его как офицера следовало донести мне, прежде чем употреблять над ним насилие. Подобное обращение так подействовало на капитана и его команду, что никакие мои предложения и убеждения не заставят команду теперь вернуться на корабль. Я приказал капитан-лейтенанту Кривцову[287] с достаточным числом матросов перейти на это судно для подготовки его и погрузки провианта для сухопутных войск, но не знаю, кто поведет судно на море.

Моряки с нанятого транспорта, услышав о том, как поступили с их земляком, также покинули свое судно, но я убедил их вернуться.

«Саратов» и «Надежда» получили мои приказы выйти на Кронштадтский рейд, как только позволят ветер и погода; и я надеюсь, что если я не буду долго ожидать погрузки запасов, то очень скоро за ними последуют и остальные три корабля.

Я должен просить Ваше сиятельство, чтобы были предприняты некоторые меры для обеспечения эскадры бочками, в которые будут загружены мука и крупа, так как эту провизию невозможно сохранить от порчи в тех гнилых солодовых кадках, которые не выдержат перевозки, и помимо грязи в трюме это приведет к очевидным потерям. Подойдут бочки из-под старого бренди или вина.

Для меня было очевидно, что такого рода провизия должна храниться в бочонках, иначе я бы, конечно, раньше поднял об этом вопрос. Корабли также получили мои приказы взять большую пропорцию муки, чем это было приказано в начале, так как русские сухари занимают очень много места и людям полагается их давать на половину фунта больше, чем британским морякам, поэтому я буду вынужден выдавать часть муки с частью сухарей [в русском переводе: крупу][288]. Можно положить муку и крупу в бочки прямо на судне, на это не потребуется много времени, поскольку не будет никакой нужды опять выгружать муку и крупы на берег, если нам пришлют эти бочки.

Я также прошу все ко мне отправляемое посылать из Санкт-Петербурга скорейшим образом на малых шлюпках, ибо большие из‐за недостаточной глубины не могут перейти бара, и это случается слишком часто.

Имею честь быть со всем возможным почтением Вашего сиятельства преданный слуга

Д. Э.

Его сиятельству графу Панину [9/20 сентября 1769 г.[289]]

Вдобавок к прочим делам тех военных, которых должны были погрузить на мои суда, отправили в Ораниенбаум, о чем я получил известие от вице-президента Военной коллегии графа Захара Чернышева[290]. Их оставили на меня, чтобы я обеспечивал им ежедневное содержание, – до этого они 24 часа без какой-либо провизии пробыли в Ораниенбауме, пока их командир [секунд-]майор барон фон дер Пален[291] не явился ко мне, чтобы сообщить о ситуации и узнать, когда я прибуду для проведения им смотра.

Из дальнейших расспросов я узнал, что они переведены под мою опеку для их снабжения провиантом и для будущих денежных выплат. Эти силы состояли из 500 пеших и 100 кирасиров, все кирасиры были волонтерами, служившими в последнюю войну против прусского короля, и едва ли не все они имели медали в петлицах и отметины пуль на их кирасах[292]. Всего, включая офицеров, их было 648 человек.

Санкт-Петербург 5/16 сентября 1769 г.

Сэр, я получил оба письма, написанные Вами 3‐го и 4‐го настоящего месяца. В последнем письме я с большим удовольствием прочитал о том, что Вы, наконец, нашли судно. Я желаю и уполномочиваю Вас заключить и подписать от имени императрицы этот контракт на условиях, которые Вы мне сообщили, и я перед Вами несу ответственность за апробацию Ее императорским величеством.

Что касается Инструкций, сэр, о которых Вы упоминаете в первом письме, как только я буду иметь честь видеть Вас, мы договоримся относительно их содержания и условий, которые Вы потребуете, и сделаем первый набросок [этих инструкций].

Имею честь оставаться с чувствами полнейшего удовлетворения, сэр, Ваш верный и преданный слуга

Граф Панин

Его превосходительству контр-адмиралу Элфинстону.

Несмотря на трудности и отсрочки, с которыми я продолжал сталкиваться, капитаны и офицеры, понимая, что они все-таки должны вскорости отправляться, пришли ко мне с жалобами на то, что все очень задолжали, и хотели, чтобы я походатайствовал за них перед графом Паниным или императрицей, так как у них не было денег, чтобы экипироваться самим или чтобы оставить деньги семьям. Я пообещал это сделать и был очень рад получить возможность их убедить в том, что я достоин их уважения и доверия.

Я уже получил по 500 рублей[293] для капитанов двух фрегатов Поливанова[294] и Клеопина[295] в счет некоторых потерь, как они это мне представили, понесенных ими из‐за необходимости перенести свое имущество во время пожара, за неделю до того произошедшего в Кронштадте.

Положение моряков было действительно плачевным, так как им давали только хлеб, крупу и соль. Обычный паек на берегу не учитывал того, что матросы и низшие чины делали десятикратно больше работы теперь по сравнению с обычным временем, а многие еще имели и семьи. Поэтому когда я получил командование, я доложил об их положении и просил выдавать им паек по меркам морского похода, что тут же было удовлетворено. Однако вместо свежего мяса они стали получать старые соленые припасы. Для них и это стало большим приобретением, так как тем они могли сэкономить часть мучного пайка, чтобы оставить своим семьям. При этом из‐за необходимости вымачивать соленое мясо некоторые заболели цингой, и каждый день по 8–10 человек с каждого корабля нужно было отправлять в госпиталь. Я сделал выговор относительно недопустимости выдачи соленой провизии людям, которые вскоре ничего иного и получать не будут, после чего свежее мясо было им обещано, но так как такого не было ранее заведено, потребовались две недели, чтобы люди наконец получили свежее мясо[296]. Это значительно увеличило почтение ко мне матросов и нижних чинов (under-officers)[297].

Осень быстро начинала заявлять о себе, и, все еще встречая отсрочки и неприятности, я вынужден был написать графу Панину:

Monseigneur,

К моему крайнему огорчению и нежеланию все время жаловаться на службы и здешних мастеров, а также на недостаток ряда материалов (которые, как мне говорят, должны быть отправлены из Санкт-Петербурга), я принужден со всей серьезностью заявить, что почти все, что было для меня сделано, потребовалось возвращать на берег и переделывать. Был ли на то умысел или все происходило по незнанию или нерадению, но в равной степени это задерживает службу. Прошло уже больше недели, как капитан над портом заверил меня, что все паруса будут закончены, но не закончены ни паруса, ни станки для пушек. Медные единороги и оставшиеся артиллерийские припасы все еще не доставлены. Все шлюпки еще остаются в Санкт-Петербурге без мачт, парусов или весел, изготовленных для них, хотя все это было давно обещано. Также остается большая нужда в стекле для каютных окон (cabin windows), а те стекла, что стоят, ни за что не выдержат пушечной пальбы, так как сделаны из тонкого зеленого стекла[298].

Капитан над портом постоянно донимает меня рапортами и протестами, для ответа на которые потребовалась бы дюжина секретарей; я никогда не выпускаю из рук пера, тогда как мое присутствие необходимо в каждой части порта, где идет работа.

Также от генерал[!]-майора Мюллера я получил список, в котором значится больше артиллерии и припасов, нежели в списке, данном Вашим сиятельством. Их, как я опасаюсь, невозможно принять на борт без того, чтобы заново не разобрать уже погруженное на корабли, а лафеты полевой артиллерии занимают очень много места.

Господин Мюллер также сообщает мне, что еще [нужно принять] 40 инженеров[299] и офицеров морской артиллерии[300] с одиннадцатью слугами, которые вместе с тридцатью восемью прочими из сухопутных сил на 80 человек превышают количество, о котором я вначале был предупрежден[301].

Со всем этим корабли будут слишком перегружены, если учитывать их состояние, и Ваше сиятельство знает, что я предпринял ради экономии, чтобы уменьшить число корабельных служб в сравнении с предлагавшимися мною изначально. Я начинаю испытывать тревогу относительно всего, что касается сухопутных сил, обоза или артиллерии, а также того, сможет ли эскадра отправиться в такое позднее [осеннее] время при недостатке компетентных офицеров. Вместе с медлительностью всех офицеров, которые нуждаются в деньгах, чтобы экипироваться к походу, капитаны Бешенцев[302] и Игнатьев[303] говорят, что они оказались в долгах, а при этом имеют семьи, которые оставляют в свое отсутствие без пропитания.

Таким образом, если через Ваше сиятельство можно что-то для них получить, это нужно сделать поскорее, дабы у них было время потратить средства на необходимое для похода. В этом случае они попросят увольнительную, чтобы отправиться в Санкт-Петербург и распорядиться с деньгами; с моей стороны будет жестоко в этом им отказать, однако на благо службы я должен это сделать.

Для меня будет невозможно вопреки Вашим приказаниям иметь честь предстать перед Вашей светлостью до тех пор, пока я не получу при большем старании некоторые вещи, чтобы не рисковать с отправкой флота в этом году. А я должен, если возможно, исполнить обещание быть готовым к выходу из гавани к годовщине коронации Ее императорского величества, хотя при всех моих величайших усилиях многое заставляет меня в этом сомневаться.

Имею честь оставаться с величайшим почтением и привязанностью преданнейший и покорнейший слуга Вашего сиятельства

Д. Э.

Его сиятельству графу Панину

Кронштадт, 15/26 сентября 1769 г.

Для того чтобы дисциплинировать офицеров и команды, я составил следующий приказ, направленный на то, чтобы они не выходили на рейд, потому что офицерам и рядовым не разрешают ночевать на кораблях, пока не будет дано сигналов о несении службы в гавани, ни в день, когда адмиралы поднимают свои флаги, ни когда капитаны – свои вымпелы. Это является одной из причин задержек, так как все приказы следует отправлять через старшего сержанта на квартиры соответствующих капитанов, которые затем должны отправлять их своим капитан-лейтенантам и от них далее нижестоящим до боцмана, который является исполняющим офицером. Все это причиняет им дополнительное беспокойство, так что приказ, провозглашенный утром командующим офицером, редко принимается к исполнению в течение 24 часов.

Я попробовал показать сигнал «для начатия службы в гавани», но так как это противоречило законам порта, я не мог привести этот приказ в исполнение:

От его превосходительства контр-адмирала Элфинстона, главнокомандующего эскадрой кораблей и судов, участвующих в секретной экспедиции

Понеже болшая часть афицеров и матрозов порученной мне эскадры должности морского человека практиков не разумеет и не знакомы с зарубежными походами, настоящим вам велено после того, как вы встанете на якорь на рейде Кронштадта или на другом рейде, где вы можете оказаться впоследствии, приучитца всякой части должности морскаго человека, во-первых, особливо рифованию и убиранию парусов по марсельному и брамсельному, такоже и киданию лота[304], пока всякой человек в должности своей не будет совершенным, приказать же вам мичманам и ундер офицерам вашим, чтобы они были на реях и на марсах с матросами для ободрения и показания, а будучи на море, всякому человеку учится компасу и правлению кораблем, и во всех способных случаях людям вашим велеть вам учитца действовать малыми орудиями и ружьями, зачиная каждой день десятью человекам и продолжая так попеременно, пока череда первых десяти не придет, разделят[ь] же вам число людей ваших на разныя части в состоящих пятидесяти или в шестидесяти человеках с определенными к ним офицерами, тем строго смотреть, чтобы они не токмо приучены по вышеписанному, но чисте, опрятне и з своих мундиров бережливе были, а понеже от исполнения вышеписанного порятку честь флага Ее императорского величества и польза Российскаго императорскаго флота зависит. В том господину командующему мне месячно репортовать, как кто из афицеров и матрозов ваших в предписанной своей должности успевает, дабы возмет не учинять им по их достоинству и недостоинству.

Для лутчаго порятку сухопутнаго воиска, кои принято будет на корабль и для збережения здравия всех служителей, сим вам велено разделять оное воиско яко морские служители по вахтам, так, чтоб денно и ночно и с афицерами своими на верхней палубе была, а всегда во время хорошей погоды в 9-м часу по утру койки все на верхнюю палубу вынести, тогда меж палубы выскресть скрипками и вымыть, а умывание сие велеть вам учинить, хотя б сухопутное воиско и не было когда на корабле, койки в свои места они повесят не ранее пятаго часа на море и не ранее захожденния солнца при портах, курение табаку между палубами запрещать вам строго, також запрещать вам хождение с огнем в нижней палубы или под оным без фонаря; [чтобы вы под своим попечением хранили] у себя ключи от пороховых и припасных магазинов, никому не пустить в припасные магазины без мичмана, а во оных спать отнюдь никому не дозволять.

И когда эскадра Ее императорского величества будет в каком-либо порте и на рейде, шлюпка с лейтенантом и гардемарином для караула должна идти на веслах от одного корабля эскадры к другому, начиная с младшего капитана, и грести вокруг и между кораблями, чтобы предотвратить любую неожиданность, и держать офицеров в готовности исполнять свои обязанности. Если офицера в сторожевой шлюпке не окликнет офицер на судне, мимо которого он проходит, он должен отметить название корабля и вахтенного офицера. Рапорты охраны должны направляться мне каждое утро в 8 часов, что является приказом.

Дано в Кронштадте 15/26 сентября 1769 г.

Д. Э.

Капитанам кораблей и судов, находящихся под моим командованием[305].

Представление, которое я сделал его сиятельству графу Панину относительно ситуации с моими капитанами и офицерами, способствовало получению пожалования в тысячу рублей капитанами Бешенцевым и Игнатьевым, которые были женаты. Все офицеры получили свои выплаты. У них появилось теперь ко мне больше доверия, и я с удовлетворением получил их похвалы за то, что я сделал.

За три дня до того времени, когда, как я обещал императрице, я завершу подготовку эскадры, корабли вытянулись из Кроншадского порта и встали на рейд[306]. Поскольку день рождения его императорского высочества великого князя предшествовал дню коронации, я воспользовался этой возможностью, чтобы на рассвете поднять свой флаг, и мне салютовали все корабли моей эскадры[307]. Я вовремя явился в Санкт-Петербург, дабы поздравить великого князя.

После обеда я умолял графа Панина о том, чтобы отправиться как можно раньше, и к началу октября был готов к отплытию. Он уверял меня, что так и будет, как только закончатся государственные праздники, которые продлятся три дня.

Каждый вечер [при дворе] давали большой бал, ужин и оперу[308]. В последний день, день именин[309] великого князя, машинерия и другие расходы на одну только ночь стоили императрице 1500 фунтов стерлингов, помимо ежегодных расходов, так как танцоры, певцы и музыканты оплачиваются из частных расходов императрицы от 1500 фунтов стерлингов в год до 200 фунтов стерлингов каждому. Оперный дом[310] находится в одном из крыльев нового дворца [Зимнего], он очень большой с четырьмя рядами [ярусами] лож и партером, разделенным посредине проходом для офицеров и их семей: они сидели согласно их чинам. Дамы в партере сидели справа, но в ложах дамы и господа сидят вместе. В оперном доме нет первого и второго ярусов, но на месте нашего первого яруса (бельэтажа) находится комната или большая передняя ложа для императрицы, в которой она редко проводит все время, так как имеет другую ложу на том месте, где наша [в Англии] ложа при сцене (stage box)[311], напротив ложи великого князя, в которой были два кресла – одно для Его императорского высочества, другое для графа Панина.

Я был приглашен расположиться позади кресла великого князя, а мои два сына по обеим сторонам от него. Представление было очень большим и продолжалось около трех часов[312]. Когда мы вернулись с императрицей в ее покои, великий князь, недолго пробыв со своей матерью, вернулся в комнату, где ожидала его свита, и, ничего не говоря, обнял моего младшего сына и выразил ему радость в связи с получением офицерского чина[313] – чина мичмана, что соответствует офицеру ранга лейтенанта в пехоте[314].

На следующий вечер, когда я был в апартаментах императрицы, куда меня привели великий князь и граф Панин, императрица поднялась от карт и подошла в ту часть комнаты, где я стоял. Заметив мое внимание к одной [даме] из ее свиты, игравшей на инструменте, похожем на дульцимер (dulcimer), она спросила меня, люблю ли я музыку. Я ответил: «Да». – «Очень хорошо, – сказала императрица, – но я надеюсь, что вскоре у Вас будет другая музыка». Вскоре она поговорила с графом Паниным и, вынув из своего кармана бумагу, отдала ее графу, который принес бумагу мне, сказав никогда не выпускать ее из рук. Около 10 часов я поцеловал руку императрицы, а она мне пожелала успеха и благополучного плавания[315].

Ниже приводится перевод бумаги, переданной мне графом Паниным. Он показывает, с каким высоким уважением ко мне тогда относились, а равно демонстрирует и щедрость императрицы, так как я и в мыслях не имел получить больше, чем значилось в моем договоре.

Приказ нашему контр-адмиралу Элфинстону

Всемилостивейше жалуем Вам самому на снаряжение к экспедиции 3000 рублей (600 фунтов стерлингов)[316] и от настоящей даты в дальнейшем 400 рублей в месяц (80 фунтов стерлингов), также всем морским офицерам от капитана до мичмана, кто находится в Вашем ведении в экспедиции и кто поэтому подчиняется Вашим командам, не в зачет одну треть годового жалованья. Мы повелеваем, чтобы названные деньги на экипировку Вы получили немедленно, а столовые деньги отныне ежемесячно, также платите означенным офицерам вышеозначенные вознаграждения из средств, которые выдаются Вам на экстраординарные расходы.

Подписано: Екатерина.

В Санкт-Петербурге 22 сентября 1769 г. (ст. ст.)

Два дня мы спорили о способе получения денег на расходы во время похода, так как я отказывался распоряжаться государственными деньгами и хотел, чтобы для этого определили казначея. Я согласился только на то, чтобы нести ответственность за деньги, но чтобы один из офицеров моего корабля и мой секретарь получили деньги, имели каждый по ключу и составляли совместные отчеты [о расходах] казначейству. Деньги на служебные нужды будут выдаваться по моему приказу. Капитан Козлянинов[317] и мистер Ньюман отправились в казначейство и получили деньги все в новых голландских дукатах, а также 40 000 дукатов для графа Алексея Орлова.

Мои инструкции были прочитаны мне по-французски перед графом Паниным, чтобы знать, правильно ли я понял их. Но я пожелал иметь заверенный перевод на английский, что мне и было пожаловано, но по этой причине меня на три дня дольше продержали в городе. Вот содержание инструкций[318]:

Божьею милостию мы Екатерина Вторая императрица и самодержица всероссийская и прочая, и прочая, и прочая.

Нашему контр-адмиралу Элфинстону

По причине настоящей у нас с Портою Отоманскою войны, которая с ея стороны толь вероломно начата, разсудили мы за нужно для учинения ей диверсии в чувствительнейшем месте воспользоватся известною склонностию греческих и славянских народов, от части ей подвластных, а от части еще за вольность свою доныне мужественно поборающих; сие же на сухом пути предприятие поручено там на месте от Нас Нашему генералу порутчику графу Алексею Орлову, в подкрепление чего между архипелагскими островами с стороны морской отправлена отсюда особливая эскадра под командою Нашего адмирала Спиридова.

В полной доверенности на приобретенное Вами в военных морских операциях искуство и на ту верность, коею Вы обязались нам при вступлении Вашем в службу Нашу, восхотели Мы поручить Вам особливую в той же стороне экспедицию, как сим нашим рескриптом Вам всемилостивейше и поручаем в главную команду приготовленную в Кронштадте под собственным Вашим смотрением эскадру.

Главной предмет сей вашей экспедиции должен состоять в том, чтоб воспрепятствовать и пресекать весь подвоз хлебнаго пропитания в Царь-град из Египта и других турецких мест, как и всю собственную турецкую и под турецким флагом производимую навигацию и морскую торговлю на тех проходах, где вы находится будете.

Каким образом поступать Вам в лучшем на месте исполнения сего Нашего предмета, в том оставляя Вам с беспредельною поверенностию свободныя руки и полагаясь совершенно на собственное Ваше благоразумие и знание, равномерно не хотим Мы ничего предписывать здесь и к управлению в сей Вашей навигации до неприятельских вод, но почитаем единственно за необходимое снабдить Вас здесь нужными изъяснениями о политическом положении двора Нашего с теми державами, в близости которых вам проходить надобно будет, дабы Вы на основании оных верно и надежно поступки Ваши размерять могли, в рассуждении их гаваней, естьли б в которую по необходимости зайти надлежало, и навигации, как военной, так и комерческой.

Прежде всего иметь Вам главным и непременным правилом служить, чтоб во все время плавания вашего отнюдь не остановлять и не осматривать никаких христианским державам принадлежащих торговых судов, но паче по колику то от вас зависеть может, показывать им всякую помочь и приязнь, а особливо датским, прусским и аглинским, ибо намерение Наше весьма удалено и от самого малейшаго утеснения чьей либо комерции. Уверения о том зделаны уже всем дворам при учинении им чрез Наших министров сообщения о посылке в Средиземное море обеих ваших эскадр, как Вы то из приложеннаго здесь экстракта усмотрите. Вы имеете непременно пещись о точном исполнении их, дабы никому никакого не причинствовать неудовольствия, да и персонально не подать повода к неудобствам, кои бы плавание Ваше затруднять могли, а чтоб сверх того еще привесть Вас в состояние размерять степени атенции или осторожности, кои Вы в разсуждении всех держав наблюдать имеете.

Приступим Мы теперь к обещанному Вам описанию политических наших сопряжений с другими державами.

На походе представится вам первою Дания. Относительно к сей короне можете вы на нея совершенно надежны быть, и если б паче чаяния в такой еще близости заставила крайняя нужда, смело входить в ея гавани, ибо Мы находимся с Его датским величеством в теснейшем союзе, по чему и во владениях его эскадре вашей, конечно, всякая помочь с охотою и поспешностию оказываема будет.

За Данию рядом почти следуют Республика Голандская, Англия и Франция.

С первою мы находимся в добром согласии и дружбе, следовательно же, и надобно вам будет почитать встречающияся ея эскадры дружественными и обходиться с ними по общим морским обрядам, ибо голландцы со своей стороны в рассуждении салютации не прихотливы; гавани же голландския будут, конечно, для вас отверсты, если б необходимость к ним повлекла.

Об Англии справедливо можем мы сказать, что она нам прямо доброжелательна и одна из дружественнейших наших держав, потому что политические наши виды и интересы весьма тесно между собою связаны и одним путем к одинаковой цели идут; кроме того имеем Мы с Великобританскою короною трактат дружбы и комерции, которым взаимная наша навигация в землях и владениях обеих сторон поставлена в совершенной свободе. Довольно, кажется, было бы сих двух оснований к совершенному Нашему удостоверению, что порты Его британского величества будут отверсты эскадре вашей, но и за тем еще по откровенном через посла нашего в Лондоне изъяснении, имели мы новое удовольствие точно и совершенно обнадежиться с стороны его, что обе наши в Средиземное море назначенные эскадры, как под командою адмирала Спиридова, так и Вам собственно вверенная, будут принимаемы во всех пристанях Его величества за самыя дружественныя, и как таковыя снабжены всякою им по востребованию обстоятельств нужною помочью. Не меньше соглашеность между нами скромным образом, чтобы с обеих сторон заблаговремянно приняты были надлежащия меры к упреждению всяких о салютации требований и споров между взаимными эскадрами и кораблями. Вследствие того долг звания Вашего будет в проходе через Канал и чрез Гибралтарский пролив не подавать с своей стороны повода к требованию, обращаясь в сторону или инако как по способности, удаляясь от встречи с аглинскими военными судами, подобно как и они с другой, чаятельно, оной миновать стараться будут. Может быть, не излишно еще и то, чтобы Вы прежде вступления в канал и в Гибралтарской пролив снимали совсем прочь заранее вымпел и флаг адмиральской и проходили тут без оных, дабы тем с большею удобностию избежать требования о спущении оных. Мы надежно ожидаем от благоразумия и осмотрительности Вашей, что Вы в сем случае будете уметь согласоваться пристойным образом взаимному Нашему и Его британского величества желанию.

Положение Наше с Франциею может равномерно присвоено быть Гиспании и королевству Обеих Сицилий. Во Франции имеем Мы поверенного в делах советника посольства Хотинскаго[319], в Мадриде чрезвычайнаго посланника барона Стакельберга[320], а в Неаполе никого. Со всеми сими Бурбонскими дворами имеем мы только наружное согласие, и можем, конечно, без ошибки полагать, что они Нам и оружию Нашему добра не желают, но, с другой стороны, нельзя же и того ожидать[321], чтоб они шествию вашему явно и вооруженною рукою сопротивляться стали, не имея к тому ни только законной причины, ниже казистаго предлога, которой бы предосудительное покушение сколько ни есть покрыть мог.

Сие описание образа мыслей Бурбонских домов долженствует решить Ваше к ним поведение и показать, что Вам с встречающимися их кораблями, хотя дружелюбно, но осторожно однако ж обходиться, а гавани их, кроме самой крайней нужды, обегать надобно, разве когда к спасению другаго пути оставаться не будет.

Португальской двор совсем вне всяких с нами сопряжений, но как при всем том существо естественного положения и интересов его требует от него непременно быть в противных Гишпанскому политических правилах, то и можно не без основания полагать, что в пристанях его свободу и вспомоществование находить будете.

Что здесь о Португалии говорено, может справедливо относиться к владениям короля Сардинскаго, ибо он по настоящей его заботливой позиции между венским и версальским дворами, которых соперничество дому его толь надобно, а прежде и толь полезно было, со многою вероятностию не не [так!] рад будет видеть флаг наш в Средиземном море, яко новаго бурбонскому пакту соперника, тем более, что он по коммерции не имеет нужды менажировать турков.

По миновании португальских берегов и Гибралтарскаго пролива, вошед в Средиземное море, представится вам первою пристанью остров Мальта. Сама институция ордена сего имени, будучи основана на защищении Креста Святого и поборников его противу неверных, может, по-видимому, верным служить залогом, что порт Мальтийской не будет возбранен и эскадре Вашей, яко назначенной противу врага имяни христианскаго, которой тем самым есть и пребудет всегда равномерным врагом Ордена, и что по тому без затруднения найдете вы в оном за деньги всякую нужную помочь, естли паче чаяния необходимость какая привлечет вас туда. На всякой случай, для вящаго Ордену поощрения прилагается здесь с копиею для известия и руководства Вашего собственное Наше писмо к великому магистру онаго.

Когда понудят Вас обстоятельства искать пристанища в мальтийском порту, в таком случае при входе туда имеете Вы доставить ему оное с пристойным от себя приветствием, а естьли не случится Вам такой нужды, не для чего уже будет и посылать сего писма, ибо оно инако было бы бесполезно.

Кроме вышеозаглавленных италианских владений представляются еще там Великое герцогство Тосканское с вольным онаго портом Ливорною, республики: Генуеская, Венецианская и Рагузская, которая состоит под протекциею турков и им дань платит.

Ливорна, будучи вольным для всех портом, не может натурально и для вас затворена быть, поелику военныя эскадры могут участвовать в неограниченной свободе и преимуществах вольнаго порта. Примеров тому множество в последних войнах между Англиею и Франциею. Они могут и Вам служить за правило.

С Республикою Генуэзскою не имели Мы безпосредственнаго сношения, но хотя она в политике своей и привязана к Бурбонским домам, а особливо к Франции, которой недавно подвластной ей остров Корсику совсем уступила, но тем не менее, однако же можно надеяться, что она по образу вольнаго своего правления не откажет эскадре Нашей в нужном пристанище, ибо такой отказ был бы противен самой конституции ея.

В рассуждении Республики Венецианской настоят другие уважения. Она издавна желает ближайшаго с Нами соединения, но по робости, от соседства с турками присходящей, не смеет еще податься на явныя к тому способы. Без сумнения, будут нам венецияне внутренно желать добра по существительнейшему их интересу в ущербе и упадке турецких сил, но извне, чаятельно, будут руководствоваться правилами вышеупомянутой робости, разве успехи наши скоростию и важностию своею заставят их снять маску. Вам надобно будет на сем основании распоряжать поступки ваши в разсуждении республики, сносясь и требуя совета, когда время допустит, от Нашего в Венеции пребывающаго поверенным в делах действительнаго статскаго советника маркиза Маруция[322], который между тем не оставит с своей стороны подавать Вам все нужныя сведения.

О республике Рагузинской, которая сама по себе гораздо не важна, примечено выше, что она состоит под протекциею турков и платит им дань[323]. Правда, отрекается она от сего качества подданной и стороною забегала уже ко двору нашему с просьбою, чтобы ее навигация от неприятельской отличена была; Вы имеете по тому, если бы паче чаяния нужда заставила вас искать прибежища в портах сей Республики, сначала отозватся и обходится с ней дружелюбно, полагая, что она с своей стороны не отречется от допущения караблей Наших и от учинения им за деньги всякой потребной помочи, в противном же случае можете Вы оное себе по необходимости и силою доставить, трактуя тогда рагузския земли и кораблеплавание неприятельскими, по обыкновенным, однако ж, порядком между цивилизованными нациями, токмо чтобы сие сделано было с согласия графа Орлова.

Что касается до африканских в Средиземном море корсаров (privateers), выходящих из Туниса, Алжира и других мест, то хотя считаются они в турецком подданстве, однако ж, тем не меньше, оставляйте их на пути в покое, если только они сами вам пакостей делать не станут, и если опять не случится вам застать их в нападении на какое либо християнское судно, ибо тут, не разбирая нации, которой бы оно ни было, имеете вы их бить и христиан от плена освобождать, дозволяя и в прочем всем христианским судам протекцию Нашу, поколику они ею от Вас на проходе пользоваться могут.

Сверх сего, если вы во время крейсирования в неприятельских водах[324] по каким-либо собственным Вашим усмотрениям за нужно найдете отозваться от себя манифестом или инако, как к тем варварским республикам для различения их флага от турецкаго, дабы Нам тем, естьли можно будет, ослабить силы неприятельския, в оном Вы как главнокомандующий эскадрою свободныя руки от Нас получаете.

Вот Вам точное и обстоятельное описание тех политических сопряжений и интересов, в коих Мы находимся относительно ко всем европейским державам. Оно долженствует Вас служить запасным правилом, как, где обходится и чего от кого ожидать.

Независимо от главнаго предмета порученной Вам экспедиции, которой выше сего точно изображен и имеет состоять в воспрепятствовании и пресечении всего в Царьград из Египта и других турецких мест подвоза хлебного пропитания, равно как и всей собственной турецкой и под турецким флагом производимой навигации и морской торговли, и котораго предмета лучшее исполнение предали Мы единственно и с полною доверенностию Вашей к Нам верности и Вашему в мореплавании дознанному искусству, отправляются с вами сухопутные войска и разные военные снаряды в подкрепление сухопутных операций Нашего генерал порутчика графа Орлова.

Прежде всего, надобно Вам будет старатся высадить те войска и снаряды на берег в назначенных к тому от онаго генерал порутчика местах, а именно: в Майне, что в Морее, а особливо в порте, называемом на карте Песно, а по тамошнему Маротонизи, почему и имеете вы по приближении вашем в Архипелагу немедленно искать тех мест.

Мы надеемся, что к тому времени будут в них уже находиться поверенные его графа Орлова люди для скорейшаго приема и людей, и тягостей; но из благоразумной осторожности, которой Вам никогда из глаз выпускать не должно, не оставите Вы однако ж в приближение ваше к назначенным для выгруски местам остановиться на некотором от них расстоянии, и искать наперед тем или другим образом прямо спознать и увериться, есль ли уж там поверенныя графа Орлова или другие какия от него посланныя службы Нашей офицеры, ибо как в сем случае и не будет Вам никакого более оставатся сумнения к безпечному входу в те места для высажения на берег войск и тягостей[325].

Выше уже сказано, что адмирал Спиридов с эскадрою его назначен в подкрепление с морской стороны между Архипелагскими островами сухопутных операций Нашего генерала порутчика (в англ. версии: генерал-лейтенанта) графа Орлова, и хотя таким образом цель и намерение наше в его и вашей экспедициях весьма разны и одни от других нимало не зависимы, но тем не менее, обстоятельства дел, польза службы Нашей, которая обоим вам всегда равный предмет, и времянная иногда деликатность взаимных ваших позиций, требуя непрестанного между вами сношения, могут также в случаях нужды требовать и согласнаго вашего на время к одному концу действования, и взаимной друг другу помочи.

Мы твердо надеемся, что Вы во всем том сами собою ничего упускать не будете.

Равномерно не можем иметь ни малейшаго сомнения, чтоб и адмирал Спиридов не соответствовал Вам, как ему о сем по следующему здесь для известия и руководства Вашего экстракту инструкции его и точное повеление Наше дано.

В осмотре плавающих в неприятельских водах судов[326], когда вы уже будете в действительном крейсировании к сему, по мнению Нашему, удобное место будет между Дарданеллами, имеете Вы поступать в разъсуждении всех неитральных нацей по общенародным правам и обыкновениям, а что касается до контрабанды, по точной силе Нашего с Англиею комерческаго трактата[327], которой для Вашего сведения в печатном экземпляре при сем прилагается, конфискуя все то, что в оном оружием и военными снарядами имянно оглавлено и везется прямо к неприятелю, также и все ему собственно принадлежащее, но не забирая однако ж самых судов какой бы они христианской нации ни были, хотя турецких подданных, дабы инако не произвесть жалоб посторонних держав, ниже огорчать тех самых христиан, на освобождение и подкрепление которых подъемлим Мы толь великий подвиг, следовательно же, и не разделывать одною рукою то, что другою сооружаемо будет на твердой земле, ибо успех и поспешествование сухопутных операций почитаем мы, да и долженствуют они неотменно пребыть первым и главным предметом всех других предприятий, изключая токмо те, между ими роды и уезды, о коих от графа Орлова вам знать дано будет, потому что случится может, что и християнския под державою турецкою находящияся суда[328] должны таковым же образом, как и неверныя, трактованы быть по мере их противных нам действий.

Суда же и товары магометан должны всегда добрыми призами почитаемы и как таковыя в пользу употребляемы быть.

В заключение всего вышеписаннаго объявляем Мы здесь последней, но в то же время и важнейшей пункт соизволений Наших.

Свойство экспедиции Вашей не таково, чтобы на разныя степени и обороты оной можно было предписать точныя положения, и для того, с одной стороны, с доверенностию на искусство и верность Вашу оставляя Вам совершенно свободныя руки действовать в порученной Вам части поисков над неприятелем по лутчему Вашему уразумению и, таким образом, как когда обстоятельства и самоличныя Ваши усмотрения позволять будут, хотим однако ж, с другой, определить здесь к будущему Вашему руководству одно генеральное: но, тем не менее, непременное и всем другим уважениям предшествующее правило.

В самом начале сей инструкции видели уже Вы, что главная всему нашему плану цель состоит в поднятии на турков подвластных им греческих и славянских народов, следовательно же, и долженствуют уступать оной первое место все другия побочныя предприятия, а как экспедиция ваша принадлежит натурально в число сих последних, первым же предметом есть и всегда долженствуют пребыть операции нашего генерал порутчика графа Орлова при подкреплении с моря эскадры адмирала Спиридова, которая единственно к тому назначена, то и можете вы из того далее заключать, что, когда ему с своей стороны в произведении главнаго предмета надобно будет по временам употреблять ласку, увещевания и другие скромныя способы, Вам, напротив, не надобно будет ничего такого предпринимать, чтобы его мерам сколько ни есть опорствовать и препятствовать могло. Мы в сем случае особливо разумеем всякое от Вас иногда где либо на твердой земле с берегу или же на котором либо из Архипелагских островов удобным и возможным усматриваемое скорое и сильное предприятие и покушения по опасению, дабы разным с двух сторон поведением там, где одинакому быть надобно, не умножать самим себе напрасных трудов и забот, и не остановлять сухопутных операций, чего ради и рекомендуем Вам единожды навсегда содержать с графом Орловым частое и точное сношение, дабы Вы его мерам по возможности содействовать могли, а особливо по незнанию видов его и положения дел на сухом пути не предприняли чего оным противнаго и предосудительнаго.

Употребление арматоров или корсаров противу мореплавания неприятеля, относясь к пользе и вреде от онаго происходящих к християнским народам тамошней стороны, потому самому и касается до тех мер и распоряжений, которыя от Нас поручены нашему генералу порутчику графу Орлову, а вследствие того по пункту действительнаго употребления оных и надобно Вам будет поступать и следовать по его советам и требованиям.

Для надежности корреспонденции Вашей с нами, с графом Орловым, с адмиралом Спиридовым и с поверенным в делах в Венеции маркизом Маруцием, которая неотменно требует сохранения непроницаемой тайны, прилагаются здесь цифирные ключи, кои Вы всегда в собственном Вашем хранении содержать имеете, не выпуская их из рук, как только для нужного употребления под собственными Вашими глазами.

Для исправления при Вас корреспонденции, дел и переводов повелели Мы Нашей Коллегии иностранных дел определить к Вам переводчика ея [с] аглинскаго и французскаго языков Джонсона Ньюмана, которому имеете Вы производить жалованья в год по шести сот рублев, да покуда он у вас пробудет, сверх онаго по пятидесяти рублев на месяц из вверенной вам суммы.

На чрезвычайные расходы определяем Мы Вам двести тысяч рублей (40 тысяч фунтов стерлингов), которые имеете Вы принять здесь на месте в червонных от Нашего генерала прокурора князя Вяземскаго, считая каждый червонной по 2 рубли и по 65 копеек[329].

Употребление оных на нужные службы Нашей чрезвычайные расходы и содержание самых экипажей Мы вверяем с полною доверенностию Вашему собственному разбору и благоусмотрению, полагая твердо, что Вы, предпочитая всему и везде пользу дел Наших, будете в том руководствоваться Вашею верностию и разумною бережливостию.

Сверх того посылается еще с Вами в червонных же сто тысяч рублев в диспозицию Нашего генерал порутчика графа Орлова, которыя Вы ему по первому требованию отпустить имеете, или в случае, естьли Вы прежде сношения с графом Орловым соидитесь с адмиралом Спиридовым, то тогда все сии деньги для скорейшаго доставления отдать оному адмиралу.

Для известия Вашего прилагается здесь один экземпляр копии того манифеста, которой в турецких областях от графа Орлова в свое время публикован быть имеет[330]. А в прочем, испрашивая благословения Бога Вседержителя на предприемлемый Вами путь и на будущия Ваши военныя операции к славе флага Нашего, пребываем Мы Вам императорскою Нашею милостию благосклонны. Дан в Санкт Петербурге сентября 25 дня 1769 года.

Подписано: Екатерина

Redimé[331] граф Панин

Collationné avec l’Original [332]Andre Nabocov [333]

Вследствие короткого мемориала, который я некоторое время назад отправил императрице, выражая мое нежелание находиться под командованием вышестоящего офицера в службе или в противность моему договору, и чтобы удовлетворить меня в этой части, мне был дан следующий экстракт из инструкции адмиралу Спиридову вместе с самыми серьезными уверениями графа Панина от имени императрицы, что никто не будет мною командовать.

Экстракт из Инструкций, данных адмиралу Спиридову[334]:

По выступлении Вашем с эскадрою отправится отсюда другая [эскадра] в трех линейных кораблях и двух фрегатах под командою контр-адмирала Элфинстона. Он будет иметь повеление идти как наискорее к Дарданеллам и занять там в канале выгодную позицию для пресечения всего водяного в Царьград из Египта и других мест подвоза. Хотя таким образом цель экспедиции его будет совсем другая от порученнаго Вам предмета и общих Ваших с графом Орловым операций на твердой земле и в Архипелаге, однако, тем не менее, держась каждый из вас своего особливаго вида и не смешивая их вместе, взаимныя ваши действия могут поблизости быть друг другу не малую помочью и облегчением, чего ради и не оставите вы по востребованию обстоятельств содержать и производить между собою частное и полезное для дел Наших сношение.

Все теперь было закончено в Санкт-Петербурге, и я с моими сыновьями самым нежным образом попрощался с Его императорским высочеством великим князем и графом Паниным, который казался равным образом тронут при расставании. Я поднялся с деньгами на яхту, которая всегда ожидала меня для отъезда в Кронштадт, и немедленно приказал выплатить офицерам подаренную императрицей треть жалованья, чтобы у них была возможность ее потратить или оставить своим семьям. Это дало офицерам свежий пример моего внимания к их потребностям, тогда как адмирал Спиридов отплыл, не распределив денег, к великому страданию семей и кредиторов. Я разрешил определенному числу офицеров с каждого судна получить 48-часовую увольнительную, чтобы отправиться в Санкт-Петербург приобрести то, что им нужно.

10/21 октября[335] мы отправились с рейда Кронштадта. Под моей командой были следующие корабли и прочие суда:

«Не Тронь Меня», на котором я имел свой флаг, капитан Хметевский – 66-пушечный – 512 человек команды.

«Саратов» – капитан Бешенцов, 66-пушечный, 512 чел.

«Тверь» – капитан Игнатьев, 66-пушечный, 512 чел.

«Надежда» – капитан Поливанов, 32-пушечный, 220 чел.

«Африка» – капитан Клеопин, 32-пушечный, 220 чел.

«Чичагов» – 14-пушечный, 60 чел.

«Св. Павел», пинк, используемый как транспортное судно, 6-пушечный, 25 чел.[336]

«The Providence and Nancy», английский транспорт.

Когда мы все, кроме «Твери», подняли паруса, форт острова Кроншлот и сторожевые корабли салютовали моему флагу одиннадцатью выстрелами, и мы ответили равным количеством. Я стоял только под марселем в ожидании «Твери», но обнаружив, что [корабль] «Тверь» не снялся, тоже повернулся против ветра, чтобы остановиться, и послал офицера на «Тверь» с приказом взять над ним команду, если он не поднимет паруса в 20 минут после того, как офицер вступит на борт. Это возымело должный эффект.

Мы шли под малыми парусами всю ночь и на следующий день в полдень прошли остров Гогланд. Ветер усилился, пошел очень густой снег, так что мы едва могли видеть конец бушприта, волны били прямо в правый борт так, что кормовая галерея была полна воды. В 10 часов ночи ветер переменился на северо-западный, и ночь была замечательно ясная. Мы были вынуждены остановиться, так как шведский берег был не более чем на румб от направления ветра (дажe при том, что у нас были взяты рифы марселей). В 12 часов все корабли были близко от нас, однако на следующее утро «Чичагов» и «Африка» с нами разлучились, и хотя ветер продолжал быть попутным, я не мог продвигаться при нем так же хорошо, как если бы эти корабли не исчезли. Не желая их покидать, я продолжал идти под малыми парусами, иногда поворачивая против ветра, в надежде в любой момент увидеть их. Из поведения остальных я понял, что и они бы разлучились, если бы могли.

Адмиралтейств-коллегия сообщила мне, что «Святослав» имел приказ присоединиться при острове Нарген, к которому я подошел близко, но и следа этого корабля не было видно, поэтому я поспешил продолжить мой поход, желая выйти из Финского залива, пока продолжал дуть попутный ветер, но мы едва вышли на 10 лиг из этого опасного залива, как ветер стал встречным, что заставило нас взять марсели, а фрегатам лавировать под нижними парусами.

13/24 [октября] я с трудом заставил один из их [российских] военных кораблей подойти ко мне. Это оказался корабль «Архангел»[337], идущий в Ревель. Я приказал капитану поискать пропавшие корабли, а также «Святослав» и сообщить командору Баршу, капитану «Святослава», чтобы следовал за мною к Эльсинору, где он найдет следующие приказы, если я к этому времени уже уйду оттуда. На следующий день встречный ветер усилился и поднял волну выше, чем наши новички (freshwater sailors) когда-либо видели, у многих из них случилась морская болезнь. Офицеры не могли говорить ни о чем ином, кроме того, как сменить курс, и предлагали мне направиться в Ревель, но для этого нужно было вернуться назад в Финский залив, и я мало принимал во внимание их мольбы, однако они весьма скоро заставили меня изменить свое решение.

Незадолго до обеда мой капитан [С. П. Хметевский] поднялся снизу на квартердек с таким выражением лица, будто произошло что-то страшное – пожар был первым, что я мог себе вообразить (а рядом не было переводчика), однако мне сказали, что у корабля открылась течь и что в трюме 4 фута[338] воды. Я приказал лейтенанту Макензи[339] самому туда отправиться, измерить воду, и до того, как он вернулся, первый капитан-лейтенант Жемчужников (второй веселый толстяк, второй Фальстаф[340]) пришел, тяжело дыша и бранясь, с футштоком[341] и линейкой в руке. После его измерений оказалось, что в трюме было уже 65 дюймов воды; при двух работающих цепных помпах, когда Макензи измерил воду в трюме, то там было только 54 дюйма воды. В это самое время команда корабля вся была в растерянности, из рапорта, который мне сделали, я узнал, что один из подветренных пушечных портов открылся, что трюм полон воды и что на нижней палубе воды по колено[342]. Времени на выяснение, так ли обстоит дело, не было, если была открыта крышка пушечного порта с подветренной стороны, поэтому я отдал приказ сменить курс или повернуть судно носом против ветра, чтобы вывести пушечный порт из воды, но капитан, или испугавшись, или по незнанию, или по обеим причинам, приказал отпустить фокашкот и держать гротшкот натянутым, соответственно нос корабля подняло ветром, он потерял управление и казалось, будто он залит водой. Я имел все основания так и думать по отчетам, что мне доставляли. В этот момент, хотя я уже был сильно обеспокоен, я услышал крик: «Пожар!» и, повернув голову, увидел языки пламени, вырывающиеся из трубы офицерской кают-компании, этот огонь почти поджег бизань-мачту, которую ставили, чтобы повернуть корабль. Все это усилило замешательство и помешало на время поворачивать корабль, что было сделано, как только пламя удалось погасить. Так как у нас не было времени дать сигнал приводиться к ветру, это теперь было сделано, и вскоре моя тревога улеглась, когда мне сказали, что все порты были задраены.

Я спросил моего капитана, кто ему сказал, что порт был открыт, на что он ответил, что не может сказать точно, кто это был из нижних чинов. Это было тем примечательней, что все время, когда мы думали, что потонем или сгорим, я ни разу не подумал о своих детях [двух сыновьях], до того момента, пока огонь не был потушен. Пока мы поворачивали и шли по ветру, я понял, что грот-мачта была готова завалиться набок из‐за слабого крепления, и поскольку течь быстро уменьшалась, я приказал повернуть корабль под ветер, чтобы защитить мачту, укрепив такелаж, намереваясь на следующий день еще предпринять попытку продолжить плавание, если ветер уменьшится. Как только корабль был остановлен и вода была помпами откачана, я обнаружил, что течи на нем нет, затем я дал приказ крепить такелаж фок– и грот-мачт, что, я думал, они должны были бы сделать для своей собственной безопасности, но, поднявшись на палубу через два часа и ожидая увидеть их за работой, к моему величайшему удивлению, я нашел вахтенных офицеров спокойно сидящими, так как этот случай, я предполагаю, наполнил их надеждой оказаться в безопасности в Ревеле на следующий день и закончить плавание. Я вызвал капитана, которому я отдавал приказы, но мне сказали, что он в постели, я спросил, почему они не крепят такелаж, на это они ответили, что собирались заняться этим при свете дня. Я послал за моим капитаном и, отчитав его, приказал зажечь огни, и не находя ни в ком подчинения, счел необходимым не ложиться до двух часов ночи, чтобы закончить с этим. Как раз в тот момент, когда ветер переменился на крепкий северный, к их большому разочарованию, я приказал дать сигнал к отправке и продвижению на всех парусах вперед в нашем плавании. При свете дня с нами оставался только «Саратов», и я предположил, что офицеры остальной части моей эскадры ожидали рассвета, чтобы подчиниться сигналу.

На следующий вечер мы увидели остров Готланд.

То ли из‐за последних неприятностей с кораблем, то ли из‐за плохо прикрепленной медной обшивки кирпичная кладка [печи] рассыпалась, так что бедные люди, промокшие и голодные, не могли получить горячего.

18 [октября] «Надежда» и транспорт «Providence & Nancy» присоединились к нам при Фальстербу, и 20‐го мы встали на якорь на рейде Эльсинора. Я послал своего секретаря в Копенгаген с письмами к графу Панину и генерал-майору Философову[343], посланнику Ee величества при датском дворе. Письмо Философову было только повторением того, что описано выше с того момента, как я покинул Кронштадт[344], но его сиятельству графу Панину я написал следующее:

«Не Тронь Меня». Эльсинор, 19/30 октября 1769 г.

Его сиятельству графу Панину[345]

Monseigneur,

Я льстил себя надеждой, что я прибуду сюда с небольшой эскадрой кораблей Ее императорского величества под моим командованием, но с сожалением сообщаю, что при мне в настоящее время только «Саратов», «Надежда» и английский транспорт. «Африка» и «Чичагов» разлучились с нами 11‐го ночью к западу от Гогланда при попутном ветре и хорошей ясной погоде. Было замечено, что «Чичагов» шел так же, как и «Не Тронь Меня», который шел всего лишь со взятыми рифами марселей.

Я, не меняя курса, ожидал их на следующий день до полудня, но не увидел их, не увидел я и никаких следов «Святослава». Я имел переговоры с новым кораблем Ее императорского величества № 1 из Архангельска и приказал его капитану высматривать «Святослав» и потерявшиеся корабли моей эскадры, и сообщить их капитанам, когда и где с нами встретиться. На следующий день вблизи Финского залива мы говорили с другим кораблем Ее императорского величества «Архангел» и дали ему те же приказы. Поскольку ветер был попутный, я думаю, они вскоре нагонят нас. Мы встретили сильный ветер от WSW, и после того, как у «Не Тронь Меня», судя по рапорту капитана, открылась течь, я отправился в 2 часа пополудни с флотом, но к девяти часам той же ночью уменьшилась вода до 30 дюймов. Ветер вскоре после этого переменился на крепкий северный, я направился к острову Готланд, чтобы продолжать плавание, но с этого времени я не видел ни «Тверь», ни «Св. Павел», однако предполагаю, что они не могут сильно отстать, так как шли хорошо и казались в хорошем состоянии.

Я как можно скорее хочу осмотреть «Не Тронь Меня» и заделать швы, чтобы привести его в состояние продолжить плавание, как только остальные суда смогут присоединиться ко мне, но из‐за того, что я должен взять «Святослав» под мое командование, я не знаю, как мне быть, если я буду вынужден его ожидать, если остальные суда моей эскадры присоединятся ко мне и я буду готов к отбытию. Как Ваше сиятельство мне говорили, если я встречу «Святослав», то должен только позаботиться о нем, но этот корабль не должен стать для меня никакой помехой. В этом случае я отважусь не ожидать его, если буду готов к отходу.

Я прошу дозволения обратить внимание Вашего сиятельства на то, что из‐за ветров и непогоды, которые были в течение нашего плавания, я не вижу никакой причины отставшим судам входить в порт. Мы при попутном ветре ожидали при Драго лоцманов и разрешения на заход в Копенгаген 36 часов[346].

Я не могу не выразить удивления поведением моего капитана и главных офицеров «Не Тронь Меня», которые постоянно жалуются на то, что корабль прогнил и ветхий. Я имею честь передать Вашему сиятельству донесение от капитанов кораблей, которые находятся при мне, если следовать этому донесению, то этого было бы достаточно, чтобы положить конец всей экспедиции. Я также приложил мои собственные замечания против этого донесения[347], которые, как я надеюсь, только докажут различие в наших желаниях: моем – двигаться вперед, а их – зимовать здесь.

Что-то действительно может быть отнесено на счет погоды и времени года, с которыми офицеры и матросы никогда не были знакомы* ([на поле приписано:] *они только заняты в крейсировании в разгар лета в течение месяца, и то в основном вынуждены стоять на якоре или приводя новые корабли из Архангельска, но тоже только в эту пору года, если ничего не произойдет, как случилось в этом году, и им только разрешают участвовать в четырех кампаниях*). Они испытывают большую нужду в плотниках для морских судов, чтобы следить за всеми частями корабля, особенно пушечными портами в плохую погоду, а это и было причиной течи и такого количества воды [в трюме]. Здесь же Ваше сиятельство получит отчет о состоянии кораблей Ее императорского величества, находящихся при мне.

Я прошу сделать мне честь заверить императрицу в том, что я буду выполнять ее приказы с величайшей быстротой и сделаю все, что в моих силах[348].

Имею честь быть

Д. Э.

Господин Философов обратился к датскому министру за конопатчиками, и мастер-строитель и конопатчики были присланы в Эльсинор осмотреть корабли моей эскадры; они были англичанами[349]. Они доложили мне с изумлением, что течь на «Не Тронь Меня» происходила потому, что носовая часть корабля не была законопачена, что многие швы были покрыты смолой совсем без пакли и один новый кусок доски в 2 фута длиной был положен в носовую часть, но никогда не был законопачен.

Пока были наняты конопатчики, я дал указание на все корабли, которые следовали со мной, налиться водой и установить две дополнительные ручные помпы в носовом люке.

26 октября[350] к нам присоединился Ее императорского величества транспортный пинк «Св. Павел», но не привез никаких сведений о потерявшихся судах. В тот же день я удостоился чести принимать нашего посланника его превосходительство господина Философова. Он почел своей обязанностью сделать выговор капитанам и офицерам за их малодушие. Никогда в жизни я не видел людей столь покорных, он говорил с ними в таком тоне, который их унижал, а они шутили, будто я не мог обходиться с ними так, как это бы делали их командиры[351]. Я воспользовался возможностью написать графу Панину, обратившись к посланнику, чтобы он отправил письмо:

Его сиятельству графу Панину[352]

«Не Тронь Меня». Эльсинор 26 октября 1769 г.

Monseigneur,

С тех пор как я имел честь писать 19‐го числа настоящего месяца, мы были заняты конопаченьем «Не Тронь Меня», у которого некоторые носовые части вовсе не были законопачены перед тем, как он вышел из Кронштадта, как о том заявил датский мастер в присутствии г. Философова. Господин Философов по прибытии моем удостоил меня посещением и оказал огромную услугу, справедливо укоряя в особенности моего капитана.

Что касается плохого качества конопаченья всех кораблей или отсутствия его, я очень опасался это обнаружить, так как все, что было сделано с «Не Тронь Меня», было сделано плохо или вовсе в некоторых местах корабль не был конопачен, потому что все делалось кое-как и переделывалось, чтобы затянуть с нашим отправлением так, чтобы стало совсем поздно уходить, что почти и удалось.

Теперь капитаны говорят, что, когда они жаловались на дурное состояние или недостаток чего-либо, адмиралы Мордвинов и Назимов имели обыкновение угрожать им понижением по службе, что было слабым извинением, если оно было правдивым, так как они состояли под моим началом и я приказывал давать мне знать, как только они сталкиваются с препятствиями в исполнении их обязанностей.

Хотя я приказал, чтобы суда были снабжены провизией для известного числа людей на 6 месяцев, и определил число людей для каждого судна, однако на «Не Тронь Меня» людей больше, чем на «Саратове», на 50 человек, которые должны были войти в комплект корабля, именно в число 512 человек. Этот излишек притом на флагманском корабле с двойным количеством офицеров заставляет нас очень тесниться[353].

Уже 9 дней, как мы стоим у Драго, не имея никаких сведений об остальных кораблях, а ввиду незначительности моих сил нельзя многого ожидать, уйдя без них. Если же они придут после моего ухода, то никогда отсюда не выйдут. Поэтому я рассуждаю, что лучше всего ждать до того, как я получу о них достоверные сведения.

Я с удовлетворением сообщаю Вашему сиятельству, что капитан «Надежды» нашел способы без посторонней помощи остановить свою предполагаемую течь, ему намекнули, что я не захочу, чтобы он рисковал жизнью, и если он изберет это, я позволю ему вернуться по суше и поставлю другого капитана, но он был в неуверенности, с каким приемом столкнется.

Имею честь оставаться и проч.

Д. Э.

Организовав все работы по экипировке и наливанию кораблей водой, я отправился в Копенгаген ожидать прибытия отставших кораблей или достоверных сведений о них[354]. Я был принят его превосходительством [Философовым], предоставившим мне с величайшей вежливостью и гостеприимством свой дом, лошадей, карету и слуг, чем я и мои сыновья воспользовались со всей душой, и он искал любого случая, чтобы наше время протекало наилучшим образом[355]. Я был представлен королю[356], который принял меня и моих сыновей очень милостиво. Там нет обычая целовать руки. Камергер Его величества подошел ко мне и от имени короля пригласил к обеду, и когда дворцовый прием закончился, король, вдовствующая королева и принц[357] удалились в большую комнату, где стоял подковообразный стол, накрытый на 30 кувертов. Знать и прочие, кто был при дворе, последовали за королевской семьей и оставались до тех пор, пока резчик мяса (carver) помогал королю, затем все поклонились и удалились, а те, кто был приглашен или имел право обедать за гофмейстерским столом, последовали в большой зал, где стоял стол, накрытый примерно на 60 кувертов для зарубежных министров, 50 вельмож и прочих. Такое происходит только по четвергам, которые считаются Приемными днями (Public Days)[358].

Ее величество была нездорова и не присутствовала на официальном приеме, но она так пожелала увидеть своего «соотечественника»[359] (если использовать выражение ее гофмейстера), что я и мои сыновья имели честь быть представленными королеве по ее приказу в 8 часов вечера. Когда она всемилостивейше приняла нас и мы имели честь поцеловать ее руку, она с удовольствием задала мне несколько вопросов о российском дворе; мы удалились через 10 или 15 минут.

В то время, пока был в Копенгагене, я вновь получил отменные знаки королевской благосклонности и имел честь танцевать на балу с фрейлиной третьей парой за королем и королевой. Бал был дан в честь дня рождения вдовствующей королевы[360], и после бала я ужинал за одним столом с королевской семьей. Везде я имел военные почести, которые мне оказывали как главнокомандующему, но я не мог не заметить большого различия в великолепии дворов России и Дании, первый значительно превосходил по величию.

«Святослав» наконец прибыл, но лоцманы заявили, что ему нельзя идти дальше, так как не хватало глубины, чтобы провести его за буй. Настали морозы и вокруг было много льда, так что ситуация со «Святославом» действительно вызывала беспокойство, поскольку он находился в месте небезопасном. Вследствие этого через господина Философова я обратился за шлюпками, на которые можно было бы выгрузить с корабля бочки, облегчить корабль и привести его к такой осадке, какой требовали лоцманы. Это было разрешено. Я должен признаться, что они [т. е. датчане] никогда не отказывали в какой-либо помощи или в необходимых припасах, когда я об этом просил. Затем я написал графу Панину:

Копенгаген. 9/20 ноября 1769 г.[361]

Monseigneur,

Я не имею того удовлетворения, с которым должен был бы донесть Вашему сиятельству о прибытии сюда «Святослава» и «Африки», если бы нашел, что первый в состоянии продолжить со мной поход. Но по нынешнему состоянию «Святослава» и по рапортам капитана я не могу подумать, чтобы подвергнуть жизни 700 человек подданных Ее императорского величества и столь преизрядный корабль опасности потопления; я того ж нахожусь мнения, о котором и представлял, когда я сначала помянутый корабль в Кронштадте видел, что на оном нет ни одного такого офицера, который бы был моряком, да и корма с оного не сбавлена, как я советовал, когда императрица сделала мне честь послать за мной в Царское Село, но корма и верхняя галерея корабля остаются столь же высоки, как и были, они только сняли верхнюю каюту[362], что никакой перемены не делает в высоте корабля, и между многими другими жалобами командор [Барш] предъявляет, что адмирал Нагаев заставил его отправиться с сотней пустых бочек, не дав возможности остаться, чтобы их наполнить водой, и отнюдь не хотел принимать от него никаких жалоб[363]. Что касается до такелажа, которого не хватает; бакштаги, которые держат стеньги, не больше, чем у английского фрегата; пушки на его средней и нижней палубах стоят так высоко, что ежели корабль будет раскачиваться, то из них будет невозможно ударить по врагу. Короче говоря, никогда не было корабля так плохо оснащенного: ни такелаж, ни паруса не подходят для корабля этого класса и величины, и также у меня есть основания предполагать, что на корабле слишком много чугунного балласта, который был положен бездумно. Как скоро помянутый корабль до 23 футов воды привесть можно будет[364], то лоцманы обещают провести его в Эльсинор. Тогда я поднимусь на борт и испробую, можно ли будет с ним что-нибудь сделать, чтобы и его не оставлять позади, но и не рисковать моим плаванием с остальной частью эскадры.

[Фрегат] «Африка» потерял два якоря и 2 каната, его капитан рапортует, что новые канаты гнилы. Это обстоятельство меня встревожило в отношении всех кораблей*. [На поле приписано:] *Кабели были в большинстве сделаны по контракту, и таких не было на берегу, но русские кабели такелажа в целом хорошо сделаны*. Я прикажу дать на «Африку» один канат и один якорь с «Надежды». Потерю «Чичагова» не могу я чему-либо другому приписать, как крайнему небрежению, так как они наверняка видели курс, по которому мы шли, а если нет, то они видели Гогланд, или, если бы они непрестанно глубину свинцом измеряли, как и было должно, то и не могли бы сесть на мель у берега, с которого был ветер.

Его превосходительство господин Философов сообщил Вам о полученных им из Швеции известиях, что «Тверь» находится в бедствии у Гогланда. С самого начала нашего похода этот корабль всегда держался от нас на большой дистанции, а также не принимал во внимание мои сигналы, однажды я вынужден был даже дважды выстрелить в его сторону*, но так как он был вне досягаемости и наступала ночь, они не обратили на это внимания. [На поле приписано:] *Капитан не стерпел бы, чтобы стреляли по своему кораблю, пока я сам этого не сделал, и они все всплеснули руками, поразившись и крестясь, что я мог палить по их собственному кораблю*.

Я весьма расстроен из‐за положения со «Святославом» и позора, который российские военно-морские силы могут иметь в иноземном порту. Если я оставлю «Святослав» здесь, то, как сказал мне командор, когда поднимался вчера на борт, он будет протестовать против того, чтобы отправляться самостоятельно. Если бы время года позволяло ему вернуться, я бы не колебался ни минуты и дал бы ему приказ возвращаться в Ревель, однако я не могу и подумать потерять первую благоприятную возможность отправиться с теми кораблями, что при мне, или отдаться на волю случая и быть остановленным льдами, если «Святослав» потребует много времени для налития водой и оснащения. На нем нужно заполнить 300 бочек водой, и я оставлю на нем толкового лоцмана с таким приказанием, чтобы он следовал за мной к Портсмуту или Плимуту и привел бы к тому порту в Великобритании, о котором услышат, что я в этом британском порту. Но если нет [т. е. если сведений о пребывании Элфинстона в Британии командор Барш не получит], то продолжит следование до Гибралтара для получения дальнейших приказов.

Имею честь оставаться с величайшим почтением

Д. Э.

Пока на «Святославе» были заняты разгрузкой, чтобы привести корабль к требуемой осадке, командор [Барш], недовольный выговором о плохом состоянии корабля и его неготовности следовать далее в поход, отправил мне рапорт и длинный список необходимых снастей и припасов, часть которых, в особенности грот, нельзя было не доставить. Я был удивлен, что новый корабль был отправлен в море без хороших парусов, особенно из страны, где делают лучшую парусину. Я предполагаю, что императрицу, как и всех других правителей, обманывали, утверждая, что у них ничего нет в запасе ни в Кронштадте, ни в Ревеле. Времени, чтобы достать хорошие паруса, сшитые на датских верфях, не было. А потому я нашел нижние прямые паруса 90-пушечного корабля и уменьшил их до размеров, пригодных для «Святослава», но после того, как он был облегчен до нужной осадки, ветер не позволял ему пройти к Эльсинору до 23 ноября/4 декабря.

У меня было 300 водяных бочек для того, чтобы погрузить на «Святослав» его припасы и прочее; все нужно было переместить, и в этом мне очень помогли датчане.

Пока я был в Копенгагене, моя эскадра благополучно перенесла крепкий ветер, но я получил сообщение, что «Не Тронь Меня» 14 раз ударился в это время о грунт, что он сорвался с одного якоря и на нем разбили другой. Теперь я думал, что я напрасно боролся с судьбой и что экспедиция закончится [или задержится] по меньшей мере до весны. У меня уже не было иных мыслей, только бы зазимовать в Эльсиноре и поставить «Не Тронь Меня» со временем в док.

В соответствии с этим я просил через его превосходительство господина Философова разрешения поставить «Не Тронь Меня» в док, а остальную часть моей эскадры – ввести внутрь боновых заграждений, где стояли датские военные корабли, чтобы защититься ото льда. На это мне не только было дано разрешение, но были назначены даже казармы для размещения корабельных команд, так как на судах нельзя было организовать для них камбузов, пока они находились внутри бассейна с боновыми заграждениями. Когда все это было улажено, я поспешил в Эльсинор и тем самым спас якорный трос, который был спущен. Я приказал выдать запасной якорь. Русские всегда возят в трюме запасной становой якорь и на один канат больше, чем англичане или, возможно, любая другая нация. Они в этом действительно нуждаются, так как если бывает крепкий ветер или во время приливов и отливов никогда не снимают свои реи и стеньги или не опускают брам-реи. Они готовы потерять все свои якоря и совершенно незнакомы с принципами безопасной швартовки кораблей. Вода не поднимается и не опускается в их морях.

Мой капитан и офицеры, а также мой секретарь пришли ко мне с вытянутыми лицами и, крестясь, молили Бога ради, чтобы я не рисковал жизнями стольких людей, так как было невозможно безопасно продолжать путь, пока днище корабля не будет осмотрено, а это можно было сделать только в доке. Находя, что корабль не стал ничуть слабее, чем он был до галса [до ветра и волнения], я заподозрил, что это был их обычный трюк, но в то же время и мой секретарь объявил, что его [от ударов корабля днищем о грунт] дважды сбрасывало со стула. Я мог прекратить их жалобы и подавить их страхи, только убедив, что, если я доверяю кораблю свою жизнь и жизни двоих моих сыновей, они не имеют причин бояться. Это уменьшило их страх, так как они предполагали, что я пойду на другом корабле, однако они меня не убедили в том, что корабль действительно ударился о грунт[365], так как он стоял на глубине большей на 11 футов, чем он имел осадку, у него был глухой кормовой подзор и он имел очень низкую осадку по корме, поэтому я подумал, что море било по его подзору. Когда сильно ударяет волна, то корабль сотрясается и возникает ощущение, как будто судно ударяется о дно, ибо, если бы корабль ударился о дно, его руль бы повредился или разрушился из‐за большого веса и лет, прошедших в переходах по Балтике[366]. Я утвердился в своем мнении, когда ветер поменялся и большая волна захлестнула корабль с кормы, как это было, когда он и раньше стоял на якоре. Лица всех на квартердеке казались бледными, и шкипер (master) тотчас бросил за борт диплот [свинец на лотлине]. Я спросил, зачем они бросили лот, ибо никогда не слышал о каком-либо промере глубин, производимом в этой части гавани. Они ответили, что это потому, что корабль ударился о дно. Затем я спросил, был ли этот удар такой же, как они почувствовали при Эльсиноре, они подтвердили, что удар был похож, однако они были убеждены, что теперь они не ударились. Для меня это стало удачным обстоятельством, так как я намеревался на основании сказанного обследовать дно корабля, когда мы доберемся до Англии.

Корабли были набиты людьми. Естественная медлительность и невежество людей, не привыкших к сырости, привели к тому, что на большинстве кораблей, особенно на «Саратове» и «Святославе», стали распространяться болезни. Я рассудил, что причиной болезней было то, что люди пили свою норму водки, не смешивая водку с водой, а мешать воду со столь плохим и жгучим спиртом они не хотели. Их паек состоит из трех глотков (drams) в день, то есть около чарки каждому. Первый раз им дают выпить рано утром, остальное в полдень и вечером. Также у них нет хороших лекарей, а те, что есть, в большинстве своем немцы, не приспособленные к морю, лекарств на судах совсем мало. С самого начала, как мы пришли в Эльсинор, я сделал так, чтобы людей обеспечивали свежим мясом, которое давали в похлебках, и купил много рома, заплатив меньше, чем три с половиной золотых [гульдена].

Ром я распределил на каждый корабль, приказав смешивать его с водой в той же пропорции, как на английском флоте, и чтобы пили его перед обедом и вечером. Они приняли это не без труда, да и то поначалу только больные, здоровые же настаивали на своем глотке утром. Для того чтобы усмирить их и заставить их полюбить английский грог, я приказал, чтобы они получали свой глоток утром в дополнение к грогу, но только те, кто выполнял свои обязанности[367].

У меня еще были помехи, которые нужно было устранить, – жалобы всех английских лоцманов. Они заявили, что не возьмутся за управление кораблем, если не будут предприняты меры, чтобы заставить русских офицеров слушаться их приказов и, когда необходимо, ставить и уменьшать паруса, так как они не хотят отвечать за последствия. Чтобы объяснить это – а русские не обращают никакого внимания на дисциплину, когда кораблю и их жизням что-то угрожает, а вахтенный офицер ночью не сделает даже малейшей перемены и добавления парусов, не сообщив капитан-лейтенанту, которому полагалось дожидаться сигналов и обо всем давать отчет капитану, отправляя каждое утро письменный рапорт, – я приказал дать сигнал [съехаться] всем капитанам и объяснил им суть навигации. Им следовало принимать с величайшим вниманием все, чего требуют лоцманы, и немедленно это исполнять; что лоцманы несут ответственность за корабли и на них ложится вся вина в случае беды, но эту ответственность они на себя не возьмут, если их требования не будут исполняться наискорейшим образом.

[Приказ, касающийся исполнения требований лоцманов][368]:

От контр-адмирала Джона Элфинстона при мысе Колл [в проливе Зунд]

Понеже безопасность караблей Ее императорскаго величества в морях, им итить назначенных, зависит от немедлителнаго исполнения лоцмановых приказов, на общаи объявлении сперьво вышнему офицеру не взирая, того ради сим велено вам немедленно исполнять всякой лоцмановой приказ, касающися до отправления их должности, как то при убавлении или прибавлении парусов, а особливо при снятии и лежании на якорь; в сем приказе ни вам, ниже офицерам вашим не быть ослушным, ибо при первом пренебрежении или отказе преступающий офицер наказан будет примернейшим образом и в первом порте без мундира выслан на берег будет.

Всем командующим кораблей 1/[12] декабря 1770 г.

Дано на борту корабля Ее императорского величества «Не Тронь Меня»

Д. Э.

По приказу адмирала [перевел] Д. Ньюман

Но вернемся к прибывшему в Эльсинор «Святославу». Это случилось на именины императрицы[369], и по этому случаю мои корабли были украшены флагами, и с каждого корабля салютовали по 21 выстрелу. Капитаны и командный состав сухопутных сил обедали со мной.

Все шлюпки были отправлены для того, чтобы пополнить запас воды на «Святославе». Трудности сначала обнаружились потому, что команды на берегу напились пьяны, а офицеры по небрежению думали, что ниже их достоинства выполнять подобные обязанности.

Поэтому я выпустил следующий приказ[370]:

От Его превосходительства контр-адмирала Элфинстона

Когда корабли Ее императорскаго величества под моею командою в каком-нибудь порте или рейде на якоре будут, естли сигнал делан будет, чтоб на двух якорях стать, то сим велено вам на обеих якорях стать с целым канатом, по обеим сторонам привязать же вам стенинтрепы[371] ваши наготове, чтоб в готовности быть в день или ночью опустить реи и марзы; точно примечать, как что делается на том корабле, на котором флагман находится, и по тому поступать, и вам поднять на корабль все боты и прочия мелкия суда всякой ночь прежде, как темно бывает, выключая того судно, которое дозором ходить имеет, велить вам людям вашим проворно и скоро суда поднять на корабль, а не ленивым образом по прежнему им тому талью всю по надлежащему изготавливать; во всех прочих случаях сохранить вам боты и суда ваши от худой погоды, ибо ежели от вашего несмотрения им что вредительно приключится, то на вас взыскано будет платежом; всегда, будучи в чюжих местах для налития водою, послать лейтенанта с людьми на берег, чтоб та должность по надлежащему отправлена была и чтобы мичманы и ундер-офицеры и матрозы не шатались по местам, оставя свою должность, и чтоб они, не дозволено были итить в домах, где крепких вод продается, ибо ежели люди в чюжих местах учинят какие нибудь непорядки, то на того лейтенанта взыщется, под чею командою они тогда находились, а старшему лейтенанту смотреть, чтоб прочия должность по сему свою исполняли.

Подписано на корабле Ее величества «Не Тронь Меня»

26 ноября 1769 г.

Д. Э.

По приказу адмирала перевел Джонсон Ньюман.

Всем капитанам кораблей и прочих судов Ее императорского величества.

«Не Тронь Меня». Эльсинор 25 ноября/5 декабря 1769 г.

Его превосходительству господину Философову.

С того момента, как я имел честь Вам писать, я получил ряд требований от командора Барша, большинство из которых просты в исполнении, кроме одного, касающегося двух кат-блоков[372], которых я не могу здесь достать. Их можно получить, если Ваше превосходительство соизволит попросить их в датском адмиралтействе. Они должны быть такого же размера, как на 90-пушечный корабль. Если Ваше превосходительство соизволит послать к капитану [sic!] Элфинстону[373], он объяснит, какими они должны быть. Я милостиво прошу Вас переслать его сиятельству графу Панину письмо с ближайшей почтой. Имею честь оставаться и проч.

Д. Э.

Его сиятельству графу Панину

«Не Тронь Меня». Эльсинор, 26 ноября/6 декабря 1769 г.[374]

Monseigneur,

Имею честь известить Ваше сиятельство, что «Святослав» наконец попал ко мне, это случилось на здешнем рейде вчера вечером. Я наблюдал за его ходом, и мне он вовсе не показался валким, как о том постоянно сообщалось. Несмотря на то что 300 [в изданном варианте: 370] из находящихся на нем водяных бочек были пусты.

Я сделаю все возможное, дабы скорейшим образом налить его водой. С ожидаемой мною помощью датского адмиралтейства я надеюсь подготовить его за несколько дней, чтобы воспользоваться первым благоприятным ветром и не потерять времени, так как английские торговые суда были задержаны здесь противными ветрами на 25 дней.

Во время сильнаго ветра в тот день, когда я имел честь извещать Ваше сиятельство, морская волна поднялась так сильно, что «Не Тронь Меня», согласно рапортам ее капитана, 14 раз ударялся о грунт, пока стоял на якоре, поставить его в док невозможно, разве что оставив здесь зимовать, но покуда корабль не имеет вовсе течи, я надеюсь, что и не случилось сильного повреждения, о котором доносят.

Я надеюсь вскоре на попутный ветер, с которым мы войдем в Ла-Манш. На эскадре, кроме «Саратова» и «Святослава», состояние людей в настоящее время сносное, а на «Святославе» уже похоронили 17 человек. На «Не Тронь Меня» только один человек умер вследствие болезни, и один утонул, желая спасти датскую шлюпку с брантвахтенного судна[375].

Имею честь оставаться

Д. Э.

Его превосходительству генерал-майору Философову

«Не Тронь Меня» 1/12 декабря 1769 г.

После отъезда Вашего превосходительства из Эльсинора не прошло и часа, как я спустился на берег, чтобы повыгонять народ из лавок со спиртным, которые оказались так близко от мест забора воды, что стали для людей сильным искушением. Командор Барш отправил мне рапорт о том, что у него имеется не более 174 наполненных [водой] бочек, это меня удивило, так как Вашему превосходительству в субботу он говорил, что у него есть 200 бочек. Пока ветер попутный, я приказал продолжить наливаться водой только этот день и поднять все на борт, имея воды из расчета по две кварты на человека, что на этот сезон будет достаточно, а пустующие бочки все наполнить соленой водой.

Флот снимается с якоря. Я сказал всем своим капитанам, что я, безусловно, отхожу завтра, если Бог даст и ветер не переменится, но должен дождаться, пока прибудет мистер Гордон[376], лоцман «Святослава», так как без него обойтись невозможно. Зная обо всех стараниях, которые Ваше превосходительство выказали, и при попутном ветре Вы, наверное, его уже выслали. Я послал капитан-лейтенанта Козлянинова с приказом вернуться на корабли всем шлюпкам, нагруженными или пустыми.

Дружба, которой Ваше превосходительство меня вдохновили, будет, я надеюсь, сохраняться до нашей смерти. Большая спешка, в которой мы пребываем, боюсь, не позволит мне писать столько, сколько я бы желал писать для уведомления Ее императорского величества, но, как Вы знаете до некоторой степени ситуацию с моей эскадрой, я молю Ваше превосходительство сообщить все, что Вы сочтете необходимым, чем я уже премного Вам, сэр, обязан. Пребываю весьма обязанным

Ваш

Д. Э.

Его сиятельству графу Панину

«Не Тронь Меня». Эльсинор 1/12 декабря 1769 г. [в оригинале ошибочно: 1770 г.]

Наконец ветер, слава Богу, стал попутным, и я должен был сняться прошлой ночью, но железные [кузнечные] работы, которые выполняли для починки «Святослава», не были завершены, и половины бочек с водой не было на борту. Я перешил датские паруса и его [«Святослава»] собственные, которые в этом нуждались. Я привел корабль в настолько приличное состояние, насколько позволило нынешнее наше положение. Я надеюсь, что он безопасно придет в один из портов Великобритании.

Я принял англичанина, капитана датского Вест-Индского корабля. Этого человека хорошо рекомендуют, он вырос на британском флоте, его имя Гордон. Он взялся провести «Святослав» в Англию и оттуда в Средиземноморье. Он жаждет стать офицером на службе Ее императорскому величеству, ему назначено жалованье, как у лоцмана, я соответственно присвоил ему ранг лейтенанта в надежде получить на это апробацию императрицы, чтобы он мог командовать нашими младшими по чину офицерами и матросами. Я нахожу абсолютно необходимым, чтобы по одному столь же способному человеку было на каждом корабле на случай разлучения с эскадрой, так как из того, что я видел, [у нас] нет офицеров, способных вести корабли в назначенные места, не смогут они продолжать следовать и без хороших лоцманов[377].

Так как я близко к сердцу принимаю службу Ее императорскому величеству, я надеюсь, что этот и любой другой шкипер, которого я смогу взять, будет одобрен императрицей. Если попутный ветер продолжится, я надеюсь иметь полное удовлетворение сообщить Вашему сиятельству о моем прибытии в Портсмут или Плимут, где в одном из этих портов я намерен разгрузить «Святослав» и привести его и все прочие суда в наилучшее состояние.

«Святослав» доставил мне много больше тревог и неприятностей, нежели все прочие суда эскадры, но так как я знал, насколько Ее императорское величество желала, чтобы «Святослав» шел с нами и не был оставлен позади, я полностью вознагражден, чувствуя удовлетворение от возможности следовать малейшим пожеланиям и приказаниям императрицы. Имею честь оставаться

Д. Э.

PS Я имею честь сообщить Вашему сиятельству, что с большими трудностями я провел эскадру Ее величества, отойдя на три лиги ниже замка в Эльсиноре.

В полдень был дан сигнал сниматься, забрать всех с берега и, если возможно, принять на борт ниже замка Эльсинор. Имея много доказательств нежелания командора следовать дальше, я послал ему приказ встать под паруса, не ожидая моего отправления, так как хотел видеть все корабли под парусами и замыкать эскадру. Он два часа стоял, изготовившись, но не отходил, между тем приближалась ночь. Я послал капитан-лейтенанта Козлянинова сообщить ему, что, если он тотчас не встанет под паруса, у меня есть на баке две длинные медные 9-фунтовые пушки, и я буду в него стрелять до тех пор, пока он не встанет под паруса. Послание имело должный эффект, и в тот момент, когда они проходили мимо нас, мы тоже подняли паруса. Мы салютовали замку Кроненберг на шведском берегу семью выстрелами, и они ответили тем же количеством, но не вывесили никаких флагов. В 5 часов пополудни мы встали на якорь в трех лигах ниже Эльсинорского замка, но не простояли и получаса, как ветер изменился, что могло бы положить конец экспедиции. Почти месяц назад мне сказали, что ветер может утянуть меня ниже замка, в это время лед пришел из Балтики и потянул два датских Ост-Индских корабля в море, а два фрегата вынесло на шведский берег, так что было положено много средств и трудов, чтобы их стянуть оттуда. Погода ухудшалась, и лоцманы советовали мне сниматься и бросить якорь ближе к замку, что мы и сделали.

«Не Тронь Меня», под замком Эльсинор, 1/12 декабря 1769 г.

Его превосходительству господину Философову.

У меня появилось немного времени, чтобы только сообщить Вашему превосходительству, что вчера мы подняли паруса и, чтобы не ожидать более, поставили моего мастера и лоцмана на «Святослав». Я приказал мистеру Уэстли[378], чтобы в том случае, если днем не прибудет мистер Гордон, «Африка» [шла] без лоцмана. Ветер, как я надеюсь, продолжит дуть с востока при полной луне. С большими трудностями я смог заставить «Святослав» двинуться.

Да благословит Вас Бог, мой дорогой генерал

Ваш Д. Э.

Мы продолжали ожидать ветра, с которым должны были пройти очень опасный пролив Каттегат при длинной ночи с неумелыми рулевыми (navigators), однако мистер Гордон поднялся на борт «Святослава», а другой лоцман вернулся на «Африку», и 6/17 декабря мы снялись при очень легком бризе – «Не Тронь Меня», «Святослав», «Саратов», «Африка», «Надежда», пинк «Св. Павел», транспорт «Providence & Nancy». Течение нам сопутствовало. В 3 часа пополудни уменьшили паруса, чтобы «Святослав» мог нас догнать, что он сделал только к темноте, когда я продолжал следовать под малыми парусами, чтобы пройти через Каттегат. Я назначил двум моим фрегатам идти по сторонам [от меня], а пинку «Св. Павел» справа впереди, чтобы высматривать огни, но они были совершенно бесполезны, не держали своих постов, предпочтя, чтобы их адмирал первым сел на мель. Однако мы все прошли благополучно и к шести утра увидели первые лучи прямо с подветренной стороны. Наш попутный ветер поставил нас в очень опасное положение, так как у нас было очень мало места для маневра и едва ли 5 часов светлого времени (из 24 часов!). С 7‐го до 12/23 [декабря] мы продолжали маневрировать к наветренной стороне между Сконе и берегом Норвегии, не продвигаясь вперед ни на дюйм, в связи с тем, что на «Святославе» плохо управляли кораблем при боковом ветре и это заставляло меня каждый вечер возвращаться на 2/3 лиги из опасения потерять его, так как мне казалось, что командор может ускользнуть от меня, чтобы остаться зимовать в Норвегии. Я и сам желал бы оказаться с моей эскадрой в каком-нибудь безопасном порту и взял лоцмана с собой, но «Святослав» не смог бы пристать при таком встречном ветре ни в одном порту.

13/24 ночью мы потеряли «Святослав» из вида, хотя до него от нас не было и мили. Когда мы повернули на фордевинд после сигнала, что с северо-востока идет попутный ветер с мокрым снегом, мы взяли рифы марселей, следуя вдоль побережья Норвегии, и в полдень берег был виден, а ветер ослаб и сильные волны пошли с северо-запада. В 2 часа пополудни [фрегат] «Африка» подал сигнал бедствия и свернул все паруса. Я тотчас устремился ему на помощь, но из‐за продолжающихся переменных ветров и волны, брасавшей нас в разные стороны, мы смогли говорить с «Африкой» только к пяти часам. Из переговоров мы узнали, что они сломали румпель в оголовке руля, но раздобыли другой и будут готовы следовать за нами. Ветер стал восточным. Раз в час давая пушечный выстрел, я шел на малых парусах и в половине восьмого утра увидел берег Ютландии, чего мы не ожидали. Это могло произойти из‐за течений или из‐за того, что мы шли на таких малых парусах. Я продолжал давать сигналы, чтобы остальные прибавили парусов, но бесполезно. Я был весьма раздражен таким поведением – мне пришлось гнать их перед собой, как стадо баранов. Поэтому я дал сигнал всем двигаться вперед и сказал им, когда они проходили мимо, что если кто-нибудь из них от меня отстанет, то они могут пенять на себя, когда я стану по ним палить из пушки. Ветер крепчал, и мы спустили наш грот и марсели (что удивило русских, так как они думали, что можно только брать паруса на гитовы) и оставили только фок поднятым; при скорости 7 миль в час мы шли при очень густом снеге. Когда мы спустили наши марсели, все корабли были видны достаточно близко. При свете дня мы видели всех, за исключением английского транспорта; взятые на гитовы, их марсели рвались в клочья.

В 8 утра мы услышали два пушечных выстрела, палили прямо за нами, и это был сигнал о том, что открылась течь. Течь обнаружилась на «Саратове», шедшем с нижними прямыми парусами и с марселями на гитовых. Мы не могли никак им помочь, так как дул сильный ветер, а с таким количеством распущенных парусов они шли вровень с нами. Когда они увидели, что мы не сократили наши паруса и не замедлили ход, они также развернули фок. Снег был настолько густой, что наши палубы и кормовая часть корабля были им полны, и из‐за этого палубы были такими скользкими, что даже лучший моряк не мог удержаться на ногах. Бедные кирасиры выписывали забавные фигуры, в своих длинных плащах они перекатывались с одной стороны палубы на другую; так как из‐за большого веса артиллерии и припасов корабль очень сильно качало и в подошвах волн он скрипел, нужно было установить грот.

Снег усиливался, в полдень мы потеряли из вида все наши корабли. Мы палили из пушки каждые полчаса, ветер и море все сильнее бушевали, и мы зачерпывали довольно много воды, что заставляло все время держать помпы в работе. На следующее утро ветер переменился на южный, когда мы стояли в направлении на северо-восток в надежде найти хоть часть эскадры. Мы остановились на 3 часа, чтобы крепить такелаж.

15/26 декабря был сильный ветер с SbW, и через несколько часов все стихло, корабль лежал никак не управляемый, eго кормовой подзор сильно и часто ударялся о волну. Офицеры и матросы поняли теперь разницу между тем, как корабль ударяется о грунт и о волну, и признали, что это похоже на то, что было в Эльсиноре.

Мы продолжали палить ночью из пушки, а наутро увидели впереди парус корабля, у них слышали выстрелы наших пушек, а когда они заметили нас, то легли в дрейф. Приблизившись, мы поняли, что то был [фрегат] «Африка». Они нам сказали со шлюпки, что из‐за поломки руля все их хлебные запасы испортились [вероятно, вымокли]. Мы держались вместе до 18/29 [декабря]. В полдень перед нами открылся залив Леостофт[379], и мы тотчас же подняли паруса в надежде увидеть землю, что и случилось через несколько минут после захода солнца. Мы уменьшили паруса и до шести шли по направлению к берегу, потом легли в дрейф, чтобы дождаться «Африку», и этот фрегат мог бы к нам присоединиться. В 10 вечера я приказал сделать сигнал ставить паруса и повернуться другим бортом под ветер, думая, что мне ответят пушкой на мой сигнал. Я часто посылал узнать причину, почему не было сигнала. Мне отвечали, что скоро все будет сделано, однако прежде чем выстрелили, прошли 50 минут, и это было причиной того, что [фрегат] «Африка» потерял нас из вида.

Я был так недоволен поведением моего капитана, который продолжал жаловаться на гнилость корабля, часто приносил мне куски гнилого дерева в руках, показывая его офицерам и матросам, он также мешал выполнению всяческих обязанностей, поэтому то, что не были даны сигналы, случилось по его небрежению. Я приказал ему прекратить исполнение обязанностей капитана до момента, когда корабль прибудет в порт, он выслушал это с величайшим спокойствием, только попросил разрешения поблагодарить меня. Сделав это, он отправился спать, думая, что ему посчастливилось освободиться от своих обязанностей[380].

На следующее утро «Африки» уже не было видно[381]. В 3 часа пополудни мы были вблизи Дувра и легли в дрейф, чтобы к нам могла подойти лодка, с которой я отправил письмо его превосх. господину Мусину-Пушкину[382], чтобы сообщить ему о своем прибытии и о том, что я разлучился с эскадрой и что я должен как можно скорее прибыть в Плимут, который был назначен местом рандеву эскадры на случай разлучения.

При попутном ветре мы проследовали через пролив и на следующий день были рядом с Бичи-Хед[383], а день спустя увидели остров Уайт. Ветер переменился на западный. Я попробовал идти к Спитхеду, но ветер поменялся на северо-восточный, я сделал еще попытку направиться в Плимут и дошел до Портленда, когда ветер опять поменялся и начал дуть на WSW. Мы дрейфовали всю ночь, и на следующее утро ушли к острову Уайт. В 8 утра увидели мыс Данноуз[384] на расстоянии от нас в 5 лиг. В 6 вечера того же дня мы встали на якоре в Спитхеде.

21/1 января 1770 г. На следующее утро я как раз собирался спуститься на берег и ожидать адмирала, когда капитан английского военного корабля встал почти у моего борта, я вышел на мостик, когда офицер заговорил со мной и сказал, что он прибыл сообщить мне, что адмирала нет в Спитхеде, но что он оставил приказы обращаться с нами со всем почтением так, как с его военными кораблями, он также хотел узнать, собираюсь ли я салютовать. Я ответил, что я собирался сойти на берег выразить свое почтение командующему офицеру и договориться о количестве выстрелов [салюта], которые должен получить в ответ. Капитан Филдинг ответил, что согласно отданным приказам надо отвечать на 2 выстрела меньше. Я повторил его слова: «на два выстрела меньше», и капитан Филдинг ответил: «Да, на два выстрела меньше». С самого начала я пригласил его подняться на борт*, ([на поле приписано:] *намереваясь салютовать ему как капитану девятью выстрелами*), но он вежливо отказался, так как считал, что это задержит мой спуск на берег. Он увидел мою шлюпку, которую я приказал привязать к кораблю.

В соответствии с моей инструкцией я спустил свой флаг, как только мы вошли в Северные моря (N. seas) и корабли моей эскадры также спустили вымпелы.

Я поэтому имел установленными только флаг (еnsign) и гюйс. Я тотчас же приказал, чтобы, как только корабль разблокирует мой бот, салютовать вице-адмиральскому флагу 13 выстрелами, что и было сделано, а в ответ были выпущены 11.

Как только я спустился на берег, я отправил следующее письмо его превосходительству Мусину-Пушкину:

«Не Тронь Меня», Спитхед, 22/2 января 1770 г.

Сэр,

Ветер, на котором мы понеслись после Дувра, продолжался не достаточно долго, чтобы можно было достичь Плимута, поэтому мы вернулись к этому порту [якорной стоянке Спитхед] прошлой ночью, и я опасаюсь, что нам будет необходимо войти в гавань, чтобы осмотреть днище корабля. Офицеры и нижние чины все еще предполагают, что корабль действительно ударялся о песчаное дно при Эльсиноре, это противоречит моему мнению, но, если что-то серьезное произойдет по другой причине, винить будут меня. Так как, по всей видимости, нам придется ждать остальных судов эскадры, это можно сделать без потери времени. Кроме того, если «Святослав» прибудет, на нем необходимо будет разгрузить чугунный балласт и переместить его по моим указаниям, чтобы он лучше шел под парусами. Я с сожалением сообщаю Вашему превосходительству, что поведение офицеров, не обращающих внимания на сигналы и не имеющих должных навыков, является единственной причиной того, что со мной не пришла оставшаяся часть эскадры. Я надеюсь, что существует возможность отправить больных в госпиталь Хаслер[385] для того, чтобы проветрить корабли, привести их в порядок и содержать их в чистоте, так как на борту находится на 150 человек больше, чем положено по комплекту, не говоря о значительном числе сухопутных офицеров с багажом, седлами и личным снаряжением кирасиров.

Имею честь оставаться

Д. Э.

Переведено[386].

На третий день после моего прибытия появился русский курьер, посланный в Плимут и ожидавший, что я прибуду туда. Он привез мне пакет со следующим письмом от его сиятельства графа Панина:

Санкт-Петербург. 20 ноября/1 декабря 1769 г. [387]

Я получил, сэр, оба письма, которые Вы удостоили меня честью написать из Эльсинора 19 и 26 прошлого месяца. Я представил их Ее императорскому величеству, как и рапорты, которые Вы мне написали относительно состояния кораблей, с которыми вы прибыли на тот рейд.

Хотя медлительность тех, что оставались позади, лишила нас удовлетворения узнать, что все Ваши объединенные силы собрались в месте рандеву и что Вы должны поднять паруса со всей Вашей эскадрой, чтобы продолжать Ваше плавание, мы имеем не меньше причин для одобрения Ваших стараний и усердия, показанных Вами на благо службы. Ее императорское величество в этой связи в особенности выказала удовлетворение и приказала мне сообщить Вам от ее имени, что она одобрила шаги, согласованные Вами и господином Философовым, ожидать 8 или 10 дней остальных судов Вашей эскадры и после того отправляться с ними или без них, для того чтобы привести эскадру в какой-либо порт в Англии, где Вы будете ожидать следующих приказаний от двора.

В соответствии с полученными известиями, с тех пор как я Вам писал об этих судах, «Африка» и «Святослав» оказались на плаву в хорошем состоянии на пути к Зунду, поэтому я надеюсь, что они присоединятся к Вам до Вашего отбытия из Эльсинора, или по меньшей мере они Вас догонят в одном из английских портов. Таким образом, сэр, Вы можете ожидать их там. Что касается «Чичагова», Вам незачем думать о нем, мы слышали, что он разбился у берегов Швеции, люди с него спаслись, а также некоторая часть его грузов. [Корабль] «Тверь», который добрался почти до рейда Данцига, из‐за того что лишился мачты, вернулся в Ревель, за этот поступок офицер в настоящее время предстал перед военным судом и ему будет определено образцовое наказание[388]. Уже слишком поздно для этого корабля отправляться следом за Вами до весны, но этот корабль еще к Вам вернется.

Я получил от императрицы приказания дать Вам знать настоящим письмом, что Вы, сэр, после того как произведете необходимый, по Вашему мнению, ремонт кораблей, прибывших с Вами в Англию, продолжите плавание, назначив рандеву в том месте, которое Вы, сэр, сочтете достойным для тех, кто останется позади, или для тех, кто, прибыв после Вас в Англию, будет там оставаться для некоторых починок. Мы хорошо понимаем, что Вы окажетесь в Средиземноморье только с частью Ваших сил, мы не сможем ожидать того же эффекта, как если бы Вы пришли со всеми, но Ее императорское величество только требует возможности этого, и она уверена, что Вы это исполните.

Существуют средства, которые я собираюсь объяснить Вам для того, чтобы обеспечить некоторым образом количество Ваших кораблей. Я придерживаюсь мнения, что Вы правильно поступите, наняв их, где найдете. Этот пункт в Вашей инструкции оставлен на Ваше усмотрение, и граф Орлов имеет приказы прислать необходимые патенты. Эту помощь мы можем скорее получить.

Я повторяю Вам, сэр, то, что имел честь сказать и устно, что любое судно эскадры адмирала Спиридова, которое Вы встретите на пути, Вы должны принять под свое командование и заставить его сопровождать Вас в Вашем походе к месту назначения. Ваш опыт и Ваше усердие являются для нас залогом того, что Вы не упустите ничего, чтобы добиться лучших преимуществ из Вашего положения дел, поэтому при любой ситуации Вы можете во всем действовать с уверенностью в том, что получите апробацию Ее императорского величества.

Я заканчиваю с искренней уверенностью в успехе Вашего предприятия и полагаю мои заверения в величайшем удовлетворении, с чем и остаюсь

граф Н. Панин

На основании параграфа вышеприведенного письма я решил нанять какой-нибудь английский транспорт в особенности потому, что я знал, что должен иметь суда для перевозки провизии и вооружить их после того, как войду в Средиземное море. На письмо графа я написал ответ с описанием своего плавания.

«Не Тронь Меня». Спитхед. 23 декабря/3 января 1770 г.[389]

Его сиятельству графу Панину.

Monseigneur,

Я имею честь сообщить Вашему сиятельству, что после той большой удачи, которая позволила провести все корабли и суда через пролив Каттегат, я тешил себя надеждой, что более половины трудностей уже преодолены, но имел несчастье разлучиться со всем флотом и они, кажется, друг с другом. В ночь после того, как мы миновали Сконе, от нас разлучился транспорт «The Providence & Nancy», но я предполагаю, это было сделано намеренно. На следующий день мы увидели норвежские берега и стояли к западу всю ночь, но из‐за силы течения при свете дня мы оказались всего-то в расстоянии двух лиг от Сконе. Течение было на удивление столь сильным, что «Не Тронь Меня» не без труда мог бы вырулить, и поскольку ветер усиливался с северо-запада, я подумал, что лучше поискать безопасный порт, опасаясь, что нас потянет назад в коварный пролив Каттегат. Поэтому я приказал дать сигнал удаляться к Гётеборгу, но, когда мы были в трех лигах от порта в надежде оказаться в безопасности до темноты, ветер успокоился, что поставило нас в рискованную ситуацию из‐за течения и отсутствия якорных стоянок (anchoring ground). Но вскоре ветер подул от берега и унял наше беспокойство, мы прошли Сконе ночью.

На следующий день 12/23, так как ветер опять переменился, я попробовал достичь Флеккерёй в Норвегии. Я, соответственно, расправил паруса на «Не Тронь Меня» и взял лоцмана в надежде добраться туда до наступления ночи, но «Святослав» и «Африка» были так далеко за нами с подветренной стороны, что я отпустил лоцмана и приложил все усилия, чтобы собрать эскадру, все суда которой в 11 вечера еще были от меня недалеко, но с этого времени до двух ночи ветер менялся, пока не установился в северо-восточном секторе и дул со снегом. При свете дня я потерял из вида «Святослав», хотя с момента, когда ветер стал попутным, мы шли при зарифленных марселях. Это не удивило меня, так как командор Барш обычно днем держался неподалеку, но в течение ночи сильно отставал. Для лоцмана мистера Гордона было невозможно оставаться на палубе и днем, и ночью. Так что со стороны командора Барша это делалось намеренно. В то же время у нас было поднято так мало парусов, что кораблю было трудно лавировать, от того мы испытывали такую качку, что падали переборки моей каюты. Но поскольку на рассвете ветер усилился и оставался попутным, этот ветер (как бы того ни желал по своей лености командор) не дал ему возможности зайти в норвежский порт, так что он был вынужден двигаться вперед.

На следующий день фрегат «Африка» в полдень дал сигнал бедствия, но ветер менялся так часто, что только к семи вечера мы смогли подойти к нему и окликнуть (волна была слишком высокой, чтобы спускать шлюпку). С «Африки» сказали, что у них сломался румпель в оголовке руля, но они нашли на его место другой и были в состоянии следовать за нами. На следующий день продолжал дуть попутный ветер, мы увидели берег Ютландии, и в 11 ночи эскадра вся была впереди нас по сигналу, а я намеревался их так при попутном ветре и держать перед собой. Из-за того что ветер усиливался, мы зарифили и убрали все наши марсели и грот и на всю ночь оставались только с поднятым фоком. К двум часам ночи ветер усилился до штормового с густым снегом, и снег на кормовой галерее доходил до верхушек окон. Мы миновали «Саратов», у которого верхние паруса были подняты. Под утро мы услышали выстрелы как сигналы бедствия, на рассвете поняли, что это были «Саратов» с пинком «Св. Павел», только они и были видны, хотя в самом деле из‐за густого снега мы могли видеть не более полумили окрест. На «Саратове» продолжали палить, и, поскольку его паруса были порваны, они, вероятно, претерпевали большое бедствие, но не в наших силах было оказать им помощь, не подвергая опасности себя; и ни одна шлюпка не могла уцелеть в такую высокую и короткую волну. На «Саратове» марсель был поднят наполовину, но разорван, нижние прямые паруса разорванными свисали на снастях. Мы наблюдали за ними в этом положении до полудня, когда потеряли «Саратов» из вида[390]. Мы сократили паруса, убрав фок, но через палубу перекатывалось столько воды и наших неопытных моряков так мотало из стороны в сторону, что вскоре мы были вынуждены установить снова наш фок.

Через короткое время после этого мы потеряли из вида и «Св. Павел». Около полуночи шторм ослаб и ветер переменился на западный, прояснилось, и я надеялся увидеть часть эскадры, но утром не увидел ни одного из судов. Это стало несчастным ударом, так как я мало ожидал потерять их при попутном ветре в особенности потому, что мы держались вместе при противном ветре. С надеждой все-таки найти их я развернулся и пошел тем же курсом назад, уповая на возможность встретить их. Мы крейсировали с 14 до 16‐го и по ночам стреляли раз в час. 16‐го мы увидели «Африку» к юго-западу от нас, и так как этот фрегат шел самым последним в эскадре, я имел основания заключить, что остальные корабли уже прошли мимо меня. Я спросил офицеров с «Африки», знают ли они что-либо о других кораблях, но они ответили, что не видели их с того момента, как покинули Ютландию, они порвали брюканец[391] и думали, что их хлеб и большая часть их сухой провизии испорчена.

Мы продолжали продвигаться под малыми парусами до того момента, как вышли на широту Ярмута, затем подтянули паруса, чтобы достичь Лоустофта, это и случилось на закате. Мы уменьшили паруса, когда [фрегат] «Африка» был чуть позади нас, и дали сигнал следовать нашим курсом. В 10 вечера мы увидели огни Лоустофта и поставили паруса, чтобы держаться подальше от мели; в три часа утра дали сигнал остановиться, но не увидели «Африки». В ожидании «Африки» мы дрейфовали слишком долго, и стало опасно, что нас отнесет к Фламандской гряде. Нас и в самом деле сносило в сторону мелководья, и это не на шутку нас обеспокоило, так как ветер был сильный. При свете дня мы подняли паруса, в 10 увидели церковь Кале, а в 3 пополудни оказались при Дувре. Здесь у меня появилась возможность отправить письмо его превосходительству господину Мусину-Пушкину, и в тот же день мы в безопасности добрались до Спитхеда, в одиночестве, без других судов моей эскадры.

Так как ветер был попутным, я пребывал в ежечасном ожидании новостей об их прибытии, учитывая, сколько времени я потерял в ожидании и в поисках этих судов. Мне очень жаль иметь случай сообщить Вашему сиятельству, что мои капитаны едва ли когда-либо подчинялись моим сигналам; если бы они это делали с самого отхода из Кронштадта, то по меньшей мере половины, а то и всех неприятностей, совершенно очевидно, можно бы было избежать. Конечно, некоторые допущения можно сделать для людей, не привыкших к чужим и бурным морям, к длинным ночам и приливным волнам, они не знали, как к этому привыкнуть, и ни офицеры, ни матросы не могли переносить сырой погоды. Матросы привыкли носить тонкие шерстяные перчатки, а это делает их изнеженными, так что, когда их посылают наверх на реи, их пальцы деревенеют от холода, и пользы от них мало, так что они с трудом могут самих себя спасти от падения за борт.

Я никогда не смогу дать более значительного подтверждения моему рвению служить Ее императорскому величеству, чем проведя «Не Тронь Меня» в столь опасное время года после рапортов о том, что корабль 14 раз ударялся о грунт и что его ветхость внушает офицерам и команде постоянные опасения, после их обвинений в моем безрассудстве. Однако, пользуясь тем, что мы находимся в месте, где можно осмотреть днище корабля и, если что-то обнаружится, для исправления корабль можно поставить в док. Здесь также нужно выполнить все работы конопатчиков и некоторую кузнечную работу, которая была упущена в Кронштадте. Прошу Ее императорское величество оказать мне честь увериться в том, что я сделал все, что в силах офицера, хотя ветер и прибой – два сильных врага, с которыми трудно иметь дело, однако я с уверенностью говорю, что не сдался ни на дюйм. Датчане, которые являются старейшими моряками севера Европы и думают, что они лучшие мореплаватели, чем русские, никогда не пробовали пройти к Дувру в это время года, они всегда обходят северным путем, и российскому флоту еще зачтется, что он прошел этот путь в декабре.

29 декабря 1769/9 января 1770 г. Поскольку ветер оставался попутным, я не отправлял зашифрованных писем в надежде дать Вашему сиятельству некоторые сведения об эскадре. Я имею удовлетворение сообщить Вам, что «Святослав» в Спитхеде, «Саратов», «Надежда» и пинк «Св. Павел» – при Дувре, и я их вскоре здесь ожидаю, «Африка» потерял свой руль при Нортсанд-Хед[392] и с трудом и затратой средств добрался до Ширнесса для ремонта[393]. Транспорт «Providence & Nancy» прибыл в Ньюкасл.

Я имел честь получить письмо Вашего сиятельства от 20 ноября с курьером, письмо наполнило меня глубочайшим чувством благодарности за высокую честь получения новых знаков одобрения от Ее императорского величества. Так как я хочу использовать того же курьера, чтобы отправить это послание в Лондон, я вынужден завершить послание и просить Ваше сиятельство уверить императрицу, что я продолжу свою службу с величайшим усердием, прилагая все свои худые способности. Таким образом, как только мое разбежавшееся стадо [scattered flock; слово «эскадра» зачеркнуто] соберется вместе, я почту за честь сообщить Ее величеству о своих намерениях. Что касается моего настоящего положения, то я пока не могу предложить никакого плана. Я имею честь оставаться

Д. Э.

Его превосходительству господину [Мусину-]Пушкину

«Не Тронь Меня», Спитхед, 29 декабря 1769/9 января 1770 г.

С тем же курьером, с которым я получил пакет Вашего превосходительства, я получил пакет также от его сиятельства монсиньора графа Панина. Поэтому я прошу Вас сделать мне честь отправить приложенное письмо в Санкт-Петербург, так как оно зашифровано, я оставляю на мнение Вашего превосходительства, послать его по почте или курьером, хотя я того мнения, что Ее императорское величество должна ознакомиться как можно скорее с тем, в каком состоянии находится ее эскадра, отправленная под моим командованием. Все говорит за то, что я тем не менее не смогу отправиться [в поход] до возращения экспресса.

Я не смогу отсюда отбыть, пока не введу «Святослав» и «Не Тронь Меня» в гавань и не определю людей на работы. У меня также есть весьма важный проект использовать признанное негодным судно «Северный Орел», а также план понижения «Святослава», но это трудно объяснить на письме. Если Ваше превосходительство сможет выделить время и окажет мне честь прибыть в Портсмут, это даст мне большое удовольствие и удовлетворение, но если нет, как только корабли войдут в порт, я буду иметь честь сам навестить Ваше превосходительство.

Пакет из Петербурга, который Ваше превосходительство переслали, принес мне высочайшее удовлетворение, так как в нем содержались новые знаки одобрения от Ее императорского величества[394], выраженные в самом значительном тоне.

Имею честь оставаться Вашего превосходительства

Д. Э.

«Не Тронь Меня». Спитхед. 29 декабря 1769/9 января 1770 г.

Его превосходительству Мусину-Пушкину.

Я имел честь получить письмо Вашего превосходительства от 5‐го числа настоящего месяца и ожидал, поскольку ветер попутный, прибытия трех кораблей, которые были в Дувре. Что же касается «Африки», этот фрегат должен отправиться в Ширнесс или по реке Медуэй на ремонт и в док, так как он потерял свой руль. Относительно капитана «Саратова», сообщающего, что у них 108 дюймов воды, я считаю, что это случилось не из‐за течи, а потому что вовремя не работали помпы или правильно не откачивалась вода. Течь на нем происходит от некачественной обшивки корабля и из‐за плохой работы конопатчиков.

Я сожалею, что Ваше превосходительство дали капитану этого корабля повод остаться в Даунсе, так как я уверен, что он никогда и не предложит оттуда уйти, если его корабль в таком плохом состоянии, как он его представил. Но совершенно невозможно, чтобы он ремонтировался в Даунсе, так как, являясь старшим офицером, капитан может воспользоваться положением, чтобы задержать и другие суда. Даунс в это время года не является местом безопасным, особенно для людей, которые не понимают, как правильно управлять кораблем там, где есть приливы и отливы. Да и вероятность попутного ветра не стоит упускать*.

[На поле приписано:] *Я получил разрешение войти в гавань, но не могу этого сделать, пока «Европа» не выйдет в Спитхед. NB! «Европа» была одним из кораблей эскадры адмирала Спиридова, корабль получил повреждения, входя в Спитхед, и его принуждены были поставить в док. Контр-адмирал Елманов должен был вернуться на «Северном Орле», но тот был признан негодным*.

Со вчерашней почтой я отправил приказ капитану «Саратова» без всякого промедления продолжить движение в Спитхед с кораблями, находящимися при нем.

Я буду нуждаться в разной провизии на три месяца, я здесь заключу контракты на ее поставку по самой низкой цене, на какую договорюсь.

Прошу разрешения сообщить Вашему превосходительству, что ни я, ни русские офицеры не получили никаких воинских почестей ни от гарнизона, ни от доков. Я надеюсь, что Ваше превосходительство сделает относительно этого некоторые запросы, так как мы всегда получали салютацией такие знаки, когда были в Дании. Поэтому я почитаю своим долгом настаивать на каждом знаке уважения к офицерам Ее императорского величества в возможном объеме.

Имею честь оставаться и проч. Д. Э.

Через несколько дней я получил требуемые знаки уважения – гарнизон и караул салютовали мне, «Святославу» как главному кораблю и офицерам согласно их рангам[395]. Но солдаты морской пехоты не отдали честь.

По команде комиссии вышли приказы от английского правительства, позволившего принять больных эскадры адмирала Спиридова, которые по небрежению не содержались в чистоте и спали в непроветриваемых помещениях. Они были спущены на берег с очень тяжелой болезнетворной лихорадкой, все в паразитах, на их кораблях было такое зловоние, что было небезопасно даже подняться к ним на борт. Благодаря человеколюбивым приказам, уже отданным адмиралтейством, больные моей эскадры были взяты по моему первому обращению. Сострадание, проявленное офицерами Королевского госпиталя Хаслар к больным, трудно переоценить, их заботы и внимание были столь велики, что они переодели больных в чистое платье сразу при их поступлении в госпиталь, а то платье, которое стоило сохранить, было прожарено, чтобы вывести поразитов, а прочее сложено в кучу и сожжено.

Русские по своей природе имеют под кожей вшей[396] и иногда им необходимо вытаскивать их иголками, и почти невозможно быть среди них и не завшиветь. Было не в моей власти вознаградить джентльменов из госпиталя так, как они того заслуживали или как бы я сам того желал, однако ради чести русских я отправил им банковский чек на 100 фунтов как знак моего почтения за их человечность. Русские заплатили бы втрое больше, если бы оплачивали визиты врачей и если бы не было госпиталя, куда их приняли[397].

Как я знал, господин Пушкин обратился к английскому правительству за помощью в ремонте эскадры, и я начал проявлять беспокойство, когда же начнется ремонт, особенно после того, как написал в Военно-морской комитет (Navy Board) и отправил им список починок и замен, которые считал необходимыми. Однако я нашел больше трудностей, чем ожидал, так как не хватало доков принять русские корабли и доки использовали для британского флота.

Из моего наблюдения за «Святославом» и согласно мнению лоцмана мистера Гордона, казалось, что этот корабль невозможно поставить в строй, если не понизить его до двух палуб. В то же время я был уверен, исходя из его размеров, больших, чем у «Princess Amelie», что основная ошибка кроется в размещении чугунного балласта и в загрузке трюма в целом. Поэтому, проконсультировавшись со строителем и исследовав трюм (который у меня всегда вызывал подозрения), мы договорились, что ют корабля должен быть понижен так, чтобы сохранить возможности управлять кораблем, кривизна его борта, реи уменьшены до пропорциональных размеров, но мачты остались какими были.

Приближалось празднование дня рождения Ее британского величества и, желая выказать все знаки почтения моему суверену, я выпустил следующий приказ по моей эскадре:

От его превосходительства контр-адмирала Элфинстона, главнокомандующего эскадрой военных кораблей и прочих судов Ее императорского величества в отдельной экспедиции

Поскольку 7/18 настоящего месяца будет празднование дня рождения Ее британского величества, сим велено вам произвести пушечную пальбу по 17 выстрелов с каждого из ваших кораблей и расцветить суда флагами всех цветов в 8 утра указанного дня, и начинать пальбу сразу после того, как с «Не Тронь Меня» сделают первый выстрел, а это, в свою очередь, случится сразу после того, как английский флот закончит пальбу.

Отдан на борту корабля Ее императорского величества «Не Тронь Меня»

в Спитхеде. 1/12 января 1770 г.

Его превосходительству господину Пушкину

«Не Тронь Меня» 9/20 января 1770 г.[398]

Я имел честь получить письмо Вашего превосходительства с мистером Тулмином[399], и я сожалею услышать, что мои соотечественники столь навязчиво требуют 220 фунтов стерлингов за проводку «Африки» в Ширнесс, но поскольку я должен совершить выплату, соизвольте, Ваше превосходительство, направить их ко мне, так как я буду судить, заслужили ли они столь непомерной суммы. Если же нет, то я отправлю их в Trinity House[400]. Что касается английского лоцмана, нанятого в Эльсиноре, то он был нанят только для проводки корабля по Северному морю до Пролива и на случай разлучения с эскадрой. Капитан Клеопин весьма виноват в том, что не держался в моем отряде, когда мы дошли до Лоустофта.

То, что я писал Вашему превосходительству вчера, к сожалению, оказалось правдой в том, что касается медлительности Navy Board. По смыслу приказа, присланного сюда, им кажется, что часть кораблей должна быть отправлена в Плимут, что не сильно заботило бы меня, если бы я мог разорваться между двумя портами. Но и в этом случае больных нужно оставить здесь.

Я поднимался на борт «Royal William», который понижали в последнюю войну, но на нем все еще сохраняются три дека. Я передал свое мнение по этому вопросу корабельному мастеру, который его одобрил, чтобы понизить «Святослав» таким же образом. Это сэкономит много средств и времени на ремонт. Отчет об этом будет отсюда отправлен в Navy Board. Остаюсь и проч. Д. Э.

Пока я ожидал определения английского правительства относительно ремонта моей эскадры, я отправил следующее письмо графу Панину:

«Не Тронь Меня». Спитхед. 11/22 января 1770 г.[401]

Его превосходительству графу Панину

Monseigneur,

Я имею честь сообщить Вашему сиятельству, что со времени прибытия «Святослава», «Саратова» и «Надежды» в Спитхед и «Африки» в Ширнесс (около Четема) я узнал из поданных командирами рапортов, что корабли очень пострадали во время последнего шторма в Северном море, и на основании рапортов английских мастеров, сделанных после тщательной проверки, их нужно поместить в док, кроме «Святослава»: по рапорту мистера Гордона, которого я произвел в лейтенанты и благодаря бдительности и заботам которого корабль и пришел сюда, «Святослав» не может продолжать плаванье в настоящем его состоянии, и почти чудо, что корабль добрался досюда.

Найдя корабли Ее императорского величества в столь плачевном состоянии, я просил его превосходительство Мусина-Пушкина сделать мне честь прибыть в Портсмут, на что он согласился, и я имел удовольствие с ним встретиться и получить его согласие на все мои предложения. Что касается «Святослава», то нет смысла отправлять его в дальнейшее плавание в настоящем его состоянии; на нем нет морских провизий, которыми запасались в Ревеле для заграничного вояжа, и едва ли найдется хоть один годный блок. Поэтому я предполагаю переделать его, сохранив три дека, уложив его чугунный балласт в оконечностях, как я это сделал на остальной эскадре, и убавив нижние реи. Когда эти перемены будут сделаны на «Святославе», он станет, по всей вероятности, единственным кораблем, на который я могу серьезно положиться. Я подниму на нем свой флаг, так как я все еще придерживаюсь мнения, сложившегося сразу, как я увидел этот корабль в Кронштадте, что его проблемы объясняются неправильной укладкой трюмов, я также передвину некоторые из сундуков со стрелковым оружием и сухопутной артиллерией, чтобы облегчить «Саратов» и «Не Тронь Меня» для прохода по Атлантическому океану.

То, что мы были вынуждены перегрузить эти слабые корабли, было основной причиной течи на них вместе с плохой тимберовкой, плохим железом, слишком малым размером железных болтов и прочими работами по дереву.

Когда я имел честь писать Вашему сиятельству из Копенгагена, я сообщил, что не хотел бы переделывать «Святослав» без особого на то повеления Ее императорского величества, но так как сейчас нельзя терять времени, я решился приступить к такой переделке как к единственному средству сделать корабль полезным.

Я приказал осмотреть помпы на кораблях, они оказались плохой конструкции, отверстия в помпах на линейных судах не больше, чем на английских фрегатах, и неудивительно, что вода в плохую погоду так быстро прибывает. Поэтому я заказал помпы новой конструкции, которые рекомендовал капитан Бентинк. Он старается их распространить на английском флоте, что, вероятно, ему будет сделать непросто, так как он капитан этого флота, но я уверен в их полезности и в их высшем качестве[402].

Граф Эффингем[403] присутствовал на демонстрации этого изобретения и передал мне экстракт решения, в котором говорится, что помпы при работе всего 14 человек выкачивают в одну минуту по две тонны воды[404]. Я надеюсь, что со временем они принесут громадную пользу при выкачивании воды из каналов в Кронштадте и для камелей[405], используемых в Санкт-Петербурге для доставки судов на глубину.

На «Саратове» порох весь испорчен соленой водой, и за исключением пяти бочонков он будет заменен порохом с «Северного Орла». Когда открыли «Саратов», его гасписы (hawse-pieces) и несколько носовых тимберсов оказались гнилыми и требуют замены[406].

Так как, вероятно, ко времени, когда я буду готов к выходу в море, в госпитале будет более 400 человек больных или выздоравливающих, которые не смогут исполнять обязанности, то по совету английского мастера я предложил снять на «Северном Орле» ют и бак, поставить фрегатские мачты и, оставив на нем только двенадцать 12-фунтовых [пушек], обратить его в госпитальное судно и взять с собою, поместив на него выздоравливающих. Это встретило всеобщее одобрение, так как такое судно будет весьма полезно в жарком климате и предотвратит в эскадре распространение заразы. Оно будет комфортабельным и для больных, и для начинающих поправляться. Этот фрегат также может служить по необходимости транспортом, если граф Орлов пожелает перевозить некоторое число греков с островов, помимо этого он придаст более внушительный вид моей маленькой эскадре.

И «Саратов», и «Не Тронь Меня» должны быть усилены и потребуют топ-ридерсы под орлоп-дек.

Что касается провизии, то я куплю все необходимое здесь на три месяца к моменту моего отплытия, и еще на три месяца провизия должна быть отправлена из Ирландии на риск подрядчиков, чтобы была мне доставлена без дополнительных сборов (free of all charges); господин [Мусин-][407] Пушкин постарается достать разрешения для них, чтобы разместить провизию на складах Его британского величества либо в Гибралтаре, либо в Маоне. Он же назначит человека комиссаром для получения время от времени грузов, тот будет наблюдать, чтобы грузы доставлялись в должном количестве и качестве.

Ничего пока не определилось с английским министерством в том, что касается ремонта кораблей, по этой причине я и не писал раньше. Я опасаюсь, что часть кораблей должна будет уйти в Плимут, так как здесь только один свободный док, но если придется так поступить, это так нас задержит, что лучше было бы остаться в России и сэкономить на расходах.

Все это крайне меня огорчает, особенно принимая во внимание, что я не получаю ни малейшей помощи в том, что делаю. Мое единственное облегчение и утешение проистекает от милостивого одобрения Ее императорским величеством того, что я уже сделал, и от моей собственной уверенности в том, что я делаю все возможное на благо службы всемилостивейшей государыне по советам, которые Ваше сиятельство дали мне.

Я предложил проект его превосходительству Мусину-Пушкину о найме некоторых транспортных судов, способных нести от 16 до 20 пушек. После того как они послужат транспортными, можно их купить, вооружить и направить в крейсирование против турок. Эти суда будут беспокоить неприятеля между островами Архипелага сильнее, нежели большие линейные корабли.

Это, конечно, будет стоить дорого, но этот транспорт мне нужен для того, чтобы перевезти дополнительное количество провизии, так как у нас нет причин ожидать большого или необходимого пополнения, когда мы займем нашу позицию.

Я имею честь послать Вашему сиятельству с этим письмом рапорты английских мастеров и капитанов судов моей эскадры. Последние вошли с представлением относительно порционных денег, которых вовсе недостаточно для их содержания, так как здесь припасы гораздо дороже, чем в России, особенно говядина и баранина. Они также жалуются на потери при промене денег на дукаты (по их словам, они платят по 2 рубля 65 копеек за каждый дукат), и это является дополнительным отягощением. Я сообщил, что до новых распоряжений государыни они будут получать порционные деньги вдвое*, [на поле приписано:] *и такие выплаты продолжались всем офицерам, пока они находились за границей*. Я нижайше прошу представить это как дело абсолютно необходимое для поддержания уважения к их званию, и я надеюсь, что они заслужат это в будущем тщательным исполнением своих обязанностей.

Английские лоцманы, которые провели лишившуюся руля «Африку» в Ширнесс, потребовали от его превосходительства Мусина-Пушкина не меньше 250 фунтов стерлингов. Я просил его превосходительство велеть им для оплаты обратиться ко мне. Командор Барш, когда он проходил Фламандские банки, выплатил двум французским рыбакам за два часа пребывания на его корабле 80 фунтов стерлингов[408].

Офицеры сухопутных сил просили меня уплатить им также все должное, что я и собираюсь сделать, хотя не имею никаких на то инструкций. Капитан и офицеры «Святослава» просили меня также уплатить им не в счет 4-месячное жалованье, всемилостивейше пожалованное им Государыней, когда они были в эскадре адмирала Спиридова, что я им выплачу, дабы уравнять их по выплатам с офицерами моей эскадры.

Пинк «Св. Павел» пришел в Плимут с тридцатью больными. Вчера транспорт «Providence & Nancy» пришел из Ньюкасла в Спитхед без единого больного на борту. Это, без сомнения, можно приписать особой заботе офицеров, содержащих и корабль, и солдат в чистоте, а также требованию всем находиться в дневное время на палубе. Это также является причиной столь большого различия между «Святославом», «Саратовом» и «Не Тронь Меня», где потери людей умершими и больными были более чем 20 к 1. Хотя у меня на «Не Тронь Меня» находилось на 50 человек больше (помимо большего числа офицеров), чем на тех кораблях («Саратове» и «Святославе»).

Я приказал пинку «Св. Павел» присоединиться ко мне, чтобы я всех мог иметь под присмотром, но боюсь, что я должен буду отправиться в Ширнесс за «Африкой», там капитан совсем беспомощен. Не соизволит ли Ваше сиятельство в следующем [послании] предоставить мне все распоряжения Ее императорского величества, которые покажутся необходимыми, а также и Ваши советы на будущее, которым я буду скрупулезно следовать.

Я нахожусь в ожидании получить казармы для отдыха солдат, так как рядовые были в большой тесноте в течение трех месяцев. Капитан «Северного Орла»[409] умер, и ему оказали все военные почести, какие можно было оказать в гарнизонном городе.

Имею честь оставаться преданным и проч.

Д. Э.

Я просил начальника порта Хьюса разрешить «Не Тронь Меня» войти в гавань, так как слышал, что у них имеется приказ принять нас. Я объяснил ему свои основания, на что на следующий день получил от него следующее вежливое письмо:

Портсмут. Судостроительная верфь. 27 января 1770 г.

Сэр,

Я не получил сегодняшней почтой никаких приказов относительно кораблей Ее императорского величества, состоящих под Вашим командованием, но так как Вы весьма заботитесь о том, чтобы российский военный корабль «Не Тронь Меня» вошел в гавань, чтобы произвести некоторые работы, которые только там можно выполнить и которые абсолютно необходимо произвести до того, как этот корабль сможет продолжить плавание, я выслал лоцмана, чтобы ввести его в порт, если ветер и погода позволят это сделать.

Ваш преданнейший слуга

P. Хьюс.

Контр-адмиралу Элфинстону.

Около 2 февраля, через месяц после моего прибытия, я получил следующее письмо от [господина] Мусина-Пушкина, и комиссар Хьюса мне сообщил, что только один из моих кораблей может быть поставлен в док, так как один из главных доков находится на ремонте и наступило время года, когда сторожевые корабли ставятся в доки, и что, если я хочу поставить в доки больше кораблей, я должен отправить их в Плимут[410]. [Зачеркнуто:] *На следующий день я получил письмо от его превосх. Мусина-Пушкина, которое последовало вместе с письмом от лорда-комиссара Адмиралтейства и касалось починки моей эскадры, каковая была задержана на месяц*.

Контора Адмиралтейства, 30 января [1770 г.].

Сэр,

Сэр Эдвард Хок представил лордам Адмиралтейства[411] Ваше письмо от 24 настоящего месяца с требованием немедленно приказать от имени лордов Адмиралтейства, чтобы отправили на ремонт российские военные корабли эскадры контр-адмирала Элфинстона, которые в этом нуждаются. То же требование было передано в Комиссию по флоту в дополнение к бумаге от контр-адмирала, содержащей перечень работ, которые тот считает необходимыми исполнить на означенных кораблях, и предложения о том, чтобы прежде всего «Святослав» был уменьшен до двух с половиной деков. Соответственно, лорды Адмиралтейства получили рапорт, что исполнение всех работ, упомянутых контр-адмиралом Элфинстоном, приведет к большому перерыву в работах [с флотом] Его величества, производимых в Портсмуте, и к большому ущербу королевской службе. Что же касается «Святослава», то предложенные изменения не заслуживают времени и затрат, которые на это потребуются, и поэтому лорды придерживаются мнения, что для этого корабля будет лучше, если его только облегчат, убрав часть пушек верхнего дека*, [на поле приписано:] *чтобы уменьшить его мощь, уменьшая его мачты, не зная его размеров или пропорций мачт*, и укоротив мачты. Вследствие этого лорды Адмиралтейства указали Navy Board это и произвести. Также с другими кораблями нужно обеспечить работы конопатчиков. На тех же кораблях, которые будут заведены в доки, как это требуется, остановить течь и устранить неисправности, но таким образом, чтобы подготовить их к дальнейшему следованию, не производя значительных починок.

Исходя из решения комиссии по превращению «Северного Орла» в госпитальный корабль, милорды указали Navy Board сделать это судно пригодным для данной службы, если, конечно, его неисправности не таковы, что для их устранения придется потратить много сил на ремонтные работы.

Вот все, что я могу сообщить относительно решения милордов для Вашего сведения. Имею честь оставаться Вашим преданным слугой

Филип Стивенс

Его превосходительству господину Мусину-Пушкину,

полномочному министру России

Примерно в это время господин Мусин-Пушкин отправил мне следующее письмо из Санкт-Петербурга от его сиятельства графа Панина, датированное 21 декабря 1769/1 января 1770 г.:

Как было мне сообщено, сэр, о том, что сухопутные войска, следующие на судах Вашей эскадры, требуют определенных денежных выплат на неотложные нужды, так как ничего не было предписано Вам в отношении этих людей в Ваших инструкциях, я настоящим письмом позволяю Вам передать командирам корпусов из военной кассы, предназначенной Вам на чрезвычайные расходы, сумму в 5000 рублей [на поле уточнено:] *1000 ₤*, необходимую для этой цели, и даже более, если потребуется на служебные нужды, будьте так добры, считать это, сэр, немедленным приказом от двора[412]. И, наконец, чтобы возместить суммы из Вашей армейской кассы, оставляем на Ваше усмотрение обеспечить возврат, написав в первом же порту, в который войдете, чек на такую же сумму на меня или господина Мусина-Пушкина, министра императрицы в Лондоне. Офицеры командного состава войск получат деньги от Вас и сами с их помощью обеспечат нужды своих корпусов, хотя с этим обязательством они подотчетны коллегии, в чьем ведомстве состоят. Я надеюсь, что это письмо найдет Вас счастливо продолжающим Ваше плавание, что у Вас есть удовлетворительные новости, чтобы мне сообщить относительно хорошего состояния Ваших кораблей, которые могли уже к Вам присоединиться. Я имею честь оставаться с особым удовлетворением, сэр, Ваш покорнейший слуга

граф Н. Панин.

Поскольку теперь было определено, какие починки и изменения нужно сделать соответствующим кораблям эскадры, и было дано дозволение поставить в док только один корабль, было решено, что более всех в этом нуждается «Саратов». Как мы убедились, открыв его корму, гасписы и деревянные части на нем были гнилыми. Я очень бы хотел поставить в док «Не Тронь Меня» и «Святослав», поскольку на последнем днище обросло, так как его никогда после его спуска на воду не очищали. Но я мог только обеспечить им большое килевание. А так как «Саратов» оставался все еще в Спитхеде, я обратился к Navy Board со следующим письмом:

Портсмут, 4 февраля 1770 г.

Джентльмены,

Несмотря на приказы, недавно отправленные в Портсмут для каждого корабля Ее императорского величества, следующего под моим командованием и нуждающегося в постановке в док и приведении в такое состояние, чтобы он мог продолжать плавание, я все еще сталкиваюсь с отсрочками из‐за того, что «Саратов» не получает разрешения войти в гавань до тех пор, пока «Не Тронь Меня» и «Святослав» не покинут ее, но ни тот ни другой не будут поставлены в док. Я прошу разрешить «Саратову» войти в гавань, чтобы снять пушки и припасы и подготовить его к постановке в док.

Так как согласовано не понижать квартердек и гакаборт «Святослава», я должен просить, чтобы этот корабль только сохранил возможность лавировать. Его гакаборт столь высок, тогда как верхняя каюта убрана, что он сможет удержать столько ветра, сколько обстененный марсель. Он оказался самым увальчивым кораблем, какой я когда-нибудь видел, и когда он шел против ветра, то уваливался под ветер.

Я прошу принять во внимание, что 32-пушечный [фрегат] «Надежда» будет, как я надеюсь, починен без постановки в док, я совсем не хочу делать того, что безотлагательно не требуется. Имею честь оставаться, джентльмены, Вашим

Д. Э.

Главным офицерам флота Его королевского величества. Лондон

Когда я вернулся в порт, следующей почтой я получил ответ:

Морское министерство (Navy Office). 5 февраля 1770 г.

Сэр,

Возвращаясь к Вашему вчерашнему письму, мы сообщаем Вам, что мы приказали комиссару Хьюсу отдать приказ, разрешающий российскому военному кораблю войти в гавань при следующем приливе так, чтобы он смог подготовиться к постановке в док, и если возможно, не задерживать постановку в док кораблей Его величества, а также избежать того, что док окажется занят дольше возможного. Что касается изменений на «Святославе», которые Вы хотите сделать, мы не имеем полномочий приказать, чтобы их произвели. Мы остаемся, сэр, Вашими преданными слугами

G. Cockburne

G. Williams

E. Mazin.

Контр-адмиралу Элфинстону, главнокомандующему кораблей Ее императорского величества в Портсмуте.

На следующее утро «Саратов» вошел в гавань. Пока он находился в Спитхеде, на нем установили вахту, давая утренний и вечерний выстрелы с того момента, как «Не Тронь Меня» вошел в порт, и он так делал с момента, как пришел в Спитхед. Поэтому, когда «Саратов» вошел в гавань, он продолжал палить вахтенный выстрел после того, как [стрелял] английский командующий офицер, как обычно, и как всегда делали голландские военные корабли. На следующее утро капитан Роберт Хьюc[413], старший офицер порта, прислал одного из своих лейтенантов сообщить мне, что он уведомит Адмиралтейство относительно моих кораблей, дающих утренний и вечерний выстрелы и звонящих в колокола в гавани, если я не пообещаю воздержаться от этого в будущем. Из боязни ошибок в посланиях я отправил ответ с лейтенантом, написав, что почту за честь явиться перед командующим офицером порта, что я и сделал. Я сказал, что я не могу дать обещание прекратить утренние и вечерние выстрелы, так как я это делаю с момента моего прибытия, но в особенности из‐за того, чтобы нас принимали и уважали как военные корабли, принадлежащие императрице, и даже как британские линейные корабли, которые устанавливают дозор в каждом порту в мире, и чтобы мне самому были оказаны воинские почести как главнокомандующему.

Но в том, что касается колокольных звонов, это производилось по незнанию и будет в будущем прекращено.

Капитан Хьюc, поскольку это входило в его обязанности, без сомнения, ознакомил с моими доводами Адмиралтейство.

Как только я покинул Портсмут, я отдал приказы в мое отсутствие не палить из вахтенных пушек до следующих приказов. Я давно хотел отправиться в Лондон, чтобы заказать провизию и объяснить сэру Томасу Слейду[414] переделки на «Святославе», с которыми он согласился.

Поскольку я был в городе, господин Мусин-Пушкин думал, что будет правильным представить меня их королевским величествам в качестве российского адмирала, и я был всемилостиво принят королевской четой[415]. Я оставался в Лондоне 10 дней и все устроил в отношении запасов сухой провизии и медикаментов из Аптекарского ведомства (Apothecary Hall[416]), на которые я получил скидку, оплатив на месте, а не взяв в кредит. Я тем сэкономил 25% помимо того, что получил лучшие лекарства.

Вечером того дня, когда я вернулся в Портсмут и это стало известно российским офицерам, пушки с «Не Тронь Меня» стали вечером палить при смене вахты еще до того, как я вспомнил об этом. «Саратов» был поставлен в док в мое отсутствие, и капитан «Не Тронь Меня»[417] не знал о приказах, которые я оставил относительно вахтенной пальбы. На следующее утро вице-адмирал Гири[418] отправил капитана Филдинга ко мне с посланием, чтобы я не давал утренних и вечерних выстрелов. На это я ответил, что не мог их отменить, пока не получу ответа от российского министра, в особенности потому, что нас принимают как императорские корабли. Адмирал отправил мне еще послание (вследствие моего ответа), сообщив, что он имеет приказы вывести мои суда из гавани, если я не отменю утренние и вечерние выстрелы[419].

С возвратной почтой я получил ответ от господина Пушкина, советующего прекратить [пальбу], с чем я тотчас же согласился. Вскоре, когда часть моих кораблей была почти готова выйти в Спитхед, я получил третье послание от вице-адмирала Гири через его капитана Филдинга. Вице-адмирал желал знать, что я намерен делать, когда я встану в Спитхеде. В моем ответе на его послание, которое я считал преждевременным, я сообщил, что не могу дать ему положительного ответа через капитана Филдинга. Я тотчас отправил своего офицера со следующей нотой: «Контр-адмирал Элфинстон приветствует вице-адмирала Гири и имеет честь сообщить ему, учитывая послание, переданное через капитана Филдинга, будет ли он делать утренние и вечерние выстрелы, когда встанет в Спитхеде. Ответом на это послание может служить то, что если дело не касается чести российского флага, которую он как офицер на этой службе должен защищать, то, поскольку в Спитхеде он должен быть под тем же командованием, что и в гавани Портсмута, он будет делать то же, что делает и сейчас». В тот же день я имел честь получить следующую записку от вице-адмирала Гири: «Вице-адмирал Гири приветствует мистера Элфинстона, он получил его карточку, которая принесла ему большое удовлетворение в связи с тем, что он намерен делать в Спитхеде то же, что и в гавани, когда это касается постановки и отдачи вахты. Адмирал Гири всегда готов предоставить любое содействие, какое в его власти, кораблям и офицерам Ее императорского величества всея России».

Хотя в этом порту я не должен был быть столь щепетильным в вышеупомянутом деле, мне все же сказали некоторые мои друзья, что английское министерство было очень недовольно и что я причинил в их глазах себе вред из‐за этого дела о пушечной пальбе[420].

До того как мы покинули Россию, я предвидел, что могу столкнуться с некоторыми трудностями относительно салютации, которую, как я знал, каждый офицер Британского флота очень ревностно соблюдает, что во всех случаях делал и я. Поэтому я и писал графу Панину, что, поскольку я был британским офицером, я прошу дать мне относительно салютации полные и определенные инструкции, так как мне предстоит играть весьма сложную роль. Однако я никогда в жизни так не удивлялся, как когда получил в ответ параграф о «соглашенности между» российским и британским дворами дружественным и секретным «образом, чтобы с обеих сторон заблаговременно приняты были надлежащия меры к упреждению всяких о салютации требований и споров между взаимными эскадрами и кораблями». Я понимал, что было почти невозможно даже по этому соглашению предотвратить встречу с британскими военными кораблями, и я едва мог предположить, чтобы любое Адмиралтейство приняло бы это как приказ британским военным кораблям избегать кораблей другого государства в «тесных морях» (in the narrow seas)[421] для того, чтобы не требовать почестей, которые полагаются Британскому государству, и что такие приказы были бы даны согласно отмеченным выше соглашениям между двумя дворами[422]. Офицеры обоих государств были поставлены в весьма сомнительное положение, так как и те и другие должны были избегать друг друга, но ведь бывают случаи, когда корабли не могут избежать встречи! Когда от правил салютации отказались в отношении французов с начала вражды с американцами, то администрация не учла того, сколько это стоило пролитой крови.

Но возвращаюсь к подготовке моей эскадры. На это я тратил все свое время, забывая о еде, и мои вечера были заняты ответами на письма или написанием писем в Россию, что требовало особых условий и ожидания, пока они будут расшифрованы или пока мои письма будут зашифрованы.

Просмотрев порох, который должны были выгрузить из всех кораблей в военные магазины Портсмута (что принято для всех кораблей, в особенности для тех, которые стоят на ремонте), я нашел большую часть пороха испорченным. Но так как русские берут больше пороха в сравнении с нами, и притом они забирают на борт каждого корабля больше пороха на случай нужд для армии, я обнаружил достаточное количество пороха (вместе с тем запасом его, что был на «Северном Орле»), оставшегося у моей эскадры после того, как 400 бочек были признаны негодными. Я раздобыл большое количество, не упуская возможности привести и остальной порох в хорошее состояние.

Поскольку я не мог отправить нашу собственную артиллерийскую команду в британские магазины, мне сказали, что если я обращусь в Артиллерийское управление (Board of Ordnance) и заплачу за работу, то весь порох будет просушен и правильно переложен.

Мы все были удивлены, обнаружив, насколько плохи были пороховые бочонки, так что, когда их катили, порох высыпался через щели. Никакой меди не было использовано для крепежа пороховых бочек, только дерево, и это было тем удивительней, что в России медь очень дешева и ее там предостаточно.

Я оказался на борту «Не Тронь Меня», когда выгружали порох, и увидел рассыпанный порох по дороге от пороховых люков к портовой пристани, где бочки складывали на сено. Зная, что у русских моряков в башмаках набиты большие гвозди, как у пахарей[423], я приказал все подмести, увлажнить палубы и так их мокрыми и держать, пока не будет вывезен весь порох, а магазины не будут выметены и вымыты.

Я позаботился, чтобы высыпать порох из всех бочек и исправить бочонки новыми обручами, чтобы ни крупицы пороха из них не просыпалось. В связи с этим я написал в Главную артиллерийскую контору письмо, которое они переслали в Лондон; по этому письму я получил всяческое содействие от мистера Мак Кейла, комиссара по боевым припасам, и от остальных офицеров, не только в том, что касается пороха, но и в починке пушечных станков, которые в этом очень нуждались из‐за [недостатков] той конструкции, что раньше была и на английском флоте, с основаниями и болтами, не закрепленными шплинтами или не привязанными. Я вспомнил, что «Torbay», на котором я вначале служил, имел станки такого же типа.

У меня оставались серьезные трудности и с водяными бочками, так как бочки, находившиеся на нижнем ярусе в трюмах всех кораблей, разбились, но что оказалось особенно пугающим и поразило меня как английского офицера, так это то, что многие корабли не имели ни одной бочки с металлическими обручами. Бочки все были сделаны из ели, хотя и с толстыми стенками, но вода из большей части бочек, лежавших в нижнем ярусе, вытекла. Я не хотел ввергать российское правительство в столь большие расходы и все бочки закупать здесь, но я не мог не пожелать сложить нижний ярус из английских бочек, столь необходимых в заграничном плавании. Однако на мой запрос сообщалось, что английское правительство не имело таких бочек в свободном запасе, поэтому я нанял бондаря в Портсмуте, чтобы как можно лучше починить свои. Российское правительство и его Адмиралтейство не стоит винить за это, так как плавание у них продолжается только по 3–4 недели [зачеркнуто:] *месяца* в летнее время, и половину времени суда стоят на якоре.

Портсмут 21 февраля/4 марта 1770 г.[424]

Его сиятельству графу Панину.

Покорнейше прошу Ваше сиятельство не приписывать мое молчание недостатку усердия или желания. Но я очень спешил с выполнением всех малейших работ по моей эскадре, делая все, что в моих силах, чтобы дать Ее императорскому величеству удовлетворительные сведения о продвижении ее кораблей.

Пять недель прошли, прежде чем здешнее правительство дало резолюции, что мне разрешается сделать, и начались необходимые исправления и переделки. Но теперь я с удовлетворением сообщаю Вашему сиятельству, чтобы известить императрицу, что все работы клонятся к скорому окончанию. «Саратов» находится в доке, и это единственное судно, которое задерживает нас, чтобы до конца этого месяца[425] оказаться в готовности. «Не Тронь Меня» будет готов к выходу на Спитхедский рейд через несколько дней, «Северный Орел», я надеюсь, будет готов тогда же, когда и «Саратов». С часу на час мы ждем прихода в Спитхед «Африки». «Граф Панин» и «Граф Орлов» загружаются на реке [Медуэй] сухой провизией, и нет сомнения, что они присоединятся к нам вовремя. Соленая провизия прибывает из Ирландии. Я сделал все, чтобы не задерживаться сразу с продвижением в назначенном направлении, и использовал российскую муку, чтобы печь из нее хлеб для ежедневного потребления офицерами и нижними чинами; но скоро эта мука испортится: она сильно пострадала из‐за того, что была насыпана не в бочки, а в мешки. Я сообщал Вашему сиятельству, что я намеревался приказать прислать провизию из Ирландии в Гибралтар, но потом я переменил свое решение и приказал судам присоединиться ко мне здесь, чтобы корабли не имели надобности останавливаться ни в Гибралтаре, ни в Маоне. Я отпустил «Providence & Nancy» по ее желанию по окончании пяти месяцев, заплатив за это время 220 фунтов стерлингов, и распределил солдат [которые размещались на этом судне] по эскадре.

Теперь 360 человек находятся в госпитале, и они уже выздоравливают благодаря помощи и заботе о них. Я надеюсь, что мы здесь оставим очень немногих. Хотя я называю «Северный Орел» госпитальным судном, он будет лучше, чем любой из моих фрегатов, его мачты и реи были уменьшены до размеров фрегатских.

Вся носовая обшивка «Саратова» сгнила[426], поэтому вода попадала в его крюйт-камеры и испортила 300 бочек с порохом. Поскольку мелкие суда будут полезнее между островами в Архипелаге, я нанял третий транспорт, который теперь предлагают в гавани; он предназначается для тех же целей, о которых я упоминал в прошлом письме.

Все излишние 24– и 12-фунтовые пушки с «Северного Орла» с негодным порохом, а также больные и инвалиды, которые останутся после отхода моей эскадры, будут отправлены в Россию на английском транспорте, нанятом для этих целей.

Несмотря на множество препятствий, с которыми я сталкиваюсь, Ваше сиятельство может быть уверенным, что я исполню все, что в моих силах, чтобы привести в порядок экипировку эскадры. Имею честь и проч.

Д. Э.

[От А. С. Мусина-Пушкина] Лондон, [16/]27 февраля 1770 г.[427]

Ваше превосходительство,

я только сейчас получил два письма, которые Вы сделали честь мне отправить с бароном фон дер Паленым и моим камердинером. Исполнение содержащихся в нем [поручений] задержит мое путешествие отсюда до четверга. Чтобы еще более утвердить послушание Вам Ваших офицеров, я привезу, как Вы желали, рескрипт Ее императорского величества, всемилостиво благосклонной к Вашему превосходительству за Ваше усердие и деятельность во имя службы. Я не располагаю более временем что-либо добавить помимо того, что имею честь оставаться всемерно Вашего превосходительства

Мусин-Пушкин.

Теперь я получил весьма большое удовлетворение и высокую честь, когда из рук его превосходительства господина Мусина-Пушкина мне был передан пакет, содержащий рескрипт Ее императорского величества вместе с письмом его сиятельства графа Панина. Чтобы приказания императрицы произвели более значительный эффект на офицеров и низшие чины, было решено, что по этому случаю рескрипт будет прочитан публично в присутствии министра. Я собрал всех офицеров моей эскадры на «Не Тронь Меня», солдаты под ружьем встали по периметру корабля, и рескрипт был прочитан торжественно в полной тишине. Как только чтение рескрипта было закончено, я обратился к офицерам и нижним чинам, и мои слова были переведены на русский. Я уверил их, что если они приложат усилия и будут исполнять свои обязанности, то все, что происходило ранее, будет мною забыто и что я буду весьма обязан, если они предоставят мне любую возможность их рекомендовать их государыне. Чтобы уверить в этом, я воспользовался случаем и приказал освободить из заключения капитан-лейтенанта с фрегата «Надежда», которого я нашел пьяным, когда он в 8 утра был оставлен старшим офицером. Я собирался отправить его для наказания в Россию, но, по счастью для него, получение рескрипта помешало мне это сделать. Я обнаружил, что произошедшее было воспринято офицерами с великим удовлетворением[428].

Письмо от графа Панина, которое сопровождало рескрипт Ее императорского величества, содержало следующее:

Санкт-Петербург, 24 января (н. ст.) 1770 г.

Я получил, сэр, два письма, написанные Вами из Портсмута, и немедленно представил их императрице. Нет необходимости подробно останавливаться на том, что эти послания были приняты милостиво и получили высокое одобрение Ее императорского величества, и она предпочла отметить Вас величайшим отличием и сообщить Вам об этом в рескрипте, подписанном ее собственной рукой, который я имею честь отправить здесь Вам. В нем Вы увидите, сэр, безграничное доверие, которое Ее императорское величество испытывает к Вашему усердию и возможностям. Ее забота сильнейшими мотивами побуждает находящихся под Вашим командованием офицеров следовать столь высоко оцененному примеру их командующего. Я с удовольствием поздравляю Вас со столь лестными знаками удовлетворения, которыми Ее императорское величество отличает Вашу службу. Вы получите их, вероятно, среди членов своей семьи, что добавит приятности для Вас разделить эту [радость] с теми, кто с гордостью их получит и будет сохранять славные свидетельства Ваших заслуг перед сувереном столь могущественным, чтобы их одобрить, как и расположенным их признать. Мы ожидаем с естественным нетерпением, но в то же время с величайшим доверием план, который Вы разработаете для продолжения Вашего плаванья, неизменно основанный на принципах и предписаниях Вашей Инструкции, будучи весьма уверенными, что Вами предпринятое и Ваша добрая воля укажут Вам самый полезный способ во благо службы. Мне более ничего не остается, как сопроводить Вас нашими искренними пожеланиями их исполнения и молить Вас верить, что я навсегда остаюсь с величайшим удовлетворением и настоящей дружбой, сэр, Ваш покорнейший слуга

Граф Н. Панин

PS, написанный собственноручно [Н. И. Паниным]:

Имею честь послать Вам шесть экземпляров статута военного ордена за заслуги, который только что был учрежден императрицей[429]. Вы можете, сэр, известить об этом офицеров, находящихся под Вашим командованием:

Мы Екатерина Вторая Божьей милостию самодержица Всероссийская и проч. и проч. и проч.[430]

НАШЕМУ контр адмиралу Элфинстону

Из письма Вашего к нашему действительному тайному советнику графу Панину и приложеннаго к оному описания пути с особливым удовольствием усмотрели Мы, как благополучное Ваше с вверенною Вам эскадрою прибытие в великобританские порты, так и употребляемое Вами к службе Нашей похвальное и рожденнаго сына к отечеству любви весьма уравнивающееся усердие.

Мы признаем оное потому с монаршим Нашим благоволением и уверяем Вас через сие, что милость и доверенность Наша к Вам безпрестанно возрастают по мере умножения собственных Ваших пред Нами меритов. Желали б Мы в то же время слышать, что и все Вам подчиненные офицеры яко рожденные сыновья отечества соответствуют с своей стороны в полной мере всей ревности и тщанию Вашему точным, скорым и охотным исполнением даваемых им от Вас яко учрежденнаго Нами главнаго начальника приказаний, а купно и всего того, что каждому в звании его особенно принадлежать может, ибо такое от них исполнение и того, и другого будем Мы ставить им в первое достоинство, как и теперь уже единственною поставляем оное дорогою к приобретению от Нас признания их в качестве верных Наших подданных.

В сем намерении повелеваем Мы Вам тотчас по получении сего рескрипта собрать к себе всех в одном с Вами месте будущих офицеров и велеть им прочесть оный публично, а отсутствующим отправить с него для равнаго на каждом корабле употребления точные копии при особливых ордерах, дабы офицеры все от мала до велика видели, сколь велика Наша к Вам доверенность, и что по оной подаваемой Вами Нам в свое время свидетельстве о службе и поступках каждаго в исправлении верноподданической его должности, будет тем основанием, на котором Мы Наши об них мнения располагать хотим, зная довольно, что Вы по обязательствам присяги и персональной чести Вашей будете те свидетельства брать из дел, то есть повиновения и усердия каждаго, а не из посторонних до службы не принадлежащих обстоятельств.

В заключение сего, повторительно объявляя Вам самим монаршую Нашу милость и благоволение, пребываем Мы вам оными благосклонны навсегда.

Дан в Санкт-Петербурге 24 января 1770 г.

Екатерина

Redimé граф Н. Панин

До того как его превосходительство Мусин-Пушкин покинул Портсмут, я вручил ему следующее письмо, прося отправить его в Россию:

Его сиятельству графу Панину

Портсмут, 7/18 марта 1770 г.[431]

Monseigneur,

Я имел честь получить Ее императорского величества рескрипт и Вашего сиятельства писание от одного числа. Я имею Вас просить, дабы Вы соизволили представить мою покорнейшую и истиннейшую благодарность за высокую Ее императорским величеством оказанную мне милость в апробации моих услуг, для продолжения же того мнения ничего с моей стороны от сил моих зависящаго оставлено не будет, чем бы я оное заслужить и соблюсти мог. Крайняя была бы во мне дерзость осмелиться что-нибудь изрещи в похвалу Ее императорскаго величества, но ничто в толь критическое время удобнее приити не могло б, как Ее императорскаго величества подтверждение толь публичным образом того мнения, которым она завсегда меня удовольствовать изволит и которое, уповаю, способным будет к предупреждению всяких впредь жалоб и медлительства офицеров, ибо они теперь совершенно уверены, что щастие их зависит от добрых их поступков. Главная команда, кою Ее императорское величество мне всемилостивейшее поручать изволила, ни в чем, касающемся до милости и интереса, мною во зло употреблена не будет.

Прошу Ваше сиятельство благоволить принять мою искреннюю благодарность за оказанныя мне милости и благосклонное желание мне успеха, и я завсегда стараться буду то доброе мнение, которое Вы обо мне изъявить изволили, заслужить.

Я прошу, естьли то в великую смелость не почтется, должное мое поклонение Его императорскому высочеству учинить приятным, и что я никогда не запомню[432] тех милостей, которыя мне оказывать изволил, и имею честь с краиним почтением и благодарностию быть Вашего сиятельства наивернейший и покорно преданнейший слуга

Джон Элфинстон.

Я только что получил письмо от его сиятельства графа Чернышева, отправленное из Берлина и датированное 10 февраля 1770 г.:

Его превосходительству контр-адмиралу Элфинстону

Хотя я не уверен, что это письмо застанет Вас в Портсмуте, я не премину поздравить Вас с Вашим счастливым прибытием и в то же время сообщить Вам, как я сожалею, что не застал Вас в Копенгагене, опоздав туда всего на два дня, хотя сделал все возможное, чтобы с Вами встретиться. В остальном, сэр, я не менее был очарован услышать похвалы всей Вашей эскадре, которые мне повсюду расточали, что никто не видел лучше вооруженных и более отменных кораблей, нежели корабли под командованием Вашего превосходительства. По этому поводу я почтительнейше Вас поздравляю, и хотя я никогда не ожидал ничего иного от человека, который уже столь высоко отмечен, я не мог и предполагать, что в столь короткое время флот, снаряженный со столь исключительным жаром, мог достичь такого совершенства. И так как такие же описания приходят ко мне из Англии, где судить могут лучше, чем где бы то ни было еще, Вы не можете, сэр, вообразить, какое удовольствие испытываю я и любой русский, который не может не быть Вашим другом.

Другая причина, по которой я сожалею, что не встретился с Вами, состоит в том, что я мог бы сообщить офицерам, которые имеют честь находиться под Вашим командованием, что, если они разделят с Вами похвалы, которые им были даны, они должны всегда помнить, что их репутация и благополучие зависят полностью от рекомендаций, которые Вы сможете каждому дать, а я буду другом и патроном одних и в то же время очень строгим судьей других. Небольшое письмо на русском языке, которое здесь вложено, адресовано капитан-лейтенанту Козлянинову и содержит то же самое, что я прошу Вас ему передать, и чтобы он объяснил Вам его содержание.

Вы справедливо, сэр, можете быть уверены в моих искренних пожеланиях, чтобы счастливо были приняты Ваши славные подвиги, я достаточно Вас знаю, чтобы иметь возможность полностью льстить себя этим, вынужденный завершить со всеми возможными знаками почтения и дружбы Вашего превосходительства

граф Чернышев.

С той же почтой я получил очень признательное письмо от его превосходительства генерал-майора Философова, посланника Ее императорского величества в Копенгагене, составленное в выражениях дружбы и содержащее поздравления с моим прибытием в Англию. Само письмо я потерял, но мой ответ[433] был следующим:

[М. М. Философову в Копенгаген]

Добрые выражения и хорошие пожелания Вашего превосходительства, касающиеся моей службы, наполняют меня настоящей дружбой и искренним стремлением с честью исполнить Ваши самые оптимистичные ожидания. Пять недель были потеряны после моего прибытия, прежде чем хоть малейшую вещь удалось сделать для моей эскадры, и каждый день офицерами военных доков (dock yards) создавались новые трудности, особенно когда у них не было никакого положительного приказа от Военно-морского комитета (Navy Board), и посреди всего этого мне пришлось отправиться на 10 дней в Лондон. Без этого невозможно было обойтись, чтобы прояснить некоторые дела Военно-морскому комитету, а также чтобы приобрести провизию. В мое отсутствие было сделано мало или почти ничего.

«Саратов» наконец поставлен в док, но я опасаюсь, что он не будет готов до середины следующего месяца, так что мы, безусловно, не сможем отправиться до какого-то времени в апреле, что почти приводит меня в смятение. Все мое время и внимание заняты так, что я едва успеваю поддерживать естественные потребности. Но ухудшает мое положение то, что у меня нет ни малейшей помощи от офицеров, которые сами постоянно требуют присмотра. Я считаю, что у них достаточно низости, чтобы многие из них обрадовались завершению экспедиции, и они стараются помешать мне заслужить желаемую честь. Ваше превосходительство, кажется, так же думал, когда увидел их в Эльсиноре и Копенгагене. Я нимало не удивлен обнаружить большое различие между поведением сухопутных и морских офицеров одной национальности. Если бы на борту «Саратова» не было офицеров-кирасир, когда корабль находился в столь серьезной опасности в Северном море, корабль бы потонул, так как морские офицеры побросали дела и, как португальцы, стали призывать своих святых и молиться, тогда как сухопутные офицеры с английским лоцманом призвали кирасиров и морских солдат откачивать воду помпами, что и помогло кораблю продержаться на плаву до того, как шторм утих.

Я начинаю думать, что для иностранца невозможно добиться успеха на российской службе. Ничто, кроме твердой преданности Ее императорскому величеству, не может поднять мой дух средь многих трудностей, с которыми я принужден сражаться. Я никогда не прекращаю желать всегдашних побед оружию Ее императорского величества, и Ваше превосходительство может рассчитывать, что я готов сделать все возможное, чтобы вложить в это и мою лепту, теша себя мыслью, что в конце концов мне повезет. Если, как говорят, мой поход прервут французы, я надеюсь оказать им теплый прием со «Святослава», который, без сомнения, превратится в наисильнейший корабль, и командор Барш ныне докладывает, что по вине адмирала Нагаева этот корабль в таком неудовлетворительном состоянии был отправлен из Ревеля.

Ваше превосходительство, я уверен, разделит радость, которую я испытываю, услышав о высокой чести, которой я удостоился от императрицы, направившей мне рескрипт за Ее собственной подписью, в котором содержатся самые лестные знаки Ее одобрения и расположения. Также я получил письмо от моего высокочтимого друга графа Панина, подтверждающее то же одобрение и исполненное самых теплых выражений дружбы, которые способны из самого малодушного труса сделать героя. Все это наполняет меня глубочайшим чувством благодарности за столь отменные почести. Давайте же соединим наши усилия и желания на службе столь славной Государыне! Имею честь оставаться Вашего превосходительства

Д. Э.

Долгое время я подозревал, что мой секретарь нарушал присягу при выполнении письменных и устных переводов моих слов офицерам, что, к его смущению, и было обнаружено. До того как мне отправиться в Лондон, я отдал ясные приказы капитану «Саратова» перебрать его такелаж, просмолить топы мачт и реи, пока корабль находится в доке, и после того оснастить его на английский манер. И для этой цели я нанял боцмана с «Royal George» заново оснастить «Святослав» и приказал боцманам других кораблей эскадры помогать ему, чтобы изучить этот английский способ. Но когда я вернулся из Лондона, я нашел, что к такелажу даже не прикасались, за что я очень разозлился на офицеров, поэтому я приказал моему секретарю написать записку от моего имени, чтобы узнать причины, по которым капитан не выполнил эту часть обязанностей. Секретарь же [Джонсон Ньюман] воспользовался этой возможностью, чтобы обругать всех офицеров, но особенно капитана, думая, что это никогда не станет мне известно. На следующий день, когда я встретился с офицерами, в особенности с командором Баршем, все они вели себя весьма холодно, а вечером граф Разумовский[434], который жил со мной, сказал мне, что офицеры были в высшей степени оскорблены письмом, которое я послал капитану «Саратова», возложив на них все чужие провинности, да еще в таких выражениях, какие ни один честный человек не может снести. Я ответил, что я ничего не знал о таком письме и что с момента, когда был обнародован рескрипт Ее императорского величества, я мало кого из них обвинял, а капитана Бешенцова я упрекал за невыполнение им оснастки его корабля, и что граф Разумовский сам слышал приказ, который я отдал Ньюману, написав записку, которую тот и принес мне на подпись. Граф сказал, что капитан Бешенцов хотел ко мне явиться и собирался принести письмо. Я пожелал, чтобы за ним послали к 8 утра, и просил графа прийти с ним вместе, чтобы письмо перевести. Еще и три строчки не были прочитаны, как я остановил графа, не признав своего письма, и сразу послал за моим секретарем. Я спросил его, как он посмел использовать мое имя так, как он это сделал?! Он выглядел весьма сконфуженными, как все, кого уличили во лжи. Я приказал ему немедленно перевести записку слово за словом в мою тетрадь с копиями писем. Капитан ушел полностью удовлетворенным тем, что я сделал в отношении письма, и обещал сообщить остальным офицерам то, что он увидел и услышал. Письмо это любопытно и может доставить удовольствие читателю:

Капитану Бешенцову, командиру корабля Ее императорского величества «Саратов» в гавани Портсмута. 7/18 марта 1770 г.

Сэр,

Великодушие и мудрость Ее императорского величества, награждающей за заслуги людей разных классов, видны всему миру, в особенности всем тем, кого они коснутся. И если есть такие в нашей эскадре, то невозможно, чтобы они не были воодушевлены честолюбивым желанием оправдать себя перед сувереном, великую щедрость которого они с особым почтением испытывали! И несмотря на это, я с сожалением говорю, что почти все офицеры вообще и Вы, в частности, пренебрежительно управляя Вашими кораблями, не показываете, что Вы испытываете должное чувство благодарности за щедроты Ее императорского величества. Я приказал Вам завершить починки и оснащение Вашего корабля, пока корабль находится в доке, но несмотря на это после осмотра я обнаружил, что Вы ничего не сделали. Таким образом, Вы показали свое отвращение к службе и к скорой отправке в плавание Вашего корабля. Ничего не сделано! Вы не использовали разум, дарованный Вам небесами, но всегда зависели от других, столь же беспечных, как Вы сами, и теперь я вынужден нанять людей делать то, что в Вашей обязанности как преданных, целеустремленных и благодарных подданных исполнять. Все, что я далее скажу, заключается в том, что как Ее императорское величество великодушно жалует заслуживших, так же она наказывает ленивых и небрежных, а поскольку Ее величество милостиво передала эту власть мне, я надеюсь доставить ей удовлетворение, тогда как Вы и некоторые другие офицеры, чьи недостатки были столь очевидны, чтобы их невозможно было не заметить, должны сами отвечать за последствия.

[Д. Э.]

Офицеры, видимо, теперь уверились, что с обеих сторон многое было неправильно представлено моим секретарем, и, казалось, осознали, что обе стороны имели основание рассматривать моего секретаря как дурного человека, пожелавшего отомстить за некоторое неуважение, с которым к нему относились в мое отсутствие, и использовавшего эту возможность, чтобы их оскорбить, используя в письме мое имя. Я предоставил ему такую возможность в первый раз, так как я постоянно был сам себе секретарь, а он переводчик, и я не имел помощи от других, как те адмиралы, которые имеют для обычных вещей готовые формуляры. Я и до того замечал, что он ложно переводил при мне тому же самому капитану относительно провинностей его лейтенанта, которому я сделал выговор за небрежность. Ньюман же давал капитану понять, что я обнаружил провинности в поведении самого капитана. Капитан по этому поводу пожаловался графу Разумовскому, откуда это и стало известно.

Судя по всему, Ньюман действительно либо добавлял к тому, что я говорил, либо убавлял из сказанного мною в зависимости от своего настроения или от того, к кому он был расположен. Я бы, не колеблясь ни минуты, прогнал его, но он знал шифры и мою инструкцию, и не было никого, кто бы мог занять его место.

Пока я был в Англии, я был вынужден переносить большую часть его высокомерия и заносчивости, и я имею все основания верить, что он, как смог, постарался мне навредить. После моего возвращения в Россию он передавал графу Чернышеву все, что я говорил, когда я при нем не мог удержаться от жалоб на двуличность графа, который все время оправдывался, что не может представить меня императрице.

Не следовало бы занимать читателя причинами, почему я принял его к себе на службу, можно вспомнить, что в начале этого сочинения я упоминал о том, что поменял секретаря. Первый был англичанином, родившимся в России, но он не понимал английского достаточно, чтобы делать хорошие переводы, писал плохо и медленно, о чем я пожаловался английскому купцу мистеру Джону Томпсону[435], который из благосклонного расположения, а также чтобы помочь мне, порекомендовал мне Ньюмана, чтобы он стал хорошим учителем для моих сыновей и поучил их русскому языку. Я, соответственно, согласился платить ему 100 фунтов в год и представил его графу Панину в качестве претендента на должность моего секретаря и для заключения договора с ним, если его сиятельство это одобрит. Граф поговорил с ним несколько минут по-русски, его способности в этом языке удовлетворили графа, и он назначил его переводчиком Коллегии иностранных дел с жалованьем 600 рублей в год и чином пехотного лейтенанта – значительно больше, чем то, на что он когда-нибудь мог рассчитывать.

Он зарабатывал на жизнь, обучая детей в английской колонии и помогая составлять счета, где позовут; он всегда был уверен, что получит кров в одном из этих домов, что считалось долгом гостеприимства. Мало иностранных предпринимателей живет в таком почтении и, я бы сказал, с такой напыщенностью, соответствующей характеру британских купцов.

Теперь я имею достаточно оснований подозревать его. Помимо прочего, он ежедневно терял мое доверие, а я также обнаружил, что у него имелись собственные предпочтения в отношениях с подрядчиками и с торговцами.

Когда у меня было что сказать офицерам, я использовал графа Разумовского как своего адъютанта, полагающегося мне на морской службе в России, и он сумел сделать так, что мои приказы стали приниматься с большим удовольствием и готовностью.

Офицеры и нижние чины теперь начали высказывать разные мысли относительно призовых денег, в ожидании скорых действий флота против неприятеля. Я представил Записку (Memorial) Ее императорскому величеству о разделе призовых денег в качестве поощрения офицерам и нижним чинам, советуя тот же порядок, что был в английском флоте. Я получил ответ от графа Панина, что императрица дала ему право сообщить мне, что я могу делить призы так, как я считаю правильным, поэтому до нашего отправления я принял решение, сколько призовых денег будет полагаться каждому, и обнародовал такой приказ:

От контр-адмирала Элфинстона, главнокомандующего военными кораблями Ее императорского величества в секретной экспедиции[436].

Понеже мне Ее императорское величество всемилостивейше чрез его высокопревосходительство графа Панина повелеть соизволила и дана власть о разделении призов, которыя от неверных получены быть могут по таким пропорциям, как я за благо разсужу, с тем предметом, чтоб всякаго человека ободрить в эскадре, то оное разделение имеет быть по нижеписанному:

Мне – 1/8.

Капитанам 1‐го и 2‐го рангов, капитан-лейтенантам, майорам солдатской команды, которые в комплекте на корабле, и всем командирам вооруженных судов, хотя б они и лейтенанты были, всем таковым – 2/8.

Лейтенантам, капитанам солдатской команды, которые в комплекте на корабле, лоцманам, лекарям и священникам – 1/8.

Мичманам, унтер-офицерам солдатской команды, которые в комплекте на корабле, и прочим того рангу, гардемаринам и кадетам – 1/8.

Боцманам, штюрманам, квартермейстерам и всем прапорщичья ранга, также и сержантам, и капралскаго ранга, и унтер-офицерам – 1/8.

Служителям и солдатам, денщикам, составляющим комплектную часть корабля, – 2/8.

Все офицеры и прочия служители, коя пассажиры, имеют притчины в тот клас, как нижние корабельные чины служители. А ежели оные офицеры и солдаты будут на кораблях исправлять должность, то им разделение учинено будет, как морским офицерам, а нижним чинам против морских нижних же чинов.

А понеже служба Ее императорского величества потребовать может, чтоб эскадра разделена была на разных службах, то в таком случае разсудливо есть, чтоб всякой корабль Ее императорского величества доволствовался по равенству, также в случае разлучки кораблей по какому-нибудь случаю, то сим велено доволствоваться по равенству, хотя б они и не в виду были друг от друга, а для лутчаго ободрения офицерам и служителям, которых ни на есть кораблей Ее императорского величества или вооруженных судов сверх вышеписанного разделения, имеет заплачены быть по дватцати рублей за каждую пушку тех неприятелских кораблей, которые наши суда возмут, разобьют, сожгут или каким нибудь случаем разорят. И оныя додаточныя денги могут раздовлены быть, как и вышеписанным тем одним кораблям, которыя, действително, в сражении с неприятелем были, а в таком случае я уступаю за пушки свою часть, также и вышеписанную мне назначенную осьмину тем офицерам и служителям, которые с неприятелем в сражении будут, и по списании сего приказу прибить в публичном месте и прочесть служителям[437].

Этот приказ должен быть зачитан командам на каждом корабле и его копии вывешены на кораблях на заметных местах, и с этого момента он вступит в действие.

Дан на борту корабля Ее императорского величества «Святослав» в гавани Портсмута 24 марта 1770 г.

Всем капитанам военных кораблей и судов Ее императорского величества. По приказу адмирала [перевел] Дж. Ньюман.

Для того чтобы поощрить рядовых, чьи субординация и хорошее поведение того заслуживали, я издал следующий приказ:

От контр-адмирала Элфинстона

Настоящим от вас сим велено передавать мне список тех моряков первого класса на кораблях, состоящих под вашим командованием, которые, по вашему мнению, способны выполнять обязанности нижних чинов для того, чтобы их продвигать на вакансии, которые могут случиться, и также предоставить мне список моряков второго класса и рекрутов, которые заслужили производства. Эти списки должны быть составлены без малейших предпочтений, только с учетом заслуг. Этот приказ должен быть прочитан командам кораблей и вывешен на всеобщее обозрение на основании настоящего распоряжения.

Дан на борту корабля Ее императорского величества «Святослав» в гавани Портсмута 24 марта 1770 г.

В это время я с удовлетворением получил следующее письмо от графа Панина:

Его превосходительству контр-адмиралу Элфинстону

Санкт-Петербург. 8/19 февраля 1770 г.

Я получил, сэр, и тотчас представил [императрице] письмо, которое Вы оказали мне честь написать 11/22 прошлого месяца, содержащее рапорты о состоянии Ваших кораблей. Ее императорское величество дала свою полную апробацию всему, что Вы сделали для удовольствия и поощрения Ваших людей, и также тем изменениям, которые Вы сочли полезным произвести на «Святославе» и для извлечения некоторой пользы от «Северного Орла». Видно, что Вы не имели иных целей, действуя на благо службы, и Ваши возможности высоко оценены. Вы никак не рискуете навлечь на себя подозрения за сделанные Вами выплаты и за те, что Вы еще сделаете войскам и офицерам. Я также имею честь распорядиться, чтобы Вы заплатили войскам и офицерам и более, вознаградив, когда они того заслуживают, за исполнение их обязанностей.

Ее императорское величество весьма одобряет то, что Вы выплатили им порционные деньги, соответствующие английским ценам, это справедливо; и настоящий приказ призван также послужить Вам на будущее в аналогичных случаях. С моей стороны будет излишне рекомендовать Вам помимо прочего оплатить довольствие, которое Вы требуете, для команды «Святослава» или для любого другого корабля из эскадры господина Спиридова, до получения отдельного распоряжения, поскольку Вы уполномочены выплачивать вознаграждения в соответствие с заслугами, и согласно величайшим основаниям Вам дозволили выплачивать уже обещанное жалованье и почитающееся задолженностью.

Для всех экстраординарных расходов, которые Вы собираетесь произвести в Англии, господин Мусин-Пушкин обеспечит Вас необходимыми деньгами, или Вы можете потребовать денег самостоятельно, выписав счета прямо на мое имя по соглашению с этим министром, или, при необходимости, произвести затраты того же рода. Вы возьмете их из суммы, которая была Вам выдана на экстраординарные расходы Вашей эскадры, также, при необходимости, Вы можете давать векселя на мое имя банкирам на месте с гарантией, что они будут полностью оплачены.

Мы оставляем на Вас, сэр, исполнение Вашего плана по усилению Вашей эскадры, используя транспортные суда, пригодные для последующего вооружения под российским флагом.

Во всех случаях предпринимайте необходимые предосторожности, чтобы не обидеть какое-либо нейтральное государство и следовать всегда пунктам Вашей Инструкции, в которой Вам предписывается обращаться по этому вопросу к генералу графу Орлову.

Я не могу закончить свое письмо, не заверив Вас в том, насколько я обязан Вам как министр, действующий в интересах службы, и как друг, который ради Ваших преимуществ и Вашего собственного удовлетворения самым настойчивым образом призывает Вас ускорить Ваши приготовления и Ваше прибытие к назначенному месту. Мы ожидаем с нетерпением узнать о том, что Вы высадили войска, что уже сами пребываете в назначенном месте, где Вы будете выполнять свои особые операции согласно приказам, которые Вы получили. Я абсолютно убежден, что Ваша добрая воля и усердие во имя интересов Ее императорского величества и ради Вашей собственной любви к славе побуждают Вас более, чем любое увещевание, и делают мои призывы излишними. Но Вы также можете быть абсолютно уверены, что они исходят только от меня как человека, который из любви к моей стране близко к сердцу принимает успех любого предприятия. С уверенностью в Ваших возможностях и также с величайшим расположением и дружбой остаюсь, сэр, верным и преданным слугой

граф Н. Панин

Моя эскадра к моему полному удовлетворению вся вышла в Спитхед, и я использовал последние моменты драгоценного времени, чтобы до отбытия оплатить множество счетов. Я был весьма озабочен тем, чтобы каждый был удовлетворен. Я едва мог найти время написать российскому двору в том стиле, в каком желал, но поскольку мое отплытие было именно тем событием, которого они так желали, я написал следующее письмо графу Панину:

Его превосходительству графу Панину

«Святослав» в Спитхеде, 28 марта/8 апреля 1770 г.[438]

Наконец я счастлив иметь честь сообщить Вашему сиятельству, что эскадра Ее императорского величества под моим командованием готова воспользоваться первым же попутным ветром. «Святослав» имеет вид, оправдывающий все произведенные затраты и заставляющий забыть о неприятностях, которые я с ним имел, что немало способствует моему удовлетворению и полностью соответствует моему мнению, что с самого начала вина за его неполадки лежала не на английском мастере-строителе, а на офицерах, которые по незнанию и неосторожности не знали, как разместить на нем балласт[439]. Корабль [теперь] был удивительно устойчив при выходе из гавани с первым порывом ветра.

Я нанял три транспорта, одному из которых я имел смелость дать имя в честь Вашего сиятельства, двум другим – в честь графа Чернышева и графа Орлова.

Надеюсь, что они оправдают мои ожидания и будут весьма полезны между островами Архипелага после того, как придут туда и будут правильно вооружены.

Есть много вопросов, с которыми я считаю своей обязанностью познакомить Ваше сиятельство, но не успеваю из‐за отсутствия времени. Я ожидаю корабль из Даунса, который возьмет на борт инвалидов и поврежденный порох, а также ненужные пушки и пушечные станки с «Северного Орла».

Нижние чины и рядовые[440] верфи Его британского величества показали превеликое усердие в исполнении работ при небольшом поощрении с моей стороны, которое состояло в том, что сверх обычной платы я утром и вечером выдавал им по пинте портера. Я надеюсь, что могу подтвердить, что они выполняли двойную работу по сравнению с той, что обычно выполняется для правительственных нужд.

Лекари и хирурги королевского госпиталя в Хаслере имели немало волнений и выказали величайшую заботливость и человеколюбие к больным, которые уже [поправились], перевезены на корабли и все чувствуют себя хорошо. Поэтому я счел своим долгом ради чести России выказать им знаки благодарности и одобрения и, написав им письмо с выражениями признательности, приложил к письму банкноту в 100 фунтов для докторов и главных офицеров королевского госпиталя.

Я заплатил всем офицерам их жалованье в английской валюте, чтобы они ничего не потеряли при обмене дукатов; их порционные деньги я выплатил авансом до июня, также я заплатил и их денщикам, хотя они и находились на суше, но я хотел со своей стороны дать всем поощрение, какое было в моих силах. Сухопутные офицеры получили все, что они хотели, и они это заслужили благодаря их хорошему и поистине офицерскому поведению. Во имя дальнейшего поощрения офицеров и рядовых я издал приказ относительно раздела призовых денег, что, как я узнал, вызвало всеобщее удовлетворение.

Для того чтобы покрыть затраты на переоборудование и снабжение продовольствием эскадры на 10 месяцев, были проданы по текущей цене золота 49 000 голландских дукатов, что позволило сэкономить по 9 пенсов с каждого дуката, так как евреи не дали бы больше 9 шиллингов за дукат, и выгода из этого будет принадлежать Ее императорскому величеству*, [на поле приписано:] *что означало экономию в £1837.50, которые я мог бы положить в свой карман и думали, что я так и сделал*.

Я получил присланные от господина Мусина-Пушкина векселя на мое имя на 10 000 фунтов стерлингов для предъявления в Ливорно, но решил, что для меня будет затруднительно получить по ним наличность, когда я прибуду в назначенное место; не хотел бы я иметь забот с деньгами, когда не предвижу возможностей их потратить, так как эскадра столь хорошо экипирована, что у меня не будет нужды в деньгах, кроме выплаты офицерам их порционных денег и приобретения вина для нужд эскадры, а прочим я надеюсь обеспечить себя за счет неприятеля. Поэтому я предпочту иметь кредит в Ливорно, Неаполе или Венеции или любом другом месте, которое сочтет Ваше сиятельство.

Капитан-лейтенанта Жемчужникова[441] я произвел в капитаны 2‐го ранга и назначил командовать «Северным Орлом». Капитан Поливанов отказался от этого места. Лейтенант Кривцов, который командовал пинком «Св. Павел», произведен в капитан-лейтенанты и назначен на то же место. Я поставил на пинк «Св. Павел» лейтенанта Безумова[442], так как на таких судах я намереваюсь создать трамплин для дальнейшего продвижения офицеров по службе и проверить их возможности для принятия более высокого командного поста.

Я приказал купить на все корабли пропорциональное количество платья и штанов из парусины для матросов и солдат, чтобы ради их здоровья и чистоты раздать людям вместо теплой одежды, таким способом я надеюсь полностью избавиться от их овчинных полушубков (Shouba), а также и сапог, не предназначенных для людей, выполняющих обязанности на реях.

Сведения о состоянии эскадры будут, если возможно, переданы вместе с ведомостями о расходах господину Мусину-Пушкину.

Имею честь оставаться Вашего сиятельства

Д. Э.

Его превосходительству Мусину-Пушкину

Портсмут, 10 апреля н. ст. 1770 г.

Я получил письмо Вашего превосходительства через мистера Калвера вместе с двумя пакетами, в которых, как я предполагаю, находятся векселя, но, как Ваше превосходительство увидит из письма к графу Панину, они будут мне мало нужны или вовсе не нужны, и помимо затрат, что они могут стоить правительству, они могут еще где-то пригодиться. Поэтому я намереваюсь вернуть их через мистера Тулмина.

Смысл данных мне инструкций таков, что я должен предпринять все возможные предосторожности, чтобы не доставить какой-либо обиды нейтральным державам. Как бы то ни было, многообразие дел, которые легли мне на плечи в настоящий момент, почти превышает мои возможности.

176 человек покинут госпиталь сегодня, из них 45 – инвалиды, которые должны быть отправлены на корабле, ожидаемом здесь от господ Томпсона и Питерса (Messrs. Thompson and Peters); на этом судне также должны быть увезены оставшиеся орудия и пушечные станки, а также боевые припасы, здесь оставленные, чтобы не беспокоить Ваше превосходительство после моего отбытия. Это дополнительная причина моего смущения, но из‐за того, что корабли не пришли раньше, я вынужден отправиться в Спитхед, поэтому я прошу прощения за это короткое письмо и имею честь оставаться Д. Э.

Лондон, 12 апреля н. ст. 1770 г.

Его превосходительству контр-адмиралу Э[лфинстону]

Я тешу себя надеждой, что это письмо застанет Вас [еще] в Спитхеде, чтобы затруднить Вас с векселями. Я прошу Ваше превосходительство, будьте добры, во-первых, распределить эти векселя между кораблями Вашей эскадры и, во-вторых, взять на себя труд написать несколько строк мистеру Ратерфурду[443] в Ливорно, чтобы он знал о том, что векселя разделены и, с другой стороны, чтобы он знал подпись Вашего превосходительства. В случае, если ни Вы, ни кто-либо на Ваших кораблях не попадут в Ливорно, письма будут отправлены не только в Венецию агенту нашего двора маркизу Маруцци, но также в несколько мест в Архипелаге, чтобы получить под эти векселя готовые деньги, сколько потребуется. Следствием всего этого будет то, что эти векселя будут более полезны, чем любые обещанные кредитные письма. Кредитные письма могут быть предъявлены только оговоренным лицам, тогда как по векселям деньги можно получить, когда пожелаете. Я только ожидаю Ваших писем и расходных ведомостей, чтобы отправить курьера в Санкт-Петербург, весьма желая в связи с этим утрясти и мои дела.

Перед тем как отпустить лоцмана, я отправил следующее письмо из Сент-Хеленс:

Его сиятельству графу Панину

«Святослав», идущий под парусами 2/13 апреля

Имею величайшее удовольствие сообщить Вашему сиятельству, что эскадра Ее императорского величества под моим командованием идет при попутном ветре, который, дай Бог, продолжится, так как я нуждаюсь в отдыхе, которого вовсе не имел на берегу: подготовка эскадры заставила меня во всем себе отказывать. В прошлом [письме] я обещал отправить Вашему сиятельству описание состояния эскадры, но смог только отправить Вам сведения о числе кораблей и об их силе[444], так как вовсе не имел времени. Я могу только сказать, что я сделал все возможное, чтобы они стали похожи на английские. Ведомости расходов пока составлены в общем, так как на частности не было времени. Я отправляюсь в море только с 5000 дукатов и серебряных риксдалеров (rix dollars)[445], которые я распределил внутри эскадры каждому капитану на случай разлучения, и только возместил себе 1000 фунтов, которые я израсходовал на сухопутные силы, поскольку я не видел иного случая возместить себе эти средства. Моя эскадра хорошо снаряжена, и это также послужило причиной, почему я отказался от 10 000 фунтов, которые господин Мусин-Пушкин послал мне[446].

Мой секретарь обещал мне время от времени делать точный и подробный отчет о расходовании средств, но когда я потребовал такой отчет, он дал мне только общую сумму на нескольких строках, в то же время он имел самоуверенность просить, чтобы я в своем последнем письме написал графу Панину, что я полностью удовлетворен его поведением, но я отказался и только удивлялся его безрассудству. Вместо того чтобы похвалить его, я добавил в постскриптуме моего последнего письма графу Панину о его наглом поведении в отношении меня и в целом моих офицеров, однако и это возымело мало последствий. Но я в состоянии теперь заставить его подчиниться, а он оказался в противовес своим ожиданиям далеко не в лучшем положении. Я считаю ниже своего достоинства выказывать ему какое-либо чувство негодования, но только холодность, к тому же он так и не подумал обучать моих сыновей русскому языку, поскольку от этого уменьшилась бы его значимость.

Мы подошли к Сент-Хеленс[447] в ожидании остальной части эскадры, но транспортные суда, по обычаю, все еще стояли на якорях, собирая оставшихся[448], а «Граф Панин» дал сигнал бедствия, который заставил меня немедленно отправить туда офицера с приказом не возвращаться без последнего оставшегося транспортного судна. Это принудило меня лечь в дрейф до 6 часов вечера при попутном ветре [и дрейфовать] до того момента, как они присоединились к нам.

В субботу [3]/14‐го мы увидели Портленд на северо-западе на расстоянии 2 лиг, в 8 утра дали сигнал судам, оставшимся позади, прибавить парусов и в полдень увидели пролив к NWbW. В 2 часа пополудни ветер переменился на юго-западный, но продолжал оставаться умеренным.

Воскресенье [4]/15 [апреля]. Был дан сигнал всем лейтенантам приказать раздать всем морякам и солдатам холщовое платье и штаны как подарок императрицы[449], и через несколько часов был дан общий сигнал к молитве. Весь тот день люди последовательно выбрасывали за борт свои засаленные овчинные тулупы и преобразились, став как будто представителями совершенно иной расы. Я думаю, что, собрав их вместе, можно сформировать столь превосходную команду, каких никогда не было на кораблях, они стали очень хорошими моряками, притом очень послушными.

Поскольку морские журналы очень скучны и за малыми исключениями излишне суховаты, я не буду утруждать читателя и испытывать свое собственное терпение пространными выдержками из них, но только передам обстоятельства самые примечательные.

Пятница [9]/20 [апреля 1770 г.]. Утром пинк «Св. Павел» и транспорт «Граф Орлов» присоединились к нам, и в полдень мы были в 17 лигах от мыса Лизард, свежие порывы ветра с северо-запада в 6 часов вечера, берем рифы наших марселей, в 7 часов ветер и волнение усиливались, приспустили фор-марсель, услышали, что за кормой один из кораблей эскадры выпалил несколько раз из пушек. Обстенили грот-марсель, пока судно не подошло на расстояние окрика. Как оказалось, палил «Северный Орел», стало ясно, что он дал течь, но мы не поняли, насколько много воды он набрал. В половине десятого вечера приспустили грот-марсель и всю ночь держались под нижними прямыми парусами. Стоя неподалеку от берега, в 5 утра получили сигнал, что «Северный Орел» находится поблизости. Когда заряжали пушку, чтобы дать [ответный] сигнал, оказалось, что ствол не почистили после пальбы, и одному из пушкарей оторвало руку[450].

Суббота [10]/21. В 6 утра увидели «Северный Орел» в 3 лигах от нас с подветренной стороны, он, без сомнения, удалялся, и вскоре после того, как мы его обнаружили, он поставил оба марселя и пошел по ветру, что им никак не помогло, если у них открылась течь. Они продолжали двигаться по ветру, не давая никаких сигналов бедствия и не поднимая своего флага. Я попробовал подойти к ним на какое-то время, но обнаружив, что они не уменьшают парусов и не выказывают никаких намерений остановиться, я приказал капитану дать сигнал, что желаю говорить с ними. Мы выпалили несколько раз, но они не обратили никакого внимания. Поскольку я понял, что все тщетно, не желая рисковать вернуться в порт, я поменял курс и встал носом к английскому берегу; к 8 часам утра «Северный Орел» пропал из вида.

[11]/22‐го в 2 часа пополудни увидели остров Уэсан в 8 лигах к северо-западу и к 8 часам вечера с трудом прошли его на ветре. Никогда ранее не имея возможности упражнять эскадру, на следующее утро я дал сигнал для испытания больших и малых вооружений в линии де баталии вперед. И потом каждое утро, когда позволяли обстоятельства, опять давался такой же сигнал для учений и сигналы встать на линию, если позволял ветер, не чиня помехи для продолжения плавания. Это сделало их довольно искусными к тому времени, когда мы вышли на долготу Менорки.

В субботу [17]/28‐го увидели землю между двумя мысами – мысом Ортегаль и мысом Финистерре. Я приказал поднять мой флаг на крюйс-брам-стеньге в то время, как остальные корабли Ее императорского величества подняли свои вымпелы, будучи вне пространства так называемых «тесных морей» [т. е. английских морских владений].

В час пополудни [корабль] «Не Тронь Меня» встал у нашей кормы и с него сообщили, что у них 3 фута воды в трюме из‐за того, что их цепная помпа вышла из строя. Мы убавили парусов и послали к ним шлюпку. Помпу вскоре починили, но английский лоцман, которого я к ним поставил, сказал, что они хотят зайти в Лиссабон. Он был удивлен тем, что так долго не было видно земли.

Это мне напомнило историю, которую мне рассказал мой секретарь, когда мы были в Северном море, чтобы показать, как они представляли себе, чем является Ла-Манш[451]. Когда в Северном море нас застигла непогода, он подслушал разговор двух матросов, один из которых жаловался на холод и сырость и сказал, что хотел бы оказаться в Английском канале. Когда опасность миновала, секретарь спросил их, как они думают, на что похож Английский канал, и они ответили, что предполагают, что он похож на канал в Кронштадте, через который корабли можно протянуть.

В 8 вечера взяли половину рифов марселя; грот-марсель был разорван из‐за неосторожности или незнания. Я приказал поставить другой, но они хотели подождать с заменой до рассвета, однако их желания не были удовлетворены, и до рассвета они путались, пока парус не был почти готов.

Понедельник [19]/30. Увидели мыс Рока, обычно называемый скалой Лиссабонской, в 11 утра наши плотники вернулись с «Не Тронь Меня» и сообщили, что корабль набрал всего 6 дюймов за 4 часа. Офицеры, казалось, хотели прогуляться по Лиссабону, и действительно, один из них спросил, не нужно ли нам запастись апельсинами, но им не повезло: погода была благоприятная и недостатка ни в чем не было.

Среда [21 апреля]/2 мая. Умеренная и ясная погода. Встретили английское судно, называемое «Danzick Packet» мастера Джорджа Хорсли. Они совершили очень длинный переход из Триеста в Адриатике и испытывали большую нужду в воде и провизии, чем мы их тут же и снабдили. В полдень – мыс Сан-Висенти N78°W на расстоянии 28 лиг.

Четверг [22 апреля]/3 [мая]. В 4 утра увидели мыс Спартель на барбарийском берегу к ESE на расстоянии 6 лиг, при хорошем свежем порыве подняли все паруса. В 9 утра мыс Спартель был на SSW. Я повернул к испанскому берегу, в полдень прошли мыс Европа и увидели английский коммодорский корабль, лежащий в новой верфи, и несколько кораблей в Гибралтарском заливе.

После того как мы покинули Гибралтар, ничего примечательного не происходило до [30]/11 [мая]. Хорошая погода позволяла эскадре упражняться, они быстро продвигались в стрельбе и стреляли так метко, как лучшие войска, хорошо стреляли и по мишеням, в особенности некоторые из рекрутов.

Пятница [30]/11 [мая]. В 4 утра увидели остров Сардиния, пройдя Менорку, но даже не увидев ее. В полдень залив Ористано был к северо-востоку и остров Сан-Пьетро к SSE.

Ветер переменчивый встречный, в 5 часов говорили с английской шнявой (snaw, snow), следующей из Сицилии, с нее нам сообщили, что греки в Морее присоединились к русским.

Воскресенье [2]/13. Слабый, но попутный ветер, в полдень остров Tauro был к NNE в 2 лигах, в 5 утра говорили с французской шнявой, с нее сказали нам, что 6 русских кораблей находятся в Морее и что греки примкнули к русским; что взяли с этой французской шнявы 6 пушек и она была вынуждена покинуть те места без груза и не забрав никакой провизии; что французские купцы покинули Морею и что турки убили английского консула в Салониках[452]. Они попросили у нас немного провизии, которую мы им и дали.

Понедельник [3]/14 [мая 1770 г.]. Ветер попутный умеренный, дал сигнал всем лейтенантам получить приказы[453], которые я приготовил для высадки на берег войск, когда мы прибудем к месту назначения, и, как я и ожидал, они привезли рапорты, что нуждаются в пресной воде. Они надеялись, что я зайду в Кальяри на Сардинии. Я ответил, отправив с офицерами следующий приказ[454]:

От его превосходительства контр-адмирала Элфинстона

Всем командующим кораблей и судов. Понеже наблюдение наибольшой умеренности в издержке имеющей на порученных вам караблях воды и дров есть всегда при нынешней экспедиции предмет крайней важности, а паче всего в настоящее время, того ради сим велено вам по получении сего приказу приказать произвесть каждому человеку на карабле вашем по две крушки воды на всякие 24 часа, включая и ту воду, которую с ромом на питие служителям смешается. Лекарям, однако ж, для больных произвесть воды по их требованиям. Вам же, господам командирам, велеть огонь погасить всякой день после полюдня в два часа и не разводить онаго опять ранее семи часов следующаго утра. Приказ сей, касающейся до воды, имеет быть в свою силу по времяни прибытия вашего к назначенному месту. Приказать же двум из лутчих ваших мичманов, чтоб попеременно всякой день присутствовали при выдаче воды вместо офицеров салдацкой команды, и держать вам дневной щет о воде, отпущенной поварам на варение пищи служителям.

Если бы я не приобрел паровых котлов мистера Ирвинса для приготовления пищи, то вода бы стала заканчиваться еще раньше. [В Англии] было проведено расследование полезности таких котлов, и я сразу же принял их и дал приказ разместить по одному на каждом корабле. Это имело еще одно весомое преимущество – спасало людей от цинги, имевшей фатальные последствия для людей эскадры адмирала Спиридова. Меня поражает, почему такие котлы не были приняты на Британском флоте.

Также был разослан следующий приказ[455]:

От его превосходительства контр-адмирала Элфинстона [командующим кораблей]

Когда штандарт поднимется с грот-брам-саленги, тогда приказать вам всему сухопутному войску изготовится съезжать с кораблей на берег с доволным военным припасом каждому человеку, а с провиантом на три дня. Послать вам все барказы и суда вашие к нижеписанным кораблям для принятия полевых служителей к высажению их на берег, а как скоро, что солдаты на барказах и судах сели, то дать вам знать о том подънятием ординарного юса с бизанзру, тогда штандарт снимается, а потом барказы имеют немедленно итьти и собраться у карабля в средине стоющаго и назначеннаго к прикрытию высаживания, по сем сигнал высаживания зделан будет, то есть молитвенной флаг с фор-брам-салинги при выстреле из двух пушек.

Приказы барказам и судам

Барказам «Саратова» и судам принять кирасир с их офицерами, имеющих собою кроме сумок своих никакого другого прибора.

«Нетронским» барказам и судам итить к судну «СантПавлу», принять с онаго полевых служителей и остаться при той должности, пока они не все высаживаны, и потом приехать к «Святославу» для других приказаний.

«Надеждевским» барказам и судам итьти к судну «Графу Чернышеву», принять с онаго полевых служителей и остаться при той должности, пока они не все высаживаны, и потом приехать к «Святославу» для других приказаний.

«Африкским» барказам и судам итьти к судну «Графу Орлову», принять с онаго полевых служителей и остаться при той должности, пока они не все высаживаны, и потом приехать к «Святославу» для других приказаний.

«Святославским» барказам и судам, которые уже не в употреблении, итьти к судну «Графу Панину» и оставаться при той должности, пока полевые служители не высаживанные, потом возвращаться к своему кораблю.

Господам командирам разпределить лейтенантов и мичманов по разным своих кораблей барказам и судам, которые лейтенанты и мичманы не должны сами выступать на берег, ниже дозволять служителям своим выступать, разве с тем единым намерением, чтоб помогать полевым при выступлении их на берег.

Никаких приборов офицерских, кроме чемоданов своих, не давать положить в барказах и судах, пока люди не все высаживаны, да и тогда того не делать без приказу; впредь каждому командиру велеть делать для каждого барказу и судна по две четыре[х] или пяти ведерныя боченки для воды или грога на питие служителям, а когда разсудится, что они весь день или долее от кораблей пробудут, тогда провиант и питье им выдавать прежде, как они сходют с корабля; и сию выдачу заблаговременно учинить, дабы служба умедлением не терпела.

Как скоро, что первая дивизия барказов и судов уже собралась близ кораблей, назначенных к прикрытию высаживания, тогда становит[ь]ся им фрунтом друг подле друга и таким порядком итьить под предводительством господина командора Барша, который всем сим управлять имеет, со вспоможением господ капитанов Бешенцова и Хметевскаго.

Барказы и суда имеют быть разделены на три дивизии, порядочно итьти к берегу, остатся при той дожности, пока все полевые служители не высаживаны, а возвращаться к провозным судам для досталных полевых служителей.

Господа капитаны имеют быть на разных своих шлюпках

В случае необходимости поддержать сухопутные силы в их высадке на берег или в любое другое время, вы должны приказать ряду лучших офицеров и матросов находиться в готовности сойти на берег с двухдневным запасом хлеба и свинины или говядины, с каждого корабля подготовить:

А как скоро, что они все высяжены, то быть им под командою офицера, командующаго сухопутным войском Ея императорскаго величества, им же изготовится съезжать в то самое время, как сухопутные служители изготавливаются, а когда пожелаю, чтоб и они съезжали, тогда подниму штандарт с бизанзру[456], потом немедленно всем барказы и суда подъехать к разным кораблям, которым они принадлежат, к принятию вышеписанных морских салдатов и к высяжению их со всевозможною поспешностью, а провозные карабли имеют на то послать свои барказы и суда к «Святославу».

Дан на борту корабля Ее императорского величества «Святослав» в море [3]/14 мая 1770 г.

Д. Э.

Капитанам кораблей Ее императорского величества и офицерам, командующим на транспортных судах

По приказу адмирала [перевел] Дж. Ньюман.

В пятницу [7]/18 мая в 10 часов утра говорили с французской полакрой, следующей из Константинополя, с нее сообщили, что большая российская армия находится всего в шестидневном переходе от Константинополя[457] и что 22 турецких военных корабля вооружены и готовы к отплытию, из них 12 – превосходные линейные корабли*. [На поле:] *Эти сведения оказались верными*.

В полдень мыс Матапан был 81ºN /31ºEast на расстоянии 67 лиг.

Воскресенье [9]/20 [мая 1770 г.]. В основном небольшой попутный ветер, в час всем малым судам дали сигнал идти вперед, приближаясь к берегу, в 7 часов сигналом призвали их возвращаться и назначили «Африку» и «Надежду» впередсмотрящими в ночное время. В 10 часов ночи дали сигнал изменить курс на 4 румба. Ночь была темной, а когда занялся день, увидели землю с севера к EbS. Это были острова Сапиенца и материк у мыса Матапан. В 5 часов отдали приказ на транспортные суда «Граф Панин» и «Граф Орлов» держаться впереди и подавать звуковые сигналы. В 9 часов увидели остров Сериго к ESE[458]. В 10 часов утра, будучи близко от мыса Матапан, дали условный сигнал для наших греческих друзей, остальные суда подняли английские флаги; мы увидели почти на самом мысе три полуразбитые шебеки, но не обнаружили никаких жителей. Здесь необходимо указать, что адмирал Спиридов взял с собой всех греческих лоцманов, числом 30 человек, за которыми послали по суше через земли жителей Мани, а у меня не было ни одного. Также граф Панин не мог мне указать место, где я должен был пристать, он назвал его Порт-Песно, порт, которого нельзя было найти ни на одной современной карте и где не было никаких следов жилья или порта, если не считать ручья, который мне показался именно тем местом. Это место (Porto Pesno[459]) отмечено только на старой немецкой карте[460], соответственно я был вынужден предпринять все меры предосторожности, чтобы высадить войска там, где места с дружественным населением, и обеспечивать им безопасность под прикрытием моих пушек, пока не получу вестей от графа Орлова. Их [Орлова и Спиридова] давно известили о моем прибытии, и они должны были выслать суда высматривать меня там, куда мы должны были прибыть. Это странное нерадение меня весьма смутило, однако в час пополудни мы прошли близко вокруг мыса, а в 4 часа увидели круглую башню, над которой был поднят белый флаг. Впервые входя в залив, мы не нашли места для якорной стоянки, малые суда при промере глубин не нашли их близко к берегу.

В 5 часов заметили человека, держащего маленький белый флаг, которым он махал, и три дымка от костров на равном расстоянии, что казалось частью условного сигнала[461]. Увидели нескольких человек на холмах, которые палили из мушкетов и делали нам знаки. Я отправил бот к берегу с целью найти место, приемлемое для высадки, они пристали, но никого не нашли, и я рассудил, чтобы они не сходили на берег и до темноты вернулись назад.

К этому времени мы оказались глубоко в заливе, более чем в семи лигах от мыса [Матапан], и оказалось, что на эти места не было сколько-нибудь подробных карт, без сомнения, потому что там не было ни торговли, ни городов[462]. Все, что нам оставалось к наступлению ночи, – это держаться к выходу из залива на месте, зацепившись якорями. Это мы и делали, как стало понятно утром. В 3 часа утра я отправил шлюпку еще глубже в залив, мыс Матапан был на SWbW, мыс [Сант-]Анджело – на NE½E и остров Сериго на SE½E. Последний вместе с мысом Матапан образовали залив. В 7 утра я вступил на борт фрегата «Надежда» и поднял свой флаг для того, чтобы войти в залив и выискивать место для якорной стоянки, приказывая эскадре оставаться на месте, а транспортам, за исключением одного, следовать за мной и идти на мелководье, если это потребуется. Мы не прошли и мили до того, как обнаружили клочок суши, который походил на остров около материка, это обещало якорную стоянку между ними, но при ближайшем рассмотрении «остров» оказался частью материка. Проверяя глубину вблизи этого места, я отправился на борт транспорта «Граф Панин», чтобы посмотреть, что откроется к северо-востоку бухты, там берег был ниже, и это обещало успех. Погода успокоилась, и я на своем боте смог рассмотреть, что находится за тем местом, которое выглядело как остров, но опять был разочарован. Я вернулся на «Надежду», чтобы перекусить, когда пришла шлюпка, отправленная к западной части бухты (которая больше похожа на залив) и возвращавшаяся, за ней шли небольшие суденышки под парусами. Примерно через час лодка была принята на наше судно, на ней оказались греческий лоцман, священник и 2 других грека. Они сообщили, что в глубине залива имеется обширная якорная стоянка около реки с хорошей водой[463]; что морской бриз редко достигает глубины залива, а берега его при этом очень высоки; что русские взяли Наварин, но потерпели поражение при Короне и Модоне; что Мисистра, или Древняя Спарта, находится в 4 часах марша от устья реки и была взята для императрицы греками, которыми командовал лейтенант Псаро[464], грек, но на русской службе; и что на 40 миль вокруг нет ни одного турка; что местные жители только просят оружия, чтобы выкинуть турок из Мореи.

В полдень я дал сигнал флоту выходить, дул отличный бриз с SSW, три греческих судна присоединились к нам, каждое было примерно стотонным и было вооружено 6 маленькими пушками на станках и некоторым количеством поворотных пушек. На них было полно людей. Они шли под нашей кормой и салютовали нам, многие поднялись на борт. Они меня уверяли, что здесь удобное место для спуска на берег и устройства лагеря для войск, безопасное под прикрытием пушек наших фрегатов. Теперь мы вполне осмотрели залив, где предстояло спустить якоря. Он имел именно такой вид, как нам его описали, поэтому я дал сигнал войскам приготовиться к высадке и отправил фрегаты вперед, чтобы они разместились достаточно близко к берегу, дабы прикрывать высадку, предпочитая вместе с тем не вполне доверять грекам и предпринять все те же меры предосторожности, как если бы мы были перед лицом врага.

При мне были около 300 греков на случай, если они вознамерятся нас обмануть. В 4 часа пополудни эскадра вся встала на якоря в боевую линию при глубине 17 морских саженей в 2 милях от берега, фрегаты и транспортные суда – на глубине 6 и 7 саженей и на расстоянии пушечного выстрела от берега. Как только мы встали на якорь, был дан сигнал войскам к высадке на берег согласно приказам от 14 мая. Меньше чем за два часа все оказались на берегу, где они всю ночь простояли под ружьем; на следующий день мы спустили на берег их экипировку и некоторые полевые орудия с соответствующими припасами, и к ночи они сделали очень удобный лагерь, который казался столь же хорошо устроенным, как если бы они находились на берегу месяц. Там оказались несколько больших складских строений, которые они заняли в первую ночь, одно послужило магазином, другие были заняты боевыми припасами и провизией; они защитили артиллерию фашинами, и я приказал спустить 100 морских солдат на берег для охраны. Майор барон фон дер Пален занял небольшую деревню, называемую Эстафано, в трех милях от места высадки, на дороге, ведущей в Спарту[465].

В полдень я увидел множество греков – мужчин, женщин и детей, которые принесли на берег овец и разные виды закусок (refreshments), таких как фрукты и овощи, и образовали что-то наподобие рынка, но больше отдавали, чем продавали, [наши] простые люди обменивали их продукты на свою солонину и сухари, которые грекам очень понравились, а офицеры платили им золотом и серебром[466].

Я спустился на берег в мундире, подняв мой шелковый флаг на носу бота, и был принят с почтением. Вскоре меня окружили множество жителей, многие, судя по платью, казались людьми важными; мой греческий переводчик сказал мне, что они жаждут поцеловать мне руку и через меня выразить свое повиновение императрице. Я принимал их поэтому под имперским штандартом, пока около 50 из них целовали мою руку, вначале ударяясь о нее лбом. Сразу после этого греки положили к моим ногам двух телят, фрукты и вино – больше, чем могло уместиться в моем боте; я предложил и настаивал на оплате этого, но мой переводчик сказал, что деньгами я нанесу им оскорбление, что так принято встречать в их стране гостей и что это подарок от главы магистрата Эстафано.

После этого я дал некоторые распоряжения относительно защиты припасов, так как, хотя греки и были к нам весьма дружественны, они, казалось, были предрасположены, чтобы вольно относиться к тому, что им не принадлежало. Большинство из них выглядели очень несчастными и были бедно одеты. Я раздобыл проводника, чтобы он сопроводил с письмом к графу Орлову офицера – капитана Кнорринга[467] из пехоты, на которого пал мой выбор.

Среда, [12]/23 [мая]. Когда я уже занимал место в своем боте, чтобы вернуться на корабль, ко мне подошли два грека, запыхавшихся и валящихся с ног от усталости. Они принесли весть, что турецкий флот находится в Наполи ди Романия, что он пришел туда 17‐го числа, и один из них сказал, что когда он взобрался на вершину большой горы, он увидел 8 парусных судов, приближавшихся к заливу Наполиса, три из которых казались столь большими, как самый большой из моих кораблей. Тот же человек предложил отправиться при мне лоцманом, и это служило подтверждением его сведений. Поэтому я взял его с собой. Я оставил одного офицера, чтобы он проследил, как все шлюпки до наступления ночи вернутся на корабли. В этот приезд мы запаслись, как смогли, в большом количестве водой. Когда я в первый раз сошел на берег, я отправил офицера к лейтенанту Псаро в Спарту, желая, чтобы он послал гонца с сообщением о нашем прибытии к графу Орлову. Поэтому я немедленно принял решение отправиться на поиски турок в надежде напасть на эти 8 кораблей.

Пока я обедал, на борт поднялся греческий купец и попросил поговорить со мной, он принес мне следующее послание от лейтенанта Псаро из Спарты:

Рапорт его превосходительству контр-адмиралу Элфинстону

С выражениями моего нижайшего почтения Вашему превосходительству имею честь представить Вам рапорт, что я в Месистрии [Мистре], или Древней Спарте, город захвачен и удерживаем для Ее императорского величества, и сообщить Вам о великом преимуществе, которое Ваше счастливое прибытие должно произвести и уже придало великую храбрость местным жителям вообще, а для меня стало величайшим из возможных удовольствий.

Мне сообщили, что Ваше превосходительство запрашивает лошадей, и я берусь прислать столько, сколько возможно. По желанию Вашего превосходительства я отправляю курьера к графу Орлову и дал ему человека показать дорогу.

Я получил новости из Наполи ди Романия о приходе туда одного очень большого военного корабля, трех вооруженных шебек и пяти полугалер под командованием мавра по имени Зефер-бей. Эти новости принес господин Леонардо Папазоли[468], грек, один из главных людей в городе, он говорит по-французски и сообщит Вашему превосходительству все возможные сведения о делах в Морее; он будет следовать Вашим приказам.

Имею честь оставаться с глубочайшим уважением

Вашего превосходительства верный и преданный слуга

А. Псаро, лейтенант флота.

Это письмо утвердило меня в намерении отправиться [в залив Наполи ди Романия] и попробовать встретиться с турецким подкреплением. Господин Папазоли остался и обедал со мной, с ним я отправил следующее письмо:

Лейтенанту Псаро, командиру в Мисистре

«Святослав» на рейде Эстафано

Сэр,

Я совершенно искренне поздравляю Вас с успехом оружия Ее императорского величества в Морее; я уверился, что неприятель находится при Наполи ди Романия и спустил на берег все сухопутные силы и артиллерию; я должен был ожидать здесь, пока я не буду иметь чести увидеть графа Орлова или услышать вести от него, но я не могу и подумать, чтобы ожидать и минуты с того момента, как Вы подтвердили новости о том, что неприятель находится поблизости и что другое подкрепление ожидается из Константинополя, чему я надеюсь воспрепятствовать. Я не смогу отплыть до завтрашнего вечера с ветром, дующим с материка, но отправлю малые суда ожидать нас у мыса Анджело на случай, если эти неприятельские корабли выйдут, узнав о том, что я нахожусь здесь. Я весьма Вам, сэр, обязан за доставленные сведения и надеюсь, что адмирал Спиридов и его эскадра в полном порядке. Мы прибыли сюда от Спитхеда за 37 дней и за 28 [дней прошли] от острова Уэсан.

Ваш, сэр, преданнейший

Д. Э. [469]

В то же время я отправил капитана Кнорринга со следующим письмом к его сиятельству графу Алексею Орлову:

«Святослав», на рейде Эстафано. 12/23 мая 1770 г.

его сиятельству графу Алексею Орлову

Настоящим я имею честь сообщить Вашему сиятельству, что после прохода от Спитхеда, занявшего 37 дней, я высадил на берег войска и боевые припасы, греки выражают нам сильнейшее дружелюбие. Я выгрузил только 10 бочонков пороха, так как командир сухопутных сил больше не просил. Безусловно, я должен был бы ожидать здесь до тех пор, пока не получу вестей от Вашего сиятельства, но у меня имеются совершенно точные сведения о том, что неприятель находится в Наполи [ди Романия], и о том, что к нему прибывает подкрепление из Константинополя, чему я намерен воспрепятствовать, и не останусь здесь до получения от Вас ответа на это послание, так как я попробую уйти отсюда как можно раньше. Я оставлю здесь фрегат Ее императорского величества «Надежда», чтобы ожидать Ваших для меня приказов и чтобы обеспечивать наземным силам то, что может им потребоваться. После того как я нанесу визит в залив Наполи ди Романия, и [если] не повстречаюсь там с неприятелем, а также после получения ответа от Вашего сиятельства я буду продвигаться для блокады входа в Дарданеллы, согласно моей инструкции.

Я привез с собой для Вашего сиятельства 2 сундука и сверток, 12 ружей с нарезными стволами (riffled barrell musquets) и 100 000 рублей с письмами от всех Ваших братьев.

С разрешения Ее императорского величества я взял с собой в качестве волонтера*, [приписано:] *и он солдат*, представителя первейшей британской фамилии графа (Earl) Эффингема, чтобы он служил под началом Вашего сиятельства[470]. Я приказал командирам сухопутных частей поставить милорда главой всех греческих волонтеров. Со мной также находятся два волонтера, которые останутся с графом Эффингемом до получения приказов Вашего сиятельства. Я прошу разрешения рекомендовать этих двух последних под Ваше покровительство, чтобы Вы назначили им жалованье и ранг, какой сочтете нужным. Лейтенант McGuiron[471] предъявляет сертификат о его службе в последнюю [т. е. Семилетнюю] войну в Германии, мистер Стейплтон[472] не служил ранее, но является молодым джентльменом из хорошей семьи и, кажется, имеет верный настрой стать хорошим офицером. Они оба были направлены ко мне господином Мусиным-Пушкиным, а первый был также мне рекомендован моим другом. Я искреннейшим образом поздравляю Ваше сиятельство с успехом оружия Ее императорского величества при взятии Наварина и тешу себя надеждой на то, что предстоит славная кампания и на суше, и на море.

Ночной телеграф Джона Элфинстона

В ожидании известий от Вашей светлости[473] по возможности из‐за того, что я первым оказался на этой моей позиции и чтобы маленькие греческие суденышки могли подходить без опасений, я бы был рад иметь соответствующий манифест на греческом языке, чтобы, где необходимо, его распространять. Я искренне желаю Вам всяческого здравия и успеха и имею честь уверить Вас в искренней преданности.

Покорный слуга Вашего сиятельства

Д. Э. с самыми искренними [чувствами].

/P. S./ Я отправил письмо адмиралу Спиридову с бароном фон дер Паленом.

В половине пятого пополудни был дан сигнал готовиться к отплытию. К нам на борт прибыло такое количество греков, продолжающих приносить нам известия о турках, что морякам не хватало места делать свое дело. На утро следующего дня был дан сигнал передать всем лейтенантам следующие приказы, которые, как я думал, были весьма необходимы в это время, хотя они не слишком понравились некоторым из тех, к кому были обращены.

От контр-адмирала Джона Элфинстона, главнокомандующего эскадрой военных кораблей Ее императорского величества

Поскольку абсолютно необходимо в это особенное время каждому офицеру быть внимательным и бдительным к каждой мелочи в их обязанностях, им следует в точности исполнять следующие приказы[474].

Когда сигнал учинен будет, чтоб изготовится в сражение, тогда приказать вам на каждом деке зарядить две пушки в каждой во оных с одним книпелем[475], и все книпели собрать ко оным пушкам, а сии пушки всяка прицеливать на неприятелской корабль в фор и грот мачты во все то время сражения или пока мачты не сломаете того корабля, с которым вы в сражении будите, а когда сие учинено, то есть мачты сломлены, то идти к другому караблю, и онаго мачты сламывать, дабы он в несостоянии был убежать. Разорение или сломление одной мачты онаго доволно будет. Все протчия пушки заряжать вам на первой лаг двумя ядрами, а ежели потребно будет, чтоб вы картечами выстрелили, то других ядер не класть вместе с картечами, ибо те ядра мешают. Действие тех картечь – важнейжее дело всех афицеров во время сражения есть, чтоб предупредить всякой шум и смятение между народами, иметь должно смотреть прилежно, чтоб пушки очень исправно прицелеваны были, ибо ничто столко не ободрит неприятеля, когда из наших пушек выпалено будет без действия, напротив того, ничто столко не приведет в робость неприятеля, как наши ядра все действие имеют. Афицерам всегда прилежно надобно смотреть, чтоб много на палубе пороху не было, а столко онаго иметь, чтоб остановки не было, и велеть служителям, которыя назначены к разноске пороху быть, чтоб оне стояли на другой стороне сражения, и часто велеть палубы мочить швабрами, дабы разсыпанной порох не мог чем возжечись, от чего не мог бы весь корабль опасности подвержен быть, и к пушкам, из которых книпелями палено будет, приставить хороших и искусных изо всех лутчих кананеров, потому что от исправнаго прицеливания тех пушек весма много да и по всегда зависить может, наконец из самаго начала Роси[й]скаго флота никогда не удалось такой знатной случай, как нынешной, дабы предавать славу роси[й]скому флагу, того ради подлежит каждому афицеру употреблять все возможные свои проворства, мужество и благоразумие и тем доказать свету, что они ни в чем не уступают своим однородцам и в сухопутной службе, а дабы оне способне могли победить неприятеля, должно им точно наблюдать вышеписанныя приказы и инструкции.

Дано на борту корабля Ее императорского величества «Святослав» на рейде Эстафано [12]/23 мая 1770 г.

Капитанам соответствующих судов.

Во вторник [13]/24 мая в час пополудни был дан сигнал сниматься и в три встать под паруса, маневрируя на рейде при очень слабом ветре, оставив «Надежду» на месте ожидать команды от графа Орлова. В половине четвертого пополудни господин Папазоли привез нам письмо греческого епископа из Наполи ди Романия, которое господин Папазоли перевел на французский: «Я Вам сообщаю, что нынешним днем в Наполи ди Романия прибыл капудан-паша[476] с 22 судами, 12 из которых остаются при Наполи, а 10 в море. Они по прибытии выпустили более 500 зарядов. Я подумал, что мне необходимо послать Вам это сообщение, чтобы [турки] не застигли врасплох недавно пришедшие сюда российские корабли лежащими на якорях и даже не сожгли их из‐за того, что они [русские] не получили вовремя эти сведения».

Это сообщение заставило меня изменить мое прежнее решение оставить «Надежду», и я приказал ей следовать за мной, загрузив на борт больше пороха. Я отправил наши шлюпки на помощь «Саратову», который из‐за безветрия не мог отойти от берега.

В 11 утра мы продолжали выходить из залива при очень малом ветре.

В пятницу [14]/25 [мая] первый слабый ветер, сначала отличная погода, потом спокойно. В час пополудни увидел полакру около острова Сериго, дал сигнал «Не Тронь Меня» гнаться за ней к юго-востоку.

В 8 вечера увидел, как «Надежда» под парусами выходит из залива. Дал сигнал «Не Тронь Меня» прекратить преследование. В 8 утра три греческих судна, которым я дал порох, заряды и несколько мушкетов, присоединились к нам.

Суббота [15]/26 [мая]. В первой половине дня слабый ветер, с середины дня и позднее – переменчивый. В час пополудни приказал греческим фелукам гнаться за лодкой, следовавшей от Сериго к мысу Анджело, и в четыре часа они привели лодку с греками, которые говорили, что собирались привезти своих жен и семьи в Сериго, что они видели две турецкие полугалеры, которые должны были препятствовать прибытию греков с Кандии, и они требовали от губернатора выдать некоторые греческие семьи, которые покинули Кандию. Поскольку ветер был слабым, я отправил против них [т. е. против турецких полугалер] отряд морских солдат [морской пехоты] на трех греческих судах попробовать неожиданно ночью отрезать турок от берега, но в 9 утра они вернулись, сообщив мне, что неприятельские полугалеры ушли утром прошлого дня, когда увидели наш флот; что там были 4 полугалеры, принадлежащие Кандии, которые простояли там 20 дней*. [Приписано на поле:] *Адмирал Спиридов с того момента, как он безопасно добрался до Наварина, никогда не посылал даже малого своего суденышка в крейсирование или на разведку, и, если бы моя эскадра не прибыла, не стала искать неприятеля и не напала бы на него, они [русские] бы были заблокированы в Наварине и все взяты в плен или разбиты, так как в намерение неприятеля входило после получения подкрепления из Константинополя вернуть себе Наварин*. В 10 утра «Надежда» присоединилась к флоту.

Воскресенье [16]/27 [мая]. Первая половина дня – легкий ветер, в середине дня и позднее – ветер шквалистый, с порывами. Мы подняли все паруса и спешили к Наполи.

В 2 часа пополудни шлюпка с «Надежды» привезла ко мне на борт курьера со следующим письмом от графа Алексея Орлова:

Сэр,

с превеликим удовлетворением я узнал о Вашем счастливом прибытии[477]. Имея важные сведения, которые должен Вам сообщить, и [дабы] поговорить о делах, я прошу Вас приказать взять все наземные силы на борт и чтобы Вы прибыли к нам со всей Вашей эскадрой. Помимо хорошего порта Вы найдете людей, высоко ценящих Ваши заслуги; в то же самое время Вы найдете и меня – человека, который с нетерпением ожидает увидеть Вас, завязать с Вами знакомство и на словах обговорить волю нашей Великой Государыни. Ваш покорный слуга

граф Алексей Орлов.

Написано на берегу*. [На поле комментарий Элфинстона:] *Похоже, что у этого места на берегу не было названия*.

К моменту, когда это письмо было переведено, ветер усилился так, что я не мог отправить ответа до следующего утра, когда курьер был послан на берег на одной из греческих лодок со следующим письмом:

Сэр,

Вчера после полудня я имел честь получить письмо Вашего сиятельства от 13/24-го, курьеру потребовались три дня, чтобы доставить его. Ваше сиятельство, я надеюсь, прочитали уже мое письмо от 23-го, которое я Вам отправил с капитаном Кноррингом. Ваше сиятельство из этого письма увидит причины, по которым я не дождался удовольствия видеть и советоваться с Вашим сиятельством во благо службы Ее императорскому величеству, что было моим намерением.

Если Ваше сиятельство хочет получить сухопутные части морем, нет ничего проще адмиралу Спиридову послать несколько его кораблей с половинным комплектом, чтобы их доставить, так как расстояние до них меньше 24 часов плавания и есть безопасное место, чтобы причалить. Ваше сиятельство, соизвольте учесть, что я направил приказы капитану «Надежды» оставаться с его кораблем [в заливе] до тех пор, пока он не получит Ваших приказов для меня, но вскоре после того, как я поднял паруса, я получил свежие сведения за подписью греческого епископа, что капудан-паша прибыл в Наполи с 22 судами, 12 из которых остаются [в Наполи] и 10 – в море, и что после своего прибытия они сделали 500 выстрелов из пушек. Я понял, что там стоят все морские силы османов, а потому счел благоразумным приказать «Надежде» следовать за мной после того, как с этого фрегата спустят на землю часть провизии для войск и часть пороха, но они задержались, выполняя эти свои обязанности, и только сейчас этот фрегат присоединился ко мне, но с фрегата отправили Вашего курьера на их шлюпке, из‐за чего мы еще простояли в ожидании и дали время четырем полугалерам сбежать из Сериго, где те стояли 20 дней. Я слышал, что французская полакра ушла из Сериго с сообщением в Наполи, когда с нее увидели наш флот.

Мне представляется, что теперь слишком поздно [возвращаться], так как мы обогнули мыс Анджело на хорошем ветре, и я надеюсь прислать хорошие новости, после чего, если Ваше сиятельство захочет, чтобы военные части были Вам доставлены и адмирал Спиридов не соизволит их доставить, если я буду в состоянии, я пришлю для этой цели суда. [Зачеркнуто:] *Я на столь долгое время был задержан в портах, чтобы даже помыслить связать себе руки в гавани, когда даже такую свою маленькую эскадру я мог бы хорошо использовать для службы Ее императорскому величеству*.

Я не сомневаюсь, что, если бы мне посчастливилось разбить турецкий флот или только его часть, стоящую при Наполи, это подняло бы дух морейских греков, равно как и ввергло бы турок в уныние. Имею честь оставаться преданным и покорным слугой Вашего сиятельства

Д. Э.

В 8 утра мыс Анджело находится [по склонению компаса] на NW, а остров Спеце – на ENE. Весь флот на всех парусах идет к заливу Наполи ди Романия, увидели остров Беллапола по правому борту.

С этого момента я представлю читателю Журнал, веденный на квартердеке [т. е. Шканечный журнал] с момента, когда мы впервые увидели неприятеля, как наиболее достоверный и беспристрастный документ, в котором поведение некоторых командиров, находившихся в моем подчинении, предстанет в столь необычном свете, что удивит моряков всех стран.

Заметки, сделанные на квартердеке корабля Ее императорского величества «Святослав», с момента, когда показался Оттоманский флот в заливе Наполи ди Романия, до того, как мы потеряли его из виду около острова Зея, с описанием других действий, к тому относящихся; составлены Джонсоном Ньюманом, присяжным переводчиком Коллегии иностранных дел[478]

Воскресенье, [16]/27 [мая]

В 11 часов утра мичман с саленга прокричал, что увидел паруса двух больших кораблей прямо впереди нас. Через несколько минут увидели их со шканцев, и эскадре даны сигналы приготовиться к сражению и всем гнать за неприятелем. Поставили наши грот-брамсели и фоки. В 11.21 увидели еще два неприятельских судна. «Саратов» пока не подчинился сигналу гнать, хотя получил его полчаса назад, в 11.50 [снова] дали «Саратову» сигнал гнать; в полдень на «Саратове» все еще не поставлены ни грот, ни стаксели, ни драйвер, его грот-брамсель был наполовину спущен, выстрелили из мушкетов по «Саратову» из опасения поднять тревогу у противника, стреляя из большой пушки[479].

Понедельник [17]/28 [мая][480]. В 12.12 пополудни «Саратов» все еще не поставил паруса; мы палили из мушкетов по «Африке», но этот фрегат не исполнял приказа о погоне. Мы выстрелили повторно, потому что фрегат «Африка» не поставил свои стаксели и грот-брамсели, паруса на стеньгах все еще зарифлены, в 12.30 они шли только при драйвере.

Адмирал окликнул пинк «Св. Павел» и приказал подойти под корму «Саратова» и передать приказ поднять на свой страх и риск все паруса, какие имеют.

Вахтенный офицер по приказу адмирала прокричал «Африке» отдать рифы и поднять все паруса.

В 12.42 на «Саратове», как только «Св. Павел» говорил с ним, установили драйвер, в 12.55 увидели еще два паруса и в 1 час 04 минуты пополудни увидели еще три паруса. «Саратов» наконец поднял все паруса за исключением стакселей и бовен-блинда.

В 2 часа 03 минуты пополудни увидели еще 4 корабля неприятеля и в 2.30 еще три. Теперь на виду были 17 кораблей, восемь из которых оказались линейными. В 2.45 пополудни «Саратов» поднял свой грот и спустил свой фор-бом-брамсель. В 2.56 мы выпалили из пушки, чтобы заставить «Саратов», «Не Тронь Меня» и «Надежду» следовать сигналу, который был дан, гнать к северо-западу. Когда «Саратов» не последовал сигналу, мы повторили сигнал, и «Саратов» установил вновь паруса. Выпалили еще раз, повторяя сигнал. В 3 часа 02 минуты пополудни ближайший неприятельский корабль остановился в ожидании, так как остальные не вывешивали флагов – выпалили в него один раз из носовых орудий, чтобы увидеть, покажут ли они нам свои флаги. В 4.03 пополудни очень большой корабль с подветренной от прочих стороны установил полосатый турецкий флаг над фор-брам-стеньгой и был под всеми парусами, чтобы присоединиться к его эскадре.

В 4 часа 20 минут «Саратов» и «Не Тронь Меня», которые шли впереди нас по правому борту, вдруг сменили курс и прекратили погоню, хотя для всех оставался общий сигнал продолжить преследование. Адмирал приказал на это выпалить в них 18-фунтовым ядром со среднего дека с приказом по возможности попасть в них и в 4.34 спустил наш английский флаг, который был поставлен, чтобы держать неприятеля в ожидании; он поднял наши настоящие флаги, выстрелил в «Не Тронь Меня», чтобы там прибавили парусов, и в 4.37 пополудни «Не Тронь Меня» с наветренной стороны подошел к неприятелю; в 4.41 «Не Тронь Меня» сделал поворот фордевинд так, чтобы ветер дул с левого борта, но там не прибавили парусов; несколько неприятельских судов все еще находились с подветренной стороны от остальных. «Не Тронь Меня» и «Надежда» лежали под своими поднятыми нижними прямыми парусами, но без установленных стакселей. В 4.57 увидели еще пять кораблей неприятеля, поворачивающих на ветре, чтобы присоединиться к их флоту.

Отправили лейтенанта и 20 солдат на борт транспорта «Граф Чернышев». В 5.30 пополудни неприятель дал сигнал и стал выстраивать сомкнутую линию, подняв флаги; оказалось, что там два адмирала и один вице-адмирал.

В 5.36 [фрегат] «Надежда» подошел с наветренной стороны между «Не Тронь Меня» и «Саратовом», в то же самое время крайний корабль неприятеля спустился под ветер. После этого дали сигнал общей погони. «Не Тронь Меня» и «Надежда» не исполнили его. Дали им отдельные сигналы в 5.54. Один из неприятельских кораблей дал бортовой выстрел по «Саратову», но «Не Тронь Меня» не пошел ближе к кораблю; в 6 часов пополудни «Не Тронь Меня» и «Надежда» остановились. Повторили сигнал погони. «Не Тронь Меня» и «Саратов» подошли ближе к неприятелю. В 6.06 «Не Тронь Меня» начал бой, также и «Надежда», но фрегат – на слишком большом расстоянии для стрельбы. В 6.12 пополудни вице-адмиральский и еще один корабль неприятеля отошли, дважды дав бортовые выстрелы по нашим кораблям.

Наш корабль [т. е. «Святослав»] был на расстоянии неприцельного пушечного выстрела со всеми поднятыми парусами, и «Африка» – по нашему левому борту. В 6.15 неприятельский вице-адмиральский корабль либо спустил свой брейд-вымпел, либо его фалы были сбиты при стрельбе. «Саратов» дал бортовой выстрел по корме одного из адмиральских кораблей, выстрел был, по-видимому, точным. Неприятель казался сильно сконфуженным. Вице-адмирал поставил фок и быстро стал уходить.

[Фрегат] «Африка» уменьшил паруса, подняв свой фок, хотя был позади нас. В 6.45 они направились прочь к западу прямо от неприятеля, давая бортовые выстрелы в море в пустоту.

В 6.50 вечера адмирал счел, что пущенный из гаубицы снаряд может долететь до носовой надстройки; выпалили дважды, но ядра падали около корабля их главного адмирала, которого мы обеспокоили так, что он понесся прочь на всех парусах, чему последовали и все остальные неприятельские корабли.

Когда обе стороны прекратили пальбу, мы подошли к нашим кораблям, которые были впереди, и сформировали линию баталии, задействовали все паруса, какие могли, чтобы гнаться за неприятелем, который, как мы обнаружили, уходит от нас. Сигнал встать на траверзе на линию баталии был повторен, но ни «Африка», ни «Не Тронь Меня» не послушались, они, напротив, дрейфовали с поднятыми нижними прямыми парусами и обстененными верхними.

В 7.33 вечера дан сигнал гнать за неприятелем, который теперь был более чем в полутора лигах от нас впереди и на всех парусах шел к правой стороне залива. Нам в спину дул очень слабый ветер, мы продолжали время от времени палить снарядами и зажигательными бомбами [брандску́гелями] – но мало продвигались вперед[481].

Адмирал рассудил, что лучше ему не стоять далее в глубине залива, опасаясь, что неприятель выведет суда в море ночью, а берег был высокий, поэтому также лег в дрейф носом на восток; на рассвете увидели все неприятельские корабли, которые из‐за безветрия застряли у берега при Наполи на расстоянии двух лиг.

В 3 часа ночи был дан сигнал лечь в линию де баталии. Ветер очень слабый, тогда как перед нами были 10 кораблей и турки с их галерами впереди кораблей с очень большими ботами, которые двигали по 20 гребцов. [Перечеркнуто:] *Отправил гонца на берег в Наварин, чтобы сообщить графу Орлову и адмиралу Спиридову о силе неприятеля и его расположении, гонцом был один из наших морских офицеров, а двое греков при нем проводниками*.

В 4.17 утра увидели 24 больших и малых неприятельских судна близко к берегу. В 6 утра подул бриз с материка. Неприятель и мы продолжали поворачивать к наветренной стороне, но ветер был очень слабым. Неприятель, не оправившийся от паники, не погнался нас атаковать, что теперь они бы могли с легкостью предпринять, при попутном-то ветре.

В 7 утра дали сигнал лавировать против ветра вперед в линии. Получили с курьером письмо от графа Орлова и ответили ему, ознакомив с положением дел и силой противника; отправили морского офицера для объяснения, так как я [Элфинстон] успел только продиктовать короткую записку.

В 9.04 ветер весьма тихий, дали сигнал вооруженным баркасам и транспорту «Граф Панин», на которых были гребцы, взять наш корабль на буксир в надежде подойти достаточно близко, чтобы обстрелять неприятеля. В 11 утра пришел бриз с моря; мы вытянулись в линию и начали подходить к неприятелю. [Фрегат] «Надежда» не подчинился сигналу, хотя сигнал был дан уже час назад. Мы должны были всей эскадрой наступать на противника.

В 11.55 турецкий адмирал утянулся вглубь бухты и остальные неприятельские суда последовали за ним под прикрытие фортов. Как только они легли на якорь, главные корабли повернулись своей палубной артиллерией в нашу сторону, и в полдень они все стояли на якорях.

Вторник [18]/29 мая. 12.30. Наша эскадра идет в линии де баталии вперед, так как ветер достаточен, чтобы идти при марселях и фоках. Обнаружилось, что неприятель расположился весьма защищенно, прикрытый фортом Палнита[482], который расположен на маленьком островке, и двумя другими фортами, находящимися на холмах.

Адмирал [Элфинстон] решил их атаковать на ходу под парусами, и если удастся, палить по ним из гаубиц и поджечь. Когда мы прошли первый форт, адмирал приказал гаубицам на баке палить навесным огнем, что заставило турок, которые не ожидали, что ядра будут летать у них над головами, поменять положение. В 3 часа 45 минут пополудни мы сформировали линию по левому борту, лавируя против ветра и находясь на перпендикуляре неприятеля, который дал пушечный сигнал из форта Палмето[483]; необычайное число людей тотчас появилось в их фортах и на батареях. Два адмиральских корабля и две батареи палили в нас, большинство ядер ложились около нас в воду и перелетали через нас, когда эскадра отвечала им пальбой. Главные 8 кораблей неприятеля палили медленно и очень регулярно, мы миновали их вновь при другом повороте, обмениваясь выстрелами, и когда мы подошли к фортам, то попали под их встречный огонь, но очень мало ядер в нас попадали, так как эти форты были расположены столь высоко. Когда мы их проходили второй раз, один из наших снарядов упал около штаг фок-мачты корабля, стоящего в центре их линии, и как только неприятель это заметил, ему пришлось отрубить и сбросить бушприт[484].

Впервые проходя мимо неприятеля, мы поняли, что имеется достаточно места, чтобы некоторые корабли поставить на якорь напротив Наполи ди Романия, и мы сможем, встав на якорь, с флангов прикрывать все свои корабли и оказаться вне поля досягаемости орудий их фортов. Поэтому поняв, что прежний метод атаки не эффективен, решили пройти неприятеля еще раз, чтобы «Саратов» бросил якорь в том месте, которое адмирал для него выбрал, приказав остальным кораблям стоять на их позициях, чтобы отвлечь неприятеля и, если возможно, атаковать его перекрестным огнем.

Соответственно, в 5.15 утра [18/29 мая] прошли мимо неприятеля и приняли их огонь, повредивший только местами наши паруса. Теперь у нас было определено место, где мы намеревались бросить якоря и остаться под марселями на трех румбах от ветра, но в это время наш грек-лоцман прокричал и затопал ногами, чтобы мы бросили якорь, который уходил на 10 саженей в воду, чему мы не подчинялись до тех пор, пока при повторных криках и знаках о грозящей опасности мы не поменяли направление, чтобы лечь на якорь в линию с другими. Однако из‐за того, что реи не были плотно закреплены, корабль совершил неудачный поворот, что принудило нас бросить якорь и опустить марсели, втянуть шпринг, отойти на треть кабельтова и начать очень частую пальбу в три адмиральских корабля. Но вскоре мы прекратили, так как увидели, что наши выстрелы не вредят неприятелю. Ветер совсем, казалось, стихал. Мы установили паруса и бросили шпринг, отрубили наш канат, оказавшись в затруднительном положении, в котором теперь мы должны были в одиночку выдержать огонь правым бортом, лавируя против ветра.

Мы не собирались палить, но когда первые четыре ядра попали в нас и убили двух человек, адмирал дал приказ стрелять из пушек, после этого очень мало неприятельских ядер в нас попадали, и у нас было основание думать, что это происходит потому, что и наши выстрелы сыграли свою роль. «Саратов», следуя за нами, был принужден лечь на якорь вскоре после того, как мы сошли со своей последней позиции, поскольку ветер был очень слабым. Мы вышли из-под обстрела фортов, которые нас не забывали при нашем проходе[485].

Был дан сигнал всем шлюпкам продойти на помощь «Саратову». Увидели, что ни один корабль не послал своих шлюпок, это было совсем необычно, так как положение «Саратова» было весьма опасным[486]. Мы продолжали оставаться на ходу, хотя ветер был слабым и совсем стих. В 11 часов утра появился легкий бриз из залива, когда наши шлюпки вернулись от «Саратова»; с них сообщили, что корабль в пути и вскоре присоединится к нам. В 2 часа ночи «Саратов» присоединился к флоту, который весь выходил из залива.

При свете дня мы обнаружили два неприятельских корабля, которые меняли свои позиции и переместились туда, где раньше были мы и «Саратов»; прочие оставались на тех же позициях, что и вчера. Мы продолжали идти в направлении острова Спеце, откуда мы могли наблюдать перемещения неприятеля. Адмирал разрешил нам ожидать при этих островах в надежде на подкрепление. Но адмирал опасался, как бы несчастья не приключилось с офицером, которого он послал курьером по суше в день первого столкновения. Он послал [еще] офицера[487] на одном из греческих судов со следующим письмом к адмиралу Спиридову.

«Святослав» в заливе Наполи ди Романия, 18/29 мая 1770 г.

Сэр,

Вчера я имел честь послать курьером офицера, чтобы ознакомить Ваше превосходительство с моим положением и с тем, что турецкий флот все еще лежит на якорях, но опасаясь, что с моим курьером могло произойти несчастье, я послал греческое судно с настоящим письмом. Есть сведения, что еще 7 турецких [судов] видели при острове Идра, поэтому если они присоединятся к прочим, то станут очень тяжелым противником для обеих наших эскадр. Но если я получу подкрепление кораблями, которые Вы сможете мне выделить, или если Ваша служба позволит двум эскадрам объединиться, морская мощь турок будет разрушена, и помимо падения большинства островов Архипелага станет возможной попытка [взять] Константинополь.

Я все время переживаю, что у меня нет капитана, говорящего на другом языке, кроме русского, поэтому, поскольку это абсолютно необходимо и для блага службы, я бы очень хотел, чтобы капитан Роксбург[488] из Вашей эскадры был назначен моим капитаном, так как во время сражений это имеет в особенности величайшее значение, и я это уже испытал.

Я буду стараться не упускать неприятеля из виду и наблюдать за его передвижениями между островами Спеце и Мореей. После того как я обнаружу любой корабль Вашей эскадры, я вывешу штандарт на фор-брам-стеньге, и ответом на это может быть поднятие английского флага на грот-брам-стеньге, после этого мы оба поставим обычный сигнал, чтобы указать, что мы друг друга опознали.

Имею честь оставаться покорнейшим слугой Вашего превосходительства

Д. Э.

Его превосходительству адмиралу Спиридову.

Мы продолжали оставаться при Спеце до 31‐го [мая, морские сутки], наблюдая за передвижениями противника.

Среда [19/]30 [мая]. В 6 утра, будучи около островов Спеце, мы увидели турецкий флот в движении. 17 судов шли под парусами при свежем ветре, дующем с материка. 10 кораблей оказались линейными.

В 8 утра был дан сигнал встать на траверзе в линию, что вскоре и было сделано. В 11 утра Уильям Бойд[489], лоцман «Саратова», поднялся на борт с посланием от командора Барша, сообщавшего адмиралу, что турецкий флот выходит, и он в три раза превосходит наши силы; что его корабль не в состоянии сражаться, и они не могут сражаться; и что если адмирал решает оставаться и начинать действовать, то он должен отступить и спастись. На это адмирал отправил ответ с лоцманом, что он получил его послание и примет его во внимание в нужное время. Для подтверждения этого необычного послания граф Разумовский и князь Гагарин[490] (оба говорившие по-английски) были отправлены адмиралом, чтобы узнать правду о послании, из опасения, что мистер Бойд не знал по-французски достаточно, чтобы передать настоящее содержание письма. Когда они привезли ответ, подтверждающий послание, привезенное мистером Бойдом, с дополнением, что по Регламенту (Уставу)* его [командора Барша] бы оправдало то, что неприятель вчетверо превосходил нас по силе и что это было на благо службы[491]. [На поле приписано:] *Они не сказали, что далее в Уставе написано, что, если они действуют против неприятеля превосходящей силы, они получат тройное вознаграждение*.

Получив их послание и уже испытав их дурное поведение и робость, я думал, что лучше всего проделать путь вокруг мыса Анджело в надежде соединиться с подкреплением, а если нет, то проследовать в Наварин.

Пятница [21 мая]/1 [июня]. До темноты неприятель, используя бриз с материка, нагнал нас настолько, что [было видно, как их] корпуса поднимались из воды, тогда как наша эскадра была принуждена лавировать, часто перебрасывая паруса, чтобы с морским бризом пройти на ветре острова Спеце.

Во время их маневра было обнаружено, что не был дан сигнал для самых задних [наших] кораблей прибавить парусов, и это был единственный день, когда такое случилось с момента, как мы покинули Россию.

В 3 часа ночи дул сильный ветер с северо-запада, порвал наш грот-марсель и погнул еще мачту на судне нашей эскадры впереди от нас. Адмирал отдавал приказы соразмерить наши паруса с самыми отставшими кораблями. При свете дня наша эскадра ушла далеко вперед, некоторые настолько далеко от нас, насколько по расстоянию неприятель находился за кормой последних; в то же время четырех замыкающих можно было видеть близко от островов Спеце.

Поставили паруса, чтобы собрать эскадру, что с трудом удалось сделать к полудню, так как ночью те, кто отстал, никакой помощи не получают и их не дожидаются[492].

В полдень мыс Анджело был в пяти лигах к юго-западу, и мы потеряли неприятеля из вида.

Суббота [22 мая]/2 [июня]. В 7 часов пополудни мыс Анджело находился в двух лигах к WNW, северо-западная оконечность Сериго West½N и восточная оконечность Сериго S½West.

Сильный шквал из‐за острова Сериго заставил нас поднять наши марсели. Вскоре после того ветер, который дул от острова с сильными порывами, стал столь жарким и знойным, что он заставлял каждого на палубе отворачиваться от него, и так продолжалось до того, как мы прошли западную оконечность острова. В 9 утра обнаружили паруса шести больших судов в заливе Матапан. Мы дали сигнал, чтобы узнать друг друга, и получили ответ. Оказалось, что там под флагом контр-адмирала на одном из них были 4 линейных корабля, один фрегат (сторожевой корабль) и транспорт. Адмирал [Элфинстон] рассудил, что это был контр-адмирал Елманов, салютовал ему семью пушками и, зная, что он был старшим офицером, поднялся на борт его корабля, где вместо контр-адмирала нашел адмирала Спиридова и графа Федора Орлова со следующими кораблями под его [Спиридова] командою:

«Святой Евстафий», адмирал Спиридов – 66 пушек

«Яннуарий», капитан Борисов – 66 пушек

«Три Святителя», капитан Роксбург – 66 пушек

«Европа», [капитан Ф. Клокачев] – 66 [пушек]

«Святой Николай» албанца[493] – 32 [пушки]

«Тартар» – английский транспорт[494].

Когда адмирал Элфинстон поднялся на борт, он был принят со всеми возможными почестями и уважением. Адмирал [Элфинстон] предложил повести флот, если адмирал Спиридов поднимет свой флаг, что было отвергнуто последним. Спиридов свернул контр-адмиральский флаг и установил брейд-вымпел.

Адмирала Элфинстона просили вести объединенные эскадры, и чтобы не терять времени, адмирал Спиридов согласился принимать сигналы адмирала Элфинстона и передавать их своей эскадре. Капитан Роксбург немедленно получил приказ вступить на борт «Святослава» и принять командование как капитан, и затем адмирал Элфинстон вернулся на свой корабль и поднял паруса, чтобы плыть во главе.

В 11 утра мы дали сигнал на самые задние корабли прибавить паруса, они были частью эскадры адмирала Спиридова, но сигнал для них повторен не был.

Воскресенье [23 мая]/3 [июня, мс]. В первой половине дня сильный ветер и дымка; позднее ветер усилился и так продолжалось до вечера. В 2 часа пополудни при попытке обойти на ветре остров Цербирус[495] сломали грот-марса-рею у канатов, так что нас стало сносить к подветренному берегу, и если бы корабль не остановился, скорее всего мы бы его потеряли, так как мы не находили ни одного места, где бы у берега было меньше 120 саженей[496].

В это же время адмирал Спиридов, которому пришлось идти другим курсом, прошел мимо нас ночью, пока мы исправляли нашу поломку.

В 10 вечера обошли остров Цербирус, лавируя к полуночи между Сериго и мысом Анджело.

В 4 утра мы были у мыса Анджело, в 6 утра видели только 9 судов, одним из которых была шхуна из Наварина с письмом от графа Алексея Орлова. Только к полудню мы увидели кое-какие корабли эскадры адмирала Спиридова и «Не Тронь Меня», который был с ними, так как вместо того, чтобы ожидать нас при мысе Анджело (ибо они знали, что мы оставались позади них, когда они проносились мимо Сериго), они держались близко под этим островом [Сериго]. Не зная, что с ними случилось, и не имея кораблей более, чем раньше (так как «Европа» держалась с нами), мы дрейфовали за мыс Анджело до 11 утра, когда увидели другую эскадру, выруливающую из-под Сериго. В полдень мы уже видели корпуса их кораблей.

Этот первый маневр адмирала Спиридова раскрыл то, что у него нет заметных намерений рисковать, и он довольно разозлил меня, так как мы потеряли минимум 10 часов плавания при попутном ветре. Транспорт «Тартар» был отправлен в Наварин с наземными частями, которые мы высадили [около Эстафано]. Все сухопутные части были на борту кораблей эскадры адмирала Спиридова, и он [Спиридов] вместо того, чтобы идти ко мне на соединение, сначала пошел забрать на борт войска, что можно было бы при необходимости сделать, взяв их на большие пинки, оставленные в Наварине, или они могли бы давно дойти маршем до Наварина по суше[497]. Если бы адмирал Спиридов соединился со мной, как только вышел, его эскадра могла бы оказаться с нами до того, как турки снялись из Наполи ди Романия. Так как Наполи является по силе своей столицей Мореи, этот город мог бы стать подходящим объектом нападения для всех наших сил, а после уничтожения турецкого флота это придало бы неожиданный поворот событиям в Морее. Но вместо того, чтобы прийти к нам на соединение со всеми своими силами (а они узнали даже раньше меня, что неприятель находится по соседству), они укрепляли Наварин кораблями и пушками с моря и на острове, который замыкает гавань[498], воздвигли тяжелые батареи и привязали свои корабли, которых было вдвое больше, чем у меня, у выхода из гавани в форме полумесяца, чтобы встретить турецкий флот. Или даже, когда они узнали, что я с моей маленькой эскадрой загнал турецкий флот под защиту крепостей [Наполи], почему доблестный граф Алексей Орлов и бравый командор Грейг не вышли мне на помощь? А они имели у себя лучшее снаряжение и линейные корабли, лучшие и дисциплинированные корабельные команды (или, по крайней мере, те, которые должны были быть лучшими на флоте!). Чтобы охранять гавань Наварина, было бы вполне достаточно оставить контр-адмирала Елманова на большом 50-пушечном фрегате с тремя пинками, фрегатами и т. п.

В самом деле, каждый корабль должен был бы выйти, даже если бы у него на борту не было пушек, но каждый пинк способен нести 30 пушек и, судя по размерам (600-тонные и очень широкие), они могли показаться туркам линейными кораблями. То было время, когда граф Орлов должен был показать себя и поставить свой кайзер-флаг, чего он никогда бы, по всей вероятности, и не сделал, если бы не был столь постыдно выбит из гавани Наварина.

Воскресенье, [23 мая]/3 [июня]. Но вернемся к мысу Анджело. После того как мы дождались, когда адмирал Спиридов соединится с нами, мы пошли вдоль берега на сильном ветре при зарифленных марселях, чтобы доплыть до входа в Навплийский залив до наступления темноты. Мы оставались весь полдень головным кораблем, и корабли двух эскадр шли на ветре, пока не подошли на расстояние около 5 лиг к острову Спеце. Мы уменьшили паруса в 6 вечера и в 7 вечера легли в дрейф. Ветер значительно ослабел до того, когда к нам присоединилась эскадра адмирала Спиридова. Всю ночь до 7 утра было преимущественно тихо, пока легкий бриз не пришел с юго-запада. Мы распустили все рифы и поставили брамсель и стаксели, так поступила и вся наша эскадра. Адмирал Спиридов последовал за нами с зарифленными марселями на эзельгофте, при поднятых нижних прямых парусах; и его эскадра шла вся с зарифленными марселями. Корабль адмирала Спиридова установил три флага*. [На поле приписано:] *У них и мыслей не было поставить марсели, что очень похоже на голландцев: они долго думают перед тем, как убрать паруса, но когда они это сделают, они не решаются вновь их распустить[499]*. Также спустили шлюпку за борт, чтобы отправить капитана Хметевского на «Три Святителя» на место капитана Роксбурга.

В 9 утра мы дали сигнал отстающим кораблям прибавить парусов – то все были корабли эскадры адмирала Спиридова. Но сигналы не были им повторены.

В 10 часов утра корабли моей эскадры установили стаксели и брамсели и шли близко со мной, когда с салинга был дан сигнал о том, что виден неприятель, встающий под паруса между островами Спеце, куда мы и направлялись[500]. После этого мы дали сигналы, что видим неприятеля и что всем гнать за неприятелем; на эти сигналы ни адмирал Спиридов, ни его эскадра не обратили ни малейшего внимания. Так как мы спустили шлюпку, чтобы доставить нашего бывшего капитана [Хметевского] на борт его корабля [«Три Святителя»], адмирал приказал лейтенанту Макензи следовать в шлюпке и, доставив капитана на борт нового корабля, сообщить адмиралу Спиридову, что неприятель находится на виду, а также молить его повторять сигналы и поднять на его эскадре все паруса, какие сможет, так как все неприятельские суда были под парусами.

В 11.30 утра он повторил сигнал для задних кораблей прибавить парусов. Адмирал Спиридов и его эскадра все паруса держат зарифленными, тогда как наша эскадра подняла все паруса и заставляет неприятеля спешить. Неприятель идет близко к берегу между островами, держа курс на Архипелаг. В полдень увидели, что некоторые корабли неприятеля огибают Идру, а некоторые идут между островом и материком. Адмирал Спиридов все еще в том же положении и по меньшей мере в двух лигах позади нашей эскадры.

Понедельник [24]/4[июня]. Легкий бриз и ветер по большей части переменно с безветрием, в 1.15 пополудни повторили сигнал всем гнать [за неприятелем]. Адмирал Спиридов сигнал не повторил и не прибавил парусов. Мы быстро оставляли его позади. В 2.05 пополудни адмирал Спиридов дал собственный сигнал, который, как мы надеялись, должен был означать погоню или требование прибавить парусов, но по передвижению его эскадры мы поняли, что его эскадре был дан сигнал лечь в линию де баталии*. [На поле приписано:] *У него не был установлен его флаг все это время, а был вывешен только обычный брейд-вымпел*. Это привело к тому, что ближайшие к нам два его корабля, шедшие впереди их адмирала, оказывались концевыми (sternmost) кораблями, если они занимали место в его боевой линии. Этот ненужный сигнал в такое время плохо повлиял на мою эскадру: [фрегат] «Африка», который вел погоню впереди нас на всех парусах, тотчас сократил паруса и лег в дрейф. На это адмирал [Элфинстон] приказал дать в его сторону пушечный выстрел, так как всем был подан сигнал гнать за неприятелем.

В 2.35 адмирал Спиридов впервые повторил наш сигнал с того момента, как неприятель уже пять с половиной часов был у нас на виду*. [На поле приписано:] *Такое поведение должно расцениваться как трусость, и то, что он наконец повторил сигнал, очевидно, произошло из‐за уверенности, что он не догонит неприятеля до темноты*.

Ветер начал набирать силу и неприятель с наветренной стороны стал обходить острова [Спеце]; мы их быстро нагоняли, когда «Не Тронь Меня» и «Саратов» с двумя нашими фрегатами были впереди нас на расстоянии двух пушечных выстрелов. Мы наблюдали, как неприятель поднимает все паруса, не дожидаясь своих отстающих кораблей, четыре из которых находились на нашем подветренном траверзе.

В 4.20 пополудни два корабля эскадры адмирала Спиридова, которые в ходу были значительно легче, чем любой корабль из нашей эскадры, вырвались вперед, но они не поднимали стакселей и потому продолжали держаться на ветре поблизости. В это время, когда мы поравнялись с неприятелем, «Не Тронь Меня» и «Саратов», шедшие впереди флота, круто легли к ветру, хотя был дан сигнал погони; мы выпалили из пушки, чтобы повторить сигнал. В 4.25 «Надежда» и «Африка» круто пошли против ветра, они дали свой сигнал повернуть и гнать на северо-восток. Выпалили по ним один раз, они подчинились, и мы дали сигнал идти вперед курсом на перпендикуляре ветра. На «Надежде» и «Африке» не подняты стаксели, хотя они были на четырех румбах от ветра. В 4.55 пополудни на «Саратове» уменьшили паруса, хотя его собственный сигнал был нападать, и мы в то же время наблюдали, как два турецких адмиральских корабля, которые были ближайшими к нашим передовым кораблям, были взяты их галерами на буксир; в 5.03 пополудни [фрегат] «Африка» лег круто к ветру.

В 5.26 на «Не Тронь Меня» подняли нижние прямые паруса и взяли рифы на прочих парусах, хотя на корабле видели, что неприятельский адмирал уходит от них. В 5.40 пополудни на «Не Тронь Меня» опять установили бом-брамсели.

В 6 часов пополудни два корабля эскадры адмирала Спиридова все еще шли на ветру – мы выпалили один раз по [кораблю эскадры Спиридова] «Яннуарий», чтобы заставить его наступать, и ядро упало им под корму. Адмирал [Элфинстон] отправил шлюпку с офицером с сообщением к адмиралу Спиридову, чтобы просить его повторять наши сигналы точно и безошибочно. В 6.35 повторили сигнал погони. В 6.55 три неприятельских судна – большая шебека или фрегат и две большие галеры – повернулись к нашему авангарду и несколько раз выпалили из пушек, но ядра и половины расстояния не долетели, после чего мы повторили сигналы нападать и авангарду атаковать, так как было похоже, что они находились на расстоянии выстрела от неприятельского верховного адмирала, который стрелял с кормы в наш авангард, не подняв своего флага.

Адмирал [Элфинстон] приказал выстрелить, чтобы определить расстояние от нашего бака, но снаряд не достиг неприятеля. Ветер стих, и мы с трудом управлялись; мы спустили наши шлюпки, чтобы держаться в правильном направлении.

Адмирал Спиридов и его дивизион все еще не двигались, держались к наветренной стороне и не собирались нападать на неприятеля. Если бы его эскадра с самого начала не брала рифы, они шли бы значительно лучше нашей эскадры и обогнали бы противника, некоторые корабли которого были по меньшей мере в шести милях впереди остальных.

В 7.23 вечера с «Не Тронь Меня» выстрелили три или четыре раза в неприятеля, в 7.26 ветер потянул нас назад, поэтому мы были принуждены опустить наш стаксель и поднять нижние прямые паруса.

В 7.30 вечера с «Саратова» начали палить в отстающие корабли неприятеля, которые буксировали их галеры. Адмирал [Элфинстон], видя, что выстрел с «Саратова» не достиг цели, отменил сигнал атаковать и отправил офицера на все корабли, идущие впереди нас, с приказом не стрелять. Было 7.38 вечера.

В 7 вечера шлюпки стали буксировать «Саратов» от неприятеля вместо того, чтобы тянуть к нему. Теперь ветер стих.

В 10 вечера адмирал взял своего переводчика с собой и отправился к адмиралу Спиридову, которому сказал, что тот упустил самую славную возможность атаковать неприятеля и уничтожить его при самых для нас благоприятных обстоятельствах. Он упрекал его, что тот не ставил паруса и не повторял его сигналов, как обещал. Граф Федор Орлов сказал, что он не разбирается в морских делах, но он видел, что они не поднимают парусов, и уверял адмирала Элфинстона, что его сигналы должны быть повторены [для кораблей эскадры Спиридова]. Адмирал Элфинстон сократил количество сигналов до двух. Первый: гнать на всех парусах; другой – не атаковать, пока дистанция не сократится до пистолетного выстрела. Эти сигналы перед графом Федором Орловым адмирал Спиридов обещал исполнять.

В полночь адмирал [Элфинстон] вернулся на борт [«Святослава»] весьма неудовлетворенный поведением адмирала Спиридова. В 5 утра все неприятельские суда были с наветренной от нас стороны на расстоянии около двух лиг. Дали сигнал замыкающим и самым подветренным кораблям лавировать против ветра, которые так и лавировали против неприятеля (upon a сontrary tack standing from the enemy).

Как только все наши корабли пошли одним курсом, мы дали сигнал гнать и обнаружили, что мы видим неприятеля. В 5.55 утра «Саратов», который теперь шел позади всего флота, поднял нижние прямые паруса, хотя был дан сигнал погони. После ему был дан сигнал о переговорах [контр-адмирала Элфинстона] с капитаном.

В 6.21 утра четыре неприятельских корабля лавировали против ветра и вице-адмирал Зефер-бей[501] напал на наши корабли, идущие дальше всех под ветром. Теперь турки, казалось, пришли в себя от страха, и Зефер-бей постоянно продвигался в сторону наших кораблей, оказавшихся с подветренной стороны. Адмирал Спиридов [на «Св. Евстафии»] и Барш на «Саратове», два самых задних корабля флота, не развернули и половины своих парусов, чтобы повернуть их к ветру.

В 6 утра «Саратов» наконец поставил грот. В 10 утра «Три Святителя» и «Европа», два корабля, следующие позади нас, стали лавировать, не получив сигнала, и ушли, чтобы присоединиться к своему адмиралу [Спиридову], после этого мы повторили сигнал погони, на который адмирал Спиридов и его эскадра никакого внимания не обратили. До тех пор пока те два корабля не отошли, все корабли стояли в очень хорошей линии перед неприятелем, так как мы всегда догоняли его по ветру из‐за того, что у нас больше кливеры и стаксели и нашими кораблями лучше управляли.

В 10.05 утра дали сигнал лавировать против ветра в надежде догнать арьергард противника. Ветер быстро уменьшался и в полдень почти стих, и этот ветер был теперь нам на руку, мы поставили стаксели и драйвер.

Вторник [25 мая]/5 [июня]. Легкий бриз и ясно. В 1 час пополудни дали сигнал отставшим кораблям прибавить парусов, несмотря на то что «Саратов», который оказался позади всего флота, не развернул ни стакселей, ни бовен-блинда и неприятель уходил от нас. В 3 утра неприятель был по меньшей мере в трех лигах от нас, когда ветер стих, и так продолжалось до 4 часов утра, когда поднялся хороший бриз. Был дан сигнал всем гнать за противником, но сигнал не был повторен адмиралом Спиридовым, ни он, ни кто-либо из его эскадры не прибавили парусов. В 8 утра адмирал [Элфинстон] отправил своего капитана Роксбурга, который говорил по-русски, с посланием к адмиралу Спиридову[502], обвиняя его в том, что тот не повторяет его сигналов, не поднимает парусов сам и не заставляет этого делать свою эскадру. Он также направил следующее письмо графу Федору Орлову на французском – на этом языке граф говорил:

Сэр,

Потеряв славнейшую возможность сокрушить основные морские силы османов со всеми преимуществами на нашей стороне из‐за самого дурного пренебрежения своими обязанностями со стороны адмирала Спиридова, потому что он придерживал свою эскадру позавчера после того, как узнал, что неприятель был на виду более пяти часов, я должен требовать, чтобы были срочно предприняты некоторые меры и чтобы всей его [Спиридова] эскадре, которая лучше движется под парусами, чем моя, был дан приказ наблюдать и повторять мои действия, чтобы держаться, насколько возможно, на всех парусах. Я настоящим обвиняю адмирала Спиридова в неисполнении им своих обязанностей. Он не повторял моих сигналов, как обещал Вашему сиятельству, поэтому, если он не соглашается с вышеизложенным требованием, я готов и особенно желаю во благо службы Ее императорскому величеству передать себя и свою эскадру под его команду, как я предлагал вначале, когда я был на борту его корабля и просил его поднять его флаг, так как я не могу и не желаю после такого его поведения подвергать риску свою репутацию.

Имею честь оставаться

Д. Э.

В 8.45 «Саратов» с поднятыми прямыми нижними парусами обстенил оба марселя.

В 9 утра адмирал Спиридов поднял красный флаг на бизань-рее, что в соответствии с русскими сигналами означало, что все корабли должны собраться под его кормой, но мы были в сомнении, не было ли это другим похожим сигналом для его кораблей прибавить парусов, так как мы думали, что первое (т. е. собраться под кормой) просто невозможно. Поэтому мы повторили сигнал всем гнаться, после чего «Саратов» поставил нижние прямые паруса. В 9.17 он опять эти паруса поднял и положил марсели обстеньг [для хода назад].

Ветер усиливался, и, будучи передовым кораблем, мы убрали наши брамсели. В 9.25 марсель на корабле адмирала Спиридова не поднят, как и кливер. Вскоре после того, как он поднял свой фок и дрейфовал со своим обстененным марселем, мы быстро наступали на врага.

В 9.45 утра «Саратов» наполнил ветром свои марсели, в 10.00 на [корабле] «Три Святителя» не было поднято ни кливера, ни стакселей. В 10.07 адмирал Спиридов* (корабль адмирала Спиридова дрейфовал 42 минуты) наполнил ветром свой грот-марсель, в 10.20 он поднял свой фор-марсель. В 10.43 он поднял свой фок и обстенил свой грот-марсель.

В 10.54 мы поставили наши брамсели и повторили сигнал прибавить парусов.

В 11 утра ([пока] адмирал Спиридов опять дрейфовал 11 минут) [мы] наполнили ветром свой грот-марсель, и «Саратов» сократил свой брамсель, хотя был самым последним кораблем. Вся наша эскадра подчиняется сигналам прибавить парусов, но эскадра адмирала Спиридова нет.

В 11.10 адмирал Спиридов устанавливает фок, в 11.16 он положил свой грот-марсель обстеньг и поднял свой фок; в 11.20 он установил свой фок и наполнил свой грот. В 11.26 он поставил свой грот, но никто в его эскадре не поставил брамсели, хотя они были в двух лигах позади нашей эскадры, а неприятель в двух лигах впереди от нас.

«Саратов» и адмирал Спиридов остаются самыми последними: [на «Саратове»] установили брамсели, на [«Св. Евстафии»] у адмирала Спиридова все еще подняты флагштоки. После отправленного вчера сообщения с просьбой, чтобы они подняли выше свои брам-стеньги, они ответили, что их мачты были сломаны и крысы съели паруса.

Среда [26 мая]/6 [июня]. В первой половине дня легкий бриз, в середине дня тихо, потом небольшой ветер.

В 1 час пополудни неприятель все еще на виду и предпринимает попытку добраться под остров Зея. В 1.38 адмирал Спиридов лавировал со стороны нашего подветренного борта из‐за того, что у него нужно было поставить на их места реи*. [На поле:] *Его грот-рей, согласно русскому обычаю, не был поднят на 8–10 футов, поэтому он никогда не мог быть закреплен под нужным углом к ветру*. Они не могли держать курс на 7–8 румбах от ветра[503].

В 7 часов дали сигнал для самых задних кораблей прибавить парусов. В половине восьмого вечера увидели при Зее только пять кораблей неприятеля. Остальные, лавируя, исчезли из вида за островом Термия, около которого шла наша эскадра[504]. Мы обнаружили, что между Зеей и Термией очень сильное течение. При свете дня неприятеля не было видно. В половине пятого утра капитан Роксбург поднялся на борт с посланием от адмирала Спиридова, сообщавшего о том, что он отправил капитан-лейтенанта Фондезина[505] с копией моих сигналов и приказом подчиняться им, что причина, по которой он лег в дрейф, когда был дан сигнал общей погони, заключалась в том, что граф Федор Орлов писал письмо брату, чтобы переслать с кораблем* ([на поле приписано:] *венецианским кораблем из Константинополя, который мог бы принести на флот чуму!*), проходящим мимо флота, и раз уже было согласовано, что главное командование должен взять на себя контр-адмирал Элфинстон, он думает, что правильно все оставить как есть[506].

Короче, говорят, что он столько раз прикладывался к спиртному[507], что уже не знал, как поступать.

В 4.45 утра дали сигнал всем гнать, в 5.00 дали сигнал самым задним кораблям прибавить парусов. «Саратов» пока не установил брамселей, и в 5 часов адмирал продиктовал на квартердеке заметку своему переводчику* ([на полях:] *Поскольку неприятеля больше не видно из‐за небрежения адмирала Спиридова, я должен пожелать узнать, следует ли, по Вашему мнению, во благо службы Ее императорскому величеству преследовать неприятеля даже до Геллеспонта или где бы он ни оказался по сведениям, которые мы сможем получить. Имею честь оставаться покорным и преданным слугой. Д. Э.*) и отправил ее графу Федору Орлову.

В 9.15 после этого на борту у адмирала Спиридова был вывешен шахматный [клетчатый] флаг, что у русских было сигналом прибавить парусов, впервые после четырехдневной погони, когда неприятель уже пропал из вида.

Четверг [27 мая]/7 [июня]. Начало и продолжение дня – свежий бриз и с середины дня – слабый ветер; в половине первого сделал сигнал лавировать, стараясь обойти остров Зея с наветренной стороны, но, захваченные сильным течением, в 2 часа пополудни получили следующее сообщение от графа Федора Орлова и адмирала Спиридова в ответ на мое вчерашнее[508].

«Св. Евстафий» 27 мая/7 июня 1770 г.

Мое мнение, Ваше превосходительство, ежели обстоятельства Вам позволяют, не отстовая от прежднево положения, и гнаться за неприятелем всеконечно, и чтоб не прошибиться и не решить нам в противную сторону, то как Вы из своей стороны, так и мы со своей старатся станем с котораго нибудь острова из близлежащие получить известие о неприятельском пути. Из греков, на корабле нашем находящихся, многие уверяют, что неприятель пошел к острову Паросу. Ваше превосходительство известен, что я, человек морского дела не знающий, следственно, и мои мысли не могут инако служить, как в одно предложение, а в прочем я должен полагаться и следовать положениям Вашим и Григория Андреевча Спиридова, которое я при сем прилагаю. Вашего превосходительства покорный и послушный слуга граф

Федор Орлов.

Мои мысли наведыватца и гнатца за неприятелским флотом, и как онои каким местом расположением не обошел Архипелажские острова и не атаковал нашеи эскадр[ы] в порте Наварина.

Григореи Спиридов

После того как это послание было передано мне капитаном Роксбургом, я направил адмиралу Спиридову следующий план построения в линию де баталии на случай, если мы встретим опять неприятельский флот:

«Саратов» во главе правым галсом и «Яннуарий» ведет левым галсом.

На борту: «Саратова» – 66 пушек;

«Надежда» – 32 пушки;

«Европа» – 66 [пушек];

«Св. Евстафий» – 66 [пушек];

«Святослав» – 84 [пушки];

«Св. Николай» фрегат – 32 [пушки];

«Не Тронь Меня» – 66 [пушек];

«Три Святителя» – 66 [пушек];

«Африка» – 32 [пушки];

«Яннуарий» – 66 [пушек].

После получения этого плана адмирал Спиридов прислал мне следующее сообщение:

Переведено Д. Ньюманом, присяжным переводчиком

Контр-адмиралу Элфинстону от адмирала Спиридова

[указание в тексте Элфинстона:] NB Следующее нужно поместить на страницу от 9 июня.

Сообщение

В инструкциях, которые Ее императорское величество всемилостивейшая Государыня оказала мне честь выдать мне 15 июля 1769 г., о Вашем превосходительстве написано следующее:

«Вскоре по выступлении Вашем с эскадрою, отправится отсюда другая в трех линейных кораблях и двух фрегатах под командою контр-адмирала Элфинстона. Он будет иметь повеление идти как наискорее к Дарданеллам и занять там в канале выгодную позицию для пресечения всего водянаго в Царьград из Египта и других мест подвоза. Хотя, таким образом, цель экспедиции его будет совсем другая от порученного вам предмета и общих ваших с графом Орловым операций на твердой земле и в Архипелаге, однако, тем не менее, держась каждый из вас своего особливого вида и не смешивая их вместе, взаимные ваши действия могут по близости быть друг другу не малою помочью и облегчением, чего ради и не оставите вы по востребованию обстоятельств содержать и производить между собою частое и полезное для дел Наших сношение»[509].

И во исполнение этих моих инструкций, которыми я был всемилостиво пожалован, насколько моя эскадра сделала и может совершить, я должен и повинуюсь им, а что касается Вашей эскадры, факты говорят о следующем:

Когда стало известно в гавани Наварина – места, завоеванного моей эскадрой и военными, – что Ваше превосходительство с эскадрой бросили якорь в Колотинской и Маратенизской бухте[510] с сухопутными силами и припасами, Его сиятельство граф Алексей Григорьевич Орлов написал Вам прийти с Вашей эскадрой в Наварин. Но что Вы позднее сообщали, что Вы высадили наземные силы и припасы на Маратенизу и что, получив известия о том, что турецкий флот стоит в Наполи ди Романия, Вы отправились на его поиски и попросили подкрепления от моей эскадры, что, не теряя ни малейшего времени, было исполнено. Я сам с графом Федором Григорьевичем Орловым, с четырьмя линейными кораблями и одним фрегатом, чтобы прийти на подкрепление Вам, вошел в Колотинскую бухту, чтобы сухопутные части, которые Вы оставили позади, не подвергали бы себя опасности нападения неприятельских войск, чтобы мы могли взять их вновь на суда, сколько возможно, и чтобы другие не необходимые припасы могли бы быть отправлены на Броуновом фрегате в Наварин, завоеванный нами. Все это с возможной скоростью мы произвели, и затем я с графом Федором Григорьевичем Орловым, с четырьмя линейными кораблями и одним фрегатом отправился от Маратенизу за вами, но Вы сами пришли от Сериго в Колотинский залив со своей эскадрой, состоящей из трех линейных кораблей, и двух 32-пушечных фрегатов, и четырех* меньших фрегатов ([на поле приписано:] *трех транспортов*). Соединившись, Вы сообщили, что после первого столкновения, которое некоторые из Ваших кораблей имели с турками, неприятель ушел в Наполи ди Романия, куда Вы преследовали их, и что Вы и турецкий флот, и батареи стреляли друг в друга, но, наконец, когда Вы направились в нашу сторону, Вы, судя по движениям неприятеля, опасались, что он может Вас атаковать, так что Вы отступили со своей эскадрой к нам за Сериго, чтобы соединиться с эскадрой в Колотинской бухте, и что Вы надеялись* ([приписано:] *он должен был сказать боялись, ибо таково было мнение адмирала*), что турецкий флот, судя по курсу, которым он следовал, ушел в Константинополь. Когда мы узнали обо всем, что Вы сообщали, тотчас же было решено, что наша эскадра должна присоединиться к Вашей и, если мы встретимся с неприятелем, атаковать его, где бы это ни произошло. Соответственно, в тот самый день мы стали приводить этот план в действие, но, конечно, с объяснением, что так как Вы были и знаете, где оставили неприятеля, Вы должны идти туда и дальше первыми, и я с моей эскадрой последую за Вами, не отставая; что Вы должны давать мне Ваши сигналы, что и было сделано.

Эта погоня двух эскадр к Наполи ди Романия стала общей и, хотя я был на борту «Евстафия», почему я не вывесил своего флага, так как вымпелы не выставлены ни на одном из моих кораблей и фрегатов, я объяснил причины, что можно не показывать неприятелю, который видел Вашу эскадру, что адмирал пришел к Вам на подкрепление, чтобы он мог подумать, что подкрепление все является частью Вашей эскадры. Я не упустил, как возможно скорее передавать Ваши сигналы моей эскадре, чтобы они были исполнены, приказывая им, не мешкая, повторять за мной то, что приводится в действие по сигналам, которые Вы в любое время давали.

Когда мы увидели до того, как пришли к острову Спеце, что неприятель выруливает на Наполи ди Романия, и казалось, что он идет на нас в атаку, но, видя наши силы увеличившимися по сравнению с теми, что были у Вас ранее, он все равно не был слабее нас. Однако из страха или, возможно, незнания он начал избегать нас, лавируя между своими островами. После этого, согласно Вашим сигналам, за ним началась погоня, и это правда, что моя эскадра держалась возле меня в боевом порядке и, следуя тем же курсом, что и я, они гнались, как могли.

И хотя мои объяснения могут показаться Вашему превосходительству излишними, но их можно объяснить моим пылом и рвением к службе. Ветер дул в сторону неприятельского флота, и искусством управления или из‐за погоды их флот был разделен на три части, то есть авангард, боевой порядок (кордебаталия) и арьергард. Ясно, что по приказу или сами собой они шли беспорядочно, так как их кордебаталия появилась к нам ближе, чем были авангард и арьергард. И правильно, что «Не Тронь Меня» и «Саратов» из Вашей эскадры погнались за ближайшими к ним кораблями, чему после этого Вы на «Святославе» и остальные последовали. Я же и моя эскадра гнались за турецким авангардом, чтобы отрезать его и атаковать его или кордебаталию, которая была сильнее, нежели авангард и арьергард, но слабый ветер и то, что турецкие корабли ходят быстрее наших[511], не позволило этого сделать, так что только «Саратов» и «Не Тронь Меня» смогли вступить в бой с ближайшей кордебаталией[512]. Между тем я в это же время расположился для наблюдений* по компасу за местом для нападения**, чему быстрое плаванье на ветре и соблюдение строя в порядке при нашем приближении не помешало, даже при том, что ветер поменялся.

[На поле два примечания Элфинстона:] *он никогда не покидал своей каюты, месяцами не выходил, развлекая себя проклятой выпивкой, писанием и диктовкой своим клеркам и задалбливая Устав*.

**Он все это время шел на всех парусах**.

И еще, чтобы поймать каждое преимущество, я отправил «Три Святителя» и фрегат «Св. Николай», который легче прочих в моей эскадре, чтобы отрезать неприятельский авангард* от основных сил [противника], что они и исполнили со всем возможным старанием, не только управляя парусами, но и буксируя шлюпками, если бы не безветрие, то даже наступление ночи и быстрый ход турецких кораблей не помешали бы нам их обогнать.

[На поле приписано:] *если он имел в виду какую-то часть – то это должен был быть арьергард*.

После того на следующий день неприятельский флот рассеялся и по причине их скорого хода исчез у нас из вида*, так как имел попутные ветра. [На поле приписано:] *По его собственным словам, он никогда их со следующего дня не видел, что он может совершенно безопасно заявлять, так как он все время находился в каюте, постоянно прикладываясь к спиртному*.

Мы же были от них с подветренной стороны, и мне кажется, что обе наши эскадры вели себя правильно, за исключением того, что Ваше превосходительство был ближе к неприятелю, чем я с моим кораблем, и усмотрел что-то противоположное в них. И о том, что Ваше превосходительство писали обо мне графу Орлову – я отношу к Вашему собственному соображению! Если меня есть за что бранить, раз мы оба находимся на русской службе по милости Ее императорского величества, то знаю я мало или много, но я адмирал, и если Вы желаете, чтобы Вам и Вашему посту оказывалось уважение и чтобы о Вас думали в лучшем свете, не должен ли я желать того же? Я более сорока лет офицер флота и не напрасно, и у меня была возможность встречаться с неприятелем на море и на земле[513], и надо покончить с этим.

И теперь следует сказать о послании, полученном сегодня. Я не самовлюбленный человек, но верный слуга моей всемилостивейшей Государыни, не осуждаю я и приказа, Вами присланного всей эскадре, ни Вашего плана действий, и если Вы видите что-то, что лучше сделать, оставляю это на Ваше решение.

Но из этого плана я исключаю корабль «Святой Евстафий»* ([приписано:] *он не позволял бы себе быть на линии сражения*), на борту которого находимся я и граф Орлов, а также пакетбот «Почтальон», который вскоре нужно послать в Наварин, а также фрегат «Св. Николай»* ([приписано:] *греческий 36-пушечный фрегат с командой 300 человек*). И поскольку Ваше превосходительство требовали подкрепления из двух или трех кораблей, зная, что больше мы и не можем выделить, из‐за великой надобности, которую Вы увидели.

Но теперь опасность меньше, потому что турецкий флот рассеян. Я назначил под именно Вашу команду и точно под все Ваши приказы до следующей потребности в них: «Яннуарий» капитана Борисова[514], «Европу» капитана Клокачева[515] и «Три Святителя» капитана Хметевского (а ранее капитана Роксбурга, теперь по Вашему требованию назначенного капитаном «Святослава»)* ([приписано:] *эти три корабля оставались под моей командой до сожжения турецкого флота*). Соответствующие приказы отправлены командирам, чтобы отрапортовали Вам о своих припасах, продовольствии и о прочем.

Я же с вышеназванными судами, пока необходимость не призовет меня отправиться в Наварин, где находится Его сиятельство Алексей Григорьевич Орлов, с которым прежде всего и связана моя экспедиция, если флот неприятеля или эскадра появятся, чтобы атаковать Вашу эскадру или корабли, в любое время, где я увижу необходимость, буду противостоять неприятелю и помогать вам, дабы победить их, никак и ни в какой мере не нарушая Вашего плана действий. Но если необходимость заставит меня вернуться к моей остающейся эскадре в наш город и порт Наварин им на помощь, то днем или ночью для того, чтобы Ваше превосходительство об этом получили известие, со «Св. Евстафия» по одному борту выстрелят 4 пушки. И в случае важной надобности упомянутый порт Наварин очень удобен Вашему превосходительству. Но прежде чем туда идти, Вы должны разузнать, находится или нет Наварин в наших руках* ([на поле приписан комментарий Элфинстона:] *ясно, что они имели сомнения, не оказался ли Наварин в руках у турок, в то же время он знал, что Наварин собирались оставить*), чтобы не оказаться у неприятеля и не понести потерь.

Ваш доброжелатель

Подписано:

Григорий Спиридов.

с корабля «Евстафий» 28 мая/8 июня 1770 г.

В 4 утра граф Федор Орлов поднялся на борт «Святослава», прибыв от адмирала Спиридова; он выглядел очень печальным.

После завтрака я вернулся с ним на кормовую галерею, где он просил прекратить преследование неприятеля и чтобы я шел с флотом к Наварину. Я попросил сказать, каковы его резоны. Он ответил, что они заключаются в том, о чем он не может мне говорить, но, если я дам согласие идти, его брат, он был уверен, сделает все к моему удовлетворению. В этих последних словах страхи вырвались наружу, но я был неумолим и настаивал на том, что мы должны по меньшей мере получить известие о расположении неприятеля. Но теперь для моей эскадры стало абсолютно необходимо найти место, где она могла бы запастись водой, так как на «Святославе», где были введены ограничения, остались всего 25 бочонков на 650 человек; еще у меня 80 человек страдали цингой, и 40 из них, как уверял меня старший лекарь, если они вскоре не получат свежих продуктов, не проживут и пары недель.

Граф вернулся весьма неудовлетворенным, так как я серьезно жаловался на трусливое поведение адмирала Спиридова и большинства капитанов.

Из-за повторяющихся оплошностей командора Барша я был вынужден, как только его корабль подойдет достаточно близко, лишить его командования – так как я узнал, что во время атаки в заливе Наполи ди Романия он передал командование английскому лоцману, который полностью управлял кораблем в бою, тогда как его капитан молился в своей каюте. Поэтому я приготовил следующий приказ. Я должен был лишить его полностью командования, и это бы ему понравилось, но я приказал ему выполнять обязанности под началом самого младшего лейтенанта – и это было единственное наказание, которое я мог тогда назначить в качестве примера другим* – примера, который был в высшей степени необходим. [Приписано на поле:] *В России считается обычным в качестве наказания заставить офицера исполнять обязанности барабанщика или рядового и получать жалованье по его рангу*.

Я отправил приказ на борт его корабля:

От контр-адмирала Элфинстона, главнокомандующего эскадрой кораблей Ее императорского величества [516]

26 мая/6 июня 1770 г. Сим велено Вам взять на себя должность и команду яко капитан карабля Ее императорского величества «Саратова» и наблюдать все такие сигналы, которые мною когда зделаны будут, взять же Вам от бывшаго Вашего командира. А те приказы посланы для ползы службы Ее императорского величества, и которые у него имеются, и которые сим велено ему Вам отдать. Потом немедленно Вам велить ему отправлять должность лейтенанта под младшим лейтенантом, на карабле Вашем находящимся. А пока неприятель в виду бывает, Вам брейд вымпел на своем месте так оставить, потом, однако, Вам оной снимать немедленно.

Дан на море близ острова Зея с карабля Ее императорскаго величества «Святослава».

Капитан-лейтенанту Степанову на корабль «Саратов», настоящим назначаемому капитаном «Саратова».

Капитан Степанов[517] был старшим капитан-лейтенантом на флоте и вначале был на «Святославе», Барш всегда плохо с ним обходился, хотя он считался самым опытным офицером флота. После возвращения нашей шлюпки я слышал, что он [И. Я. Барш] так часто уменьшал паруса во время погони за неприятелем 5 июня потому, что он спустил две шлюпки и послал их на два венецианских судна[518], прямо шедших из Константинополя, чтобы купить вина или иного, что смогут достать, не соображая, что так можно принести во флот чуму.

В 8 часов утра мы были между островами Термия, Зея, Андрос, Сирос[519] и Тинос по направлению к E/ZN. Отправил транспорт «Граф Панин» на Зею узнать, есть ли там гавань для якорной стоянки флота и можно ли там раздобыть воду и свежие продукты. Военный шлюп «Почтальон» пропал из виду.

Пятница [28 мая]/8 июня [мс]. Первая половина дня и позднее – сильные порывы ветра, в середине дня ветер стих. В полдень стоим под зарифленными марселями. В 2 часа пополудни лавируем против ветра к Зее. В 5 часов пополудни отдали третий риф марселей. В 7 утра приказал транспорту «Граф Чернышев» вслед за другим транспортом направиться к Зее, чтобы помочь, так как к нам пришли сведения, что там находится галера капудан-паши. Капитан Поликути[520], албанский капитан фрегата «Св. Николай», уверил меня, что Порто-Ра[ф]ти[521] при входе в Негропонтский пролив является очень хорошим портом и имеет два входа – очень узкие, так что и один корабль может от кого угодно защищать каждый проход, и мы могли бы там найти воду и печи [для выпекания хлеба и сушки сухарей]. Поскольку вода нам была необходима, я принял решение идти туда и дал сигнал транспортным судам следовать за мной, чего они не выполнили, но присоединились к нам на следующий день.

[Помета Элфинстона:] Сюда нужно включить послание от 9 июня.

Суббота [29 мая]/9 июня. В полдень встали в Порто-Ра[ф]ти, весь флот следовал за нами. После обеда я отправился на борт к адмиралу Спиридову, не желая попусту тратить время, и сообщил ему сведения, которые я получил с острова Спеце за день до того, как мы обнаружили турок выходящими из Наполи ди Романия. После того как мы их атаковали, когда они лежали на якоре, и пока мы ожидали подкрепления, к нам подошло греческое судно и на нем очень респектабельно выглядевший грек лет 60. Он был приглашен в мою каюту, оставил свою обувь у двери в знак почтения, и, пока мы беседовали, его люди почти заполнили наш дек вином и фруктами, сыром и славным теленком. Он очень вежливо молил меня все это принять, на что я отвечал, что отказываюсь принимать это без оплаты, но он не желал ничего от меня брать и казался обиженным от предложения ему заплатить. Он затем пожелал, чтобы другие греки вышли из моей каюты и остался только мой переводчик с греческого, затем он вынул письмо с печатью капудан-паши, которое он должен был доставить в Негропонт, но из привязанности к русским он принес нам это письмо, которое, как он сказал, было написано секретарем капудан-паши, приходившимся ему родным братом.

Я приказал снять копию с этого письма и перевести. Письмо содержало сообщение командующему в Негропонте о том, что они были атакованы русскими и теперь ожидают при островах Спеце, что три линейных корабля с 20 судами, нагруженными провизией для Неаполя [Neapolis, т. е. Наполи ди Романия], должны оставаться там, где они находятся, пока не услышат, что русские ушли.

Грек, который первым пришел и сообщил нам сведения о противнике до того, как мы отошли от рейда Эстафано, намекнул наедине, что на грека, который принес письмо, не стоит сильно полагаться, что именно его сына я послал с письмом в Наварин (а это дало мне основание подозревать, что мое письмо попало к туркам). Старый грек, что принес письмо капудан-паши, готовился отправиться и все его люди были в лодке, когда к его великому удивлению от них потребовали выйти из лодки, а лодку привязали у кормы корабля. Это привело его в слезы, а ему также сказали, что если его сын окажется предателем, то его должно повесить на рее как шпиона. Все это произвело такой эффект на несчастного старика, что его с трудом убедили принимать хоть какую-то пищу, пока его сын не поднялся на борт (что произошло, когда мы соединились с адмиралом Спиридовым).

Сообщив эти сведения графу Орлову и адмиралу Спиридову, я вернулся на «Святослав» и отправил приказы на три линейных боевых корабля, недавно поступивших под мою команду из эскадры адмирала Спиридова; на них был хороший запас воды. Эти корабли вместе с двумя моими фрегатами и транспортами должны были оставаться там, где они находились, и не заходить в Порто-Ра[ф]ти. В приказах говорилось, что я должен как можно скорее сойти [со «Святослава»] и поднять мой флаг на корабле «Три Святителя», что капитан этого корабля [С. П. Хметевский] должен войти в Порто-Ра[ф]ти на своем боте, чтобы принять командование «Святославом», так как капитана Роксбурга я собирался взять с собой.

В 9 вечера легли на якорь в гавани Порто-Ра[ф]ти на 20 саженях глубины. В 10 часов вечера граф Эффингем, пожелавший меня сопровождать в этой экспедиции, и капитан Роксбург вместе с моими сыновьями отправились со мной на «Три Святителя» и поднялись на борт около полуночи. Я также взял с собой албанского капитана Поликути, который бывал в Негропонте и был мне рекомендован адмиралом Спиридовым как человек неодолимой смелости.

В 1 час ночи огни [означающие, что на этом корабле находится главнокомандующий], были подняты в нужных местах, выпалили ракетой в качестве сигнала, что я поднялся на борт, так как было приказано, чтобы ракеты использовались вместо пушек во всех случаях, когда мы находимся у неприятельского берега.

Когда рассвело, мы стояли в Негропонтском проливе. В 5 утра ветер подул вниз (на восток) по проливу так, что мы дошли на нем до острова Кавали.

В 10 утра вместо моего настоящего флага приказал вывесить турецкий флаг на флагштоке грот-мачты и идти без иных флагов и вымпелов над нашими кораблями. Некоторые корабли имели два других: один поперек реи фор-стеньги, наподобие турецкого.

Следующие ремарки были сделаны графом Эффингемом, так как при мне не было секретаря. Его сиятельство был так любезен дать мне их копию. Действительно, поскольку милорд был на борту со мной, он может подтвердить все, что необходимо для моего оправдания, так как милорд прибыл ко мне на борт после соединения с адмиралом Спиридовым[522] и, я верю, у него больше записей, чем я, вероятно, мог сделать после наших последних действий, так как его светлость больше занимался написанием их, и хотя милорд вырос как солдат, он хорошо мог судить и о морских маневрах, так как испытывал превеликое от них удовольствие:

Воскресенье, 10 июня 1770 г. – В полдень мы стоим под парусами в Негропонтском проливе при очень слабом ветре. В половине пятого после полудня все капитаны прибыли на корабль по сигналу для получения инструкций. Начали готовить воспламеняющиеся вещества, чтобы поджечь неприятеля, если мы не сможем приблизиться к нему нашими кораблями и чтобы сделать это по возможности неожиданно. В 8 вечера бросили якорь, чтобы избежать того, что течение к рассвету нас утянет выше по проливу, так как мы предполагали, согласно нашим картам, что находимся ближе, чем мы находились, но обнаружили, что протяженность пролива по меньшей мере на треть больше, чем отображено на картах.

В 3 часа ночи подняли якорь. В 7 утра рагузинское судно поравнялось с нами, оно направлялось в Негропонт, нагруженное желудями и [нрзб.], ему было приказано принять на борт солдат, чтобы проследовать со шлюпками и осмотреть, какие суда находились в Негропонте, и, если хоть какие-то турки взойдут на судно, чтобы их отвлечь, пока шлюпки не подойдут или пока наши работы не будут выполнены.

В 9 утра наш капитан морской пехоты, который прибыл с нами волонтером, поднялся скрытно на борт рагузинского судна с 20 морскими солдатами. Все шлюпки флота должны были быть с экипажем и вооружены, чтобы в любой момент быть готовыми действовать.

Понедельник [30 мая]/11 июня. В полдень был хороший попутный ветер, и мы шли мимо восхитительных мест, открывавшихся по обеим сторонам. По берегам у красивых заливов лежали поселения. Урожай там уже был сжат и находился в снопах около домов, окруженных оливами, виноградниками и тутовыми деревьями; при домах было много скота и хорошие лошади.

В 5 вечера нам открылся внизу на берегу круглый форт, это оказался вход в гавань. В 7.50 вечера, когда мы подошли ближе к форту, с цитадели, которую мы только что увидели, выпалили из пушки; также мы увидели всадников, на полной скорости скачущих из форта; через четверть часа из форта дважды выстрелили из пушки, мы тотчас увидели одного человека, выбегающего из форта, и это заставило нас заключить, что [форт] захвачен. После того как из форта выпалили два раза, наш любезный спутник албанский капитан [Поликути] поменял флаги и сказал адмиралу, что мы должны сразу лечь на якорь, так как дальше не было достаточной глубины. Адмирал решил, что Поликути так говорит от страха, и мягко ответил, что если там была достаточная глубина, чтобы принимать турецкие военные корабли, то хватит глубины и для нас. Однако господин Поликутин [здесь на русский манер Polikutin] настаивал на прежнем, сказав, что он только однажды был в этой бухте много лет назад. Мы легли на якорь и сообщили двум фрегатам пройти вперед, но они очень благоразумно легли на якорь за нами (если бы они так не сделали, то адмирал намеревался заставить их лечь на якорь как можно ближе к берегу, чтобы прикрыть шлюпки). Адмирал приказал погрузить людей, вооружить шлюпку и распорядился, чтобы и я [Эффингем] занял в ней место, чтобы измерить глубину пролива напротив форта. Русский мичман, который говорил по-английски, отправился со мной, чтобы руководить людьми.

Наши приказы заключались в том, чтобы после измерения глубин, если с форта не будут стрелять, спуститься на сушу и проверить, оставлен ли форт, и если мы им завладеем, выпустить две ракеты. Мы обнаружили, что глубина достаточна для любого корабля. Вскоре к нам присоединилась другая шлюпка, которую адмирал отправил с людьми и оружием, с ней мы пристали и нашли, что форт оставлен; мы выстрелили с него дважды нашими ракетами как сигнал того, что мы овладели фортом. Мы вывезли с собой два медных 4-фунтовых артиллерийских орудия, вернулись на наш корабль около 11 ночи и обнаружили, что все шлюпки флота с людьми и оружием стоят поблизости за кормой. В то же время мне сказали, что адмирал получил сведения, что [неприятельских] кораблей в гавани нет, а имеются только полугалера и несколько фелук. Поэтому я не отправился с ними. Всем командовал албанский капитан [Поликути], так как он говорил на славянском языке (Sclavonian language) и знал местность. Он отправился в полночь. Они вернулись рано утром и сообщили, что видели только две фелуки.

В 7 утра отправили наши шлюпки на берег на Морейскую сторону, чтобы привести нескольких бычков, пасшихся у берега около большого пустого склада. В 9 часов я [Эффингем] спустился на берег с адмиралом [Д. Элфинстоном], мы забрали 19 хороших быков и немного птицы, в 10 часов был дан сигнал вставать при малом ветре под паруса, и мы поднялись на борт фрегата «Надежда». В 11.25 ветер стих, и мы были вынуждены лечь на якорь, течение тянуло нас к берегу. В 11.15 мы вернулись на борт корабля «Три Святителя». Капитан Роксбург сказал адмиралу, что некоторые греки жаловались, что часть взятого скота принадлежала им, и он дал им 12 дукатов, которыми, как он сказал, они вполне удовлетворились и пообещали пригнать больше скота, если мы останемся. В 11.30 адмирал отправился на борт «Надежды», так как подул бриз вверх по проливу. В полдень на «Надежде» встали под паруса и опять стояли на расстоянии половины пушечного выстрела от форта при 7 саженях глубины. Мы сошли на берег у форта, с вершины которого очень хорошо просматривались окрестности и цитадель, но совсем не видно было города за холмом. С цитадели палили из многих пушек, но мы не могли видеть, где падали ядра. Мы выпалили один раз, когда вернулись с берега, чтобы выяснить расстояние до очень красивой турецкой деревни с мечетью, и ядро достигло ее, но никого из жителей видно не было. Неприятель поставил несколько больших шатров на холме (напротив форта, которым мы овладели), под цитаделью видно было множество конных и пеших, но никто не решился спуститься в долину.

Вторник [1/]12 июня. Мы стащили железную мортиру с четырьмя широкими кольцами на ней – очень старое железное артиллерийское орудие; остальные орудия, которые казались непригодными и слишком большими, чтобы ими заниматься, были сброшены с вершины форта в море[523].

Адмирал решил не уничтожать форт, опасаясь, что неприятель построит форт получше, который будет не так легко захватить, если появится возможность снова навестить его. А адмирал сказал, что то было весьма безопасное место для зимней стоянки и ремонта (кренгования) судов.

Так как из‐за слабого ветра мы не могли отойти, у адмирала появились некоторые мысли, не высадиться ли на сушу ночью, чтобы сжечь деревню и большой урожай, который лежал в скирдах перед домами. Для этого на шлюпки были спущены люди и вооружение, но предприятие не состоялось, так как адмирал рассудил, что у жителей могут быть лошади, спрятанные позади деревни за шелковичными деревьями; хотя лошадей и не было видно, но на них жители могли бы догнать наших людей раньше, чем те окажутся под защитой артиллерии фрегатов (артиллерии было приказано прикрывать десант, стоя при 5 саженях глубины и на половине расстояния ружейного выстрела от берега). В 2 часа ночи мы встали под паруса, чтобы вернуться, и пока мы стояли, наши два фрегата успели налить месячный запас воды, [получив ее] с трех линейных кораблей адмирала Спиридова.

Транспорт «Граф Орлов» был отправлен в Порто-Ра[ф]ти, чтобы сообщить адмиралу Спиридову о нашем возвращении и [чтобы был дан приказ] всему остальному флоту находиться в готовности выйти и присоединиться к нам [судя по всему, здесь заканчивается цитирование фрагмента из дневника лорда Эффингема].

Понедельник [2]/13 июня. Письма, которые я отправил в Порто-Ра[ф]ти своему секретарю, содержали следующее:

В Негропонтском заливе [31 мая /]11 июня 1770 г.

С борта корабля Ее императорского величества «Три Святителя».

Мистер Ньюман,

по получении этого Вам следует сообщить графу [Федору] Орлову, что я прибываю, чтобы присоединиться к эскадре, что [я] не намереваюсь войти в Порто-Ра[ф]ти, что, если его сиятельство сочтет нужным выйти с кораблями, мы будем готовы проследовать далее, куда будет надобно на благо службы Ее императорскому величеству.

Остаюсь Вашим покорным слугою

Д. Э.

PS Разведано:

В Негропонте стоят два рагузинских корабля, захваченные турками, а турецких военных кораблей там не было три года. На рагузинце, который присоединился к нам, когда мы шли по проливу, его капитан сказал, что он был на борту корабля капудан-паши при острове Зея утром того дня, когда мы потеряли турецкие суда из вида, и что они направлялись на ENE на хорошем ветре. Поэтому я думаю, что они, конечно же, направились в Константинополь или на Хиос.

В 9 утра мы достигли Порто-Ра[ф]ти. Я спустился на свой бот, отдав приказ всем кораблям оставаться. Я взял своего секретаря с собой к адмиралу Спиридову, чтобы узнать, что они собираются делать, и выяснил, что они решили возвращаться в Наварин со всеми их кораблями и попробовали убедить меня идти туда тоже. На это я не согласился и просил усилить меня всего двумя линейными кораблями, но в этом мне было отказано. Они сказали, что опасаются, что турки пойдут на Наварин и что это лучшее место, куда я могу отправиться за свежими продуктами для моих людей.

После этого я сел и составил графу [Федору] Орлову свое мнение в письменной форме, и мой переводчик тут же его перевел:

Чтобы предотвратить любую возможную попытку неприятеля выступить против Наварина, я предлагаю с прибавлением трех линейных кораблей отправиться на поиски противника, оставляя два моих фрегата «Надежда» и «Африка» с адмиралом Спиридовым, и затем в зависимости от обстоятельств действовать до тех пор, пока не получу ответа от графа Алексея Орлова или не буду иметь чести увидеться с ним. Больных можно отправить в Наварин на фрегатах для поправления здоровья. Я могу усилить свои корабли некоторыми людьми с фрегатов. Или, напротив, я проследую к Наварину на единственном [военном] корабле – «Святославе» с транспортными судами, чтобы отвезти больных, оставив остальные корабли с адмиралом Спиридовым, чтобы преследовать неприятеля или делать то, что он пожелает.

Это мое предложение ни малейшим образом не изменило их плана отправляться к Наварину. Я настаивал на том, чтобы, по крайней мере, получить сведения, где находится неприятель (и с этим они согласились), а также послать Поликути на его фрегате, пока он точно не удостоверится в местонахождении противника. Когда в соответствии с этим Поликути отбыл, корабли набрали очень немного воды и готовились к отбытию.

Четверг [2/]13 [июня]. Слабый ветер и чрезвычайно жарко. Адмирал Спиридов дал сигнал сниматься и выходить из гавани с фрегатом «Св. Николай» и пакетботом «Почтальон». В 3 утра мы снялись с остальными кораблями и стали выходить из гавани при ветре от берега. В 8 часов утра мы остановились, чтобы поставить на места все наши шлюпки за исключением бота. Вскоре после того «Св. Николай» дал сигнал, что видит неприятеля, после чего мы пошли на ветре и увидели паруса четырех небольших судов, идущих от Зеи к Термии. В полдень прекратили погоню. Андрос находился на EbS, Зея на SbE, Мыс Доро[524] на ENE.

Мне не понравился план отправляться в Наварин, особенно после того, как я повидался с капитаном Роксбургом, которого я оставил с флотом вне гавани при моем поднятом флаге, развевавшемся над кораблем «Три Святителя». Он [Роксбург] убедил меня, что, хотя сначала в Наварине и можно было раздобыть немного свежих продуктов, вскоре они были съедены, так что там не достать ни одного барана. Поэтому я изменил свое решение идти с ними; к тому же мне сообщили, что я смог бы достать свежие продукты для больных на Зее и прилегающих островах. На этом основании я написал следующее письмо графу Федору Орлову, как только я добрался до гавани Зеи.

«Святослав» при острове Зея, 12–13 июня (н. с.) 1770 г.

Сэр,

Поскольку адмирал Спиридов отказал мне вчера в усилении меня двумя или тремя линейными кораблями, хотя я предлагал оставить при нем «Надежду» и «Африку» на случай, если три корабля будут мне предоставлены, в то же время никакие другие мои предложения, имевшие целью узнать, где находится неприятель [не были приняты], мы рассмотрели создавшееся положение. Нет уверенности в том, что они [неприятельские суда] направляются в Константинополь, и это грозит самыми неприятными последствиями.

Теперь в моей власти получить для моих людей, которые из‐за цинги очень плохи, на Зее и прилежащих островах различные свежие продукты, которые, как меня в этом убедили, невозможно получить в Наварине. Хотя мне представляется, что в нашем нынешнем положении не в продуктах дело, и даже если в Наварине было бы лучше со свежими продуктами, пойти туда все равно несопоставимо [хуже по сравнению] с возможностью опечалить неприятеля, перерезав ему подвоз припасов в Константинополь (вскорости это может быть слишком поздно, так как их урожай уже собран). А такое можно было бы выполнить, если будет подкрепление, которое я так часто и горячо требовал.

Вышеизложенных причин достаточно, чтобы мне прийти к решению оставаться при или между Порто-Ра[ф]ти и островом Зея до того, как я узнаю от графа Орлова, будет ли мне дано подкрепление или нет. Даже если в связи с обстоятельствами дел на берегу я подкрепления не получу, я все равно намерен выполнить приказы, мне данные, и, насколько в моих силах, причинить вред неприятелю. Единственная причина, по которой я вчера поддался [уговорам] отправиться в Наварин, заключается в том, что я заставил себя поверить, что все мои требования будут удовлетворены графом Алексеем Орловым. Я не вижу никакой необходимости ускользать от неприятеля, который так часто не выказывал никакого намерения сражаться даже тогда, когда я был с одной своей эскадрой.

Все, что я могу желать, это чтобы адмирал Спиридов разрешил одному судну остаться до завтрашнего полудня и забрать мои письма к графу Алексею Орлову.

[3]/14 [июня 1770 г.][525]. Полный штиль. Не смогли дойти до гавани Зеи.

Пятница [4]/15. В 8 утра, принужденный не заходить в гавань Зеи, я отправил графа Разумовского со следующим письмом к графу Алексею Орлову.

Графу Алексею Григорьевичу Орлову

«Святослав» при Зее. [3/]14 июня 1770 г.

Я тщился надеждами сообщить Вашему сиятельству о взятии или разрушении оттоманского флота. Но в особенности после того, как я соединился с адмиралом Спиридовым, который, найдя неприятеля в самом невыгодном положении, в каком тот мог пребывать, из‐за самого постыдного и трусливого неисполнения своих обязанностей принес бесчестье российскому флагу и дал неприятелю спастись, я часто просил подкрепления только двумя линейными кораблями, которые бы помогли мне найти противника еще раз или по меньшей мере узнать, где он находится, чтобы выполнить свои инструкции, не допускать снабжения Константинополя. Но мои требования всегда встречали отказ. Поэтому я буду ожидать в Порто-Ра[ф]ти и получать свежие продукты с прилегающих островов до тех пор, пока не буду иметь чести получить известия от Вашего сиятельства или подкрепления теми кораблями, которые мне можно будет дать [далее зачеркнуто три строки].

С кораблем, который привезет мне приказы Вашего сиятельства, я передам копию Журнала, [в котором излагаются военные события] от моей первой встречи с неприятелем до того, как неприятель ушел. Имею честь оставаться покорным слугой Вашего сиятельства

Д. Э.

Граф Разумовский вернулся примерно через час и привез послание от графа Федора Орлова о том, как он был удивлен, что я так вдруг переменил свое решение идти к Наварину, и что он приедет ко мне утром.

[На поле л. 133 перечеркнуто письмо от Ф. Г. Орлова:][526]*

Близ Зеа. 3 [/[14] июня [1770 г.]

Иттить в Наварино для чево? Вчерашнего числа были говорены важныя и многие причины, никто же не упоминал и не думал, чтоб неприятель бегущей мог быть тому притчиною. Мне удиви[тельно], что Ваше превосходительство переменяли так скоро намерение, которыя как для Вас, для меня и для всех, конечно б, были полезнее вновь предпринятых. Завтре я буду иметь удоволствие видеть и с Вами объяснится.

Вашего превосходительства покорной и послушной слуга граф

Федор Орлов.

На конверте: Его превосходительству государю моему Ивану Ивановичу контр адмиралу Эльфинстону*.

То, почему мы должны идти в Наварин, мы вчера ссылались на многие и важные причины, и никто даже не обмолвился и не подумал, что ускользнувший неприятель был причиной такого решения. Я удивлен, что Ваше превосходительство так быстро решился переменить свое намерение, которое, конечно, было более полезно для Вас, для меня и для каждого, чем принятое теперь. Завтра я буду иметь удовольствие видеть Вас и объясниться. Вашего сиятельства преданный и покорнейший слуга

граф Федор Орлов*.

Затем я остановился, опасаясь подходить к подветренной стороне гавани Зеи, куда я решил отправиться сам с транспортными судами, чтобы приобрести сколько возможно свежих продуктов и чтобы позволить эскадре стоять на рейде вне входа в гавань. Вскоре после того, как я остановился, встал и адмирал Спиридов. В 6 утра был дан сигнал всем лейтенантам [съезжаться для получения приказов].

В 8 утра граф [Федор] Орлов вступил на борт как раз в тот момент, когда я направлялся к своему боту, чтобы подняться на транспорт «Граф Чернышев». Граф сказал, что он очень сожалеет, что я не собираюсь идти к Наварину, и уверял меня, что если я пойду, то он отвечает за то, что его брат даст мне подкрепление, и что адмирал Спиридов говорит то же самое. Я ответил, что никоим образом не сомневаюсь в нем или его брате, но вполне вероятно, что корабли находятся в распоряжении адмирала Спиридова, а не его брата, и что я ясно вижу, что адмирал Спиридов хочет, чтобы я сопровождал его до безопасного места, что я не положусь на его слова. Поскольку я обнаружил, что не смогу получить никакого подкрепления, не отправившись в Наварин, а я был измотан, то [я изъявил готовность], если адмирал Спиридов даст письменно свое согласие на подкрепление меня тремя линейными кораблями, я соглашусь идти в Наварин, но после того, как мне удастся достать продукты для больных. Ради этого я теперь собираюсь войти в гавань Зеи с транспортами, и я был бы доволен, если Его сиятельство составит мне компанию.

Он поблагодарил и сказал, что проследует со мной. Я сообщил ему, что я бы оставил ему транспорт «Граф Панин». Он вернулся на корабль адмирала Спиридова и проследовал за мной на пакетботе «Почтальон» из эскадры адмирала Спиридова.

Я вошел в гавань около полудня и отправил в город письмо к главе острова, прося прислать достаточное количество баранов, быков, вина и апельсин, или сколько они смогут; что им заплатят соответствующую цену за все, что они принесут. Вначале нам привезли очень мало продуктов, но граф Орлов отправился в главную деревню и, используя некоторые угрозы, заставил принести больше: немного телят и около 120 маленьких овец, которые были потом поделены только для питания больных. Несколько бочонков вина я купил на рагузинском корабле, стоящем в гавани.

Согласно обещанию, граф Федор Орлов дал мне бумагу от адмирала Спиридова, перевод которой привожу ниже[527]:

Смотря по неприятелской силе, я за нужное нахожу, граф Алексей Григорьевч, чтоб контр адмирала Элфинстона для совершения порученнаго ему дела подкрепить двумя или тремя кораблями моей эскадры. Григорей Спиридов.

На следующий день нам пообещали больше провизии, но оказалось, что ее очень мало спустили вниз, а в то же время можно было хорошо рассмотреть, как греки перегоняли своих овец и крупный скот на другую часть острова.

В тот же день после полудня вернулся капитан Поликути на «Святом Николае». Он был отправлен собрать сведения о неприятеле, но так и не пропадал из вида, а только держался около берегов острова Тинос. Я думаю, что адмирал Спиридов и не давал ему соответствующих указаний, а если и давал, то капитан не исполнил того, что, как я бы мог ожидать, ему должно было быть приказано[528]. Он вручил мне следующий рапорт:

Перевод:

Рапорт капитана фрегата «Св. Николай» Поликутина его превосходительству адмиралу Спиридову

Вследствие Ваших приказов проследовать до острова Хиос в поисках неприятеля я направился по этому пути и 3/14 июня встретил французское судно, от которого после расспросов узнал, что оно пришло из маленького городка на острове Митилини, нагруженное оливковым маслом для Франции; что с него совсем не видели турецкого флота, но что, пока они были на острове Митилини, они слышали, что три военных корабля стояли под укреплениями этого острова, а два при острове Тенедос*. [На поле приписано:] *Два военных корабля, которые я попробовал захватить после сожжения флота*. Помимо них большая галера капудан-паши была на Хиосе, и, как рассказал мне француз, вышеупомянутый военный корабль и галеры вышли из Константинополя всего 10 дней назад. Я направил мичмана Дубровина[529] к нему [т. е. к французу] на борт, и тот счел, что все сказанное подтверждается.

Весь тот день дули противные ветра. В 8 вечера греческое судно бросило якорь около меня, оно шло из Негропонта на Миконос с [название груза нрзб.], [с него сообщили], что 27 мая/7 июня в половине седьмого вечера они видели турецкий флот, состоящий из 18 кораблей и малых судов, что пока он был там, было видно, что они взяли на борт больших кораблей пятерых греков с этого острова, и потом в тот же день турецкий флот пошел к острову Станчо и там лег на якорь. Так как тот грек приплыл оттуда 28 мая/8 июня, он не знает доподлинно, остается флот там или нет, отбыл ли турецкий флот в какое-то другое место, так как ветер с тех пор дул прямо встречный. Получив эти сведения от француза и от греков, я подумал, что правильным будет вернуться к эскадре Вашего превосходительства и представить настоящий рапорт о своем благополучном прибытии.

Однако все их рапорты не могли выбить из моей головы мысли, что неприятель был на Хиосе, судя по тому, какие были ветра, и потому, что он в этом случае не мог даже так далеко продвинуться. Не имел я и очень высокого мнения о капитане Поликути, который, как я заметил, был креатурой адмирала Спиридова[530], так как я наблюдал их встречу после нашего возвращения с Негропонта: любого даже с менее чувствительным желудком могло стошнить, глядя, как они слюняво целуют друг друга. Я думал, они никогда не закончат*. [На поле приписано:] *Обычай русских долго целоваться и обниматься, встречаясь после расставания, а также по самым пустым поводам, для англичанина выглядит отвратительным*.

Когда я оставил свою эскадру, то дал ясные приказы моему капитану Роксбургу не вставать к подветренной стороне порта ни при каких обстоятельствах, но их со всей эскадрой стало сносить под ветер, и они пропали из видимости.

Я сделал попытку отойти от острова Зея, но мы были на грани того, чтобы потерять транспорт – ветер из‐за возвышенностей поворачивал нас на два румба, и транспорт не стоял на месте. Мы были вынуждены сразу бросить наш якорь, но не удержались, так как все наши паруса были подняты. Корабль смог остановиться, наконец, но не более чем в 10 футах от кромки берега. У нас заняло всю вторую половину дня и всю ночь, чтобы вытащить верповальные канаты и закрепиться. Ветер нарастал. Я оказался в довольно затруднительном положении – одна галера неприятеля могла взять нас всех; граф на «Почтальоне» и другие транспорты все еще стояли в гавани.

На следующий день мы перевели «Графа Чернышева» подальше к ветру, чтобы встать под паруса. Я отправил мой бот к графу и его свите, они поднялись на борт сразу после того, как мы встали под паруса.

Мы нашли флот между подветренной стороной Зеи и мысом Колони при взятых рифах марселей. Мы подняли все паруса, и я оказался на борту «Святослава» еще до темноты.

Утром ветер был умеренным. Мы подняли наши брам-реи и стояли под мысом Колони, на котором мы очень ясно видели две величественные руины[531]. Несколько арок и величавых колонн все еще стоят. Мы продолжали лавировать против ветра при входе в Коринфский залив в ожидании пакетбота и транспортов. Мы ясно могли разглядеть знаменитый город Афины, его стены казались сильно разрушенными, и с того расстояния, где мы находились, город выглядел как огромная груда развалин.

Вторник [8/]19 июня. В 1 час пополудни к нам присоединился пакетбот «Почтальон» и мы увидели два транспорта и пинк «Святой Павел», подходившие к нам между Длинным островом и Зеей. «Святой Николай» был отправлен вглубь залива, чтобы провести разведку морского порта Афин, называемого Порто-Леоне.

В 6 утра со «Св. Николая» выпалили несколько раз, после чего мы на всех парусах понеслись в залив с попутным ветром, но не увидели ничего, во что они могли бы палить. Поэтому мы уменьшили паруса, остановились и зарифили наши марсели.

В 8 вечера остров Идра был на склонение компаса SSW, мыс Колони SEbE, в 9 вечера выходили из Коринфского залива. Адмирал Спиридов отправил офицера с сообщением, что палили со «Св. Николая», он послал этот фрегат захватить полугалеру* ([на поле приписано:] *что не было исполнено*).

При свете дня большую часть флота стало сносить вверх по Коринфскому заливу, в 9 утра мы дали сигнал самым задним кораблям прибавить парусов, в полдень флот лавировал против ветра из Коринфского залива.

Среда [9]/20 [июня]. Легкий ветерок переменно с безветрием. В 3 часа пополудни весь флот находится поблизости. В 8 утра на нашем пути к Наварину остров Идра [по склонению компаса] на NW, остров Белапула – на SWbS. В полночь я получил записку от графа Федора Орлова с пожеланием, чтобы я повел флот к острову Парос, так как Наварин взорван и его брат отправился к нам на поиски. В то же время они прислали мне следующие сведения, полученные от греческого моряка, который служил на турецком флоте, позднее эти сведения были переведены с русского моим переводчиком:

Перевод бумаги, присланной от адмирала Спиридова адмиралу [sic!] Элфинстону. 7/18 июня 1770 г.

Сведения, полученные от греческого моряка по имени Андрея Самотрека, бывшего моряка шебеки «Кадогло» эскадры Зефер-бея:

Зефер-бей вышел из Бодрума с 10 судами, один из которых был большим 54-пушечным кораблем Зефер-бея, названным «Кавалло», на борту которого на квартердеке он сам и находился. Этот корабль на квартердеке имел 10 вертлюжных орудий[532], на нижнем деке – 10, на верхнем деке – 12, на нем было 580 человек команды, из которой – 40 греков и 20 мальтийских рабов, остальные турки.

Второй корабль – был другой большой каравеллой, которой командует Эрмис Мустафа (Ermis Mustafa), 350 человек команды: из них 30 греков, 10 рабов и остальные турки.

Третье – пятое из судов: это шебеки, каждая 22-пушечная. На одной из 223 человек команды – 18 греков; на другом из 230 человек – 13 греки; на третьем из 200 человек команды – 25 греки. У них 16 шестифунтовых и 6 трехфунтовых орудий. Имена командиров: на одном Кадоула Калули (Kadoula Kaluli), на другом Кучуг Мустафа (Kuchug Mustafa), на третьем Катску Смарел (Katsku Smarel), грузин.

Шестое судно – 20-пушечная галера с шестифунтовыми орудиями и командиром по имени Саим Сакусель (Saim Sakusel). Раньше эти галеры имели по 40 гребцов, но когда на них установили пушки, число гребцов уменьшилось; всего команда состоит из 200 человек, из которых 35 – греки.

Седьмое, восьмое и девятое суда – фрегаты или полугалеры без пушек, на каждой по 28 гребцов из 60–80 членов экипажа, все являются греками с островов, каждое судно имеет по 2 артиллерийских орудия на корме и на носу.

Десятое судно – 20-пушечная шебека, все пушки 6-фунтовые; имеют 210 человек команду, в которой 25 человек – греки.

Все эти суда были построены в Бодруме и на Родосе, их строитель – грек с острова Патмос по имени Мастромоноли (Mastromonoli). Все их орудия медные. Из Бодрума они проследовали к Наполи ди Романия, чтобы присоединиться к капудан-паше, проведя пять дней в пути. После того как они простояли три дня в Наполи ди Романия, прибыл капудан-паша еще с 10 судами и они соединились. Эти суда:

Все три – двухпалубные с 24-футовыми пушками и восьмью вертлюжными орудиями* ([на поле приписано:] *довольно большие вертлюжные орудия, которые стреляли 220-фунтовыми камнями*), четыре из которых являются пятипудовыми* ([на поле приписано:] *медные орудия с зарядом в 220 [фунтов]. На каждом из четырех военных кораблей имелись такие колоссальные пушки; остальные большие корабли имели пушки, заряжаемые 90-фунтовыми каменными зарядами. Один из таких снарядов разбил на куски пушечный станок на «Не Тронь Меня» во время боя в заливе Наполи ди Романия, снаряд развалился на три части и ранил нескольких человек*).

Он не знает количества человек в командах, но думает, что от 500 до 550, там нет греков или представителей других наций, но все мавры и мальтийские рабы, и только 30 человек являются лучшими моряками, а остальные, так же как и турки, ни к чему не годны. На грот-мачте поднят полосатый бело-зелено-красный флаг.

Другой корабль такой же сильный, имя его командира Гюсарем из Барбарии (Gusarem from Barbary) [т. е. из Северной Африки], и флаг на грот-мачте такой же.

Третий корабль – «Patron», захваченный у мальтийцев. Он был построен турками, но мальтийские рабы восстали, отвели его на Мальту, французы затребовали его у мальтийцев и вернули Порте. Имя командира – Унороз (Unorose). Количество вооружений на нем то же, что и на других, но на нем нет очень больших пушек. Такой же флаг поднят на фок-мачте.

Остальные суда – все 50– или 54-пушечные каравеллы с 18– и 12-фунтовыми пушками, помимо вертлюжных орудий; на каждом – 200–300 человек команды, включая 50 рабов-христиан с мальтийцами.

Эти корабли были построены в разных местах, все они стары и везде медные орудия[533].

Обе эскадры находились при Наполи четыре дня, на протяжении которых Зефер-бей не видел капудан-пашу, но беседовал в Наполисе с визирем Мореи, которому он сообщал, что предпочтет не участвовать в военных действиях, так как он вооружил свою эскадру на свои собственные средства, а капудан-паша получил корабли от султана и был отправлен вести войну.

Визирь согласился, что это справедливо, и был составлен план, чтобы Зефер-бей отправился в море каперствовать, и что визирь сам после того, как соберет всех турок, каких сможет, отправит их в воды Майны для того, чтобы забрать отнятое* ([на поле уточнено:] *Мистра, или Древняя Спарта*).

Между капудан-пашой и Зефер-беем были разногласия, и первый заставлял второго убрать свой флаг. Зефер-бей требовал объяснить причину, на что ему отвечали, что не он является пашой. Когда они увидели наши корабли, капудан-паша приказал Зефер-бею вести корабли в бой, на что Зефер-бей ответил, что он не паша и не поведет корабли в бой, что если капудан-паша решится сам пойти, то он ему поможет* ([на поле комментарий Элфинстона:] *весьма похоже на адмирала Спиридова*).

Когда наша эскадра подошла, Зефер-бей первый пошел под Наполис и за ним капудан-паша.

Остальные стояли в линию, потом начался бой, но как он шел, он [моряк Андреа Самотрека] не знает, так как находился с Зефер-беем, но когда они вернулись, турки предпочли ничего не говорить о сражении, однако от греков он слышал, что на двух больших кораблях 40 человек были ранены и 32 выброшены за борт; что на кораблях исправили поврежденное; что одно большое орудие взорвалось, убило четверых и четверых ранило; что наши ядра проходили насквозь с обоих бортов, что ночью наши пушки не стреляли.

На следующий день визирь прибыл к капудан-паше, говоря: «Конечно, они пришли сюда посмотреть, как форты будут палить в московитов»* ([на поле приписано:] *турки всегда называют русских московитами, их старым именем*).

Сразу был собран военный совет, и было решено, что Зефер-бей со всей эскадрой и еще с двумя линейными кораблями должен атаковать русского адмирала, а что остальные разделятся против других кораблей. В соответствии с этим они подняли якоря. Ветер был сильным, и наши корабли не были видны. Они проследовали к острову Спеце и там легли на якорь. На следующий день ветер был силен, на третий тоже. Они собирались гнаться за нами, когда мы неожиданно появились и они увидели 16 кораблей вместо девяти. Потом все обратились в бегство, отрубив якоря, а некоторые захватили шлюпки. В этом смятении этот грек [Андреа Самотрека] сбежал от Зефер-бея.

Из Константинополя ожидают еще десять 50-пушечных кораблей и шесть или восемь шебек.

Вышеприведенные данные о силе неприятеля, хотя и не совершенно точные, все равно устыдили меня, потому что неприятелю удалось от нас спастись. Но сведения о настоящей силе противника, которого моя эскадра обратила в бегство, были мною получены от грека с острова Спеце, который по своей доброте снарядил судно, чтобы привезти нам немного пресной воды, так как вода наша сильно протухла. Я включаю его данные о силе неприятеля, которые подтверждаются и тем, что [мы] много позже увидели:

Как только я получил записку о том, чтобы направиться на остров Парос, был дан ночной сигнал о перемене курса. С рассветом пинк «Св. Павел» был далеко позади и близко к острову Идра, как и адмирал Спиридов. В полдень остров Сериго был по склонению компаса SWbS.

Четверг [10]/21 [июня]. Очень легкий ветер переменно с безветрием. Течения идут по направлению к мысу Анджело. Дал сигнал всем лейтенантам [съезжаться для получения приказов], назначил следующее рандеву на Паросе. Пинк «Св. Павел» был так далеко позади, что его не смогли познакомить с этим приказом. Вследствие этого, потеряв из виду флот, он отправился в Наварин и присоединился к нам только после Чесменской битвы.

Греческое судно, которое принесло [вышеприведенные] сведения адмиралу Спиридову, близко подошло к нам, и его шкипер (master) поднялся на борт, но он оставил греческого моряка [Андреа Самотреку], который был в эскадре Зефер-бея, на корабле адмирала Спиридова. Шкипер сказал нам, что контр-адмирал Елманов на 50-пушечном фрегате с тремя большими пинками со всеми ранеными и больными из флота и сухопутных сил отправился на Менорку. Русские оставили гавань Наварина с такой поспешностью, что бросили туркам все, что имели на берегу в своем арсенале [пpиписано:] *на острове; что, взорвав ночью форт, предварительно не оповестив об этом барабанной дробью и не дав ни малейшего предупреждения, они пустили на воздух около 30 своих бомбардиров и около 80 греков, что позднее подтвердил мне на Паросе доктор Блэр, английский врач, бывший при графе Алексее Орлове и находившийся в то время на борту его корабля*. [На поле приписано:] *Можно ли поверить теперь или в будущем, что люди могут быть одержимы такой паникой, чтобы бросить свои боевые припасы и провиант, находящиеся в защищенном месте на острове, когда они имели при себе те же транспортные корабли, на которых эти припасы туда привезли? Из того, что я слышал, там были морские запасы всех видов, достаточные, чтобы снабжать обе эскадры около двух лет. Ущерб для российского правительства будет не меньше 60 000 фунтов стерлингов*. [Зачеркнуто:] *И услышав, что турецкий флот прибыл в Наполис, они укрепили вход в гавань и на стороне Наварина, и на стороне острова, а как только турки вошли в брешь, которую русские сделали, турки выбросили их из гавани их же собственными орудиями*.

Помимо прочего они взорвали людей, которые были на той стороне форта, что была обращена к городу; это еще привело и к образованию большого пролома, чтобы турки могли войти [в крепость]. Когда с большим количеством снаряжения они ожидали визита турок, то укрепили 6-, 8– и 24-фунтовыми пушками с корабля командора Грейга сторону рядом с кораблями, и эти боевые припасы, как только неприятель овладел этой стороной крепости, с успехом использовались против русских. До того как русские взошли на борт корабля командора Грейга, на котором был граф, они получили несколько своих собственных снарядов, один из которых повредил грот-мачту, а другой пролетел через балкон квартердека в офицерскую кают-компанию[534]. Таким образом, когда они были готовы покинуть место [т. е. Наварин], они не тянули с этим, не предприняв ни малейшей попытки спасти огромное количество запасов, которые были на берегу в их арсеналах. Это были запасы, привезенные на четырех 700-тонных пинках, помимо того, что они привезли на каждом корабле и сверх общего еще и запас, из которого адмирал Спиридов создал разные магазины и регулярно выдавал из них, как из кронштадтского двора, и для этой цели он назначил на берег учетчиков. Я не считаю большого количества хлеба и тройного судового запаса пшеницы, который, даже если бы турки собрали все свои силы в Наварине, они не смогли бы помешать спасти.

Таким образом, наш город Наварин был оставлен большими силами, чем взяли его, после того как они были самым постыдным образом разбиты и потеряли значительное число полевой артиллерии при Короне и Модоне. Пока они были при последнем [Модоне], адмирал Спиридов отправил «Яннуарий» капитана Борисова и «Три Святителя» капитана Роксбурга попробовать взять Наварин пехотой, а так как все неприятельские силы ушли защищать Корон и Модон, им это удалось. В этот момент адмирал Спиридов, получивший радостную весть о завладении хорошей гаванью, немедленно отправился туда.

Пятница [11/]22 июня. Легкий ветер переменно со штилем. В 7 утра остров Белапула на SbW½W; остров Фалконера на SEbE. Пинк «Св. Павел» пропал из вида, в это же время увидели 5 судов, следующих на северо-запад; предположили, что это корабли из Наварина. В 10 утра остановились, пока они подходили к нам. Увидели, что, дабы встретить эти корабли, спустили бот на очень большом расстоянии, на корме бота были два человека. Адмирал Спиридов также дал сигнал, чтобы опознать друг друга, и получил ответ. Вскоре после того он салютовал, не имея ни флага, ни поднятого вымпела, на это ответил один из кораблей, который имел флаг на клотике грот-мачты, флаг был целиком красного цвета и очень невелик, поэтому мы приняли его за сигнал.

Суббота [12/]23 [июня]. Когда корабль подошел ближе, капитан Роксбург уверил меня, что то был кайзер-флаг, флаг верховного лорда-адмирала, и что граф уже однажды поднимал этот флаг при Наварине как главнокомандующий морских и сухопутных сил, и что он недавно получил чин генерал-аншефа. [На поле приписано:] *Это показалось мне странным, так как должен быть другой верховный лорд-адмирал в России, как я знал: Его высочество великий князь был главой российского флота[535]*.

Я приказал, чтобы [кайзер-]флагу салютовали принятым количеством пушек. Нам ответили, и тем временем тот корабль стал подтягиваться к нашему.

Шлюпка, которая отошла от корабля адмирала Спиридова, взяла на борт лорда верховного адмирала (L. H. A.), как мы будем называть его далее[536], и вскоре вернулась на корабль адмирала Спиридова с четырьмя или пятью человеками на корме ([на поле приписано:] *корабли, которые присоединились к нам с графом Орловым:

«Трех Иерархов» – 66-пушечный, командор Грейг

«Ростислав» – 66-пушечный, капитан Лупандин

Бомбардирский

Английский транспорт

Датский транспорт*).

Как только корабль лорда верховного адмирала подошел поближе, в 4.30 пополудни я отправился нанести ему визит и представить ему мои инструкции и отчет о состоянии моей эскадры. Но он еще не вернулся от адмирала Спиридова, с этим я и воротился на борт «Святослава».

Около 7 часов вечера мы увидели, что шлюпка графа возвращается от адмирала Спиридова, и я затем отправился снова к нему со всеми моими бумагами; я был принят с соответствующими почестями и представлен верховному адмиралу, который казался очень угнетенным, так как, без сомнения, уже получил мое письмо, написанное при острове Зея.

После того как я пробыл у него на борту некоторое время, граф получил разъяснения по этому письму, и после ужина все удалились из каюты, кроме графа, командора Грейга и меня. Я очень обрадовался встрече с командором Грейгом, так как думал, что могу положиться на его честность, поэтому не использовал своего собственного переводчика, чье поведение в отношении всех заставляло меня держать его подальше. Наш разговор зашел о методах [ведения операций], и что после того, как мы нальемся водой на Паросе, мы должны отправиться на поиски неприятеля. Для того чтобы урегулировать вопросы с адмиралом Спиридовым, так как граф взял на себя командование, я предложил ему взойти на борт «Святослава» и поднять на нем кайзер-флаг, тогда я спущу свой и обязуюсь полностью подчиниться ему до полного окончания погони за неприятелем, на что, как я понял, соглашался командор Грейг[537]. Это было столь удовлетворительное предложение, на которое у адмирала Спиридова не должно было появиться возражений, так как он оказывался подчиненным [не мне], а графу Орлову. Я также хотел знать, как смогу получить пополнение хлебного запаса, ибо из провизии именно хлеб нам понадобится прежде всего. Граф ответил, что он заключил контракты на поставки хлеба из Италии и с Сицилии и что опасаться перебоев с хлебом не приходится.

Мы расстались около 11 часов вечера, и когда я вернулся на борт «Святослава», я рассказал лорду Эффингему о новых распоряжениях и о том, что я предложил графу свои апартаменты, [в этом случае] его светлость милорд должен был взять каюту графа Разумовского, а я – каюту милорда.

Я продолжал вести весь флот и отдал графу мои сигналы и новый план де баталии*. [На поле приписано:] *Линия де баталии [боевой строй]:

«Яннуарий» возглавляет линию правого галса

«Не Тронь Меня» возглавляет линию левого галса

Фрегаты: «Африка», «Надежда», «Св. Николай», бомбардирский «Гром», «Почталион»*.

Мы продолжали идти курсом на Парос*. [На поле приписано:] *Я вел весь флот и давал все сигналы*. В полдень Милос был от нас на SbE½E, Сифнос на SE и Серифос на E½S.

Воскресенье [13/]24 июня. Небольшой ветер попеременно с тихостью. В 3 часа пополудни меня удостоил визитом граф Алексей Орлов в сопровождении командора Грейга и князя Долгорукова[538], последний был ранен в Морее в то время, когда турки забирали их пушки. Графу, казалось, нравились изменения, которые я сделал на «Святославе», и его вид, когда он был во всем вооружении, и чистота деков. Я показал ему, как работает помпа капитана Бентинка, и поскольку граф был замечательно силен, он мог легко справиться с ней.

В 8 утра увидели паруса трех кораблей на северо-востоке, дал сигнал «Надежде» гнаться к северо-востоку. Флот теперь стоит между Сифносом, Серифосом и северной оконечностью Пароса, все корабли и суда вместе, за исключением пинка «Св. Павел», маленького пинка и шхуны, принадлежащей графу Орлову.

Понедельник [14/]25 июня. Небольшой ветер попеременно с тихостью*. [Приписано на поле:] *Отправил следующее письмо графу Алексею Орлову с Журналом наших последних действий:

Сэр,

Имею честь направить Вашему сиятельству копию писем на русском языке, которыми мы обменивались с графом Федором Орловым и адмиралом Спиридовым вместе с копией рескрипта Ее императорского величества, который я имел честь получить. Имею честь оставаться с величайшим почтением и преданностью, покорнейший слуга Вашего сиятельства

Д. Э.

Его сиятельству графу Орлову. «Святослав» 25 июня 1770 г.*

Увидели к югу паруса пяти судов, маневрировавших против ветра. Я приказал транспорту «Граф Панин» отправиться на поиски пинка «Св. Павел». Пять парусников, что мы видели, присоединились к флоту, они оказались греческими фелуками.

В полдень флот находился между Сиросом и Паросом, проход между Наксосом и Паросом был к ESE.

Вторник [15/]26 [июня]. Большую часть дня штиль и очень жарко. В 3 часа пополудни граф Орлов прибыл на борт и оставался три часа. В 8 часов флот находится между Паросом и Тиносом. В полдень вошли между северной оконечностью Наксоса и Паросом. Видели остатки храма Бахуса[539].

Понедельник [ошибочно; нужно: среда, 16/]27 [июня 1770 г.]. [Ветер] умеренный при ясной погоде. В 6 часов пополудни весь флот находится на плаву между Наксосом и Паросом; в 9 часов легли на якорь на 22 саженях глубины на стороне Пароса. Так как проход оказался узким, отправили баркас в залив, где мы намеревались наливаться водой. В полночь – шквал с северо-востока с молниями. На рассвете дали сигнал сниматься. В 6 утра легли на якорь в самом южном заливе Пароса при 23 саженях глубины[540].

Южная оконечность Пароса по склонению компаса на WbS; маленький остров, который формирует залив, – на NEbE½ E[as]t.

В полдень транспорт «Граф Панин» вернулся без пинка «Св. Павел», и ничего не смог про пинк услышать. Все наши шлюпки отправлены за водой на берег, где нашли много хорошей воды после того, как прочистили несколько каналов, по которым вода течет из источников, бьющих из прекрасного паросского мрамора.

Отправил следующий приказ капитанам всех кораблей, находящихся под моей командой, а это, помимо моей эскадры, – три корабля адмирала Спиридова, оставленные под моими приказами:

От контр-адмирала Элфинстона, главнокомандующего эскадрой кораблей Ее императорского величества[541]

15/26 июня 1770 г. Всем командующим караблей и судов. Понеже каждой особенной человек поспешность наблюдать должен в сие особливое время наливанием водою для эскадры Ея императорского величества, сим велено вам употребить вашию возможныя старания к налитию, сколько можно, воды в сорок восемь часов, ибо, считая со времяни якорнаго стояния, более дано не будет. С караблей ваших послать вам по одному лейтенанту, которому быть на берегу, дабы содержать офицеров и служителей при своей должности в налитии своих кораблей водою, оным же лейтенантом не дозволять служителям, им подчиненным, да и не подчиненным им, хотя другаго корабля, чтоб оставить барказ или место, где водою наливаются, и старшой офицер, которой пошлется на сию должность, в ответе будет для поступок афицеров и служителей прочих кораблей; велено же вам приказать строго не принимать у обывателей никаких провиантов, не удовольствуя им платежем наперед.

Дан на борту корабля Ее императорского величества «Святослав» при острове Парос [15/]26 июня 1770 г.

Джон Элфинстон.

Так как с момента разжалования командора Барша я ни разу не имел соответствующей возможности назначить командира на его корабль, я определил поставить на это место капитана Поливанова с фрегата «Надежда» в ранге полного полковника, а капитан-лейтенанта Степанова назначить капитaном «Надежды»[542]. Из-за того что бывший командор не обращал никакого внимания на то, что был разжалован, а прибывший граф Орлов и не прощал его поведения, и не созывал военного совета, я отправил следующие приказы капитану «Надежды» и бывшему капитану «Саратова»:

От контр-адмирала Джона Элфинстона, главнокомандующего эскадрой кораблей и военных судов Ее императорского величества [капитану Поливанову][543]

6/17 июня. Сим велено вам взять на себя командование кораблем Ее императорского величества «Саратов» яко капитан первого ранга, приказывая всем онако карабля офицерам и служителям быть вам, яко таким, послушными, вам же исполнять и послышать все приказы писанныя или словесныя, от меня пасылаемыя вам чрез офицера, також и все сигналы, у вас уже имеющиеся, или впредь когда получаете для ползы службы Ее императорскаго величества всероссийской

Дан с карабля Ее императорскаго величества «Святослав» 26 июня 1770 г. [544]

Капитан Поливанов настоящим назначен капитаном «Саратова».

От контр-адмирала Джона Элфинстона, главнокомандующего эскадрой кораблей и военных судов Ее императорского величества [капитан-лейтенанту Спепанову].

6/17 июня 1770 г. Сим велено вам взять на себя команду корабля Ее императорского величества, «Надежда» называемаго, яко капитан втораго ранга, приказывая всем онаго карабля офицерам и служителям яко таковым, Вам же исполнить и послышать все приказы, писанныя или словесныя, от меня пасылаемыя вам чрез офицера, також де и все сигналы, у Вас уже имеющиеся, или впредь, когда получаете для ползы службы Ее императорскаго величества Всероссийской.

Дан с карабля Ее императорскаго величества «Святослав» 26 июня 1770 г.

Капитан лейтенант Степанов настоящим назначен капитаном Ее императорского величества корабля «Надежда».

Четверг [17/]28 [июня]. Умеренный [ветер] и ясная погода, шлюпки заняты день и ночь налитием водою для флота. Поскольку мы смогли раздобыть очень немного свежих продуктов даже для больных, наших людей валит цинга. Не смогли мы запастись и вином. Адмирал Спиридов никогда не давал себе труда позаботиться об эскадре. Я написал следующее письмо графу Алексею Орлову:

Парос, 18/29 июня 1770 г.

Сэр,

Как офицер, всегда использующий свои знания на благо службы Ее императорскому величеству, осмелюсь предложить Вашему сиятельству рассмотреть мое мнение. Больных и раненых следует отправить на Менорку на борту «Святого Евстафия», так как от адмирала Спиридова нельзя ожидать ничего хорошего; взять на место больных команду и солдат с «Евстафия», чтобы усилить прочие корабли, что хотя и уменьшит число кораблей, но их все равно будет достаточно, чтобы идти на неприятеля, и наши силы только по видимости будут меньше, а на самом деле, как это ни парадоксально звучит, станут сильнее, так как на каждом корабле будет подкрепление, способное выполнять свои обязанности, и они выполнят все, что от них можно ожидать. А когда на корабле 100 заболевших, сужу по положению на «Святославе», любой корабль скоро превратится в госпитальное судно.

Имею честь оставаться с величайшим почтением и преданностью Вашего сиятельства преданный слуга

Д. Э.

Вскоре после того, как это письмо было отправлено, командор Грейг мне сообщил, что адмирал Спиридов собирается прибыть к графу, и меня просили присутствовать, так как они собирались провести совет. Я сразу отправился, взяв моего переводчика с собой. Там присутствовали два графа Орловых, князь Долгоруков, генерал-майор Ганнибал, чернокожий, командовавший интендантской службой[545], и командор Грейг. Спустя какое-то время, когда мы уже все были на борту, прибыл адмирал Спиридов в своем мундире, украшенном орденом св. Александра Невского – кажется, адмирал впервые облачился в мундир с того момента, как покинул Санкт-Петербург, в первый раз оставил свой корабль и в третий раз вышел из своей каюты.

Граф сообщил мне, что они собрались на военный совет, чтобы решить, что мы должны предпринимать.

Я ответил, что я бы предпочел не участвовать ни в каких военных советах, так как я никогда не слышал, чтобы от них был толк, разве что они обычно служили оправданием, дабы избежать сражения; что я уверил графа Панина перед отъездом из Петербурга, что если он когда-нибудь услышит, что я провожу военный совет, пусть он повесит меня, если я когда-нибудь вернусь в Санкт-Петербург, и что у меня нет никакого иного совета, кроме совета разыскать и уничтожить неприятеля.

Граф пожелал в таком случае, чтобы я подготовил для них план атаки. Я не смог удержать улыбку от такого предложения, но ответил, что если граф может описать мне расположение неприятеля и то, в каком положении мы окажемся, когда увидим неприятеля, какой будет ветер, я весьма вероятно смог бы дать им план, как атаковать неприятеля, но без этих данных я такого плана предложить не могу.

Я спросил его как офицера сухопутных войск – могут ли они планировать атаку того места, которое они никогда не видели и плана коего не имели? Это положило конец любым дальнейшим расспросам.

Однако, поскольку мы собрались и существовала вероятность встречи с неприятелем, со своей стороны, я бы оставил все [претензии и обиды] во благо службы Ее императорскому величеству, пока такая вероятность существует, кроме одного – я не желаю, когда мы окажемся перед лицом врага, служить под командой адмирала Спиридова, который вел себя как трус и предатель своей страны. Он теперь был здесь, и я говорил это ему в лицо (он слушал, никак не отвечая). Я говорил, что я подчинюсь служить под командованием графа, сухопутного офицера, и хотя я здесь командовал целым флотом, я предпочитаю не нести на себе такой груз. Я настаивал, что, наоборот, волен следовать своим инструкциям под его [графа Орлова] командой. После этого я написал приказ по форме, как это делается в Англии. Я приказал своему переводчику перевести его на русский, что и было сделано; граф его подписал и передал мне. Также была достигнута договоренность, что я должен буду повести флот, и адмирал Спиридов на «Св. Евстафии» должен остаться партикулярным кораблем, и что он никак не будет заниматься командованием флотом.

Пятница [18/]29 [июня]. Рано утром адмирал Спиридов поднял стеньги и реи, которые, как оказалось, не были новыми [т. е. их не заменили, хотя ранее Спиридов говорил, что они разбиты], а паруса не были съедены крысами, и впервые он поднял свой флаг на верхушке грот-мачты, что сильно меня удивило после всего того, что случилось за день до этого*. [На поле приписано:] *Когда при Наполи ди Романия я просил его поднять реи и стеньги для погони за неприятелем, он ответил, что стеньги поломаны, и крысы поели паруса*.

Я отправился пожаловаться на это графу, который сказал, что сам весьма удивился тому, что он [Спиридов] поднял свой флаг, так как он обещал графу, что не будет, но это не означает, что он причинит вред.

Бомбардирскому «Грому» был дан приказ идти рядом с «Ростиславом», чтобы забрать с него мортиры. Этот корабль потерял два набора мачт с того момента, как покинул Зунд, и он присоединился к графу Орлову, только когда того выбили из Наварина.

После обеда мы все поднялись на борт бомбардирского, чтобы испытать его мортиры, и несколько раз выпалили; оттуда мы отправились на транспорт, нанятый графом Орловым, на который он поместил двух турецких дам, пленниц. Было предпринято несколько попыток нанести оскорбление их чести, когда братья представляли им меня. Дамы не пожелали, чтобы я увидел их лица, и я покинул кают-компанию, где они сидели на полу, закрыв лица руками. Русские же не были к ним так гуманны, силой отняли руки от их лиц, и пока один из них держал их руки, остальные были так жестоки, что силой совершали всякие непристойности, и их вопли заставили меня покинуть каюту вместе с двумя моими сыновьями, чтобы не присутствовать при такой бесчеловечной сцене. Мне следовало бы набросить вуаль на этот эпизод, но в последнее время получила распространение история о том, что граф вел себя как герой по отношению к турчанке, которая попала потом к нему в руки[546]. Граф Эффингем был свидетелем вышеописанной варварской сцены.

Суббота [19/]30 [июня]. Поскольку мой план отправить «Святой Евстафий» на Менорку с больными, снятыми с кораблей всего флота, не был поддержан, мне пришлось отправить транспорт «Граф Чернышев» с таким количеством больных, сколько он мог принять, и об этом я сообщил графу, который приказал наемному английскому бригу сопровождать этот транспорт. Он приказал также транспорту, на котором были турчанки, отправиться в Ливорно вместе с этим бригом и транспортом «Граф Чернышев». Это была возможность написать в Санкт-Петербург, так как в Ливорно всегда ожидал курьер. Я заранее знал о его намерениях отправить суда в Ливорно, поэтому подготовил следующее письмо [графу Панину]

«Святослав», 18/29 июня 1770 г.[547]

Милорд,

После очень приятного плавания в продолжении 35 дней без каких бы то ни было происшествий я благополучно прибыл с состоящею под моей командой эскадрой к мысу Матапан 9 числа прошлаго месяца; 24 часа прошло прежде, чем я нашел место, где бы бросить якорь, и я вошел в самый конец залива между мысом Матапан и островом Сериго. Вскоре после того, как мы миновали Матапан, в Лаконии мы увидели белые флаги, виднелся и дым из нескольких деревень или городков. На следующий день большое число греков поднялось ко мне на борт, и они сообщили: что Наварин взят и что Мистра, или древняя Спарта, взята для Ее императорского величества, и это было не более чем в восьмичасовом переходе от того места, где мы легли на якорь; что в их провинции проживают 40 000 греков, которые никогда не подчинялись туркам, а теперь готовы присоединиться против них, но только просят оружие и припасы, но особенно ружейные пули. Они привезли нам лоцманов, которые привели флот на очень хороший рейд, называющийся Эстафано (в древности назывался Порт-Песно – та точка, которая была назначена мне Вашим сиятельством), где была очень хорошая пресная вода. Уверившись в дружбе и добрых намерениях жителей, я высадил войска, чтобы освежить их, с желанием запастись водой для флота и подождать до тех пор, пока я услышу о графе Орлове. Но на следующий день после моего прибытия я получил известие, что в заливе Наполи ди Романия видели паруса девяти неприятельских кораблей. Греки, которые принесли это известие, предлагали отправиться лоцманами.

Вскоре это известие подтвердилось письмом, которое я получил от лейтенанта Псаро, командующего офицера в Мистре, а именно: что турецкий адмирал с 10 судами находится в Наполи ди Романия, только три из судов являются военными линейными кораблями, остальные – вооруженные шебеки и галеры. Не желая упускать столь благоприятной возможности обеспокоить неприятеля и думая, что я имею достаточно силы, хотя транспортные суда и не были вооружены, я оставил фрегат «Надежда» ожидать приказаний графа Орлова и, если потребуется, содействовать сухопутным войскам со снаряжением и провизией.

Час спустя, как мы отправились в путь, я получил другое известие, переданное лейтенантом Псаро, что капудан-паша прибыл [6/17 мая] с 22 судами, что его прибытие вызвало большую радость и стреляли более, чем из 500 орудий и что 12 судов остались с капудан-пашой, а 10 отправились в путь. Вместо того чтобы пасть духом из‐за их численности, благодаря этому известию я удвоил свое рвение в надежде встретить 10 судов разъединенными. Поэтому я приказал «Надежде» следовать со мной после того, как с нее будут выгружены потребные припасы для войск. Мы не дошли еще и до мыса Анджело, как на другой день к нам присоединился [фрегат] «Надежда». Ветер был попутный, и до ночи мы добрались до входа в залив Наполи ди Романия достаточно далеко, чтобы предупредить проход каких-либо кораблей, не замеченных нами, что давало надежду, что я обеспечил себя по крайней мере со стороны тех, кто оставался в Наполи.

На следующее утро мы продолжали продвигаться в залив при слабом попутном ветре, и в половине одиннадцатого утра с высоты мачт был дан сигнал, что увидели неприятеля – как оказалось, весь Оттоманский флот, который вошел в залив в составе 22 судов. С этого момента я прошу Ваше сиятельство принять во внимание заметки (Шканечный журнал) и копии писем, предшествовавшие моему соединению с графом Алексеем Орловым*. [На поле приписано:] *См. выше Журнал военных действий в заливе Наполи ди Романия*.

Вот еще следствие, чтобы выявить неприятеля, – Журнал наших последующих попыток. Шканечный журнал покажет, на каких офицерах лежит вина, докажет правильность моей позиции: командор Барш за неоднократную небрежность в отношении своих обязанностей вынудил меня как офицера и ради службы Ее императорскому величеству понизить его до чина лейтенанта. Капитана Поливанова, ранее бывшего на «Надежде», я назначил командиром «Саратова», а капитан-лейтенанта Степанова – командиром «Надежды».

Я осмелился произвесть моего старшего сына в лейтенанты*, ([на поле приписано:] *эти назначения все были утверждены Адмиралтейств-коллегией в противовес Морскому уставу Петра Великого, согласно которому назначения могут производиться и подписываться императрицей*), что, я надеюсь, получит апробацию Ее императорского величества.

Я не полагаю, что в моей власти будет продолжать долго находиться здесь, учитывая то, что произошло, и из‐за нужды в хлебе, так как другая эскадра затребует у меня и то немногое, чем я располагаю. Нельзя описать той досады и горечи, какие я испытал, потеряв достославный случай, который едва ли представится еще, к истреблению Оттоманского флота. Я не мог убедить адмирала Спиридова ни дать мне подкрепления, ни идти со всеми нашими силами на поиски неприятеля, предварительно не побывав с ним в Наварине. По этому поводу осмелюсь обратить внимание Вашего сиятельства на мое письмо о том. С самого начала моего соединения с ним я предложил перейти с моей эскадрой под его начальство и просил его поднять свой флаг, а мне дозволить вести атаку. Но все было напрасно, хотя мы имели все данные предполагать, что неприятель находился у Хиоса, а наш флот был тогда между мысом Дора и Порто-Ра[ф]ти, на расстоянии не более 30 лиг от Хиоса.

Его сиятельство граф Алексей Орлов передал мне лично в руки девять наборов векселей, выписанных по моему приказу господами Wildern Baxter & Frederick B. на господ Александер Бакстер[548] и К° в Лондоне со сроком исполнения 75 дней на общую сумму в 5625 фунтов стерлингов и также три набора векселей на мое имя, выписанных теми же джентльменами, на 20 тысяч через Marks de Banquo, со сроком исполнения 75 дней с оплатой в Амстердаме. Также я получил письмо от господина Роберта Ратерфурда, агента Ее императорского величества в Ливорно, сообщавшего мне, что он получил счетов на сумму около 1210 фунтов стерлингов от господ Александер Бакстер и К°, отнести их к кредиту его сиятельства графа Алексея Орлова, адмирала Спиридова или моему.

В день нашего соединения с графом Орловым мы потеряли из вида пинк «Св. Павел», который не знал, что Наварин оставлен. Мы надеемся, что он пойдет либо на Мальту, либо в Маон[549]. Транспорт «Граф Чернышев» отправится завтра для отвоза в Маон больных с эскадры и зайдет на Мальту за «Св. Павлом». Эти суда предназначаются для доставки выздоровевших в Маоне людей, они должны захватить муку, чтобы ее перепечь в хлеб и привезти с собой, а также взять офицеров, которые ушли из Наварина на пинках.

Я должен просить Ваше сиятельство, чтобы Ее императорское величество сохранили хорошее мнение, которым она уже оказала мне честь, до того момента, когда я буду иметь честь припасть к ее стопам.

Имею честь оставаться покорным и преданным слугою Вашего сиятельства

Д. Э.

P. S. В нашей последней стычке с неприятельским флотом на «Святославе» было трое убитых и 12 раненых, на «Не Тронь Меня» – 1 убитый и 7 раненых.

Его сиятельству господину графу Панину.

Суббота [19/]30 [июня]. Ветер умеренный, ясная погода. Люди заняты налитием водой, получили немного риса и вина для больных. Отправили 69 человек больных на транспорт «Граф Чернышев», чтобы отослать их на Менорку[550]. Я отправился на борт корабля верховного лорда-адмирала, и господин Грейг сказал, что все сигналы будут даваться с его корабля, идущего под кайзер-флагом[551]. Соответственно, флот разделился на три дивизиона, были разработаны новые сигналы и новая линия де баталии* и дан сигнал, возвещающий об этом и чтобы за ними с кораблей были присланы офицеры [для списывания приказов].

[На поле приписано:]

*Линия де баталии:

«Европа» – капитан Колкачев [Клокачев] – 66 пушек } адмирал Спиридов

«Евстафий» – капитан Круз – 66 пушек } адмирал Спиридов

«Яннуарий» – капитан Борисов – 66 пушек } адмирал Спиридов

«Ростислав» – капитан Лупандин – 66 пушек } верховный лорд-адмирал граф Орлов

«Трех Иерархов» – командор Грейг – 66 пушек } верховный лорд-адмирал граф Орлов

«Три Святителя» – капитан Хметевский – 66 пушек } верховный лорд-адмирал граф Орлов

«Не Тронь Меня» – капитан Бешенцов – 66 пушек} контр-адмирал Элфинстон

«Святослав» – капитан Роксбург – 84 пушки} контр-адмирал Элфинстон

«Саратов» – капитан Поливанов – 66 пушек } контр-адмирал Элфинстон

Фрегаты:

«Африка» – капитан Клеопин – 32 пушки

«Надежда» – капитан Степанов – 32 пушки

«Св. Николай» – капитан Поликути – 32 пушки

«Гром» бомбардирский – 8 пушек

«Почтальон» сторожевой корабль – 16 пушек

Английские невооруженные транспорты:

«Граф Панин» – капитан Боуди [552]

«Граф Орлов» – капитан Арнолд [553]

«Граф Чернышев» – капитан Дишингтон[554].*

После моего возвращения капитан Роксбург сказал мне, что греческий епископ острова Парос[555] прислал мне со своим благословением в подарок 16 бочонков очень хорошего белого вина и барашка, просил принять это как знак почтения и сказал, что он будет молиться за мой успех. Лодка, которая все это привезла, ушла за полчаса до моего возвращения.

Вино было нам большим подспорьем для больных, это было сухое выдержанное белое вино, поэтому я приказал два бочонка передать для офицеров в кают-компанию, один оставил себе, а остальные 13 приказал держать для больных.

Воскресенье [20 июня/]1 июля. В 4 часа пополудни верховный лорд-адмирал дал сигнал сниматься, который мы повторили, и через полчаса мы снялись и встали под паруса. Адмирал Спиридов развернул свои марсели в первый раз с тех пор, как мы соединились. Очень слабый ветер, при котором мы покинули залив последними; большую часть ночи заштилело между Паросом и Наксосом.

В 9 утра бриз с северо-востока; лавировали между островами.

Понедельник [21/]2 [июля 1770 г.]. Легкий ветер, жарко. В 3 часа пополудни обходили на ветру остров Парос. Когда новые сигналы от графа были получены и переведены, я нашел, что большинство из них были моими, над которыми я усердно работал, чтобы их лучше было различить на расстоянии[556]. Но мистер [sic!] Грейг изменил некоторые из них так, что они стали неразличимыми; изменения были внесены из‐за гордости, чтобы они не все выглядели уже мною сделанными. Мистер Грейг добился того, чтобы провести за нос и флот, и графа.

Но я на все был готов ради блага службы. И тем не менее я счел своей прямой обязанностью сообщить графу, какие изменения были произведены в моих сигналах, и, указав на них, направил им [вероятно, А. Г. Орлову и С. К. Грейгу] следующую записку:

Имею честь направить Вашему сиятельству мои замечания относительно перемены сигналов, так как эти измененные сигналы неизбежно введут флот в замешательство, если будут производиться в виду неприятеля.

№ 14. Авангарду и арьергарду поменяться местами

Этот сигнал неизбежно остановит преследование противника, если он на виду, приведет авангард и арьергард в замешательство, и на некоторое время центр станет авангардом, и так будет продолжаться, если только центр тоже не ляжет в дрейф, причем на продолжительное время.

№ 43. Всему флоту гнаться [за неприятелем – с грот-брам-стеньги флагштока]

Этот сигнал должен быть на стеньге фок– или грот-мачты, так как если корабли, даже пусть один из них, будут впереди корабля лорда верховного адмирала, то они не смогут увидеть этого сигнала; соответственно, эти корабли, когда они должны гнать, вместо этого должны будут уменьшить паруса, чтобы пропустить адмирала вперед, или он должен будет изменить свою позицию, что замедлит его адмиральский корабль, когда он должен быть в погоне.

№ 63. Требует объяснения.

№ 71. Установлен на неправильном месте, причина для тех же неудобств, что и № 43.

№ 72. То же.

Требуются ночные сигналы:

№ 1 – для любого корабля, чтобы говорить с главнокомандующим.

№ 2 – чтобы узнать друг друга ночью на случай разлучения.

3 – Для отличия своих от неприятеля во время боевых действий.

4 – Различать адмиралов каждого дивизиона, так как сейчас у адмирала Спиридова те же огни, что и у лорда верховного адмирала.

5 – Чтобы сформировать линию баталии ночью.

Командор Грейг уведомил меня, что должное внимание нужно обратить на изменения и на добавления, на которые я указал. Я отметил, что более приемлемым, простым и безопасным было бы использовать по-прежнему мои сигналы, так как офицеры все с ними ознакомлены и знают, как ими пользоваться.

Вторник [22/]3 [июля 1770 г.]. Первая часть дня – порывы ветра; с середины дня – легкий ветер попеременно с тихостью. В 2 часа пополудни был дан сигнал маневрировать против ветра при зарифленных марселях; в половине третьего лавировали против ветра.

В 8 утра лавировали против ветра на северо-восток. В полдень заштилело. Хиос находился на склонении компаса NNE в 8 или 9 лигах от нас.

Я получил следующий приказ от графа Алексея Орлова в ответ на мои замечания относительно сигналов[557]:

Ордер господину контр адмиралу Елфинстону

Как уже весь флот разделен на три эскадры, то для лутчаго различения кораблем предписывается, чтоб флюгера были кардебаталии белые, в авангарде синие, в ариергарде красные, почему Ваше превосходителство в своей эскадре и прикажите иметь флюгеры красные; как к повторению моих сигналов по малости при флоте кораблей от меня никто не назначен, тож и какие сигналы повторять Вашему превосходительству точно не предписываю, а оставляю на разсуждение Ваше, кои почтете за нужные – те повторять извол[ь]те. Граф Алексей Орлов. В 22 июня / [2 июля] 1770 г.

Среда [23 июня/]4 июля. Умеренный ветер переменно с безветрием. В 4 утра весь флот стоит в направлении на остров Хиос. Дал сигнал моей эскадре подойти к корме моего корабля. «Граф Чернышев», который был задержан для получения депеш графа, теперь покинул флот с английским бригом, имея на борту больных для отправки на Менорку. Броунов фрегат [«Tartar»], транспорт, направляющийся в Ливорно, имеет приказ идти вместе с «Графом Чернышевым», пока им по пути. В 11 утра – хороший ветер с WSW; проходим вдоль острова Хиос в двух лигах от берега. Подошла греческая лодка со Спеце, и с нее сообщили, что турецкий флот, увидев наш флот в тот же день при острове Икария, снялся вчера с якорей между Хиосом и материком. После этого я отправился на борт корабля графа, и командор Грейг на «Ростиславе» пошел за северо-восточную оконечность Хиоса произвести разведку между Хиосом и материком; в это время я оставался на борту, чтобы подогнать флот. В полдень мы были перед северной оконечностью Хиоса и начали обходить с запада остров Псара.

Четверг [24 июня/]5 [июля]. Умеренный ветер и ясная погода. Я оставался на борту с графом Орловым. Весь флот собрался и выруливал вокруг северной оконечности Хиоса близко к берегу. В 4 часа вечера мы увидели сигнал, поданный с корабля «Ростислав», о том, что они заметили неприятеля[558], но вскоре этот сигнал сняли и был дан другой, которого мы не могли понять. Мы пошли по направлению к «Ростиславу», пока не увидели, что он повернул к нам на всех парусах. Я приказал флоту лечь в дрейф. Около 7 вечера командор Грейг вернулся и сообщил нам, что он обнаружил большие корабли, лежащие под парусами между Хиосом и материком. После этого у нас уже не было сомнений, что то была часть, если не весь турецкий флот. Был слишком поздний вечер, чтобы что-либо предпринимать, так как мы пришли к внешней стороне Хиоса, оказавшись между этим островом, Константинополем и Смирной.

Ветер был северо-восточный, и я предложил держаться под малыми парусами между островами Митилина и Хиос, чтобы попробовать к рассвету встать перед островами Спалмадуры, а затем искать встречи с неприятелем между Хиосом и материком. Я вернулся на борт «Святослава», и мы взяли курс к мысу Карабурун на подходе к Смирне. Под малыми парусами шли до полуночи, затем оставались под марселями до трех часов ночи, когда весь флот поднял паруса, держась направления на острова Спалмадуры. Адмирал Спиридов со своим дивизионом был значительно позади с одним кораблем из моей эскадры, после этого я дал сигнал кораблям своей эскадры подойти к моей корме. В 5 утра верховный лорд-адмирал дал сигнал всем гнать за неприятелем, который был нами репетован [т. е. повторен]. Капитан Лупандин[559] на «Ростиславе», ближайшем к кораблю [А. Г. Орлова], вместо того чтобы поднять паруса, спустил свои марсели, после чего дал сигнал о переговорах с ним, затем он поднял свой грот и свернул его.

Так как мы проходили мимо него на «Святославе», я приказал ему окриком поставить все паруса, какие сможет, и спросил, видели ли они сигнал. Но все бесполезно – мы вскоре прошли мимо них и подходили к квартердеку верховного лорда-адмирала, когда наши люди с верхушки мачты прокричали, что увидели турецкий флот лежащим на якоре, об этом мы криками дали оповещение кораблю верховного лорда-адмирала, на котором также увидели неприятеля. Мы призвали всех бить в барабаны и литавры и прокричали троекратное «ура» на английский манер, на что получили прекрасный ответ с их стороны. Я говорил с мистером Грейгом и сказал ему, что я весьма опасаюсь, что мы найдем ту же медлительность, которую я испытал при Наполи, что он видел свой собственный второй корабль плетущимся позади и не выполнявшим ни общего, ни даже особого данного ему сигнала. Он сказал, что они видели это очень ясно и что граф собирался отправить туда шлюпку с князем Долгоруковым*[на поле приписано: *сухопутным офицером*], чтобы тот взял на себя команду и заставил корабль подойти ближе. Очень скоро после того шлюпка с князем Долгоруковым и бароном фон дер Паленом[560] отчалила, и как только они поднялись на борт «Ростислава», на корабле подняли паруса и вскоре они подошли к нам, так как «Ростислав» был одним из лучших, если не лучшим кораблем флота[561].

К этому времени вся моя эскадра была около меня, но все остальные корабли на значительном расстоянии позади при хорошем попутном ветре, таком, что они могли распустить все свои паруса. В 7 утра мы были вынуждены уменьшить паруса, чтобы адмирал Спиридов и его дивизион приблизились. Мы теперь, когда прошли острова Спалмадуры и держались у берега Хиоса, обнаружили с квартердека, что все неприятельские суда лежат на якоре. В 9 утра мы остановились, и я теперь имел ясное представление о положении неприятеля: казалось, что они лежат на якорях в значительном беспорядке; несколько линейных кораблей – близко друг от друга, но не вплотную; также и половина их сил нам не противостояла, их авангард прикрывал маленький островок, который, как мы предполагали, был укреплен; и это было бы правильно для них, но возможно, что у них не было ни времени, ни опыта. Так как я составил для себя способ атаки, а ветер дул прямо в сторону неприятеля, я отправился на борт к верховному лорду-адмиралу и узнал, что он отбыл для консультаций с адмиралом Спиридовым, который теперь почти поравнялся с нами[562]. Поэтому я сказал командору Грейгу, что прибыл предложить способ атаковать неприятеля, что я наблюдал, как турки усилились двумя линейными кораблями, и что они оставили незащищенным для наших кораблей свой арьергард, что, не имея возможности действовать со стороны их авангарда, у нас не было другого способа их атаковать, кроме как ударить нашим авангардом по их арьергарду. Это означало бы для ведущего корабля нашего авангарда лечь на якорь у наветренного борта самого последнего корабля неприятеля, второму кораблю пройти мимо первого и так далее до того, как весь наш флот начнет сражаться с таким же или даже, возможно, меньшим числом кораблей, так как может появиться возможность разместить два арьергардных корабля против одного неприятельского. Это позволило бы быстро расправиться с ними, так как у их авангарда не хватает места для маневра, чтобы без риска оказывать помощь: если подойдут слишком близко к берегу, то могут сесть на мель, а если отойдут от берега – столкнутся друг с другом[563].

Поскольку командор был моряком, способным понять преимущества, которые мы будем иметь против неприятеля, мы записали это на бумагу, чтобы показать графу. Далее, я сказал ему, что я боялся, что Спиридов все испортит и будет созывать военный совет.

Я собирался на свой корабль, но командор Грейг просил, чтобы я задержался, пока он съездит сообщить графу, что я на его корабле и ожидаю его, и после того он тотчас вернется. Я на это согласился. Когда он вернулся меньше чем через четверть часа, он сказал мне, что граф сейчас прибудет, и просил меня остаться, но что уже решено атаковать авангард неприятеля нашим авангардом, что он ничего не мог сделать с адмиралом Спиридовым, который уже хорошо подкрепился спиртным[564].

Граф сразу вернулся на корабль. Мой план атаки неприятеля ему объяснил командор Грейг на основании нарисованного мною плана. Но граф, казалось, обратил на него мало внимания и сказал, что способ атаки уже согласован[565]. После этого я сказал командору Грейгу, что чем раньше будет дан сигнал выстраиваться в линию, тем лучше, так как, если они будут медлить, то вообще никакой атаки не получится.

Сигнал был дан лечь в линию баталии[566] правого галса, и мы уже так и стояли, это заставило Спиридова выйти вперед. Из-за ветра всем пришлось повернуть и выстроить линию левого галса.

Я оставался на корабле [с А. Орловым и Грейгом] до того момента, когда адмирал Спиридов и его дивизион поравнялись с кораблем верховного лорда-адмирала, а затем откланялся и отправился на борт «Святослава», чтобы быть готовым занять свою позицию. В 11.10 утра каждый из моих кораблей был в линии на своем месте на левом галсе.

В полдень мы все наступали хорошо сформированной линией, сколько можно, на ветру на центр неприятельских сил.

Пятница [25 июня/]6 июля. Около 12.15 пополудни неприятель начал пальбу в наш авангард еще до того, как снаряд мог достичь цели, и по тому, как снаряды падали в воду, это были каменные ядра, но они не долетали, так как на каждом из главных неприятельских кораблей имелись по 2 пушки на каждой стороне, расположенные около их галс-клампов[567], эти пушки метали снаряды весом от 90 до 220 фунтов.

Точно в 12.20 наши два головных корабля «Европа» и [«Евстафий»] адмирала Спиридова оказались под огнем двух передовых кораблей противника, после чего наши корабли повернули на ветер, и «Европа» ударила по неприятелю из пушек правого борта, когда она оказалась на траверзе третьего корабля противника. Она сделала поворот, но ушла, лавируя против ветра так, что более она уже не вступала в бой[568].

Это оставило адмирала Спиридова открытым огню противника, и как скоро «Св. Яннуарий», его второй корабль, оказался за кормой в досягаемости пушек неприятеля, он тоже стал поворачивать против ветра, и выстрелил правым бортом. Когда адмирал Спиридов оказался в столь неприятном положении, покинутый своими вторыми кораблями, не имея плана, как действовать, когда подойдет к врагу, он попробовал тоже сделать поворот оверштаг, но его корабль не стоял на месте. Все это время он лежал бортом к врагу и атаковал неприятеля, на что получал ответную пальбу. Он теперь установил свой фок и еще раз попробовал поверуть, но его грот-марсель был изодран ядрами и он потерял управление.

Увидев это положение, встав круто к ветру, я вышел из линии, не только чтобы помочь ему, но и по возможности заставить его вторые корабли прийти к нему на помощь. Я оказался на расстоянии окрика с «Яннуарием», но все без пользы, так как они были так испуганы, что, когда оказались вне опасности, подняли все паруса. Вскоре мы подошли на нужную дистанцию, чтобы попасть в цель, и дали залп всем бортом по передовому кораблю неприятеля. То, что адмирал Спиридов был на траверзе и очень близко к этому кораблю, заставило меня приказать не стрелять, так как я боялся, что наши ядра могут причинить вред адмиралу Спиридову, который теперь навалил на неприятельский передовой корабль[569].

До того и все это время верховный лорд-адмирал и его дивизион были заняты центром неприятельского строя (кордебаталией), и около 12.40 грот адмирала Спиридова был обстенен и его корабль сцепился с наветренным бортом неприятеля. Когда пальба, казалось, прекратилась с обеих сторон этих кораблей, мы увидели дым и пламя, вспыхнувшее на неприятельской палубе по правому борту. Языки пламени вскоре стали разрастаться, и через несколько минут неприятельский корабль[570] был весь в огне до верхушек мачт. Два или три выстрела были даны с нижнего дека адмирала Спиридова, когда они были рядом. За 10 минут до того, как корабли сцепились бортами, адмирал Спиридов со своим сыном [А. Г. Спиридовым][571], шурином [П. М. Нестеровым[572]] и с графом Федором Орловым покинули корабль на боте; они могли видеть, как турки бросаются по сторонам в воду, но другие, понявшие, что их корабль объят огнем, и не желавшие погибнуть в воде, заняли квартердек корабля адмирала Спиридова. Половина тех смелых кирасир, которых я вез из России, потеряли свои жизни, защищая его[573].

Примерно через 15 минут после того, как адмирал Спиридов покинул свой корабль, грот-мачта неприятельского корабля упала между фок– и грот-мачтами [корабля «Св. Евстафий»], и тут же корабль адмирала Спиридова взорвался вместе с почти семью сотнями душ, что представило нашему взору самое мрачное и ужасающее зрелище!

Корабль был полностью разрушен, и от него ничего не было видно, кроме некоторых деревянных креплений на воде в дыму и огне. Я отправил наши шлюпки попробовать спасти людей*[574]. [На поле приписано:] *Это ужасное несчастье произошло из‐за недостатка малейшего разумения у тех на корабле, кто не отдал якорь, хотя имел 4 якоря по бортам и два висящих под крамболом, и самый малый якорь на корабле остановил бы его. В самом деле, ничего лучшего и не стоило ждать, как наброситься на неприятеля (который был неподвижен и ему оставалось только палить из пушек), без какого-либо плана, приказов или сигналов, направляющих действия командиров, когда они подошли к противнику. Так как никогда не было никакого плана или метода атаки, известного мне, поэтому каждый корабль делал то, что желал, и спасал себя сам. Невозможно было ожидать и того, что неприятель сдастся при первом же бортовом выстреле. Помимо этого, так как не было ни приказов, ни сигнала лечь на якорь, когда каждый корабль встал напротив своего противника, они делали поворот, давая неприятелю великое преимущество поражать их нос и корму. Доказательством тому служит «Яннуарий»: когда он поворачивал оверштаг, то получил ядро, пробившее его в футе под его левым кормовым портом, и это единственное полученное ядро [заставило бросить] их адмирала под огнем неприятеля*.

На «Святославе» мы находились носом к центру, имея намерение атаковать корабль Зефер-бея, но когда они увидели мою эскадру, направляющуюся в их сторону и все время стрелявшую, и свой собственный корабль в огне с наветренной стороны, мы вскоре обнаружили в дыму и огне, что неприятель готовится отступать, и как раз в это время «Саратов» был так близко от нашего подветренного борта, что мы были вынуждены бросить наш корабль на ветер, чтобы избежать столкновения, и при том, что ветер был слабым, «Саратов» оставался 6 или 7 минут на месте, пока, наконец, его не повернули носом по ветру. И мы погнались за неприятелем, который заводил последние свои корабли в гавань Чесмы[575]. В самом деле, нам казалось, что они намереваются выбросить свои корабли на мель, так как наш лоцман сказал, что в Чесменском заливе не будет достаточной глубины для таких больших кораблей.

Около половины второго пополудни неприятельский корабль взорвался, но только после того, как догорел до ватерлинии.

Когда дым в основном рассеялся, мы обнаружили, что только лорд верховный адмирал, наши и «Ростислав», которым командовал сухопутный офицер [Ю. В. Долгоруков], преследовали противника; все остальные лавировали против ветра и не могли присоединиться к нам ранее следующего дня (за исключением «Надежды»). Мы продолжали палить из носовых орудий по неприятелю и оставались теперь единственным кораблем погони, когда наш лоцман попросил бросить якорь, опасаясь наткнуться на подводный камень, который находится при входе в гавань. Пока мы готовились лечь на якорь, мы увидели, что наш фок загорелся от пушечных выстрелов под этим парусом. Это встревожило нас (и особенно после ужасной катастрофы, только что случившейся), но мы вскоре пламя погасили. Лорд верховный адмирал дал сигнал лечь на якорь как раз в тот момент, когда мы это и собрались сделать. Это случилось около 1 часа дня[576].

Мы оказались меньше чем в двух кабельтовых [т. е. менее 350 м] от подводной скалы, о которой меня предупреждал наш лоцман. Неприятель теперь добрался до гавани Чесмы в большом беспорядке, некоторые из самых больших судов, похоже, стали на мель, но вскоре они собрали три своих корабля, прежде всего корабль Зефер-бея, и выстроились в ряд, подставив бока, перегородив вход в бухту и полностью закрыв его, так как он был очень узким.

То, что я предвидел, и произошло: и если бы турки имели разумение держаться вне гавани, и если бы они не осмелились встать нам навстречу, а ушли бы на Родос или в любой другой порт, тогда исход сражения не был бы ясен: у нас были равные потери с каждой стороны, но так как они всегда лучше шли на ветре, мы никогда бы не догнали их до наступления темноты или догнали бы немногих.

Как только наш корабль лег на якорь, я отправился на корабль лорда верховного адмирала [«Трех Иерархов»]. Я застал [графа А. Г. Орлова] в состоянии, которое легче представить, чем описать, так как он не знал о том, что его брат в безопасности[577]. Граф, казалось, осознавал, как плохо они поступили, не прислушавшись к моему методу атаки; он спросил меня, что мы будем делать в связи с тем, что неприятель вошел в порт. Я ответил, что противник, к счастью, все еще в нашей власти, мы поймали его в сети и будет нашей виной, если мы дадим ему спастись; что у нас нет иного пути, кроме как уничтожить его флот при помощи брандеров, которые мы должны как можно скорее подготовить, а в это время послать бомбардирский корабль, чтобы отвлечь неприятеля и, возможно, учинить гранатный обстрел[578].

Граф пожелал, чтобы я взялся за подготовку брандеров, и с этой целью ко мне будут присланы два греческих судна[579].

Как только я отбыл от графа, пришла новость, что его брат [Федор Григорьевич Орлов] и адмирал Спиридов в безопасности и находятся на борту бомбардирского судна [«Гром»]. Бомбардирскому было приказано подойти, и я отправился собирать материалы со всех кораблей, чтобы сделать [воспламеняющуюся] смесь в достаточном количестве, нагрузить брандеры и они бы быстро загорались.

Бомбардирский был среди нас и расположился на очень малом расстоянии, чтобы бросать свои заряды, и неприятельские снаряды перелетали через него с кораблей и с лежащего слева по борту места при входе в гавань, где неприятель начал сооружать батарею. Поскольку у неприятеля было много галер и больших ботов с двадцатью гребцами, мне показалось, что бомбардирский корабль [«Гром»] находится в большой опасности и может ночью быть отрезанным от нас.

Я поэтому отправил офицера к графу Орлову известить об опасности для «Грома», и так как остальные корабли были далеко, если он сочтет нужным, то я бы снялся с якоря и подошел, чтобы прикрыть бомбардирский. Это тут же и было сделано. Когда несколько неприятельских ядер пролетело над нами, я поднялся на борт бомбардирского, то же сделал и командор Грейг; и пока подготавливали для стрельбы мортиры и само судно, чтобы оно стояло в правильном для пальбы положении, я приказал выстрелить несколько раз из двух гаубиц, которые они разместили на каждой стороне на баке, что, как мы надеялись, причинит ущерб неприятелю. Потом я вернулся на борт «Святослава» и нашел, что два греческих судна только что подошли к нам с большим количеством разного снаряжения на борту и c багажом их шкиперов и команд; все было вытащено, чтобы, насколько возможно, эти суда облегчить.

Бомбардирский продолжал палить всю ночь, но казалось, что заряды то недолетали, то перелетали, а бомбардиры выказывали очень слабое знание своего дела и не представляли себе ни силы пороха, ни длины фитилей. К восьми или девяти вечера враг усилил свою батарею до 8 или 10 пушек, которые беспокоили бомбардирский и наш корабль всю ночь, но, по счастью, только один снаряд пролетел на уровне ватерлинии, попал в бредкамеру и порвал часть нашего такелажа. На следующее утро на рассвете неприятель палил очень живо со своей батареи, и тогда лорд верховный адмирал прислал мне сообщение, чтобы я не подвергал себя опасности и вышел из-под обстрела вместе с бомбардирским, дабы нас не повредило. Мы, соответственно, и отверповались.

Около 9 часов утра граф Федор Орлов вступил на «Святослав», чтобы увидеть меня, он был в приподнятом расположении духа. Мы усмотрели, что враг начал сооружать батарею на противоположной точке берега залива, но после нашей пальбы и нескольких выстрелов лорда верховного адмирала, достигших цели, неприятель отказался от этой затеи, однако вознамерился усилить батарею, которую уже соорудил на левой стороне и имел там до 20 пушек, из которых часть выстрелов достигала поразительной дальности. Мы предположили, что эти пушки сняли с больших галер – их не водружали на станки, а только ставили на деревянные колоды, потому-то они так мало нас повредили ночью. Когда все материалы для брандеров были собраны, генерал-майор Ганнибал, чернокожий, командующий артиллерией, просил по праву оказать ему честь оснащать брандеры, поскольку он имел при себе нескольких пиротехников. Они, безусловно, как предполагалось, должны были знать больше в этом деле, чем знал я. Я с готовностью дал согласие, чтобы ему эту честь предоставить.

Суббота [26 июня/]7 [июля]. В полдень бомбардирский был снова поставлен на место и начал вести огонь с несколько большим успехом. Но несмотря на то, что бомбардирский был на предельной дистанции для бомбометания с большей порцией пороха, многие неприятельские выстрелы перелетали далеко за него. В 4 часа пополудни командор Грейг прибыл ко мне с посланием от графа, пожелавшего, чтобы я посетил брандеры и принял дальнейшие решения относительно того, что мне представляется правильным, а затем он желал видеть меня. В соответствии с этим я поднялся на борт двух судов побольше, с которых я и начинал работы, взяв с собой командора Грейга и лейтенантов Дагдейля[580] и Макензи. Первый – с корабля графа, второй – с моего, так как было условлено собрать на два больших брандера и на два поменьше офицеров и матросов поровну от обеих наших эскадр.

[На полях приписано, а потом зачеркнуто:] *Лейтенант Дагдейль был лейтенантом Английского флота, он прервал службу и выехал из Англии с адмиралом Спиридовым, который произвел его в лейтенанты как человека, вполне способного вести эскадру, с его помощью они и нашли дорогу в Средиземноморье. Лейтенант Макензи родился в России, был сыном адмирала, мичманом (midshipman) в Английском флоте. Он вызвался волонтером, как только узнал о снаряжении брандеров, и сказал мне, что готов состязаться за это назначение и чает получить повышение, если ему удастся; он умолял меня дать один из брандеров под его команду. Я похвалил его за настрой, но сказал, что если я так поступлю, это будет выглядеть большой пристрастностью с моей стороны, поскольку он был самым молодым лейтенантом, а у меня на корабле были 2 капитан-лейтенанта и 3 лейтенанта старше его; что я пошлю капитана Роксбурга спросить у самого старшего капитан-лейтенанта и далее предложить офицерам рангом ниже, и если все они откажутся – команда перейдет к нему [т. е. Макензи]. Я соответственно послал капитана Роксбурга к старшему офицеру – капитан-лейтенанту Козлянинову, который отказался, так же поступили и все остальные с выражением ужаса на лицах. Лейтенант Макензи пришел ко мне и сказал с великой веселостью, что все отказались. Поэтому-то двумя большими брандерами командовали англичане; ни перспектива продвижения сразу на две ступени по службе, ни денежная награда, ни их собственная честь и любовь к своей стране не смогли воодушевить ни одного [российского] офицера взять на себя команду*.

Мы нашли брандеры в таком состоянии, что любая малейшая искра могла бы взорвать их сразу же. Было даже опасно двигаться на их палубах, так как они намазали все части палубы дегтем и смолой и везде рассыпали порох. Так наш чернокожий генерал-майор представлял себе брандер. Когда я увидел их расположение, я подумал, что оно столь опасно, что я приказал оттянуть их подальше от корабля, опасаясь несчастья, особенно потому, что, судя по погоде, вполне могла ударить молния. Я дал офицерам те указания и советы, что смог, и порекомендовал им не надеяться на спички, а зажечь брандеры с помощью пистолета, и все сухие спички и другие воспламеняющиеся предметы, которые они поместили в рубку, перенести под полубак, чтобы у них мог остаться путь к отступлению на их шлюпки, и смести рассыпавшийся порох, насколько возможно[581].

[Согласно указанию автора, следующий абзац перенесен со стр. 167] Я не мог здесь не отдать справедливости лейтенанту Макензи, который был моим самым младшим лейтенантом в составе команды судна; когда он узнал о том, что на врага пошлют зажигательные суда, он желал с самого начала, чтобы ему оказали честь командовать одним из них. Я хорошо понимаю его мужество, но в то же время я сказал ему, что будет сочтено пристрастностью с моей стороны не предложить этого всем лейтенантам, начиная со старшего капитан-лейтенанта. Поэтому до того, как я отправился на осмотр брандеров, я послал моего капитана Роксбурга в офицерскую кают-компания спросить всех офицеров, начиная со старшего, но никто не согласился. Когда вопрос был поставлен, их обуял страх, и жребий выпал Томасу. [При этом] он никогда не получил тех наград, какие получил Дагдейль, хотя выполнил свой долг так хорошо, насколько позволило само положение. У него [у Томаса Макензи] был единственный брандер, который был подожжен правильно и точно врезался в одно из вражеских судов сразу после того, как на тот корабль переметнулся огонь от других[582], тогда как Дагдейль наскочил на скалу в устье при входе в залив, его брандер был сожжен и потоплен, а он к тому же оставлен своей командой.

Когда командор Грейг сопровождал меня к лорду верховному адмиралу, все капитаны были созваны на военный совет и расхаживали по квартердеку.

Вскоре после того, как я вошел в каюту, позвали капитанов, секретарь прочитал бумагу на русском, после чего я услышал имена всех офицеров, перечисленные вместе с моим собственным. Я спросил командора Грейга, с какой целью читали ту бумагу, в которой упомянута была и моя фамилия. Он ответил, что это было формальное дело, что согласно Уставу полагалось по разным случаям созывать Совет, но на самом деле все готовится и решается главнокомандующим, которому всегда полностью подчиняются нижестоящие по званию офицеры. Я поблагодарил его за объяснения, но сказал, что я никогда не слыхал о военных советах, которые созываются, чтобы лишь подтвердить то, что выносится на обсуждение, и расписаться.

Грейг сказал, что граф отдал ему приказ прикрывать брандеры, и пожелал, чтобы я ради этого передал командование тремя ([на поле приписано:] *из пяти кораблей моей эскадры*) кораблями ему, командору Грейгу; что командор Грейг должен вступить на борт корабля «Ростислав», капитан которого [вписано:] *Лупандин* должен был еще раз пройти проверку, и если он не выкажет хорошего поведения, то пусть не ждет пощады, поскольку он [Грейг] имеет приказ заключить его под стражу.

Граф также распорядился, чтобы я оставался с остальными кораблями в качестве резерва, готовым помочь в случае необходимости.

Согласно этому распоряжению я поднялся на борт и дал команды капитанам «Саратова», «Не Тронь Меня» и «Надежды» слушать приказы командора Грейга. Кроме «Ростислава» потребовали и «Европу», чтобы также еще раз проверить ее капитана Колкачева после того, как он покинул своего адмирала [в Хиосском сражении].

Около 11 часов пополудни командор Грейг с кораблями, которым была дана команда сопровождать его, поднял паруса и встал под нашей кормой. Они поплыли далее к наветренному берегу, где находилась неприятельская батарея. Как только неприятель увидел наши корабли в движении, что случилось через 20 минут после того, как они встали под паруса, он начал палить с кораблей и с батареи. И когда был сделан сигнал брандерам, они последовали в том порядке, как ранее их разместил командор Грейг, чтобы их прикрывать. Примерно через 10 минут мы видели, как два самых больших брандера под командой лейтенантов Дагдейля и Макензи загорелись задолго до того, как войти ближе к устью [Чесменской] бухты.

[Заметка на полях:] *Тот, что был под командой лейтенанта Дагдейля, сел на мель на максимальном удалении с наветренной стороны. После того как лейтенант, вынужденный прыгнуть за борт, покинул брандер, русская команда его шлюпки подло оставила его[583], но затем он был поднят на борт. Он был сильно опален и изранен. Все это произошло из‐за того, что на брандере было слишком много пороха из‐за невежественности тех, кто готовил брандер, о чем я и предупреждал раньше. Тот брандер, на котором был лейтенант Макензи, был подготовлен правильно. Я дал ему маленький английский катер, которым управляли английские же волонтеры с английскими боцман-матами для руления, они выполнили свою задачу и позволили командиру брандера вернуться в целости и сохранности. Я им тут же дал каждому по 10 дукатов*[584].

К моменту, когда они поравнялись с батареей, размещавшейся при входе в залив, командор Грейг с его кораблями расположился напротив неприятеля, и они начали очень живую пальбу; весь дым потянуло на неприятеля.

Примерно через 20 минут после того, как наши корабли начали стрелять, мы увидели, как грот-брамсель одного из стоящих дальше всех с наветренной стороны неприятельских кораблей охватило пламя. Поначалу вспышка не казалось больше, чем звезда на небе, но сухость погоды и их парусов, сшитых из хлопка, вскоре позволили огню перекинуться на стоячий и лежачий такелаж. Менее чем через 15 минут очаги пламени соединились так, что пожар уже невозможно было погасить.

В это же время один из малых брандеров был зажжен или его охватило пламя. Мы позднее обнаружили: это не был брандер, который отправился от корабля лорда верховного адмирала, а тот малый брандер, который был моим и на который я поместил князя Гагарина[585], мичмана, рекомендованного мне капитаном Роксбургом, чтобы представить его к повышению [Зачеркнуто: *Лейтенант Макензи был у меня самым молодым лейтенантом после формирования корабля и хотел с самого начала этого*], но бедный князь [зачеркнуто: принял внутрь столько ликера], принял такую большую дозу для храбрости (a large dose of Dutch courage), что он покинул свой корабль при появлении первой опасности, и мы видели его брандер среди скал с подветренной стороны на следующее утро[586].

Около половины первого ночи первый корабль, который загорелся, взорвался и огонь перекинулся на несколько других. Наши корабли прекратили обстрел, который более стал не нужен – поражение неприятеля стало неизбежным.

Чтобы описать столь огромное пожарище, требуется перо самое искусное. Неприятель находился совсем близко от берега, и от каждого взрыва миллионы искр рассыпались по холмам, зажигая ароматические кустарники и деревья, и до того, как они гасли, все озаряли новые взрывы.

При этом неприятельские суда не оставались неподвижны среди этого ужаса и замешательства, поскольку, когда загорались их канаты, они меняли свое положение и, по большей части сцепляясь один с другим, палили как сигнальные пушки на погребении восьми или девяти тысяч членов своих команд, которые, как говорят, положили тогда свои жизни. О числе погибших я узнал от депутации, присланной ко мне от разных факторий Смирны, и [они сообщили], что только три тысячи из двенадцати спаслись. До того как занялся день, 11 главных кораблей взорвались, остальные позднее. Было подсчитано, что неприятель потерял около 100 судов, включая купеческие и лежавшие на берегу.

Список их кораблей

Шесть – 74–90-пушечных

Девять – 50–64-пушечных

помимо 22 шебек, 4 галер и галиота.

Корабль Зефер-бея, как мы увидели, когда его корпус оголился, был построен на 102 пушки помимо пушек на баке. Он значительно превосходил по размерам все корабли, что я когда-либо видел, так что, когда корабль адмирала Спиридова оказался борт о борт с неприятельским, то рядом с турецким 74-пушечным кораблем он казался 40-пушечным. Их пушки были установлены на 8 или 10 футов над водой, и их дула были такими широкими, что люди выбегали на внешнюю сторону и заряжали пушки нижнего дека, которые мы видели в Наполи.

Как только все неприятельские суда были охвачены огнем, я вступил на борт графского судна и поздравил его, получив в ответ от него и от его брата все возможные знаки почтения.

В 6 часов утра шлюпки вытянули из бухты единственный уцелевший корабль, который был худшим и самым малым, имел 60 пушек и именовался «Родос», а также три полугалеры и несколько корабельных ботов[587].

Греки и албанцы, служившие во флоте, вскоре разграбили город и предприняли попытку сжечь его и цитадель, но безуспешно – все здания были каменными. Турки установили на свою батарею 28 пушек[588], которые были взяты на наш флот, одна из пушек была замечательной длины. Как посчитали, не менее 1200 медных артиллерийских орудий пошли на дно Чесменской бухты.

Воскресенье [27 июня/]8 июля. Отмечается годовщина Полтавской битвы, и два следующих дня отмечались как праздничные: день Восшествия на престол Ее императорского величества, и третий день – именины Великого князя. В воскресенье был назначен благодарственный молебен в честь свершившейся необыкновенной победы. Князь Долгоруков, который был шурином командора Барша[589], обратился ко мне с просьбой, если возможно, восстановить командора в чине. Руководствуясь мотивами гуманности и не желая, чтобы хоть кто-то на флоте оставался в страданиях или бесчестии, я послал за его капитаном Поливановым и попросил его ответить по чести, не усмотрел ли он какой-нибудь знак трусости господина Барша во время последней атаки на врага, так как я должен был быть готов простить любую ошибку, проистекавшую от недостатка знаний, [зачеркнуто:] *невежественности*, или опыта в профессии. Капитан Поливанов уверил меня, что Барш вел себя очень хорошо и не выказал никакого страха. [Зачеркнуто:] *По сути, это было все равно что спросить своего брата, не вор ли он*

После такого рапорта я послал за Баршем и рассказал о том, как расспрашивал о нем, и что, как я и надеялся, вся его вина заключалась в незнании. Я простил его, должен был забыть, что произошло, и восстановить его в прежнем звании. Услышав это, он заплакал и благодарил меня со всей скромностью, говоря, что отныне будет считать меня своим самым лучшим другом, какого когда-либо имел, и что в будущем будет делать все, чтобы заслужить столь великую благосклонность[590]. В действительности, это и мне доставило удовольствие, и я понял, что счастлив, получив возможность восстановить его в звании. Были отправлены приказы установить его брейд-вымпел, и я взял его на борт корабля верховного лорда-адмирала, где обедали все основные офицеры, и после благодарственных молитв за победу и за Ее императорское величество весь флот палил из пушек по команде, данной после обеда. Стреляли из каждого ствола на корабле, когда пили за здоровье Ее величества.

Когда увеселения закончились, на следующий день наступили именины Великого князя, и я опять предложил командору Грейгу, что я немедленно отправлюсь со своей эскадрой и другими судами, которые мне смогут выделить, блокировать Дарданеллы до тех пор, пока весь флот не придет в полном составе, чтобы пройти пролив и совершить попытку [овладеть] Константинополем.

Ответ, который я получил, гласил, что в скорости весь флот снимется. Адмирал Спиридов все еще оставался на корабле графа, а поскольку думали, что зловоние от мертвых тел может повредить воздух, флот снялся из-под Чесмы и встал на якорь при островах Спалмадуры. Адмирал Спиридов покинул корабль графа и поднял свой флаг на корабле «Европа».

На следующий день была среда [30 июня/]11 июля. Корабль Его величества короля Великобритании «Winchelsea» (капитан Гудолл) пришел к флоту, чтобы потребовать средиземноморские пропуска от трех английских транспортных судов, но как только я узнал суть дела, я сказал графу, что я бы разгрузил их, чтобы избежать оскорбления двору Великобритании. Но только два из них были на месте, и я дал им приказ следовать в Маон и послал с ними другой приказ транспорту «Граф Чернышев», который был отправлен на Менорку с больными. Я посетил капитана Гудолла, и мне салютовали, и все иные знаки уважения были отданы согласно моему рангу.

Пока «Winchelsea» мне салютовала, лорд верховный адмирал принял это на свой счет и ответил на два выстрела меньше, но капитан Гудолл должным образом вывел его из заблуждения, сказав ему, что салютует мне. Когда капитан Гудолл вернул мне визит, я отправил к графу офицера, чтобы испросить разрешение салютовать британскому капитану при его отплытии в соответствии с его рангом, на что я получил ответ графа, что в этом нет надобности.

Однако граф вступил на палубу «Winchelsea» и был принят согласно его рангу; он очень был доволен чистотой на корабле, столь свойственной всем английским военным судам.

В это время я часто повторял свое желание и нетерпение продвигаться дальше, но мне всегда отвечали, что они там [при Дарданеллах. – Е. С.] будут так же скоро, как и я. Я просил командора Грейга сказать графу, чтобы их поторопить, что Ее императорское величество взяла с меня обещание выступить против Дарданелл, но все было бесполезно. «Winchelsea» простояла 48 часов, чтобы граф отправил корреспонденцию[591] и послал с этим кораблем князя Долгорукова[592], которого граф назначил курьером в Санкт-Петербург*. [Приписано поверх:] *Его должны были послать на транспорте «Граф Панин» до того, как пришла «Winchelsea»*. Я также отправил графу Панину следующее письмо о последней победе.

Святослав, при Хиосе 9/20 июля 1770 г.* [На полях:] *Это письмо никогда так и не было послано в Россию, оно было намеренно оставлено в Ливорно князем Долгоруковым*.

Милорд,

Оттоманского флота не существует, с этой знаменательной победой я от всего сердца поздравляю Ваше сиятельство и каждого подданного владений Ее императорского величества*. [На полях:] *В дополнении прилагаются подробности для Ее императорского величества*.

И нет сомнения, что Ее императорскому величеству все подробности сообщит его сиятельство граф Алексей Орлов. [Далее три строки тщательно замараны].

Я молю, чтобы Ваше сиятельство продолжали верить, что я приложу все усилия, чтобы оправдать расположение, которое уже имел честь испытать, и также Ваше особенное благоволение. Я рассмотрел поведение командора Барша в последнем бою, и его капитан убедил меня, что он не выказал никакой трусости, и потому, посчитав его прошлое поведение происходящим от неопытности, я восстановил его в прежнем звании в надежде, что в будущем своим поведением он оправдает расположение Ее императорского величества. Имею честь с самым высоким почтением оставаться самым преданным и покорным слугой Вашего сиятельства.

Д. Э.

Наконец мне сообщили, что я могу с моей эскадрой следовать своим инструкциям. На основании этого я издал приказ всем кораблям, находящимся под моей командой, пребывать в готовности выйти в море в миг, как только появится приказ, но когда я прибыл попрощаться с графом, мне сказали, что мне следует подождать, пока на флоте будет произведена раздача хлеба с рагузинского судна с грузом для турецкого флота, захваченного на второй день после битвы[593]. Это задержало еще на два дня. Наконец я снялся с якоря и попытался войти в пролив между островами Спалмадуры, но сильный ветер создал такое течение, что это заставило меня вернуться и бросить якорь там, где стоял флот. Ветер дул с такой силой, что задержал и отправление «Winchelsea». Я был весьма расстроен тем, что пришлось вернуться, поэтому, как только ветер стал умеренным, мы снялись с якоря и ушли, огибая южную оконечность Хиоса. В понедельник [5/]16 июля, как только мы прошли Чесму, мы обнаружили к югу паруса шести судов и погнались за ними. Поговорив с одним из них, узнали, что то были греческие суда, нанятые графом Орловым. Два из них были 18–20-пушечными фрегатами под командой графа Ивана Войновича и его брата[594]. Они случайно встретились с шестью нагруженными рагузинскими судами, направлявшимися с богатым грузом в Константинополь. Мы не знали, что эти суда, оказывается, уже были захвачены и шлюпки были посланы с приказами привести эти суда ко мне.

Я был под южной оконечностью Хиоса и лег на якорь. В 2 часа ночи «Не Тронь Меня» и «Надежда», которые я отправлял на переговоры с греческими судами, встали на якорь возле нас; так сделали и греческие фрегаты, и их призовые суда. Наших людей сняли с этих судов и отправили к графу Войновичу сопровождать их ко флоту. Мы также обнаружили около острова греческую фелуку, которая только что пришла из Константинополя, и когда на ней нас увидели, то высадили трех важных турок. С фелуки сообщили нам, что два турецких военных корабля были пять дней назад у Тенедоса, они шли для усиления турецкого флота, но, как только узнали о поражении, вернулись в Константинополь.

Вторник [6/]17 [июля]. В полдень был дан сигнал сниматься, и в 4 часа пополудни мы снялись и встали под паруса. Увидели британский корабль Его величества «Winchelsea», проходящий мимо нас с двумя транспортными судами [«Граф Панин» и «Граф Орлов»].

В 8 часов вечера спокойно, в 1 час ночи подул легкий бриз с запада. Установили стаксели. В 10 утра лавировали у берега при Хиосе. Остановили греческую лодку, с нее подтвердили сообщение о двух турецких военных кораблях, бывших при Тенедосе.

Среда [7/]18‐е. Легкий ветерок переменно с безветрием. В 9 вечера остров Псара к [склонению компаса на] NWbN, северная оконечность Хиоса – на NEbE. В 6 часов утра видели несколько судов другой эскадры выходящими между островами Спалмадуры. Из-за сведений о двух турецких военных кораблях, бывших при Тенедосе, мы предпочли поспешить к этому острову.

[10/]21 [июля] мы поднялись [на широту] Лемноса и проплыли мимо форта около городка Св. Клеменса[595], но хотя мы были близко от него, мы не увидели ни одной живой души. [На поле приписано:] *Это был форт, который русские осаждали два месяца, и после того, как турки капитулировали и дали заложников, он был оставлен с великой поспешностью*.

Наш грек-лоцман сообщил нам, что форт необитаем и только служит убежищем для турок, когда на них нападают восставшие греки, пока не придет подкрепление из Константинополя, чтобы их освободить[596].

В понедельник [12/]23 [июля] с наветренной стороны обходили мыс Баба. В 2 часа пополудни увидели два паруса на якоре у восточной оконечности Тенедоса, но из‐за сильной дымки не смогли их рассмотреть. Продолжали поворачивать на ветре между мысом Баба и южной оконечностью Тенедоса. В 8 часов вечера Святая гора [Афон] была на NWbW и Лемнос на WNW.

В половине одиннадцатого вечера мы легли на якорь у южной точки Тенедоса при глубине в 22 сажени. В половине четвертого утра мы снялись с якоря, когда нас могли увидеть с берега при дневном свете. Появились дымы от костров, которые разожгли на острове и на противоположном берегу [на материке] около руин Трои. Трою мы видели на значительной протяженности вдоль берега. Три прекрасных арки полностью сохранились, руины почти покрыты деревьями и песком.

Моя эскадра повернула на ветре к Лемносу [описка, нужно: к Тенедосу] и мы увидели неприятеля очень отчетливо. Это были 60– или 70-пушечные корабли, и их, казалось, верповали под мысом Янисари.

В 10 часов утра мы были на траверзе форта Тенедос – все его обитатели оказались под ружьем[597], их число достигало 2000, почти с 20 флагами. Поскольку мы были вынуждены держаться близко к берегу, они, укрывшись за скалами, палили в нас, и некоторые из их ружейных пуль достигали нас. Мы держали их в постоянном движении, поскольку они думали, что мы имеем намерение высадиться на берег. Мы выпустили по ним несколько снарядов из наших малых гаубиц туда, где было большее скопление людей, что отвлекло их внимание и позволило нам сделать отвлекающий маневр. Но когда мы подошли к восточной оконечности острова Тенедос, пролив стал очень узким, и лоцман сказал, что, судя по данным о течениях, будет очень опасно двигаться, если нет попутного ветра. Поэтому я отправил офицера на фрегаты «Надежда» и «Африка», приказав держаться на том месте, где они находились в виду неприятеля, чтобы наблюдать за его передвижениями до тех пор, пока я с другими кораблями пройду вокруг острова. Я сразу удалился.

Турки, увидев, что мы ушли, теперь собрались в городе и в форте, они сразу же покинули свои позиции и стали нас преследовать, пока не поняли, что это напрасно (для кораблей нетрудно осуществить причаливание без потерь там, где имеется много мест, чтобы пристать).

В полдень мы были на траверзе южной точки Тенедоса и обошли ее в миле от берега при глубине 15 саженей.

Среда [14/]25 [июля 1770 г.]. В 3 часа пополудни течение из Дарданелл начало нас сносить, мы вошли в устье Геллеспонта и очень ясно увидели оба замка. В 6 часов вечера появились два неприятельских корабля с наветренной стороны острова, который, казалось, был в 3–4 милях ниже азиатского замка. «Саратов» был далеко позади, и я дал сигнал поднять больше парусов. Так как мы находились на виду у неприятеля, то, дождавшись одного из наших фрегатов, я дал сигнал подойти для переговоров.

В 7 часов вечера подул слабый ветер, и лоцманы пожелали, чтобы мы взяли курс по направлению к острову Имброс и маневрировали при этом острове. В 11 вечера мы были уже в двух лигах от него и продолжали идти вокруг него всю ночь. При свете дня мы обнаружили себя на траверзе неприятельских кораблей, которые, как мы могли различить, верповались, буксируемые несколькими галерами. В полдень мы приблизились к европейскому берегу при входе в Дарданеллы. Ветер был достаточным, чтобы брать близко к берегу и растянуться поперек пролива, сделав попытку атаки обоих турецких кораблей. Но наши два корабля были так далеко позади, что [зачеркнуто: «Саратов»] мы были вынуждены ждать их подхода, чтобы сообщить им план атаки.

Поскольку неприятель разместил семь галер перед двумя кораблями, которые шли один за другим на расстоянии примерно двух кабельтовых, я предложил лавировать поперек Геллеспонта и держаться поблизости к галерам, которые легли к нам носовой частью, чтобы встретить наш [удар]; а когда мы подойдем ближе, пойти им наперерез и палить в них из наших пушек верхнего ряда и квартердеков на случай, если у нас не будет времени зарядить все стволы до того, как мы достигнем кораблей.

Как только мы бы прошли мимо галер, «Саратов» был назначен головным, «Святослав» в центр и «Не Тронь Меня» в арьергард курсом к ветру. «Саратов» имел приказ лечь с подветренного борта замыкающего корабля на шпринг, чтобы вступить в бой. «Святослав» должен был оказаться рядом с головным судном, а «Не Тронь Меня» впереди, чтобы держать галеры в деле или отойти, если возникнет надобность перенести удар некоторых пушек против кораблей и выполнить это с возможной быстротой. План был отправлен на два корабля с приказами встать под все паруса, так как ветер начал стихать.

Четверг [15/]26 [июля]. Умеренный ветер при хорошей погоде. Только после 6 часов пополудни «Саратов» присоединился к нам, и был дан сигнал приготовиться к сражению и занять место в нашей небольшой линии баталии. Пока мы поворачивали против ветра, чтобы дать «Саратову» возможность занять свое место, мне сообщили, что командор Барш прибыл на мое судно. Это меня поразило: как человек может покинуть свой корабль в момент, когда он тотчас должен вступить в бой с врагом?! Поэтому я принял его очень холодно и спросил о его требованиях при лорде Эффингеме, графе Разумовском, при моем капитане и еще при нескольких людях, оказавшихся рядом со мной на кормовой галерее. Он ответил, что осмелился прибыть, чтобы убедить меня не предпринимать атаки, потому что его лоцман сказал ему, что это будет очень рискованно и что он признается сам, что боится. Заламывая руки, смертельно бледный, он умолял меня не начинать и спросить у его лоцмана. Услышав то, что он сказал, я с трудом мог найти силы для ответа, пока, наконец, не выговорил, чтобы он немедленно убирался с корабля и исполнял свои обязанности или я пошлю другого, который будет их исполнять. Я сказал ему, что он должен быть благодарен за то, что оказался в положении, когда сможет искупить свое прошлое поведение. Он сказал, что не в силах объяснить причину своего страха, я повернулся от него с выражением презрения и покинул его, когда он смел по подлости или слабости по-французски умолять лорда Эффингема использовать свое влияние, чтобы убедить меня не начинать [сражения]. Его обращение к милорду было весьма неудачно, так как лорд испытывал удовольствие в предвкушении атаки и ответил ему совершенно правильно, что он не считает уместным делать такого рода предложения адмиралу, который, безусловно, лучше знает свое дело. После этого я не мог сдержаться и сказал ему, что он способен заразить [своими страхами] всю эскадру, и если он не покинет тотчас корабль, я заключу его под стражу и отправлю в Россию. Я спросил его, видел ли он сигнал к построению в линию? Бедный командор отправился прочь, повесив голову.

В 6.30 мы держались так близко к берегу, как считали необходимым, и испытали на себе огонь неприятельских ружей; в ответ мы стреляли картечью из наших орудий, размещенных на верхней палубе, что привело противника в сильное замешательство; но как только мы начали подбираться к форту на европейском берегу, течение начало тянуть корабли и поворачивать их бортами к подветренной стороне. К моменту, когда «Саратов» наконец поравнялся с дальней стороной форта и с несколькими орудиями, установленными на колодах ниже форта, судно было уже вне досягаемости неприятельских снарядов. Мы потом встали поперек Геллеспонта и повернули, чтобы какое-то время держаться носом к галерам, но день склонялся к ночи, и ветер нас подвел. Когда мы прошли две трети расстояния, течение овладело нами так, что [зачернуто:] *20 минут* «Святослав» не слушался руля, его повернуло против всех лодoк и на 15–20 минут мы потеряли управление. Форт на азиатском берегу начал приводить в действие артиллерию, и загрохотали его огромные пушки*. [На поле приписано:] *Каменные ядра весом в 250 фунтов; там, где они падали, морские воды поднимались вверх на поразительную высоту*. Также галеры и корабли обстреливали «Саратов». Что касается огня из форта, то его выстрелы не достигали и половины расстояния. Мы вовсе не двигались вперед, и теперь нас сносило к подветренной стороне от объекта нашей атаки[598]. Поэтому мы были вынуждены изменить курс и вернуться к Имбросу, чтобы нас не сносило течением. Если бы «Саратов» был с нами тогда, где должен был быть, и мы бы начали атаковать, когда ветер был достаточный, чтобы управлять нашими кораблями, мы бы увели их [неприятельские корабли] или по крайней мере уничтожили их, так как мы приблизились к ним на расстояние неприцельного выстрела, и оба наших корабля, «Саратов» и «Не Тронь Меня», стреляли по ним из бортовых орудий, но неприятель отвечал плохо. Их корабли казались сильно облегченными, что, наверное, было результатом верпования; помимо орудий на кораблях и галерах неприятель везде установил пушки под мысом Янисари. Нам казалось, что неприятель покинул бы вскоре свои корабли, если бы мы могли достаточно близко лечь на якорь.

«Саратов» потащило на подветренную сторону от кораблей дальше, чем на пушечный выстрел, еще до того, как он смог повернуть и отойти от берега.

Около двух часов ночи то ли из‐за отсутствия впередсмотрящего, то ли из‐за течения наши три корабля оказались так близко друг к другу, что чуть не столкнулись. «Саратов» и «Не Тронь Меня» коснулись бортами, а я ожидал, что наша корма навалится на «Не Тронь Меня», однако, по счастью, мы разошлись без ущерба.

Мы намеревались встать вне влияния течений, внешняя граница которых проходит от точки на европейской стороне и заканчивается в 5 или 6 милях от Имброса, что совершенно ясно видно по сильному колебанию волн. Как только вы входите в зону этого волнения, ваш штурвал перестает вас слушаться до тех пор, пока вы не пройдете эту зону.

К полудню мы подошли к наветренному берегу, откуда за день до того начали нашу попытку наступления.

Ко мне присоединились два фрегата, которым было приказано подгонять отстающих, держаться с наветренной стороны и все свое внимание обратить на галеры, атаковать их, но в то же самое время иметь наготове свои шлюпки с людьми и оружием. После того как мы начали атаковать и под дымовой завесой отправили их отрубить канаты самого дальнего с наветренной стороны корабля противника, неприятель быстро сформировал лагерь, и на всем берегу стояли в ряд вооруженные стрелки. У них также была замаскированная батарея с 8 пушками, расположенная на бровке холма, чтобы достать нас до того, как мы доберемся до форта.

Неприятельские корабли подтянулись ближе, чем прошлой ночью, почти на 2 мили к азиатской крепости и казались почти в зоне досягаемости ее пушек.

Пятница [16/]27 [июля]. Маловетренно и ясная погода. Также ветер был на два румба [компаса] менее благоприятен, чем на день раньше. Я намеревался произвести еще попытку атаковать и компенсировать нехватку силы ветра силой течения, зная уже особенности этого места. После того как корабли встали в линию, мы держались ближе к наветренному берегу на расстоянии пистолетного выстрела. Неприятель начал очень жаркую ружейную пальбу, но при наших ударах картечью, направленных в его сторону, прятался за скалами. Мы увидели, как турецкий офицер на белом коне упал и его тело унесли.

Как только мы оказались на траверзе означенной батареи [замаскированной на холме], выстрел указал ее местонахождение, и мы обнаружили жерла их пушек, раскрашенных в красный цвет. Среди кустарников они были скрыты, но казались выше, чем уровень пушек нашего верхнего дека, и их ядра пролетали только через наши снасти и падали далеко позади нас. Однако вскоре их заставило замолчать превосходство нашей пальбы картечью, мы были так близко от берега, что это мешало ветру наполнять наши паруса, поэтому нам пришлось поставить впереди наши шлюпки. Рассеянные группы неприятеля часто возвращались на свои позиции, заряжали ружья и палили в наши шлюпки. До того как мы оказались на траверзе Европейского замка, ветер стих настолько, что мы не без трудностей могли вырулить и держаться от берега и были вынуждены послать все шлюпки, чтобы оттянуть «Саратов». Сотни ружейных пуль потом сметали с корабельных палуб и собирали с оставшихся шлюпок, но, по счастью, никто не был ранен.

Несмотря на наше большое расстояние от неприятеля, он продолжал палить из пушек со своего замка, с кораблей и с берега, где стояли их корабли. На берегу на всей протяженности до замка в результате упорных трудов минувшей ночи и утра были в ряд расставлены пушки.

Как только мы вытянули корабли на достаточное расстояние от берега, мы встали поперек Геллеспонта и казалось, что повернулись прямо на замок азиатского берега. Я надеялся, что отошел достаточно по ветру, но ветер стих, и это помешало нам, когда мы уже прошли больше половины пути. Неприятель бесцельно начал чрезвычайно живо палить с галерей замка, с батарей и с кораблей, на что «Саратов» отвечал по кораблям, но теперь нас сильно отнесло к наветренной стороне, и мы были вынуждены отступить. Из-за слабости ветра было немало хлопот, чтобы обойти Тенедос.

В 10 вечера мы были при Имбросе и продолжали поворачивать на ветре, чтобы добраться снова до наветренного берега.

В 8 утра было спокойно, и вскоре ветер подул с запада. С 8 утра до полудня мы не смогли преодолеть и одной мили.

Суббота [17/]28 [июля]. В полдень турецкие корабли распустили все паруса и при легком ветре с юго-запада, который помогал им верповаться, они встали под защиту своего замка, однако ветер поменял направление на северо-западное. Мы предприняли еще одну попытку атаковать, но, столкнувшись с огнем неприятеля, на который мы, как и раньше, ответили, по той же причине должны были отступить, когда подобрались к неприятельским кораблям ближе, чем ранее.

С рассветом на следующее утро неприятельские корабли скрылись из виду и оказались в безопасности от наших атак. Все это время я очень удивлялся тому, что нигде не появлялся ни лорд верховный адмирал, ни весь остальной флот. [На полях приписано:] *В 8 утра греческий фрегат от графа Орлова присоединился к флоту. Капитан поднялся на борт с поздравлениями от графа Алексея Орлова: он желал знать причину пальбы, которую они слышали, и сообщал, что они находятся на Лемносе и хотят знать, не смогу ли я снабдить их суда хлебом и дровами, что я и сделал, написав графу следующее письмо:

При острове Имброс 28 июля нов. ст. 1770 г.

От капитана Белича[599] я имел удовольствие узнать о здоровье Вашего сиятельства. Мы, к сожалению, на один день опоздали со взятием или разрушением двух неприятельских линейных кораблей, [хотя] предприняли несколько попыток. Я вызвал на себя огонь замков с их несколькими батареями и семью галерами на европейской и на азиатской сторонах Геллеспонта, но меня всякий раз относило от этих неприятельских кораблей течениями и из‐за уменьшения силы ветра. Неприятель использовал всю возможную помощь, чтобы за день и ночь отверповать корабли под защиту их замков, и теперь выполнил это. Я приказал «Не Тронь Меня», «Надежде» и «Африке» крейсировать между северо-восточной оконечностью острова Имброс и замком на европейской стороне Геллеспонта, тогда как «Святослав», «Саратов» и «Св. Павел» стараются пополнить запасы воды на Имбросе, где, как мне сказали, имеется маленькая речка. Этот остров, между прочим, я считаю ключом к Дарданеллам, предпочитая его Тенедосу, так как ни один корабль не может ни войти, ни выйти из Дарданелл, не будучи с него замеченным.

Я надеюсь, что неприятель был сильно обеспокоен в Константинополе.

Их пушки страшно ревели, и они всегда беспокоились, чтобы дать Вам знать, что они у них есть, до тех пор, пока они смогут привести их в действие. Передайте мое почтение графу Федору Орлову. Я надеюсь, что командор [Грейг] также хорошо себя чувствует. Имею честь оставаться, сэр, Вашим верным и преданным слугой

Д. Э.

Его сиятельству графу Алексею Орлову*.

Если бы у меня были небольшие фрегаты или галеры, которые были у них [А. Г. Орлова и Г. А. Спиридова], чтобы эти суда легли на якорь к наветренной стороне и чтобы они нас защитили от любых попыток неприятеля пустить брандеры, я бы мог лечь на якорь как можно дальше к наветренной стороне и отверповаться вдоль неприятеля или по крайней мере помешал бы их намерению верповаться, пока не представилась бы благоприятная возможность, которая, без сомнения, привела бы к успеху. Или если бы они отпустили со мною бомбардирское судно, которое должно было быть у меня, я мог бы с величайшей легкостью стереть в пыль форт на европейской стороне, так как бомбардирский мог лечь позади форта на любом расстоянии, какое было бы сочтено нужным, не будучи доставаем неприятельским огнем, и был бы прикрыт двумя фрегатами. И если показалось бы необходимым атаковать в упор двумя или тремя линейными кораблями, то замок вскоре был бы обращен в развалины.

Но ни один из замков на самом деле не нужно ни захватывать, ни атаковать, чтобы сделать покушение на Константинополь, поскольку они располагаются по меньшей мере в 6 милях друг от друга и не точно один напротив другого, так что при попутном ветре (а без ветра этого сделать невозможно!) любой корабль может пройти их столь же безопасно, как лодка пройдет под центральной аркой Вестминстерского моста, а два верхних замка не могли бы быть основанием достаточным, чтобы остановить флот, поскольку они находятся в руинах, и от очень надежного человека я слышал, что пальба их же пушек погребет защитников под рухнувшими стенами[600].

Едва ли что-то может быть более очевидным, чем то, что, если бы мне позволили продвигаться сразу после сожжения флота и при ветре, который был три или четыре дня после виктории, находясь не более чем в 190 милях пути, то те два турецких корабля попали бы мне в руки и я бы их оставил против двух верхних фортов, а сам бы прошел с флотом до Константинополя. И вполне можно предположить, что, когда бы я принес им новости о потере их флота, да еще и неожиданно там появившись, последствия были бы фатальны для Турецкой империи и императрица была бы величайшим монархом во вселенной[601]. По крайней мере, попытка была бы славной, и при нужде течения могли бы обеспечить безопасное отступление.

Не видя другой части флота, я заключил и часто указывал на это лорду Эффингему (разумеется, конфиденциально), что граф имел приказы не пробовать пройти Дарданеллы из опасения вызвать зависть других европейских держав[602].

То, что те два турецких корабля подошли, сделало попытку [их атаковать] в 10 раз более опасной, так как они заняли хорошее место, чтобы противостоять нашим атакам.

Мы ничего не знали о другой эскадре, поэтому я рассматривал, как мог бы распорядиться моими кораблями и где установить их на позицию, чтобы предотвратить на входе в Дарданеллы поставку провизии и припасов любого вида, как того требовали данные мне Инструкции.

Я понял, что расположение между материком и Тенедосом при входе в пролив не давало возможности пресекать поставки, в особенности при ветрах, господствовавших в это время года. Поэтому в противоположность тому, что показывали лучшие карты, к каким я мог обратиться, да и в противность моему собственному мнению, существовавшему до моего появления там, я теперь нашел, что лучше всего лечь на якорь под восточной оконечностью Имброса (которая находится с наветренной стороны Тенедоса). Это было лучшим постом, на котором я бы мог оказаться, так как он располагался всего в 5 или 6 милях от материка и в виду обоих замков, которые защищают вход в Геллеспонт.

Затем я должен был решать, как достать воды и продержаться с нашей провизией. Несколько греков, что были у меня на борту, сказали, что на западной оконечности Имброса есть река. На основании этих сведений я оставил «Не Тронь Меня», «Надежду» и «Африку» в крейсерстве между восточной оконечностью Имброса и замком на европейской стороне Геллеспонта и ушел с «Саратовом» искать место для налития водой.

Мы встали на якорь [18/]29 июля напротив указанного места, где нашли небольшой залив. Я высадил сторожевой отряд на берег и отправился осмотреть место, которое выглядело как русло реки, но воды не было. Вскоре в результате раскопок мы нашли, что там много родников, и, соорудив дамбу около кромки морского берега, прокапывая глубокие ямы и направляя маленькие ручейки до берега в один канал на расстоянии 500 ярдов от берега, мы вскоре сделали какой-то задел для налития водой. Мы, к счастью, также нашли немного фруктов и получили от греческих жителей несколько бычков и баранов; последние были особенно малы, но когда барашки были жирными, они на вкус были очень хороши. Целый баран весит всего от 8 до 12 фунтов.

[19/]30 июля. В 2 часа пополудни отправили на берег несколько парусов, чтобы соорудить палатки для солдат и больных, занятых налитием водой. Получили небольшое число бычков и баранов от местных жителей. Последние сказали нам, что те турки, числом около 30, которые жили на этом острове, ушли на континент после нашего приближения и что мы можем не опасаться, что нас будут беспокоить. Однако, предпочитая не верить им на слово, я приказал поставить строгую охрану и зорко следить, чтобы не произошло внезапного нападения, так как турки, судя по расположению острова, могли за несколько часов ночью отправить достаточные силы, чтобы помешать нам наливаться водой, но этого, к моему большому удивлению, они не сделали. Я приказал также достаточному количеству шлюпок оставаться ночью на берегу, чтобы в случае неожиданного нападения снять всех, кто был на берегу на дежурстве, и больных.

Мы получили сведения, что на противоположной стороне острова появилось судно, поэтому отправили туда греческое судно, присоединившееся к нашей эскадре. Оно вернулось с четырьмя пленными, которые бежали с Лемноса, и те сообщили нам, что все турки, кроме укрывшихся в форте, покинули Лемнос.

[20/]31 июля. Заняты налитием водой и починками на корабле. Дали кораблю Boot Tops[603], это было новостью для русских офицеров. Приказал подтянуть реи для того, чтобы управлять ими, но русские офицеры ставили их наоборот и не могли взять в толк, как это может сослужить службу кораблю, если приносит им временные беспокойства.

Фрегаты «Надежда» и «Африка» из‐за того, что по беспечности ночью не держались близко к Имбросу, были снесены к подветренной от нас стороне, «Африка» – почти к Лемносу. «Не Тронь Меня» шел тем же путем. Я понял, что нельзя было полагаться на их наблюдение, так как из‐за того, что их сносило, мы могли видеть, что входит и выходит из Дарданелл, лучше, чем все они. И хотя мы были на самой подветренной части острова, мы оставались в поле видимости замка на европейской стороне.

Среда [21 июля/]1 августа. Заняты налитием водой, дали людям возможность освежиться по очереди, сходя на берег в дневное время. «Не Тронь Меня» и двум фрегатам я разрешил быть с подветренной стороны этого залива, который для лучшего распознавания мы назвали заливом Св. Екатерины[604].

Четверг [22 июля/]2 августа. Заняты тем же, чем и раньше. Увидели два паруса к подветренной стороне при Лемносе. Так как мы уже закончили наливаться водой и больные значительно окрепли, я приказал дать сигнал «Не Тронь Меня» и «Надежде» лечь на якорь. В полдень «Не Тронь Меня» лег на якорь.

Пятница [23 июля/]3 [августа]. В час пополудни снялись с якоря и отверповались подальше от берега, так как нашим кораблям в том весьма рискованном положении было лучше плыть, будучи открытыми на половину компаса и при юго-западных ветрах. В 8 часов вечера [фрегат] «Надежда» лег на якорь.

Суббота [24 июля/]4 [августа]. Греческая фелука бросила якорь у берега. Один из наших катеров отправился к ней и привез несколько джентльменов с этого судна, не задумываясь, откуда они могли прибыть, но я пресек их попытку подняться на корабль и попросил подойти под корму, сообщив, что я буду говорить с ними от люка кают-компании младших офицеров (gunroom port). Оказалось, что джентльмены были депутацией от английской, голландской и других факторий, отправленной из Смирны молить графа Орлова не атаковать Смирну, так как турки сказали, что, если русские не смогут взять город, они [европейцы] вместе с семьями и прочие [христиане] погибнут. После сожжения турецкого флота те моряки, что спаслись, числом три тысячи, пришли в Смирну в полном неистовстве и убивали каждого грека, встречавшегося на их пути. И после их прихода в Смирну все европейцы – мужчины, женщины и дети – должны были ради безопасности бежать на купеческие корабли, стоявшие в гавани, так как эти турки провозглашали, что намереваются убить каждого француза или любого похожего на англичанина, так как они приписывали все свои потери англичанам. Они были уверены, что эскадра английского адмирала состояла целиком из английских офицеров и матросов, иначе они бы никогда не испугались московитов. Я посоветовал джентльменам отправиться к графу, который, как я слышал, находился на Лемносе, и сказал, что у меня нет ни малейших сомнений, что граф сделает все, чтобы рассеять их страхи. Они сообщили нам, что турки потеряли около 9000 человек в ту страшную ночь, так как, не желая полагаться на греков, отправили их на берег, когда впервые были атакованы, а когда корабли загорелись, не было никого, чтобы спустить шлюпки. Это и было причиной потери стольких жизней.

Джентльмены оказали мне честь принять в шлюпку закуски (refreshments) и отплыли на Лемнос. Однако, опасаясь инфекции, я приказал всем нашим людям, что были на борту судна или в шлюпке, отправиться на берег и подождать, окуривая себя и свое платье, перед тем, как они вернутся на борт. Я позднее слышал, что граф принял депутацию с большим почтением[605] и отпустил несколько пленников, чтобы услужить англичанам[606], но не предпринял никаких мер, чтобы предотвратить инфекцию, хотя чума никогда не покидает Смирны, а из‐за зловония стольких тел поблизости следовало предпринять все возможные меры предосторожности.

Суббота [24 июля/]4 [августа]. В 11 утра возле нас встал на якорь [фрегат] «Африка».

Воскресенье [25 июля/]5 [августа]. 8 утра. «Саратову» и пинку «Св. Павел» дан сигнал сниматься с якоря вместе с нами; также дан сигнал всем лейтенантам [съезжаться для получения приказов].

Понедельник [26 июля/]6 [августа]. В 2 часа пополудни снялись с якоря и направились к восточной оконечности Имброса. Несмотря на то что сигнал сниматься был дан почти час назад, пришлось послать офицера с приказом «Саратову» встать под паруса. В 4 часа пополудни дан сигнал «Саратову» и «Надежде» поднять паруса – оба они дрейфовали. Кажется, капитаны «Не Тронь Меня» и «Африки» были на обеде с командором Баршем, и он был столь обходителен, что лег в дрейф, дабы они могли хорошо выпить после обеда. В 6 часов пополудни мы встали на якорь у берега, который в восточной части Имброса образовал маленький залив. Мы встали от берега на достаточном расстоянии, чтобы иметь возможность маневра на случай, если будет сильный западный ветер.

Это положение оказалось значительно лучше, чем я предполагал. С квартердека я мог наблюдать за каждым движением неприятеля, который теперь сформировал вдоль берега цепь лагерей протяженностью семь или восемь миль от замка на европейском берегу, а также устроил лагерь около замка на азиатской стороне. Так как мы находились от них поблизости, они вынуждены были быть постоянно начеку.

Был дан приказ сделать на Имбросе у берега шатер, чтобы принять наших больных и держать караулы из солдат и шлюпки всегда наготове, дабы снять больных при малейшей опасности.

Оказалось, что на этом острове греки очень привержены туркам, и они обманули меня, отказываясь обеспечивать нас крупным скотом и баранами, за которых мы обещали им заплатить. Они перевели весь свой скот на другую сторону острова и там спрятали. Это заставило меня отправить усиленный отряд солдат с приказом обыскать остров и пригнать весь скот и баранов вниз к палаткам, где находились больные. В итоге они пригнали около 50–60 быков и 200 баранов.

Вторник [27 июля/]7 [августа]. В полдень между мысом Янисари и восточной оконечностью Тенедоса показался парус. Я послал пинк «Св. Павел» в погоню. В 9 часов пополудни подул крепкий ветер с NNE, раскачивавший верхушки мачт. В 8 утра ветер стал умеренным. Увидел пинк «Св. Павел» и судно, за которым он погнался, подходящими к заливу Св. Екатерины, где находилась остальная часть моей эскадры.

Среда [28/]8 [августа]. Крепкий ветер и облака с северо-востока. В 5 часов пополудни увидел, как «Св. Павел» и захваченное им судно бросили якорь в заливе Екатерины. Ветер крепчал и с большой силой дул всю ночь.

Четверг [29/]9 [августа]. Первую половину и середину дня сильный ветер продолжался, потом ветер стал умеренным, в 8 утра мы подняли стеньги и реи. Всем конопатчикам со всех кораблей был дан приказ конопатить палубы и борта «Святослава» до ватерлинии. Хотя это был новый корабль, но и на нем такие работы требовались, так как все русские суда построены из плохо просушенного или сырого леса, и даже швы между дубовыми досками, которыми была обшита капитанская каюта, на дюйм разошлись с момента, как их шпаклевали в Портсмуте.

Пятница [30/]10 [августа]. В 2 часа пополудни «Не Тронь Меня», «Надежда», «Св. Павел» и захваченное им судно встали на якорь в заливе Св. Павла. Это название мы дали рейду, на котором стояли. Судно оказалось французской полакрой, направлявшейся к Энезу и загруженной только балластом. Со «Св. Павлом» и с греческой фелукой, что пришла с Лемноса с вином, я послал следующее письмо графу Алексею Орлову:

«Святослав», в заливе Св. Павла, 10 августа 1770 г.

Сэр,

с тех пор как я имел честь писать Вашему сиятельству через капитана Белича, ничего существенного не произошло. Мы только должны внимательно наблюдать, чтобы никто не проходил в Дарданеллы без переговоров [с нами]. Французская полакра была приведена к нам «Св. Павлом». Полакра шла из Константинополя только с балластом – она два месяца назад привезла туда зерно (corn), и c нее нам сообщили, что в Порте были большие волнения и после того, как туда дошли вести о потере флота, янычаров удавалось сдерживать только деньгами и подарками от великого визиря. Несмотря на это янычары непрерывно насильничают, грабят, даже поднимаются на торговые суда и берут все, что им приглянется.

Два линейных корабля, которые от нас спаслись, с двумя другими, с их галерами и судами из Черного моря стоят в Дарданеллах, и с тех пор, как мы сюда пришли, на европейской стороне сделали несколько батарей для очень тяжелых пушек.

Когда стало известно о частых беспорядках, все зарубежные министры [в Константинополе] заперлись в своих загородных резиденциях[607].

Пока постоянно дул северо-восточный ветер, мы стояли на якорях, так как большим кораблям не хватало пространства для крейсирования и из‐за риска внезапного изменения течения. Мы смогли дать некоторый отдых и свежие продукты корабельным командам и больным, последних я разместил на берегу, пока флот наливался водой. Я надеюсь, что хлеб, который Ваше сиятельство ожидали, прибыл, так как без хлебного провианта и дров я не смогу держать мой пост долее чем месяц начиная с этого дня.

Поскольку ожидаются юго-западные ветра, я намереваюсь встать на якорь между Тенедосом и материком, поскольку там безопаснее, чем на нашем нынешнем месте, и суда могут вставать на якорь в любое время.

Если я смогу получить хлебный провиант и около 50–60 вязанок дров, я смогу находиться на моем посту до октября со всеми моими судами, но потом будет абсолютно необходимо отправить «Не Тронь Меня» и «Надежду» в какой-нибудь порт для ремонта[608]. Поскольку от их капитанов часто поступают жалобы, я потребовал, чтобы корабли осмотрели плотники, и плотники рапортовали, что на судах все прогнило и они непригодны для плавания.

Офицеры и команды моей эскадры испытывают сильную нехватку вина, поскольку с тех пор, как мы покинули Англию, мы не были нигде, где могла бы появиться возможность его раздобыть[609].

Я тешу себя надеждой, что Ваше сиятельство согласится со мной, что некоторые корабли при любом стечении обстоятельств должны оставаться на этой позиции так долго, как позволит состояние их припасов. В конце концов это должно оголодить Константинополь.

Если у меня будут соответствующие суда и достаточно провизии, я не сомневаюсь, что буду в состоянии продолжать занимать мой пост между Тенедосом и материком всю зиму, а неприятель, без сомнения, надеется, что его снабжение в зимнее время года наладится.

Несколько рагузинских судов принуждены служить туркам и перевозить зерно, их собирались отправить за другим грузом для снабжения турецкой армии, но с того времени, как наш флот пришел сюда, их отпустили, и рагузинцы теперь ожидают ответа от их Республики [Рагузы], как им действовать, будучи в нерешительности [и не зная], какой прием они могут встретить у русских[610].

Так как вход в Константинополь действительно блокирован[611] эскадрой Ее императорского величества, я бы хотел узнать, покуда я не имею специальных инструкций на этот счет: могут ли любые неутральные[612] суда входить [в пролив] или выходить из него (или отправлять их назад, чтобы усилить нужду в провианте[613]), если они не имеют ни провизии, ни контрабандных товаров[614].

В нашем положении мы весьма нуждаемся в небольших фрегатах, хотя бы в одном или двух, чтобы проскальзывать незаметно в погоне за кораблями. Ожидается, что из Константинополя пойдут несколько таких судов, иные из которых нагружены, другие же, кто уже привез туда зерно, только с балластом.

Капитан полакры также говорит, что султан (Grand Senior) разослал приказы во все порты прекратить плавание всех судов с провизией и прочим для Константинополя.

Я молю Ваше сиятельство сообщить, могу ли я ожидать получения соленой провизии из итальянских земель, и если нет, то я мог бы вовремя написать, чтобы мне прислали провиант из Ирландии. В то же время и Ваше сиятельство может оттуда получить провиант, который его превосходительство господин Мусин-Пушкин по весьма необременительному фрахтовому тарифу отправил бы прямо в Маон или Ливорно.

Прошу также передать мои заверения в неизменном почтении его сиятельству графу Федору и также командору [Грейгу]. Имею честь оставаться Вашим верным и преданным слугой

Д. Э.

PS. Капитан французской полакры также говорит, что два французских 40-пушечных корабля и две вооруженные шебеки скоро ожидаются в Смирне, чтобы потом выступить против тунисцев. Этот капитан не имеет никаких новостей о наших армиях. Из этого я заключаю, что в армиях все благополучно, иначе турки вскоре бы опубликовали известия о своих победах над ними.

Греческая фелука пришла с Лемноса и привезла мне следующие письма от графа Федора Орлова[615]:

С корабля Трех Иерархов от 24 июля [/ 4 августа]

Брат мне приказал к Вам отписать и просить Вашего превосходительства, что Вы нас почаще о себе уведомляли, где Вы, что предпринимаете и в каком состоянии. Мы до сего времени еще стоим у острова Лемноса, сделали десант, вогнали турков в крепость, бомбардируем и надеемся через несколько времени овладеть сим весьма для нас нужным местом. В предосторожность нашу брат же приказал мне писать, чтоб Ваше превосходительство из стороны Вашей взяли благоразумную осторожность да из турков воспрепятствовать из стороны Натолии на остров Лемнос сикурс подвести, каким образом оное исполнить, то совсем предаем на волю Вашу, будучи уверен, что Вы подробным разсмотрением, конечно, и сами ничего не упустите.

Вашего превосходительства покорный слуга г[раф]

Федор Орлов[616].

Судя по направлению течений у берегов Анатолии, существовала очень небольшая вероятность, что турецкое подкрепление может быть отправлено оттуда, потому что, если случится безветрие, его неизбежно потянет мимо острова, кроме того [азиатский] берег был напротив той стороны Лемноса, которую они заняли, и был виден, и при свете дня они могли видеть подплывающие оттуда суда на слишком большом расстоянии, чтобы те могли преодолеть это расстояние за одну ночь.

Поскольку они сомневались, что смогут сами подобный десант [в русских источниках обычно называется «сикурс»] предотвратить крейсированием собственных судов, при том, что у них, действительно, было для этого больше судов, то я подумал, что мне важнее вести наблюдение от Энеза до Саросского залива – так как оттуда враг мог с величайшей легкостью посылать на фелуках любое подкрепление, какое захочет, не рискуя оказаться отнесенным течением. Поэтому я приказал «Надежде» и «Африке» осуществлять наблюдение за этим заливом и отправиться для этого в поход на 8 дней. Я дал капитанам [зачеркнуто:] *«Надежды»* соответствующие распоряжения, приказав одному идти вокруг западной оконечности Имброса, а другому вокруг восточной. [Фрегат] «Африка» должен был следовать вместе с французской полакрой до Энеза.

[Фрегат] «Надежда» пробовал повернуть вокруг северо-восточной оконечности – но до темноты он всегда оказывался с наветренной стороны острова, а к рассвету – по упущению и неготовности продвигаться вперед – мы вновь находили его вблизи нашего корабля или с подветренной стороны. После трех дней притворных попыток обойти остров я дал им сигнал подойти к корме моего корабля и встать на якорь.

[2/]13 [августа] греческая фелука пришла с Лемноса со следующим письмом от графа Федора Орлова[617]:

С корабля Трех Иерархов из под Лемноса от 29 июля [/ 9 августа 1770 г.]

Брат просит Вашего превосходителства, чтоб Вы к нему при первом способном случае переслали шестьсот бомб, которыя у Вас на фрегате Надежде. От сердца желаю, чтоб мое писмо застало Вас и всех Ваших подкомандующих [sic!] в добром здоровье.

Покорной слуга Вашего превосходительства

граф Федор Орлов

[в сургуч. печать.]

Получив это письмо, я издал приказ относительно отправки примерно 200 бомб (гранат) [sic!] с «Надежды». Остальные снаряды я пока взял на борт «Святослава», так как видел, что «Св. Павел» возвращается с Лемноса. 200 бомб я отослал тот же час на греческой фелуке, усиленной отрядом морских солдат для сопровождения на случай, если греки окажутся предателями и повезут боевые припасы врагу. Чтобы послать снаряды, у меня не было другого судна, кроме «Надежды», а той предназначалось иное задание. Я мог бы послать один из линейных боевых кораблей, но один из них я намеревался вскоре отправить, чтобы он встал на якорь между западной оконечностью Тенедоса и мысом Баба, что, по представлениям осаждавших, было важно для охраны Лемноса.

[5/]16‐го «Св. Павел» вернулся с Лемноса и сообщил нам, что турецкий военный корабль с фрегатом и другими небольшими судами находится в гавани; что большие суда были на якорях в другой точке, где был форт, который, как я предполагал, было необходимо взять, прежде чем завладеть гаванью.

При этом я удивлялся, как турецкий военный корабль мог туда пройти, если только он быстро не пронесся мимо нас в ночное время. Действительно, данные, полученные от русского офицера, были столь неопределенными, что я никак не понимал, как они могут овладеть заливом, вначале не овладев фортом[618]. Так как у меня были хорошие сведения об острове Тассо и о том, что он расположен более удобно, чем Лемнос, а его преимущества связаны с направлениями течений, что важно на случай отступления, я приказал «Надежде» отправиться туда, не зная, что граф Орлов уже послал туда корабли[619]. Я отдал капитану «Надежды» следующий приказ:

От контр-адмирала Элфинстона, главнокомандующего эскадрой военных кораблей Ее императорского величества[620]

5/16 августа. Командующему фрегата «Надежда». Сим велено вам итьить, не медля ничего, с порученным вам Ее императорского величества караблем в остров Тассо на берегу Романии, держа, как можно, на ветр с матерой земли, а потом итьить всегда по берегу, пока вы к тому острову придете, вам же всмотривать по пути во всяком порте. Когда ж вы к Тассу приедите, изобретать вам как можно все те места, которые способны военным кораблям на якоре стать, и можно ли тамо вода и дрова легко достать, и подробно, как можно, осведомит[ь]ся о состоянии онаго острова, касающееся до числа людей и произрящении онаго. Буде какие греческие суда к вам приедут, то вам велить оным привести к эскадре всякие провианты, а особливо вино, а ежели они кому не очень охотны кажутся, то взять или разорить вам все, что находите, хоть и греческие, хотя турецкие, дабы им препятствовать подвести произращение онаго острова к неприятелю. Во время крезерования вашего вам строго и осторожно осмотрется, чтоб никакие суда шли к Лемносу или по той дороге, дабы препятствовать подвозу туда секурзов, потому что граф Алексей Орлов ныне осаждает оной остров. Вам продолжать службу до 30‐го числа сего месяца, потом со мною соединит[ь]ся у Имбра, а не находя меня тамо, соединиться со мною у Тенедоса; буде же и тамо меня не найдете, то итьить вам в Лемнос для других приказании.

Отдан на борту корабля Ее императорского величества «Святослав» в заливе Св. Павла 16 августа 1770 г.

Д. Э.

Я был готов распределить свои несколько кораблей, чтобы насколько возможно содействовать осаде Лемноса, поэтому отдал командору Баршу следующий приказ[621]:

Приказ от 5/16 августа 1770 г. От контр-адмирала Элфинстона, главнокомандующего, к командующему корабля «Саратова»

Сим велено вам итьить с порученным Вам Ее императорского величества караблем «Саратов» и на якоре стать под нордвестовым концом острова Тенедоса, и буде возможно так, чтоб вы в виду были моих сигналов, во время вашего тамо пребывания вам прилежно осматриваться и остановить все суда, которые вы увидите отправляющия из матерой земли или из какого острова с секурзом в Лемнос, пока вы услышите, что Лемнос уже взят, тогда вам немедленно со мною соединиться. Вам же быть во всегдашной готовности со мною соединиться по учинении от меня нижеписанных сигналов днем или ночью, а буде вам когда потребно будет какой от меня помощи, то учинить вам оные ж сигнали[622].

Буде же какие неутралные суда пройдут между Тенедосом и матерою землею, то вам принудить оные на якоре стать и тамо оные держать, пока я о том не известюсь. И не по какой причине дозволить людям вашим на оные суда итьить, потому что поветрие всегда бывает в Константинополе. Вам же остановить и удержать все корабля или суда, назначенные к Константинополю.

Подписано на борту корабля Ее императорского величества

«Святослав» в заливе Св. Павла 16 августа 1770 г.

Д. Э.

На следующий день «Саратов» отбыл к Тенедосу и встал на якорь так, что мы могли видеть верхушки его мачт, чтобы замечать сигналы. Вскоре после того, как ушел «Саратов», пришел [фрегат] «Африка», который никогда так и не поднимался выше Энеза, хотя ему был дан приказ пройти как можно дальше вдоль Саросского залива, ибо я считал, что кораблям нетрудно выйти из портов на Румелийском берегу и, держась близко к Афонской горе, а затем вдоль берега до Саросского залива, привезти груз зерна к Галлиполи, откуда он может быть доставлен по воде в порт. Однако страх помешал капитану [Клеопину] выполнить приказ. Он, впрочем, привез мне сведения об увиденных им у Энеза 30 греческих и турецких судах, два из которых были большими и лежали вне портовых ограждений, нагруженные железом для Константинополя. Капитан [уверял, что] пришел ради того, чтобы мне об этом сообщить.

[8/]19‐е. Я дал капитану «Африки» приказ соединиться с «Саратовом» и перейти под команду командора Барша[623]. В это время к нам пришла вооруженная шхуна, откликнувшаяся на призыв графа Орлова. Это было бермудское судно [далее названо «Liberty»][624]. Как я узнал, его шкипер хотел подрядиться [на службу к графу], но пока еще никаких приказов не имел. Я предложил ему пойти с [фрегатом] «Надежда», которому был дан приказ выяснить положение и попробовать уничтожить суда при Энезе. Пришедшая шхуна была малого водоизмещения, и на ней охотно приняли это поручение[625]. Поскольку [фрегат] «Надежда» задержался в продвижении к Тассо, его капитан получил следующий приказ[626]:

От контр-адмирала Элфинстона, главнокомандующего

8/19 августа. Командующему фрегата «Надежда».

Невзирая на последние Вам данные приказы сим велено Вам по получении сего взять под Вашею командою судно «Санкт Павел» и греческое судно, с ним посланное, и итьтить вам в Еннио, где, мне объявляют, находятся почти тридцать греческих и турецких судов, последных которых два нагружены железом для Константинополя и лежат вне вехи реки, того ради вам употребить всевозможное ваше старание, чтобы взять или разоружить сколько можно тех судов. Потом итьить вам столь далеко, сколько можно вверх в залив Сароса и взять или разорить все греческие или турецкие суда, выключая прежных тех, которыя доброволно с вами соединаются, притом быть осторожным, чтоб им не очень вверить. Как скоро вы можете без «С. Павла» обойтиться, то послать Вам оное судно к северной стороне Имброса, чтоб нагрузится хлебом.

Дан на борту корабля Ее императорского величества «Святослав» в заливе Св. Павла 19 августа 1770 г.

Д. Э.

PS После сего «Санкт Павел» отправлен в Лемнос, того ради вам итить в Еннио и без онаго судна.

Вечером [8/]19 [августа] греческое судно, которое я отправил с 200 снарядами, вернулось и привезло мне следующее письмо от графа Алексея Орлова[627]:

Государь мой,

Осада крепости сего острова продолжается с успехом, и нарочитыя зделаны уже бреши, почему я имею нужду в двадцати четырех фунтовых ядрах; прошу Ваше превосходителство, не помедля, прислать мне оных тысячу пятьсот, я при том ожидаю в скором времени присылки ко мне разных сортов ядер по данной от меня комиссии, и как скоро получу, то не умедлю я возвратить на эскадру Вашу того ж числа ядер и такого ж калиберу. Я прошу Ваше превосходительство приказать отправить помянутое число ядер как можно скорее, дабы замедление не причинило остановки в осаде.

Я есмь с истинным почтением покорной слуга

граф Алексей Орлов

от Лемноса от 2 числа августа 1770 года.

PS При сем отправляется к эскадре Вашей греческая лодка, нагруженная коровьим маслом, в котором, буде вы имеете нужду, то можете приказать купить потребное число.

На Имброс

Мне показалось весьма странным, что они просят у меня пополнить их запас 24-фунтовых снарядов, тогда как сами имеют пять линейных кораблей, помимо турецкого [«Родоса»], и все эти корабли имеют 24-фунтовые орудия. Однако я получил письмо в 6 вечера и уже к 9 послал [пинк] «Св. Павел» со снарядами вместе с графом Эффингемом, мистером Стейплтоном и мистером Мак-Кинсли [здесь McQuisin; имя этого волонтера Элфинстон пишет по-разному], которые пожелали отправиться на Лемнос и участвовать в осаде, а также с двумя письмами от меня графу Алексею [и графу Федору] Орловым.

Залив Св. Павла. 19 августа 1770 г.

Его сиятельству графу Федору Орлову.

Я имел честь [получить] Вашу высокую оценку и знаки расположения через мистера Престона[628], который сообщил мне о желании турок капитулировать. Мы будем оставаться на якоре с линейными кораблями. 11‐го [августа] я отправил «Африку» вокруг юго-западной оконечности Имброса продвигаться вдоль Румелийского берега до конца Саросского залива, так как полагал, что, весьма вероятно, неприятель может послать корабли или суда поменьше из Солоник и до Галлиполи. [«Африке» приказано] захватывать или уничтожать любые греческие или турецкие суда, а также предотвратить подкрепление неприятеля или помешать сикурсу из этих мест высадиться на Лемносе*, что враг может сделать с этого берега совершенно безопасно, не будучи замечен ни Вами, ни нами.

[На полях приписано:] *как раз из того места, откуда приплыл сикурс и пристал к Лемносу*.

[Фрегат] «Надежда» был под парусами эти 5 дней, стоя между нами и фортом на европейской стороне Геллеспонта, но течение здесь столь сильное, что он терял за ночь столько же, насколько мог продвинуться днем. Я забрал снаряды, что были у него на борту, и намеревался послать его также вверх по Саросскому заливу и затем вниз к острову Тассо тщательно осматривать все порты и бухты, которые он проходит, чтобы никакое военное подкрепление не было послано к Лемносу, и захватывать или уничтожать все лодки, с которыми встретится, и продолжать нести эту службу до 30 настоящего месяца.

Я с нетерпением ожидаю удовольствия получить известие об успехе оружия Ее императорского величества при Лемносе, тогда я сразу сообщу об этом туркам пушечными выстрелами и расцвечу флагами свои корабли, чтобы они увидели все из своих военных лагерей и [Дарданелльских] замков.

Греческое судно я удержу, чтобы оно гонялось за любым малым суденышком, которое только попробует выйти, или [чтобы] посылать сообщения Вашему сиятельству, так как такой род судов более пригоден к службе, нежели большие. Поскольку у меня будет всего три линейных корабля, один из которых я отправлю встать на якорь на северо-западе Тенедоса так, чтобы он видел мои сигналы. Этот корабль сможет просматривать все до мыса Баба и острова Митилини.

Прошу передать мое почтение графу Алексею Орлову с пожеланиями здоровья и всяческих успехов. Имею честь оставаться преданным слугой Вашего сиятельства.

ДЭ

Два следующих письма я получил от графа Алексея Орлова:

Сэр,

Я получил Ваше письмо, и Ваше сообщение о замешательстве в Константинополе обрадовало меня, я надеюсь, что смятение там не прекратится, а будет увеличиваться с каждым часом. Сведения о турецких морских силах, полученные от капитана французской полакры, неточны. У меня есть известия, подтверждающие, что у турок в Константинополе имеется не больше пяти кораблей, как пристойных, так и ненадлежащего состояния; а точнее: два корабля, которые Вы видели, и два похожие на них, которые, по нашему убеждению, не могут быть настолько починены, чтобы выйти в море, и есть еще один, трехпалубный, совершенно не годный к службе.

Я не могу предписывать Вашему превосходительству, где Вы должны крейсировать; и, не будучи на месте, не могу приказывать, какую позицию Вы должны занимать, чтобы пресечь все поставки в Константинополь. Я полагаюсь на Ваше умение, рассудив, что Вы займете самую лучшую позицию согласно обстоятельствам.

Я посылаю Вам дрова и вино и надеюсь снабдить Вас хлебом, хотя я не получил достаточного количества из Италии, но, чтобы я не ошибся, дайте мне знать, как много Вам нужно*

[На поле приписан комментарий Элфинстона:] *Совершенно ясно, что он и не думал, чтобы я покинул столь выгодное положение*.

на шесть месяцев и на сколько хватит имеющегося. В настоящее время фрегаты мне нужны, но когда нужда в них минет, я тотчас же пришлю их к Вам*.

[На поле приписан комментарий Элфинстона:] *Граф Орлов имел три недавно приобретенных отличных фрегата, помимо 60 греческих и албанских больших фелук, которые можно было вооружить и сделать пригодными к службе, особенно с учетом этих морей*.

В том, что касается «Не Тронь Меня» и фрегата [«Надежда»], то, когда Вы их обследуете, сообщите мне, какие им нужны починки, чтобы я соответственно мог договориться, где их будут ремонтировать.

Вам не следует получать солонину из Италии – она стоит дорого, и Вы постарайтесь раздобыть какое-то ее количество там, где Вы сочтете пристойным.

Если Вам случится поймать рагузинские корабли, то, составив опись всей поклажи, пришлите их ко мне с рапортом и ожидайте моей резолюции. Дозволяйте судам нейтральных держав проходить без задержки, кроме тех, что поставляют вооружение и провиант. Согласно двум письмам, присланным от имени моего брата, я надеюсь, что Ваше превосходительство исполнит все так, как позволит Вам время. Что касается остального, то я рад слышать, что Ваш сын полностью поправился и что Вы сами в порядке. Мой брат благодарит Вас за то, что Вы вспомнили его, и со мною вместе заверяет Вас в нашем полнейшем почтении. Остаюсь всегда преданным слугой Вашего превосходительства

Алексей Орлов

«Трех Иерархов». 2/13 августа 1770 г.

PS. Вино, которое привезло посланное к Вам судно, сговорились покупать по 5 пара за bag[629], но если это покажется для Вас дорого, можете выслать его мне назад, и я его возьму на свой корабль. Я также отослал назад людей, которые требовали от меня деньги, утверждая, что Ваша эскадра взяла от них вино и не заплатила им. Выясните это своевременно и удовлетворите их.

Сэр, я получил верные сведения, что существует свободное сообщение между материком и Тенедосом, греческие суда входят в пролив Дарданеллы и перевозят необходимые припасы для турок. Помимо этого греки часто отправляют греков же из Дарданелл на их судах за сведениями о наших морских и наземных операциях.

В качестве доказательства:* позавчера я получил сообщение, что греческое судно было отправлено турками из Дарданелл на этот остров [Лемнос] узнать, захватили его или нет, что неприятель может высадить тысячи турок на Лемнос, переправив их на тех греческих судах, которые удерживаются в Дарданеллах. Как только я получил это сообщение, я немедленно отправил сухопутный и морской отряды схватить судно и греков, которые на нем прибыли, но их не нашли, так как, пробыв на острове примерно пару часов, они вернулись к туркам в Дарданеллы со сведениями о [наших] укреплениях. В то же время туркам хорошо известно от их шпионов, что вся Ваша эскадра спокойно стоит при Имбросе.

[На поле приписан комментарий Элфинстона:] *Ничто, кроме величайшего невежества и праздности, не могло им помешать, чтобы их фрегаты и малые суденышки крейсировали вокруг острова, чтобы предотвратить появление любых шпионов или сикурса на подходе к острову; и кажется поразительным, что командор Грейг и сам не крейсировал, и не посоветовал послать других, которых у них было предостаточно*.

Ваше превосходительство может легко понять, насколько важны для нас меры предосторожности, чтобы пресечь коммуникации неприятеля в Дарданеллах и вне пролива, особенно чтобы неприятельский сикурс не смог проникнуть на этот остров. Соответственно, я рекомендую Вашему превосходительству использовать все возможности, чтобы противодействовать намерениям неприятеля, дабы никакого подкрепления сюда не прошло. Приложите к этому самое большое Ваше старание и немедленно сделайте невыполнимыми все попытки врага, заперев пролив и пресекая коммуникации. Прикажите всем греческим судам проходить досмотр и особенно проверяйте их документы[630]; в то же время ни одному не разрешайте проходить через Дарданеллы. Вашего превосходительства покорный слуга

граф Алексей Орлов

Лемнос. 3/14 августа [1770 г.].

Тон этого письма мне не понравился. Подумать только: человек, ничего не смыслящий в своей профессии, да и почти во всем остальном, сам постыдно пренебрегал всякими мерами предосторожности и не знал местности, а критиковал то, что я «спокойно стоял на якоре» там, где, как я знал, было лучшее место, чтобы пресечь поставки в Дарданеллы, а именно это и оставалось, согласно моей Инструкции, единственной моей целью после всего, что произошло.

Я послал следующее письмо:

Сэр,

Я имел честь получить Ваше письмо от 2 и 3 настоящего месяца. [Фрегат] «Африка» вернулся из крейсерства после того, как они увидели при Энезе большое число греческих и турецких судов, два из которых были нагружены железом для Константинополя. Капитан рапортует, что он не смог приблизиться к ним по причине мелководья и что около 5000 турок разбили там лагерь. Он должен был, по крайней мере, встать перед этим местом, в особенности потому, что еще не истекло предписанное ему время [крейсирования], и должен был каким-то образом дать мне об этом знать.

Я слышал, что Ваше сиятельство послали [корабли?] на остров Тассо, куда я отправил «Надежду», но теперь прикажу им следовать оттуда вместе со «Св. Павлом» и греческим судном (которое привезет приказы капитана) для захвата или уничтожения тех судов, которые «Африка» оставил при Энезе, так как я чувствую, что Лемнос может скорее ожидать внезапной атаки оттуда, а не из Дарданелл*.

[На поле приписан комментарий Элфинстона:] *Турки, которые позднее пристали к Лемносу, прибыли из Энеза и были только кучкой ополченцев*.

Я не думаю, что турки могут получать большие поставки с Тенедоса, так как на нем сейчас в 10 раз больше людей, чем остров может прокормить. И если какое-нибудь малое судно выйдет из Дарданелл ночью при сильном ветре, чего невозможно предотвратить, то при сильном течении оно будет вне моей видимости даже до того, как меня смогут об этом известить.

Я не считаю Тенедос местом лучше, чем то, что я занимаю, чтобы препятствовать поставкам провианта в Дарданеллы. С западным ветром и при посредственной погоде мы можем держаться под парусами [т. е. выходить], чтобы мешать судам проходить в пролив, поскольку здесь мы значительно ближе к Дарданеллам и находимся в виду у обоих замков. Никто не может судить о положении островов Тенедос и Имброс только на основании карт, даже лучших, из виденных мною.

Что касается жалоб на «Не Тронь Меня» и «Надежду», то эти жалобы связаны со старостью этих кораблей, и остается лишь, насколько возможно, облегчать их крейсерство до тех пор, когда их можно будет заменить другими.

Мы бы хотели получить шестимесячный запас – 5600 пудов сухарей. Сейчас у меня продовольствия на 5 недель из расчета 1 фунт в день на человека[631]. Я был бы рад узнать, когда Ваше сиятельство пошлет в Ливорно или Маон, чтобы я мог написать в Лондон и вовремя получить говядину и свинину из Ирландии. Как я понял Ваше сиятельство, я могу получить провиант из Италии, но мне кажется, что наши переводчики сообщили, что Вы имели в виду свежее мясо, а я – солонину. В моей эскадре есть запас муки, которую я привез из Англии, чтобы выпекать хлеб. Как я слышал, это можно сделать на Лемносе*.

[На поле приписан комментарий Элфинстона:] *Я вез очень большое количество муки, зная, что более всего мы будем нуждаться в хлебе, а из этой муки можно изготовить месячный запас сухарей для всей эскадры, будучи на Тассо. Говорят, что на северной стороне этого острова [т. е. Имброса] есть немного пшеницы и ячменя. Хотя местные жители, которые очень преданы туркам, это отрицают и говорят, что если бы и имели такой запас, то не могли бы перевезти его через горы. Поэтому я приказал «Св. Павлу» на обратном пути остановиться на северной стороне Имброса, попробовать отыскать провиант и погрузить его на борт*.

Туркам не стоило посылать шпионов, чтобы разузнать, как моя эскадра «спокойно стоит на якорях», потому что они могут видеть нас, все наши передвижения со своего расположения – из батарей и из лагерей, и, соответственно, предпринимать свои действия.

Я надеюсь, что Ваше сиятельство справедливо рассудит, что я здесь нахожусь ради того, чтобы более эффективно опечалить неприятеля; что я нахожусь порой только с одним кораблем, и это значительно менее приятно, нежели ходить под парусами, если бы у нас было для этого место и не мешали бы течения.

Я отправил «Африку» на соединение с «Саратовом» между мысом Баба и Тенедосом, чтобы дрейфовать в видимости друг от друга и следить за сигналами.

Когда установится сильный западный ветер, я также должен пойти туда, так как совсем небезопасно и неблагоразумно стоять в открытом море у подветренного берега, в особенности неприятельского.

Я весьма обязан Вашему сиятельству за Ваше любезное беспокойство относительно здоровья моего сына[632], который сейчас может ходить без опоры на костыли; оказалось, что у него был перелом кости.

Я пошлю оставшиеся снаряды с греческим судном, которое уйдет с рассветом.

Прошу передать мое почтение графу Федору с пожеланиями здоровья и быстрейшего овладения фортом. Имею честь оставаться с чувством глубокого уважения и почтения преданным слугой Вашего сиятельства

Д. Э.

PS. Если Ваше сиятельство не имеет никакой дальнейшей надобности использовать «Св. Павел», не будете ли Вы добры позволить ему следовать согласно полученным им ранее приказам, так как «Св. Павел» имеет небольшую осадку, у него на борту всего шесть обычных и столько же вертлюжных пушек и он был предназначен, чтобы следовать вместе с «Надеждой».

Так как [на Лемносе] сохранялась нужда в пушечных ядрах, я дал капитану «Св. Павла» [мистеру Престону] следующий приказ:

Контр-адмирал Джон Элфинстон, главнокомандующий эскадрой кораблей Ее императорского величества. Несмотря на Ваш предыдущий приказ, настоящим велено Вам следовать к Лемносу, не теряя ни минуты, с ядрами и снарядами, которые Вы получили; и после прибытия туда Вы должны незамедлительно поступить в распоряжение Его сиятельства графа Орлова и исполнять все приказы, которые от него получите. Но если его сиятельство не будет иметь для Вас дальнейших распоряжений, Вы должны следовать для соединения с «Надеждой» у Энеза и встать под команду капитана Поливанова, которому предъявите настоящий приказ.

Дан на борту корабля Ее императорского величества «Святослав» в заливе Св. Павла 19 августа 1770[633] г.

Д. Э.

Мистеру Престону, командиру «Св. Павла».

Вторник [10/]21 [августа]. Увидел небольшое судно между мысом Янисари и восточной оконечностью Тенедоса. Вооружил и послал за ним греческую лодку, но она не смогла догнать его до того, как то судно оказалась под прикрытием форта на азиатском берегу.

Среда [11/]22 [августа]. До восхода видел сильный огонь на Имбросе. Мичман, который был на берегу при палатках для больных, прибыл на борт и сообщил мне, что несколько турок высадились на северной стороне острова и убили двоих греков. Вскоре после этого мы услышали, что около 30 турок причалили на трех фелуках, чтобы забрать зерно. Поэтому я приказал 80 морским солдатам пересечь остров, что заставило турок бежать, и у наших людей было достаточно времени, только чтобы сжечь самое большое из их судов, примерно 80-тонное, забрать которое у них времени не хватило.

После их возвращения я приказал снять укрытия для больных и всем вернуться на борт из опасения, что неприятель может неожиданно появиться ночью, так как туркам очень просто высадить десант на любом из соседних островов, особенно потому, что они не боятся пожертвовать жизнью нескольких сот человек.

Четверг [12/]23 [августа]. В 8 утра мы видели, что на внешней стороне от замка на азиатском берегу появился большой военный корабль, его якорь был спущен. Он поднял все паруса, и так как был легкий бриз с запада, попробовал продвинуться и встать выше замка. Я приказал «Не Тронь Меня» поднять паруса, занять позицию при входе в Геллеспонт и следить за действиями неприятеля.

Пятница [13/]24 [августа]. Мы приняли груженную дровами лодку из Лемноса, отправленную графом Орловым. «Не Тронь Меня» вернулся, и его капитан рапортовал, что турецкий корабль оказался одним из тех, что мы пробовали уничтожить. Он предположил, что корабль сорвался с якорей и неприятель отверповал его из нашего поля зрения.

Получено следующее письмо от графа Алексея Орлова:

На борту «Трех Иерархов». Лемнос. 8/19 августа 1770 г.

Сэр,

Я имел удовольствие получить письмо Вашего превосходительства от 5/16 [августа] касательно предпринятых мер, чтобы предотвратить высадку неприятельского подкрепления на Лемнос, и я не сомневаюсь, что это полностью сорвет намерения неприятеля. Осажденные в крепости сопротивляются упорно, несколько дней назад албанцы штурмовали крепость, но вынуждены были отступить. Я получил снаряды, более снарядов теперь мне не требуется, оставшиеся сохраните у себя. Согласно моему письму, я прошу Вас впредь сообщать мне о вашем положении по возможности скоро и часто. Я остаюсь с почтением, сэр, Ваш преданный слуга

Граф Алексей Орлов.

Следующие 24 часа страшный дождь, тяжелые облака с громом и молнией, с большими волнами с юго-запада.

Суббота [14/]25 [августа]. В основном густая облачность, иногда гром и молния. Послал следующее письмо графу Алексею Орлову:

«Святослав», при острове Имброс, 25 августа 1770 г.

Сэр,

С греческим судном, что привезло дрова, я имел честь получить письмо Вашего сиятельства от 8/19 [августа] и опечален услышать, что форт на Лемносе все еще держится, и в особенности я сожалею, получив сведения, что из‐за непогоды и позднего времени года дела с Вашими кораблями обстоят не лучшим образом. Несколько дней назад вооруженная шхуна «Liberty» приходила сюда, и так как капитан сказал, что ему не было приказов Вашего сиятельства, я послал его к Энезу: это судно имеет небольшую осадку и оно поможет уничтожить те суда, которые видели с «Африки».

Большой корабль появился неожиданно из Дарданелл, но через несколько минут после того, как он увидел нас, он попробовал вернуться, подошел ближе к берегу и встал на якорь выше замка на азиатском берегу. Я отправил «Не Тронь Меня», единственный корабль, который остался со мной, чтобы разведать и не дать ему выйти в море. На следующий день корабль вновь поднял паруса, но не видно было, чтобы он продвигался вперед. После того как «Не Тронь Меня» приблизился достаточно, чтобы разведать мощь этого неприятельского корабля, капитан Бешенцев рапортовал, что это новый пушечный корабль, рассчитанный на 70 пушек[634].

Судно, которое Ваше сиятельство прислали с винами, прибыло, но они не принимают голландские дукаты более чем по 220 копеек за дукат, а так как у меня нет других денег, это выйдет с большим убытком. Поэтому я должен молить о милости, чтобы Ваше сиятельство приказали им заплатить в другой валюте, для этого я выдал им сертификат с указанием того, что они привезли, и суммы в пиастрах.

Передаю мое высочайшее почтение графу Федору. С пожеланиями здоровья и успеха Вашему сиятельству имею честь оставаться с величайшим почтением Вашего сиятельства верный и преданный слуга

Д. Э.

Ничего существенного не произошло до понедельника [16/]27 [августа], когда мы услышали пальбу между Тенедосом и материком и увидели, что «Саратов» и «Африка» пропадают из вида. Поэтому я отправился вместе с «Не Тронь Меня», намереваясь сначала встать внутри входа в Геллеспонт и после этого отправиться к Тенедосу, приказав «Не Тронь Меня» в мое отсутствие держаться под парусами между тем местом, где мы лежали на якоре, и входом в Геллеспонт.

Вторник [17/]28 [августа]. Держась вместе с «Не Тронь Меня» вблизи берега, мы стояли при замках и маневрировали между обоими замками. Как только неприятель заметил наши маневры, несколько малых судов и две полугалеры, стоявшие под замком на европейской стороне, направились через пролив позади песчаного перешейка, который шел от внутренней части противоположного замка. Неприятель палил в нас из обоих замков, но поскольку у меня не было иных намерений, кроме наблюдения, мы стояли вне досягаемости снарядов европейского замка и на таком расстоянии, что и из другого [замка] нас не могли достичь их ядра, однако мы имели неплохую возможность увидеть дистанцию между двумя замками, которые слишком далеки друг от друга, чтобы любому кораблю при хорошем ветре невозможно было их миновать.

Затем мы повернули на фордевинд и подошли на расстояние, чтобы обойти Тенедос, оставив «Не Тронь Меня» на его позиции. В 4 часа пополудни увидели «Саратов» стоящим на якоре около мыса Баба и «Африку» под парусом и, обогнув южную точку Тенедоса, дали «Саратову» сигнал сниматься и соединиться с нами. В 6 часов пополудни легли на якорь на глубине 20 саженей между Тенедосом и материком в виду замка, что заставило турок встать под ружье и спуститься на берег напротив кораблей, стреляя по нам из ружей.

Капитан «Африки» поднялся на борт и рапортовал, что его отправил командор Барш захватить три каика, или saiques, потому что эти суда встали на якорь близко к берегу. Когда спустили шлюпки, чтобы их отрезать [от берега], неприятель это увидел и послал группу всадников с несколькими вертлюжными орудиями, которые они установили на берегу, сняв с судов.

Они стреляли в наших людей и убили мистера Бойда[635], лоцмана с «Саратова», лейтенанта и 5 членов этой команды, а капитана морских солдат [ниже он назван: Мирович] и еще семерых ранили – что оказалось большей потерей, чем любая другая (кроме взрыва «Св. Евстафия») из случившихся в других сражениях. И все полностью – как я потом разузнал из расспросов – из‐за халатности или глупости капитана «Африки», который со своим фрегатом мог бы ближе подойти так, чтобы их прикрыть. Он мог бы встать на 5 саженях глубины в половинной дальности пушечного выстрела до берега, а вместо этого он встал на 8 саженях глубины на расстоянии двух пушечных выстрелов от берега; он также мог бы взять эти каики в любое другое время, так как турки покинули их.

Три судна были нагружены очень хорошими растительным маслом и горохом, в этих продуктах мы начинали испытывать нужду, а теперь смогли пополнить запасы на три месяца для всей моей эскадры.

Я послал два [захваченных каика] на Лемнос*, а третий отправил служить шлюпкой для связи [при «Африке»].

[На поле приписано:] *Три эти фелуки [!] с их грузом могли покрыть расходы Русского флота на 2 тысячи фунтов стерлингов, и их правительство должно было заплатить и поделить как призовые деньги*.

В 10 часов утра мы снялись вместе с «Саратовом» и «Африкой» и встали на курс к северо-западу.

Среда [18/]29 [августа]. Погода умеренная и ясная. В половине второго пополудни встали на якорь, течение сносило нас к западу, гора Тенедоса лежала E½N.

В 5 часов снялись опять, ветер поменялся на юго-западный. Встали при Имбросе. В половине восьмого ветер стих, и это принудило нас бросить якорь. Холмы Тенедоса были на востоке, и остров Самандрахи приоткрывался с западной оконечности Имброса на N½W. «Не Тронь Меня» и «Африка» около нас, «Саратов» к югу от нас, влекомые течением, продолжали стоять на якорях до конца дня. Штиль и очень жарко.

Четверг [19/]30 [августа]. Все еще стоим на якоре; в 6 часов вечера маленькая греческая лодка пришла из Энеза с тремя греками, которые сообщили нам, что наша главная армия победила турок[636]. Когда он [вероятно, грек-рассказчик из лодки] был при Адрианополе, он видел пашу и 500 турок, которые бежали с поля сражения; и [грек сообщил,] что наша армия находится не более чем в трехдневном переходе от них. Увидел парус на юго-востоке, дал сигнал «Африке» начать преследование.

Пятница [20/]31 [августа]. В полночь дал сигнал к отходу. «Не Тронь Меня» снялся вместе с нами. Стояли по направлению к Имбросу. В 8 утра дал сигнал «Саратову» сниматься, и в полдень вышли из-под влияния течения, идущего из Дарданелл. Фрегат «Слава» (Glory), отправленный графом Орловым для крейсерства, присоединился к «Саратову» и встал около него*. [На поле приписано о фрегате «Слава»:] *Греческий фрегат, нанятый графом Орловым[637], единственный отправленный в крейсирование на 5 дней, 3 [?] из которых стоял на якоре, а потом вернулся на Лемнос, получив подкрепление хлебом от нас*.

Суббота [21 августа/]1 сентября. Безветренно. В 8 утра дали сигнал встать на якорь и бросили якоря на глубине 48 саженей [у] западной оконечности Имброса к NbW½W. Наш каик, который послали на Имброс за балластом после того, как с него сняли масло и горох, вернулся, и с него нам сообщили, что турки опять пристали на остров и убили двоих греков, которых заподозрили в дружбе с нами.

Воскресенье [22 августа/]2 [сентября]. Легкий ветер попеременно со штилем. «Не Тронь Меня» и «Африку» течением снесло к подветренной стороне так, что мы их перестали видеть.

Понедельник [23 августа/]3 [сентября]. Ветер переменился на северо-западный. В 3 часа пополудни снялись и встали при Тенедосе вместе с «Саратовом». В 6 вечера бросили якорь в двух милях от города и крепости Тенедоса, что заставило неприятеля выйти с оружием. Их оказалось числом около 3000 человек с 20 парами флагов[638].

Место, где мы бросили якорь, оказалось безопасным рейдом одиннадцати саженей глубины, с хорошим песком и вязким грунтом. Я хотел в этом убедиться, чтобы иметь возможность держать мою позицию всю зиму. Когда установятся западные ветры, мыс Баба будет на SbW½W, юго-западная точка Митилини – на SWSbS½S, южная точка Тенедоса окажется на WbN½N, замок Тенедоса – на N½W в двух милях, восточная точка – на NbE1/4E, замок на европейской стороне Геллеспонта – к NEbN так, чтобы мы были открыты только с юго-запада до NbN½N. Мы были удовлетворены тем, что рейд хорош, и ночью промерили глубину до острова и до материка.

В 6 утра снялись вместе с «Саратовом» и прошли близко от берега. Неприятель следовал за нами, и некоторые из ружейных пуль достигали нашего корабля на расстоянии, которое, казалось, было невозможным. Одна пуля пролетела мимо меня на расстоянии двух ярдов, когда я стоял на кормовой галерее, и упала за корму. После этого был отдан приказ палить с верхней палубы из пушки, заряженной только картечью, но выстрелы не достигали цели, покрывая только две трети расстояния до берега.

В 9 утра обогнули южную точку Тенедоса. Увидел «Не Тронь Меня» на наветренной стороне при Имбросе, но я нигде не мог рассмотреть «Африку». Мне показалось невозможным крейсировать между Имбросом, Тенедосом и входом в Геллеспонт, не рискуя быть снесенными к подветренной стороне Лемноса, поскольку, как только ветер становился слабым или встречным, мы вынуждены были бросать якорь в открытом море на 40, 50 и 60 саженях глубины.

Увидели странный парус на западе.

Вторник [24 августа/]4 [сентября]. В час пополудни лавировали на северо-восток вместе с фрегатом «Слава», который просил подкрепления хлебом. В 3 часа пополудни «Саратов» получил приказ начать погоню, так поступил и фрегат «Слава» после того, как я снабдил его 14-дневным запасом хлеба, 26 фунтами говядины и двумя фунтами свинины, так как у них не было никакой солонины и был израсходован весь живой скот, привезенный ими с собой с Лемноса. Они были единственным крейсирующим судном, которое граф послал*. [Приписано: всего-то] *с трехдневным запасом провизии*.

В 4 часа пополудни бросили якорь на глубине 20 саженей, холм Тенедоса лежал к E½S. В 9 вечера «Саратов», «Слава» и захваченная французская полакра из Марселя, направлявшаяся в Константинополь, встали на якорь около нас. Полакра была загружена преимущественно кусковым сахаром и сахарной пудрой, бутылями с сиропами, мылом и разными французскими безделушками. Так как я знал, что товары этого сорта будут приятны для осаждавших, а капитан сказал, что ему все равно, где это продать, я отправил его вместе с фрегатом «Слава», чье крейсерство заканчивалось, поскольку фрегату был дан приказ крейсировать пять дней. Я воспользовался этой возможностью, чтобы написать следующее письмо графу Алексею Орлову:

«Святослав» при Тенедосе [23 августа]/3 сентября 1770 г.

Сэр,

Имею честь сообщить Вашему сиятельству, что «Саратов» и «Слава» погнались и привели ко мне французскую полакру из Марселя, направлявшуюся в Константинополь. Ее груз состоит из съестного и всяких предметов роскоши, которые до некоторой степени могли бы порадовать неприятеля. Я отправил ее к Вашему сиятельству в особенности потому, что не имею никаких известий с Лемноса. В самом деле, если бы на этой полакре не было ничего, что может подпасть под статью о провизиях, я бы должен был задерживать ее до тех пор, пока не услышу что-нибудь с Лемноса. Хотя в последнем письме Вашего сиятельства Вы желали, чтобы все нейтральные суда (кроме рагузинских) могли проходить, если на них нет контрабанды или провизии.

10 числа текущего месяца «Африка» с помощью собственных шлюпок и шлюпок с «Саратова» захватили между Тенедосом и континентом три каика, два из которых были нагружены растительным маслом и один горохом, но выполнение этого предприятия им обошлось очень дорого: с «Африки» были убиты первый лейтенант Марков[639] и 2 моряка, 6 человек ранены; с «Саратова» погиб английский лоцман мистер Бойд (которому на самом деле не нужно было спускаться с корабля) и 2 моряка, а капитан морских солдат Мирович и четверо его людей были ранены какими-то турецкими всадниками.

Одно из судов теперь течением утянуло и оно пропало из вида, надеюсь, что его люди сообразят отправиться к Лемносу.

19 августа «Африке» было приказано погнаться за судном вблизи Митилини, и с того времени от него ни слуха, ни духа. Я предполагаю, что, если течением его не снесло, он находится на Лемносе.

Течения тянут с такой силой и так подхватывают большие корабли, что для того, чтобы нас не снесло мимо Лемноса, мы должны вставать на якорь, где можем, и без малого 10 дней мы пытались добраться до нашей прошлой позиции при Имбросе.

Один день ушел на разведку рейда Тенедоса, который я нахожу весьма безопасным.

После того как мы покинули Имброс, я узнал, что там высадились турки и убили несколько греков (а турки это могут сделать в любое время с континента, поскольку находятся так близко), и если сведения верны, мне представляется рискованным наливаться в будущем там водой, если даже время года это позволит.

[Фрегат] «Надежда» еще не вернулся из Энеза, поэтому у меня нет ни фрегата, ни малого судна, и если я бы попробовал погнаться с большим кораблем, то Лемнос был бы оставлен без прикрытия. У турок имеется несколько галер и шебеки, находящиеся под их [дарданелльскими] замками, мы их видели, когда наблюдали пролив между замками. Когда они нас увидели, эти суда тотчас же прошли под парусами с европейского берега на азиатскую сторону.

Я прошу передать мое почтение графу Федору Орлову с пожеланиями Вашему сиятельству здоровья и успехов. Имею честь оставаться с величайшим почтением преданный слуга Вашего сиятельства

Д. Э.

Среда [25 августа/]5 [сентября 1770 г.]. Слабый ветер попеременно с безветрием. В 5 часов утра снялись с якоря, пытаясь подойти к Имбросу; в 7 часов были вынуждены встать на якорь на глубине 55 саженей, потеряли грунт и нас стало сносить до субботы 8 сентября, пока мы не встали на якорь в заливе Св. Екатерины. Поскольку вода у нас испортилась, послал отряд морских пехотинцев на наших шлюпках на берег, чтобы запастись свежей водой, но со строгим приказом ни на шаг не отходить от берега.

Воскресенье [29 августа/]9 [сентября]. В 6 часов утра дали сигнал «Не Тронь Меня» гнаться за судном, вышедшим из Дарданелл. В 9 утра [фрегат] «Африка» соединился с нами, прибыв с Лемноса, в то же время «Не Тронь Меня» с захваченным французским кораблем с балластом встали на якорь подле нас[640]. На их шлюпке подошел [французский] капитан и сказал, что они доставляли зерно в Константинополь и были задержаны турками два месяца назад; что он был нанят, чтобы привезти секретаря французского посольства, у которого есть для графа Орлова депеши величайшей важности, и что он должен вернуться с секретарем обратно; он сказал, что у него на борту размещаются несколько греков и армян, а также женщина, чей супруг находится в форте на Лемносе.

Я просил капитана передать мои приветствия секретарю, однако сказал, что я не могу и подумать отправить его к месту, находящемуся в осаде, но что я тотчас же отправлю [фрегат] «Африка» с депешами и что он вскорости вернется с ответом. Если он предпочтет освежиться на берегу Имброса, я предприму все, чтобы сделать его пребывание насколько возможно приятным для него.

Ответ, который я получил, гласил, что он удивлен тому, что я попробовал его остановить, и настаивал немедленно продолжить путь, так как помимо депеш он имеет что сообщить изустно графу Орлову, чего он не уполномочен сообщать никому иному. Не зная, действительно ли его дело величайшей важности, а я думал, что это может касаться перемирия; но в то же самое время мне были знакомы и французские уловки. Я передал ему, что не задержу его дольше, чем пока поднимет паруса фрегат, который, как он видел, только что встал на якорь. Тем временем этому фрегату должны были быть даны приказы сопроводить его безопасно к графу Орлову и не дать ни ему, ни кому-либо еще с его корабля высадиться на Лемносе до того, как граф Орлов с этим [т. е. посланием] ознакомится. Для этого я написал следующее письмо графу:

«Святослав», в заливе Св. Екатерины, 9 августа [ошибка; нужно: сентября] 1770 г.

Сэр,

Имею честь известить Ваше сиятельство, что этим утром [фрегат] «Африка» присоединился ко мне и привез мне Ваше послание [с просьбой] разобраться по поводу плохого поведения англичан на борту «Св. Павла», чем я весьма озабочен, так что, как только это судно присоединится к нам, я произведу строжайшее расследование этого дела[641].

Французское судно из Дарданелл только что было приведено ко мне (это сделал «Не Тронь Меня»), у него на борту находится секретарь французского министра в Константинополе. Он говорит, что у него особое дело до Вашего сиятельства помимо его депеш, которые я предложил переслать; поэтому я счел верным отправить «Африку», опасаясь, чтобы там не случилось какого-то обмана, так как он очень настойчив в желании продолжать путь и ему не нравится, что я задерживаю его, что вначале я твердо и собирался сделать до того времени, пока не услышу [приказаний] от Вашего сиятельства. Но здесь нет опасности, так как у него будет сопровождение. Имею честь оставаться преданным и покорным слугой Вашего сиятельства

Д. Э.

К полудню это письмо было переведено, и на «Африке» подняли паруса.

Понедельник [30 августа/]10 [сентября]. В час дня «Африка» с французским судном отправились к Лемносу. Я дал приказ «Не Тронь Меня» с утра начать наливаться водой и, как только на корабле нальют 100 бочек, следовать за мной к восточной оконечности Имброса. В 8 утра мы снялись с якоря вместе с «Саратовом» и проследовали к нашему прошлому посту в заливе Св. Павла.

Вторник [31 августа/]11 [сентября]. В час пополудни ветер поменялся на западный. Легли круто на ветер к югу. Дали для «Не Тронь Меня» сигнал подойти к нам; маневрировали, обстенив грот-марсель. Ветер стал дуть с северо-запада, спустили брам-реи и взяли третьи рифы у марселей. В 8 часов вечера продолжали совершать короткие переходы между Тенедосом и Имбросом в надежде, что течение из Дарданелл поможет нам держаться к наветренной стороне. В 2 часа пополуночи дали ночной сигнал лавировать. В 4 утра оказалось, что нас сильно снесло к подветренной стороне, так что если бы еще два часа продлилась темнота, то пришлось бы встать на якорь* при подветренном береге или, если бы мы смогли пройти на ветре мимо замка на европейском берегу, мы бы поднялись к самим Дарданеллам.

[На поле:] *Что хорошо доказывает опасность положения, в котором мы оказались, при западных ветрах, которые стали устанавливаться на зиму.

И это было доказательством того, что сила течений, выходящих из Дарданелл, зависит от ветров*. [Приписано на поле:] *Те много дней, что были упущены после сожжения Османского флота, позволили бы нам не только захватить два 70-пушечных корабля, но и оказаться у Сераля – ветер был попутным в течение пяти дней, подтверждая то, что говорили лоцманы, что при умеренном ветре течения имеют скорость не более одной мили в час и, когда несколько дней дует западный ветер или ветер становится сильным[642], течение вовсе не ощущается*.

В 11 утра отдали рифы у марселей, и в полдень мы были на расстоянии двух миль от замка на европейской стороне. Оттуда и с противоположного замка дали несколько сигнальных выстрелов, на которые ответили батареи, возведенные ими под руководством французского инженера мсье Тотта[643] со времени нашего первого там появления.

Мы оказались в весьма затруднительном положении, чего я всегда опасался, когда ветер переменился на западный. Маневрируя к ветру при входе в Геллеспонт, я нашел совсем мало или даже вовсе не нашел никаких преимуществ от установившегося течения.

Среда [1/12 сентября]. Продолжали лавировать против ветра на всех возможных парусах, чтобы попробовать добраться как можно дальше и встать на якорь под маленькими островами, которые лежат между мысом Янисари и восточной оконечностью Тенедоса и называются Трояс[644], где, я полагал, мы окажемся, если будет дуть сильный ветер с WNW. В 6 часов вечера ветер поменял направление на восточное, что привело нас выше Имброса. «Саратов» и «Не Тронь Меня» были с нами вместе.

Четверг [2/]13 [сентября]. В основном штиль, отдали стоп-анкер[645] на глубине 45 саженей; оказалось, что течение установилось по направлению к Дарданеллам* 2 мили в час. В 10 утра мы снялись с якоря при легком юго-восточном ветре.

[На поле приписано:] *Большинство людей считает, что течение никогда не идет по направлению в Дарданеллы, но мой лоцман, который родился у знаменитой реки Скамандр[646] и плавал в этих морях 60 лет, уверил меня, что течения зависят от силы ветров. Я расспросил, какой величины река Скамандр? – предполагая, что она впадает напротив Тенедоса. Он сказал, что она очень незначительна, что и ребенок может перейти ее вброд, а в сухой сезон через нее вообще можно перешагнуть*.

Пятница [3/]14 [сентября]. В час пополудни штиль, мы стали на якорь, бросив наш верп на глубине 50 саженей, никакого течения не ощущается. «Св. Павел» и «Надежда» последними пришли с Тассо.

Суббота [4/]15 [сентября]. Бросили наш лучший становой якорь, так как был сильный ветер с NEbE. Восточная точка Имброса лежит на ENE. Капитан «Надежды» сообщил мне, что они постарались уничтожить суда при Энезе, но все кроме трех поднялись по реке и стали недосягаемы; что он отправил «Св. Павла», и тот уничтожил оставшиеся три судна, которые неприятель поднял на берег, или по крайней мере сделал их непригодными для дальнейшего использования, выпалив по ним из орудий много раз. [Капитан «Надежды также сообщил,] что на побережье и по берегам реки размещены войска, как конные, так и пешие. Гавань оказалась мелководная, так что он со своим фрегатом не смог подойти ближе чем на 2 мили и предполагал, что в реке могут находиться до 50 судов. Капитан французской полакры, который был с нами, поднялся к нему на борт и сказал ему, что там было более 5 тысяч войска. [Капитан «Надежды сообщил и] то, что «Св. Павел» был так близко к берегу, что мушкетные пули неприятеля достигали его и ранили в руку его лоцмана мистера Кейси, который был на борту «Св. Павла».

Мистер Престон, командир «Св. Павла», привез мне следующее письмо от графа Орлова. Он получил его 25 дней назад, тогда как даже маленькая лодка могла бы доставить письмо за 25 часов!

На борту «Трех Иерархов» при Лемносе, 10/21 августа 1770 г.

Сэр,

Я получил со «Св. Павлом» Ваше письмо через милорда Эффингема, а также бомбы и снаряды. Я одобряю приготовления Вашего превосходительства, сделанные для разрушения судов при Энезе, и надеюсь, что это, безусловно, произойдет. Если «Не Тронь Меня» и «Надежда» не могут оставаться на плаву зимой, мы их здесь заменим, и я мысленно уже назначил вместо них другие корабли. Помимо этого, я хочу добавить в Вашу эскадру несколько фрегатов, если крайняя необходимость заставит меня далеко удалиться отсюда. Если я смогу оставить Вам сухарей, я это непременно сделаю, и я советую Вашему превосходительству со своей стороны попробовать достать какую-то часть. В том, что касается провизии, Вы можете требовать ее со всех архипелагских островов, находящихся в нашей власти, и в случае отказа даже силой заставить их поставить некоторое количество*. [На поле приписано:] *Ни один из них не имел достаточно провизии для нужд своих обитателей, и в нашей власти были только Лемнос и Имброс*.

Помимо этого у Вас есть много муки – прикажите на Вашем острове испечь хлеб из нее и высушить сухари так, чтобы Вам не иметь необходимости посылать муку сюда и готовить сухари на этом острове [т. е. Лемносе]. Ни одного судна не отправляется пока в Ливорно или в Маон, однако я советую Вам подготовить письма.

Турки упорствуют и не будут сдаваться, опрометчиво заставлять их и брать приступом; их укрепления, несомненно, будут взяты. Одного только я боюсь, при нехватке людей, потеряв три сотни, я потеряю большую часть наших сил; и ради сохранения людей я решил осаждать город и оголодить его.

Мой брат шлет Вам свое почтение и желает Вам всяческих успехов, в чем я ему не уступаю и остаюсь покорным слугой Вашего превосходительства

граф Алексей Орлов.

PS. Я узнал, что на острове Самандрахи находится достаточное количество крупного рогатого скота, принадлежащего туркам, так что Ваше превосходительство можете потребовать от них столько, сколько пожелаете.

До того как я получил это письмо, я определенно решил отправиться на Лемнос с моей эскадрой, но ожидал возвращения «Надежды» и «Св. Павла», так как услышал перед тем, что форт находился на дальнем противоположном конце острова и не был связан с гаванью. Тут же я прочитал и письмо от графа Эффингема, сообщавшего мне, что он предлагал штурмовать форт примерно с 40 англичанами и 60 греками при поддержке 200 русских, но что граф [Орлов] не согласился и сказал, что форт не стоит жизни и одного русского. Я, таким образом, заключил, что нет никакой определенности, когда форт может сдаться, особенно потому, что неприятель воспользовался дождем, тогда как до этого дождя русские полагали, что осажденные сдадутся из‐за нехватки воды; в то же время у осажденных был родник, который снабжал их водой, но русские обнаружили его только позднее и затем не давали им брать воду только днем, ночью же осажденные пополняли свои водяные запасы.

Что же касается целесообразности того, чтобы я выпекал хлеб и сушил сухари на Имбросе, я знал, что весьма рискованно отправлять людей, занятых выпечкой хлеба и рубкой дров, за три мили от охраняемого лагеря; их мог в любой момент отрезать от нас неприятель, если я буду вынужден при перемене ветра или другой превратности оставить остров. И при западном ветре я никак не смог бы их забрать, и они не смогли бы покинуть остров, даже если у них были бы шлюпки. К этому острову можно пристать, только когда ветер дует с берега. Поэтому как граф говорил о сохранении людей, так и я склонялся к аналогичному заключению, которое заставило меня самого предпочесть отправиться [на Лемнос] обсудить с ним, как очистить и починить большие корабли, чтобы малые продолжали крейсерство и чтобы вооружить столько лучших греческих судов, сколько покажется правильным, так как неприятель имел теперь только такой вид судов.

Четырех хороших фрегатов графа и двух моих было бы вполне достаточно, чтобы держать пост и часто эти фрегаты отпускать, но, не желая оставить Лемнос без охраны, я оставил на своем посту три корабля: «Саратов», «Не Тронь Меня» и «Надежду»; в пределах видимости был и подходивший туда [фрегат] «Африка». Я приказал большую часть муки перегрузить на борт «Надежды» с приказом по истечении пяти дней после моего отъезда (надеясь быть обратно при необходимости за меньшее время) следовать к Тассо, построить печи и перепечь имевшуюся муку в сухари, нарубить дров для использования другими судами, оставить все свои сухари, за исключением недельного запаса хлеба, на других кораблях. Я был совершенно уверен, что, если бы я послал любой из двух моих линейных кораблей, ни один из них бы не вернулся, а я бы при необходимости смог.

Я оставил следующий приказ с командором Баршем и приготовился к отходу, собравшись взять с собой «Св. Павел», чтобы предложить отправить его в Ливорно или Маон со всеми англичанами, бывшими на флоте. Их всего было 40 человек[647], они стали весьма неприязненны к русским, поскольку те со времени победы [при Чесме], если не было опасности, не терпели никакого контроля и не слушали советов лоцманов.

Таким образом, чтобы предотвратить дальнейшие жалобы, я намеревался уволить англичан. Во многих случаях русские плохо к ним относились. Англичане не могли удерживаться от резких выражений по поводу невежественности и малодушия русских и небезосновательно понимали, что если бы не горстка англичан, русские и не нашли бы пути в Средиземное море, и не смогли бы атаковать османов.

Мне следовало бы разузнать, что было за дело с их плохим поведением на Тассо, как сообщил граф, но он опередил меня и приказал капитанам начать разбирательство, и они были наказаны штрафами, чтобы возместить ущерб, нанесенный некоторым грекам, чем греки были удовлетворены[648]. После расспросов, которые я провел, я нашел, что зачинщиками были русские со «Св. Павла», а именно мичман, которого взяли на борт как владеющего языками. [На поле зачеркнуто:] *Я также приготовил следующее письмо графу Панину, так как граф Орлов посоветовал мне подготовить письма, и я был рад использовать любую возможность познакомить двор в Санкт-Петербурге с моими действиями.*

В понедельник [6/]17 [сентября] в 4 часа пополудни [я] дал сигнал лейтенантам «Саратова» и «Надежды» принять следующие приказы и перевести эскадру на 2/3 ежедневного хлебного рациона:

От контр-адмирала Элфинстона, главнокомандующего эскадрой военных кораблей Ее императорского величества[649]

Сентября 4[/15 сентября]. Командующему корабля «Саратова». Сим велено вам взять под вашею командою корабли Ее императорского величества «Не Тронь Меня» и «Надежда» и остаться при сеи станции либо на якоре, где вы ныне находитесь, или крейсеровая между Имбросом, Тенедосом и устьем Геллеспонта; во время вашего пребывания, буде усмотрите силу, превосходящую своей и выходящую из Дарданел, то итить вам под всеми возможными парусами в Лемнос днем или ночью, а как скоро подумаите, что пушки вашие слышны будут в Лемносе, то палить вам явственно из трех пушек чрез каждой пол часа, пока вам не отвечают с Лемноса тем же числом пушек. Послать вам в Лемнос все неутралные суда, идучи в Константинополь или выходящые оттуда, кроме таких, которые снабдены пашпортами от графа Алексея Орлова, от адмирала Спиридова или от меня самаго. Остаться вам с «Не Тронь Меня» при сей станции впредь до приказу. Но по прошествии пяти дней, считая с того дня, как оставляю флот, послать вам «Надежду» в Тенедос для исполнения таких приказании, которые командир онаго фрегата от меня получает, тогда уже муку и протчия на оном нагружено будет. Буде погодою или каким ни есть другим непредвиденным случаем принуждены будете оставить свою станцию, то вам остерегаться заблаговремянно наперед, чтоб не сношены были к подветру острова Лемноса.

Дано на борту корабля Ее императорского величества «Святослав» при острове Имброс 4/15 сентября 1770 г.

Командору Баршу, капитану корабля Ее величества «Саратов».

Приказ капитану «Надежды»[650]

Командующему фрегата «Надежда»

Сим велено Вам быть под командою господина командора Барша с порученным Вам Ее императорского величества караблем и исполнять всегда все такия приказания для пользы службы Ее императорского величества, которыя Вы когда получите.

Как скоро что получаете приказание от господина командора Барша, чтоб итить к острову Тассо, и по принятии муки и прочия, которые на порученном Вам карабле велено отдать, то по прибытии в Тассо сим велено Вам употребить всевозможную поспешность в печении сухарей из муки, смешивая оную к лутчему по Вашему разсуждению, а буде возможно построить вам несколко печей, дабы всякой карабль, буде туда же привезет свой хлеб, печи может. Во время вашего тамо пребывания вам конопатить ваш корабль, и оной в таком добром состоянии привести, в каком время и обстоятельство дозволят. Собрать вам столко, сколько можно, на варение пищи служителям дрова для всего флота, також де и лесу на стенги и на весла, а что печете сухарей, то принять оной на корабле, никогда [не] оставляя на берегу много онаго вдруг, да и муки не более, как доволное число, чтоб пекарям остановка не учинить. Ежели на свой корабль мяхкой хлеб печи можете, то делаете, потому что тем сохраните имеющей на карабле вашем сухарей, смотреть же вам, чтоб пресною водою вы всегда удовольствованы были, а достать столько же дрова на варение пищи, сколь укласть можно, быть же в готовности по кратком известии выступить на море, и не дозволить более служителей или офицеров на берегу быть, как только, что нужно на исполнение порученных им должностей, буде возможно достать же вам 120 пудов густой смолы и столько ж житкой смолы, что войдет в имеющихся у вас бочках на то.

Дано на корабле Ее императорского величества «Святослав» при Имбросе 4/15 сентября 1770 г.

Капитану фрегата «Надежда» Поливанову.

Большую часть дня ветер был очень крепкий, а потом стал умеренным. Я собирался идти к северной стороне Лемноса, так мне посоветовал лейтенант Кривцов (который принял на себя ответственность за корабль, направляющийся на Лемнос), чтобы поскорее добраться до графа. Я рассудил, что лучше отплыть поздно ночью, чтобы иметь впереди целый день, и мы подняли паруса после 9 часов вечера. Так как, когда мы поднимали якорь, нас хорошо стало сносить к наветренной стороне других кораблей, мы повернулись и пошли к NE, встали на уровне замка на европейской стороне Геллеспонта. В 11 вечера мы вытянулись вперед от кораблей, которых оставили на якорях, и до того, как я покинул палубу, я оставил приказы держаться на одной линии с кораблями до рассвета, когда меня должны были оповестить. Затем я удостоверился, что корабль имел достаточно парусов, чтобы держаться с наветренной стороны, что признал и вахтенный офицер капитан-лейтенант Козл[ян]инов и отметил, что мы окажемся впереди других, если будем так лавировать. Я ему сказал, что нам не стоит уходить вперед или быть между ними, но следует лавировать отдельно от них, иначе ночью можно с ними столкнуться.

Я покинул палубу в половине двенадцатого ночи, а в 5 часов утра меня разбудил шум сильнее, чем бывает обычно [зачеркнуто:] *при лавировании против ветра*, и я дернул свой колокольчик. Английский лоцман Гордон спустился ко мне. Я поинтересовался, что произошло, на что он сказал мне, что они поворачивают через фордевинд [кормой против ветра] и что, когда корабль поворачивал, мы были на глубине 18 саженей, но что теперь глубина 22 сажени и она растет[651]. Корабль лежал носом к ESE в сторону Имброса[652], но далеко ушел в подветренную сторону вследствие этого поворота через фордевинд. В 2 часа ночи он [лоцман Гордон] просил капитан-лейтенанта Кривцова лавировать против ветра, на что тот сказал, что не имел специального приказа ни лавировать, ни поворачивать через фордевинд, а так как он – главный на корабле, то и будет поступать как захочет.

В 6 утра капитан [Роксбург] спустился и сказал мне, что светает и он хочет узнать, должен ли направиться к Лемносу. Я спросил, находится ли под парусами «Св. Павел», но он ответил, что они не видят его. Я поэтому приказал не начинать движения, пока они не увидят «Св. Павел», и дать ему сигнал. Вскорости он спустился опять и сказал, что «Св. Павел» встает под паруса, что им видна юго-восточная оконечность Лемноса на расстоянии около пяти лиг, но что нас слишком снесло под ветер, а ветер переменил теперь направление на NbE, и поэтому, чтобы добраться до северо-восточной оконечности Лемноса и обогнуть ее, нам придется не раз менять паруса. На это [капитан-]лейтенант Кривцов сообщил, что не видит большой разницы, с какой стороны острова мы пойдем, но мы сбережем время, если пойдем на юг[653].

Я приказал ему поворачивать и попросил послать за моим слугой, поскольку собирался вставать, но не мог сыскать своих домашних туфель. Капитан, найдя их далеко от моей койки, пододвинул их ко мне, я тут же поднялся, и пока я застегивал пуговицы на камзоле, я почувствовал необычное движение. Я думал, что мне почудилось это из‐за того, что я резко поднялся, или после того, что некоторое время мы стояли на якоре, но до того, как у меня появилось время это обдумать, я очень хорошо осознал, что корабль ударился о грунт, но на палубе все было спокойно, так что я едва мог поверить своим чувствам. Однако я вбежал в рубку (cabin), чтобы пройти на кормовую галерею, и встретил своего капитана [Роксбурга], который шел сообщить мне, что мы находимся на семи саженях глубины. «Черт возьми, сэр! – закричал я. – Этот корабль сел на мель!»

Я взлетел на кормовую галерею и совершенно ясно увидел дно. Когда я вышел на палубу, корабль был на ветре[654] и офицеры были заняты тем, что бросали лот, уверяя меня, что последний раз, когда они замеряли глубину, она была 22 сажени. Короче говоря, они слишком далеко бросили лот. Когда я приказал повернуть руль, стало совершенно очевидно, что корма села на мель, а когда бросили ручной лот, глубина была меньше, чем осадка корабля. Корабль ударился кормой о банку в последний раз, когда они поворачивали через фордевинд, когда они воображали, что все еще идут вперед на скорости в две с половиной мили.

Мы попробовали повернуть его при помощи передних парусов, но бесполезно. Паруса были свернуты и якорь с двумя кабельтовыми тросами поднят на наветренную сторону, и мы повернули корабль носом к ветру и в сторону открытого моря, но, к несчастью для нас, ветер усилился и тросы лопнули, корабль начал биться кормой и его руль поднялся; чтобы его спасти, пришлось перевязать его снастями и снять с корабля[655].

Затем мы дали сигнал бедствия. «Святой Павел» стоял на якоре с наветренной стороны на пяти саженях глубины, «Саратов» снялся и бросил якорь в двух лигах с наветренной от нас стороны. «Не Тронь Меня» подошел на расстояние около двух миль на 7 саженях глубины. За его большим и широким носом виднелся фрегат «Надежда». Если бы фрегат «Надежда» подошел на глубину 5 саженей и стал прямо перед нами, он мог бы быть достаточно близко, чтобы завести к нам на борт один из своих канатов, и если бы нам дали оба его кабельтова, мы бы через несколько часов, конечно же, снялись, облегчив корабль. Но у меня не было английских офицеров, чтобы им давать команды. Нам ничего не оставалось, как только достать наши кормовой якорь (стоп-анкер), а также верп, чтобы подстраховать стоп-анкер (не имея ни одной достаточно большой шлюпки, чтобы нести становой якорь); мы бросили другой якорь на перлине, чтобы держать баркас при помощи стоп-анкера и троса.

В это время остальные корабли отправили свои шлюпки к нам на помощь, мы облегчили корабль, насколько возможно, и я отправил шлюпку с отчетом о нашем положении на Лемнос за помощью, прося прислать к нам греческие суда и еще облегчить нас, так как корабль оставался в основном в том же положении, в каком сел на мель. Ветер крепчал, и после того, как мы достали и подготовили наш стоп-анкер, ветер дул с такой силой, что мы не могли спустить шлюпку, чтобы погрузить в нее якорь.

Хотя корабль часто ударялся о грунт, он не давал или почти не давал течи. Я предпочел больше не пытаться сдвинуть корабль, облегчая его, пока соответствующий якорь не будет положен, чтобы стянуть его, так как иначе он только будет глубже входить в отмель.

Ночь приближалась, люди пошли передохнуть, насколько это было возможно, но примерно в 11 ночи поднялась такая высокая волна, что баркас опрокинулся вместе с двумя якорями и мы потеряли двоих матросов[656], утонувших несмотря на то, что вокруг корабля находилось так много лодок.

В 1 час ночи корабль начало так бить об дно, что мы едва могли удерживаться на ногах, так что, если бы не темнота и не такое количество лодок вокруг нас, я бы приказал рубить мачты. Люди постоянно лили во всех помпах, но вода стала прибавляться, и в 4 утра в трюме было уже 6 футов[657].

Ветер и волнение ничуть не уменьшались. Я отправил свой бот с казенными деньгами и моими бумагами с графом Разумовским, моими двумя сыновьями и моим переводчиком Ньюманом, и как только бот отошел, все было приготовлено, чтобы начать рубить грот-мачту, что оказалось делом непростым, так как корабль оставался лежать почти вертикально, как бы создав себе ложе на глубине всего-то в 14 футов.

Когда мачта была срублена, вернулся бот после того, как его тщетно пытались поднять на «Надежду». С большими трудностями удавалось удерживать шлюпки, чтобы их не сносило обломками мачты, так как ветер был слишком крепок, чтобы люди могли удерживать шлюпки только веслами, к тому же было и течение – три мили в час. Почти весь день мы избавлялись от наших мачт и пытались защитить шлюпки до наступления ночи, чтобы люди, оставив по два человека в каждой шлюпке, могли передохнуть. Они больше 48 часов находились в мокрой одежде, но переносили страшную усталость с величайшим рвением. Я был бы рад, если бы мог сказать то же самое и об офицерах, которые с ними прибыли: капитан-лейтенант с «Надежды», которого я помиловал в Портсмуте, и часа не пробыл на борту, как напился смертельно пьян, и остальные своими страхами усиливали страх команды.

Вскоре после того, как грот-мачта была срублена, грот-рей последовал за ней, воткнулся в грунт и лег на планширь[658]. Из-за подвижек корабля тяжелая рея произвела такое трение, что начался пожар, это встревожило нас, пока через несколько минут огонь не был потушен[659].

На следующий день – третий день, как мы стояли на мели, – была предпринята еще одна попытка отправить шлюпку с деньгами, с моими сыновьями и графом Разумовским на «Надежду»[660]. Ньюман же так был испуган в прошлый раз, что выпрыгнул из шлюпки, только сев в нее. Я дал им строгие указания вернуться до темноты, если им не удастся попасть на фрегат вовремя. Они отчалили в полдень и поначалу шли вперед весьма живо, на веслах удаляясь от корабля; до темноты мы наблюдали за ними, когда их поднимала волна, и я видел, как они приближаются к кораблю, но не видно было, поднялись ли они на борт. У нас были все основания считать, что они не поднялись на борт, и это меня очень тревожило. Я приказал зажечь огни там, где их лучше было видно, чтобы они могли найти наш корабль, но когда было 10 часов вечера и не было похоже, что они возвращаются, я чувствовал себя отцом больше, нежели я могу описать, и надеюсь, что я никогда такого больше не почувствую. Казалось, это была самая длинная ночь в моей жизни. При свете дня мы увидели шлюпку у кормы «Надежды», что несказанно обрадовало меня, так как я только чаял, что они спасутся, если смогут добраться до Лемноса.

Все утро дул крепкий ветер. Люди были заняты тем, что опустошали внутренности корабля и поднимали некоторые водяные бочонки и хлеб на средний и верхний пушечные деки, так как трюмы были почти полны водой*. [Приписано на полях:] *Я испытал еще раз беспокойство по поводу моих сыновей, так как «Надежда» сворачивала свои канаты, ставила стеньги и реи, но ее быстро сносило к мели в нашу сторону. Я хорошо знал, что этот фрегат прогнил и скоро рассыплется на куски и что я могу увидеть погибель своих детей, не имея возможности помочь им. Однако они очень живо встали под паруса к тому моменту, как оказались на нашем траверзе, и через полчаса я с удовольствием увидел их далеко от банки, направляющимися к Лемносу*.

Пазы в верхней части корабля увеличивались и казалось, что корабль может расколоться, это угрожало жизням людей, и поэтому я приказал все орудия на верхнем и среднем деках сбросить за борт и стянуть корабль тросами. После полудня «Св. Павел» оказался на нашей линии, и перлинь-тросом с него перетягивали от нас полные людей шлюпки. К следующему утру людей смогли перевезти на него столько, сколько он мог принять, около 250 человек. И когда волнение немного успокоилось, шлюпки перевозили сколько могли людей на «Не Тронь Меня» и возвращались с 4 или 6 [гребцами] так, что мы теперь смогли переправить больше половины офицеров и членов команды.

У нас на борту было очень мало спиртного, едва достаточно, чтобы поддержать людей в их жесточайшей усталости, однако некоторых нашли пьяными, и они начали бунтовать. До моих ушей дошел рассказ, что раньше никогда с русскими кораблями не случалось кораблекрушений, но бывали случаи, когда матросы убивали или дурно обходились со своими офицерами. За себя я нимало не опасался, так как знал, что простые матросы обожали меня, однако я приказал командирам морских солдат держать вооруженную охрану по 10 человек на квартердеке, поставить часовых при офицерских и моей каютах и объявить всем приказ, что часовые будут стрелять в первого же бунтовщика[661]. Это предотвратило в дальнейшем мои тревоги подобного свойства. Оказалось, что они раздобыли спиртное из моей кладовой, дверь которой была разбита то ли под тяжестью воды, то ли усилиями людей; один матрос, который хорошо плавал, спускался в главный люк и плыл до орлоп-дека. Он брал с собой доску, нырял за бутылками и ставил их на нее, подталкивая этот плотик перед собой для своих товарищей. Так продолжалось, пока это не открылось, и все, что было обнаружено, принесли в мою каюту. Там оказались последняя мадера и вина, что у меня были. Это принесло своевременное облегчение мне и офицерам, так как каждый выживал как мог; бедным людям доставались только паек хлеба и вино. Люди забрали и около 12 дюжин кур из моих клеток.

Так как шел уже четвертый день, я почел, что настало время мне переходить на борт «Не Тронь Меня», так как к нам на помощь с Лемноса подошли несколько шебек.

[На поле приписано:] *Хотя адмирал Спиридов и командор Грейг узнали о нашем бедствии в тот же день, как мы сели на мель, они между тем не прислали ни одного судна к нам на помощь до четвертого дня*.

Я дал приказ моему капитану, чтобы после спасения людей оставить только тех, кто был нужен, чтобы вытащить все запасы, особенно канаты, так как прибывающие суда могли встать прямо у борта, когда ветер окажется умеренным.

Примерно в 3 часа пополудни [по шканечному журналу: «в три часа пополудни 10[/21] сентября 1770 г.»] я покинул остов судна на своем боте, взяв только один свой сундук и своего переводчика, но после того, как я сел в шлюпку, я обнаружил, что двое из моих людей так пьяны, что не могут грести. С трудом мы смогли высадить их, так как они думали, что будет большим позором позволить кому-то другому занять место гребцов при их адмирале; эти бедняги испытали все, что могли в их положении. Остальные были не лучше. У нас заняло два с половиной часа, чтобы подняться на борт, и мы набрали порядком воды, которую нам приходилось постоянно вычерпывать.

Как только я вступил на борт «Не Тронь Меня», на корабле был поднят мой флаг, и до ночи «Св. Павел» пошел на Лемнос, а к 10 вечера, используя все наши шлюпки [и баркасы], мы приняли еще 70 человек на борт и большое количество офицерского багажа, мои два сундука и постель, что не были отправлены на «Св. Павле».

Воскресенье [12/]23 [сентября]. Использовали этот день, принимая людей с места крушения. Одна из шебек, присланных с Лемноса, встала рядом с остовом «Святослава», и они начали перегружать запасы.

Понедельник [13/]24 [сентября]. К нам с Лемноса присоединился [фрегат] «Африка» и привез мне письмо от графа Орлова и депеши из Петербурга. Они содержали следующее:

При Лемносе, с корабля «Ростислав»

31 августа/11 сентября 1770 г.

[Фрегат] «Африка» пришел 30 настоящего месяца в целости вместе с французским судном. Мой брат Алексей не имеет времени написать Вашему превосходительству и просил меня сделать это, что я и делаю с великим удовлетворением. Несколько дней назад сюда прибыл курьер князь Волконский, который привез сообщение, что в Петербурге все хорошо, через него мы также получили сведения, что генерал Штофельн разбил отряд из 1200 турок[662].

Сюда прибыл секретарь французского посла и привез незначительное письмо от посла; он говорит, что турецкая армия, которой лично командует визирь, полностью разбита графом Румянцевым, что в Константинополе великое смятение; что весьма ощутима потребность в продовольствии; что турки из Дарданелл по берегам пролива делают теперь батареи длиной в шесть миль. «Африка» привезет Вашему превосходительству пакет, полученный из Санкт-Петербурга.

Рагузинское судно также было отправлено с турками, дозвольте ему без задержки пройти в Дарданелльский пролив. Адмирал Спиридов с двумя кораблями находится на Тассо, контр-адмирал Грейг с тремя кораблями из‐за плохой погоды стоит на Лемносе в Порто-Мудро. Все мы – слава Богу! – здесь здоровы, только крепость не сдается и упрямо защищается, но думается, что скоро они вынуждены будут сдаться. Остаюсь Вашего превосходительства преданный слуга

граф Федор Орлов.

[На поле лл. 219–221 приписано:] *Поскольку граф Орлов посоветовал мне подготовить письма, я был рад использовать первую же возможность ознакомить двор в Санкт-Петербурге с моими действиями, поэтому я подготовил следующее письмо [графу Панину]:

«Не Тронь Меня» при северо-западной оконечности Имброса. 12/23 сентября 1770 г.[663]

Ваше сиятельство,

Имею честь уведомить Ваше сиятельство, что, оставляя остров Сио [Хиос] июля 5[/16] дня июля с эскадрой Ее императорского величества под моей командой, мы увидели два турецких от 64– до 70-пушечных военных корабля на якоре у мыса Янисари при входе в Геллеспонт – Был поздний вечер, когда мы их увидели, так что стали на якоре между Тенедосом и материком; рано утром на следующий день мы пошли под парусами и старались пройти между Тенедосом и континентом, но после многих бесплодных попыток мы были принуждены идти вокруг острова с «Саратовом» и «Не Тронь Меня», чтобы попробовать приблизиться к неприятелю, и оставили «Надежду» и «Африку» за движениями их смотреть до тех пор, пока мы их не увидим сами, что случилось еще до ночи. Мы обнаружили, что неприятель воспользовался временем, чтобы при помощи галер из Дарданелл подтянуться под крепости при входе в Геллеспонт.

Как от силы течений, так и от противных ветров только через два дня мы смогли добраться до ветреннаго берега на европейской стороне, где неприятель расположил лагерь и несколько батарей, которые, чтобы пройти как можно дальше к наветренной стороне, мы должны были идти на расстоянии мушкетного выстрела от берега, и мы получили их пальбу, которая вскоре прекратилась из‐за огня с наших пушек верхней палубы. Поскольку каждый корабль шел мимо крепости на европейской стороне, то с оной в нас палили, но большинство ядер задевало воду и падали в нескольких ярдах от нас, они были чрезвычайной величины. При том течение было от сей крепости, и мы шли к противостоящей крепости, с которой палили при нашем приближении; неприятель также разместил там 7 галер, которые стояли носом в нашу сторону между замком и теми кораблями; батареи поделали напротив их кораблей, и как мы приближались, неприятель со своих кораблей и батарей начал палить и изобильно разбрасывал снаряды на слишком большом расстоянии.

Но течение с такой силой тянуло наши корабли, и при малом ветре нас сносило на одну линию с ними, как только мы подходили на расстояние случайного попадания с их кораблей. С «Не Тронь Меня» и «Саратова» также палили из бортовых орудий, но каждый из них был слишком далеко, чтобы причинить вред. По сие время течение снесло нас ниже под ветр кораблей и близлежащего рифа камней у мыса Янисари, так что принуждены были все паруса поставить, чтоб оной опасности избежать[664]. В 16 число мы предприняли еще одну попытку – но из‐за силы течений и безветрия, а также того, что неприятель подошел к наветренной стороне – мы не имели никакого успеха, только убили и ранили несколько человек неприятеля. В их попытках досаждать нам ружейной стрельбой и с батарей я понял, что нельзя без попутного ветра пробовать действовать в этом проливе, а неприятель уже ныне под крепостью подтянулся. Я перестал и разместился с эскадрой на лучшей из возможных позиций, чтобы пресечь подвоз провизии в Константинополь, с того ж до нынешнего времени город действительно в блокаде, и слышал я, что малым нашим нападением Константинополь приведен был в великое беспокойство.

Я нашел хорошую воду, достаточно, чтобы снабдить эскадру на острове Имброс, и раздобыл немного свежего провианта для больных. Все на кораблях выздоровели, особенно когда я смог достать виноградное вино[665].

Ныне же, Ваше сиятельство, имею несчастье Вам объявить о потере «Святослава» в 5 число сего месяца на мелях острова Лемнос, к которому острову шел я, чтоб с графом Алексеем Орловым советоваться о будущих предприятиях на благо службы Ее императорскому величеству и чтобы получить хлеб для нужд моей эскадры, а также поддержать корабли фрегатами и малыми вооруженными судами.

Описание этой потери корабля, сколько оно мне сведомо стало, а также действия при этом несчастном случае имею честь при сем приложить[666]. Но по счастию, 5 дней трудов и забот позволили спасти всех, кроме одного. Невозможно описать, что я мучительно пережил, в особенности потому, что дети мои находились со мной в том же несчастье. Я надеюсь, что как скоро о сем деле публично справиться можно, то виновных будут наказывать, ибо никто никогда толь стыдным и небрежным образом корабля не терял прямо у всех на глазах. Подумайте, Ваше сиятельство, какое мне было удивление, когда, не имея ни малейшего опасения, когда одевался, я оказался первым на корабле, кто почувствовал, что оный ударился на мели.

Я по возможности стану стараться спасти сколько можно припасов.

Имею честь оставаться с величайшим почтением и уважением Вашего сиятельства верный и преданный слуга

Д. Э.

Его сиятельству графу Панину, Grand Governeur etc.*

До получения следующих посланий я слышал, что французский двор выразил петербургскому двору несколько протестов с угрозами по поводу графа Алексея Орлова и адмирала Спиридова, которые останавливают их корабли с турками на борту и конфискуют их, так что французский флаг не является для турок защитой; и что Порта ознакомила французский двор с оскорблениями, которым их корабли подверглись[667]. Я также слышал, что санкт-петербургский двор обещал, что возместит все захваченное и что русские на флоте опасаются, что французская эскадра может быть послана, чтобы сопровождать свои суда, и это вызывало при дворе испуг[668]. Это подтверждают следующие письмо и рескрипт.

Санкт-Петербург. 20/31 мая [зачеркнуто слово «июня»] 1770 г.

Сэр,

Я получил все, сэр, Ваши письма, написанные до Вашего отправления из Англии; нам было приятно услышать, что Вы преуспели, найдя способ поставить на службу «Северный Орел» и использовать его для пользы Вашей эскадры, но наше удовлетворение длилось недолго, до того момента, когда вскорости мы получили известия, что в бурю он повредился и был вынужден вернуться в Англию. Единогласно этот фрегат был признан к службе негодным, и мы сожалеем, что все Ваши заботы и огорчения не принесли результатов, но Ваши лучшие намерения на благо службы тем не менее заслуживают не меньших похвал.

Причиной этого письма, сэр, является Рескрипт, который я имею честь отправить при настоящем письме, и Вы также получите его перевод. В нем Вы найдете самые положительные приказания и намерения Ее императорского величества относительно мер предосторожности, которые Вам следует предпринимать в отношении навигации неутральных держав. Я должен Вам сообщить, чтобы вы были более уверены в причинах этого Рескрипта, что мы знаем по достоверным свидетельствам, что все державы Дома Бурбонов только и ждут повода, чтобы вывести свой наблюдательный флот, который после этого, по всей видимости, станет чинить Вам беспокойство и прямо противодействовать всем Вашим морским операциям, поэтому Вы скрупулезно должны избегать всяких случаев, дающих им поводы, которых они столь сильно ищут, чтобы сделать подобную попытку, и остерегаться всяческих козней, которые они чинят, чтобы дать тому повод.

Торговля и навигация в тех морях, где Вы находитесь, только посещение или арест судов – вопросы очень деликатные, когда мы знаем, что они готовы использовать любой предлог, чтобы помешать Вам.

Цели войны, которые при любых других обстоятельствах служили бы безусловными и достаточными извинениями, могут в этом случае учитываться с величайшей сдержанностью и только тогда, когда поступать так абсолютно необходимо. И, таким образом, Вы должны руководствоваться этим с осмотрительностью, которую требует от Вас Рескрипт Ее императорского величества и которую Вы должны тщательно соблюдать в равной мере ко всем неутральным державам, чтобы никакого рода различий между ними не было в Вашем поведении, хотя эти различия столь заметны в их расположении и их отчетах о нас.

Совершенно необходимо и требуется на время не делать различий между теми, кто желает нам добра, и теми, кто не желает, и только следовать к нашему прямому намерению, которое состоит в том, чтобы действовать против турок. Какой бы жалобы ни поступило на Ваши действия в отношении какого-либо неутрального судна, хотя бы и мало заслуженной, это только отвлечет Вас от Вашей цели и будет слишком поздно доказывать законность военных причин, когда державы уже помешают Вашим операциям.

Вы видите, таким образом, абсолютную необходимость не пользоваться ссылками на военные причины, кроме случаев крайней необходимости для обеспечения эффективной безопасности, например при перевозке вооружений к местам, которые в это время находятся в блокаде.

Я сообщаю Вам, сэр, что, следуя точнейшим образом этим правилам, Вы не будете задерживать неутральных судов, и это позволит избежать всех претензий, которые эти завистливые державы хотят возбудить и которые, в конечном счете, защитят Вас от всех упреков и споров и от всех неприятностей с их стороны, что в настоящее время является самой необходимой частью Ваших обязанностей. Именно этим тщанием и осторожностью Вы обеспечите себе спокойствие и гарантируете себе в то же время способ действия с большей силой и успехом против объявленного неприятеля Ее императорского величества, против которого, единственно, Вы призваны, а Она рассудит и признает Ваше истинное знание Ее интересов и Ваше рвение во имя истинного блага Ее службы.

Здесь, сэр, находится объяснение, которое как министр и как Ваш друг я думаю, что обязан дать Вам, наконец, чтобы Вы смогли знать в точности Ваше положение и, соответственно, были бы в состоянии тщательно организовывать Ваши предприятия, которых мы будем ожидать с уверенностью в Вашей доброй воле и по необходимости наблюдая за ними.

В заключение я хочу искренне пожелать успеха Вашему плаванию и экспедиции, с особым удовлетворением, сэр

Ваш покорнейший и преданнейший слуга

Граф Н. Панин

За этим следует рескрипт, русский оригинал которого подписан Ее императорским величеством[669] и перевод на французский подписан графом Паниным, с русского его перевел Джонсон Ньюман:

Мы, Екатерина Вторая милостью Божией императрица и самодержица Всероссийская и проч. и проч.

Нашему контр-адмиралу Элфинстону

Хотя в данных Вам и Нашему адмиралу Спиридову инструкциях именно и точно предписано, чтоб Вы, употребляясь с верностью и усердием против неприятеля Нашего, по возможности в то же время менажировали торговлю и навигацию всех вообще христиан, даже и самых турецких подданных, кои с турками заодно действовать не будут, но тем не менее по причине многих с разных сторон до нас дошедших известий, что Франция и прочие Бурбонские державы, явно нам злобствующие, желают только иметь казистый предлог к высылке в море своих эскадр для примечания, а может быть, и для безпосредственнаго воспрепятствования операциям Вашим, восхотели Мы от избытка предосторожности вновь Вам чрез сие высочайше повелеть, дабы Вы сами и всей команды Вашей корабли во исполнение военнаго права в разсуждении торговли и навигации нейтральных держав всех вообще без всякаго между ими разбора сокращали себя в самых строгих пределах умеренности, не делая там купеческим судам осмотров или остановки в плавании их, где в том никакой нужды и пользы быть не может, как, например, в открытом море, а довольствуясь, напротив того, осматривать их только в близости действительно блокированных мест, и тут, а не инде где отбирать у них, но и то за настоящую плату, все под именем контрабанды, именно оглавленные военные снаряды, в других же случаях везущим к неприятелю таковыя снаряды приказывать ехать назад, или в случае нужды покупать у них добровольною ценою и потом отпускать, куда похотят. Станется легко, что французы по обыкновенному их коварству будут еще и навстречу кораблям нашим высылать и такия свои, гишпанския и неаполитанския суда, кои бы свойством паспортов и грузов своих могли бы производить сумнение и задержание в плавании их, но Вам, с другой стороны, предлежать будет сего самого наипаче остерегаться и не вдаваться в обман, дабы инако не навлечь на себя нарекания, а из онаго и действительных хлопот чрез пресечение морской с Россиею коммуникации, коей сохранение на такой дальности толь нужно и важно.

Мы от благоразумия Вашего несумненно ожидаем, что Вы в подобных сему случаях будете уметь соглашать существительную славу и пользу оружия Нашего с теми в общем военном праве уступками, кои по обстоятельствам времени нужны быть могут для неподания с Вашей стороны никакого повода к жалобам и казистому претексту, ибо главное дело в том состоит, чтоб, обеспечивая себя со всех сторон, иметь тем большую свободу к сильнейшему противу турок действованию.

Чем больше Вы посему поступки Ваши сему вышесказанному согласовать будете, тем более можете Вы взаимно ожидать к себе благоволения и милости Нашей.

Дан в Царском Селе

19 мая/9 июня 1770 г.

Оригинал подписан:

Екатерина

PS. Фонд в 9 тысяч фунтов стерлингов учрежден в Ливорно с английским купцом Ратерфурдом[670]. Мы приказали ему, чтобы из этой суммы он выполнял требования и отчисления Ваши и Нашего генерала графа Орлова, почему при нужде Вы можете обращаться к упомянутому купцу и также давать счета на его имя на сумму до 9000 фунтов стерлингов.

Оригинал подписан: Екатерина.

Понедельник [13/]24 [сентября]. Лейтенант с «Саратова» поднялся на борт и привез мне еженедельный отчет с приветствием командора [Барша], обрадованного тем, что я в безопасности. По возвращении его офицера, который приезжал к нам на помощь, он слышал, что я намеревался отправиться к Лемносу, как только запасы будут спасены. Поэтому он, не желая оставаться позади на столь несчастливом посту, утопил 14-дневный запас хлеба и сказал, что в своем прошлом отчете он допустил ошибку. В то же время я не сомневался, что ошибки там не было, если они не растратили свой хлеб понапрасну, ведь у них согласно комплекту было меньше человек, чем на других кораблях. А на «Святославе» было на три недели меньше хлебного пайка, чем на остальных кораблях: с момента нашего появления при Морее мы постоянно помогали сухарями грекам, так как не одно судно, подходившее к нам, молило нас о хлебе.

Я отправил послание назад, сообщив о том, что я не собираюсь принимать во внимание последний отчет, и послал другой приказ продолжать оставаться на его посту до следующих приказов и разделить его хлеб поровну с «Надеждой» и «Африкой», когда первый [фрегат] вернется.

Вторник [14/]25 [сентября]. При дневном свете мы увидели корабль, оттянувшийся из-под Лемноса, чтобы пройти в Дарданеллы; я дал сигнал «Саратову» гнаться за ним и за двумя вооруженными греческими судами, которые вышли из Лемноса, что он и сделал. Он быстро приближался к кораблю, выпалил в него несколько раз, но тот продолжал идти вперед и не обращал внимания на пальбу. Около полудня оба [«Саратов» и корабль, за которым гнались] пришли на попутном ветре, бросив якорь около нас.

Так как я только и ждал возвращения [фрегата] «Надежды», который теперь присоединился ко мне, я приготовил следующее письмо, чтобы граф Орлов отправил его в Санкт-Петербург, так как он намеревался вскоре отправить [почту] в Ливорно.

Письмо содержало следующее:

«Не Тронь Меня» при Лемносе. 14/25 сентября 1770 г.[671]

Милорд,

Я имею честь получить рескрипт Ее императорского величества и самое учтивое и дружественное письмо Вашего сиятельства от 20 мая и употреблю всю предосторожность к исполнению с величайшей точностью Ее императорского величества приказания*.

[На поле приписан комментарий Элфинстона:] *Письма и рескрипт были посланы в пакете с императорской печатью и адресовались мне как главнокомандующему в Архипелаге*.

На моем пути я только говорил с тремя судами, разведывая новости; все суда оказались французскими, два шли из Смирны, а третье из Константинополя. Последнему не доставало провианта, так как турки не позволили им вывезти с собой хлеба более чем на несколько дней. Поэтому я снабдил их провизией достаточно, чтобы добраться до какого-нибудь порта на Сицилии. С тех пор как я занял позиции на моем посту для блокады Дарданелл, я остановил и три других. Первое – с балластом из Константинополя, направлявшееся к Энезу, продолжало путь без малейших помех. Второе шло из Марселя в Константинополь, нагруженное съестными припасами, и его я отправил к Лемносу; его командир предпочел продать то, что имел, русским, а не туркам. Третье пришло из Константинополя с секретарем французского посла на борту, тот хотел видеть графа Орлова. Я отправил «Африку» сопровождать его, так как граф осаждал форт. Этот корабль сейчас приведен ко мне «Саратовом»*. [Зачеркнуто:] *За ним гнались, палили, но он не выказал полагающегося флагу Ее императорского величества повиновения, пока не отправил шлюпку к замку на европейской стороне Геллеспонта*.

Секретарь, который на нем был, в то же время имел паспорт от графа Алексея Орлова, чтобы пропустить корабль в Смирну, поэтому лживость француза, отправившегося в Константинополь тогда, как он должен был ехать в Смирну, заставила меня вообразить, что секретарь был послан как шпион. Еще более утвердило меня в этом мнении письмо, полученное недавно от графа Федора Орлова, поэтому я намереваюсь взять его с собой на Лемнос, так как это не большой крюк, чтобы идти к Смирне, куда, по его словам, он направляется.

Это, сэр, все нейтральные суда, с которыми я имел сношения. Поэтому, если французы как-либо выражают недовольство по этому поводу в отношении меня, Ее императорское величество будет судьей, насколько оно справедливо.

Эскадра Ее императорского величества под моей командой уже пять месяцев находится постоянно в море, у меня не было никакой возможности останавливаться для исправления ее, но как скоро судьба Лемноса решена, я должен привести всю мою эскадру далее к острову Тассо. «Не Тронь Меня» слишком слаб и гнил, чтобы крейсировать в это время года; «Надежда» не намного лучше, но покуда я только что услышал рапорт о том, что три линейных корабля Ее императорского величества находятся на Паросе на пути, чтобы соединиться с нами, я не сомневаюсь, что мы будем еще в состоянии пресечь подвоз провианта в Константинополь.

Что касается оставшейся части платежей по найму трех английских транспортов, отправленных с Хиоса в Маон, чтобы там они были уволены, я послал векселя для их оплаты и счел наилучшим уволить их, чтобы предупредить какие-либо жалобы со стороны Великобритании. Хотя они были при мне во время атаки на турецкий флот, они ничего против неприятеля не учинили, только служили ко умножению нашего числа, без которого и в мысли мои б не вошло, чтоб идти против такой превосходящей силы. Они поначалу отказались отправляться, так как я не имел каперских свидетельств (Letters of Marque)[672], но они отправились с охотой после того, как я дал капитанам и их офицерам документы (commissions)*, [на поле приписано:] *которые были конфирмованы российским двором, и они получали ранг согласно дате этих патентов, хотя и в противность морскому праву, которое обязывает каждого регулярно получать повышение на морской и сухопутной службе*.

Я намереваюсь оставить это письмо у графа Орлова вместе с письмом, написанным 23 [сентября], так как я иду в Лемнос для совета с графом Орловым и вернусь, если смогу получить запас хлеба, в чем я весьма опасаюсь, согласно последним сведениям с Лемноса. Я оставлю «Саратов», «Надежду», «Африку» и «Св. Павел» до тех пор, пока судьба крепости не решится. Имею честь оставаться верным и преданным слугой Вашего сиятельства

Д. Э.

[Далее примерно одна страница зачеркнута; удается разобрать следующее:] *После того как я закончил приведенное выше письмо, я послал за капитаном французского корабля, который шел под флагом, гюйсом и вымпелом, и спросил его, почему он не подчинился кораблю Ее императорского величества, что он имел паспорт от графа Орлова идти к Смирне, а он пошел к Константинополю, что я имею большое желание повесить его на рее как шпиона, отчего он сделался сильно зол и ни капли не испугался, сказав, что он не шпион. Я сказал ему, что если таковым не является он сам, то является его секретарь, и что, если я задержал бы его, тот бы не отправился в Константинополь по воде или не столь простым способом. Он потребовал разрешения продолжить путь – а я сказал ему, что я направляюсь на Лемнос утром и что он должен будет идти со мной, так как это на пути к Смирне. Он пожелал, чтобы я вернул ему его паспорт, что я делать не хотел. Я не видел никакой возможности для корабля неутральной державы иметь такой паспорт, если этот корабль не является кораблем для обмена военнопленных*.

Среда [15/]26 [сентября]. При свете дня мы снялись, оставив «Саратов», «Африку», «Надежду» и [пинк] «Св. Павел», который только что вернулся с Лемноса. В то же время мы увидели корабль Ее императорского величества «Ростислав», огибающий северную сторону Лемноса, на котором (как мне сообщил капитан французского корабля) находился граф Федор Орлов. Французский корабль ночью снялся с якоря и продолжил свой путь, [зачеркнуто:] *так как, согласно Рескрипту, я предпочел не применять силу, чтобы задерживать его*.

К 10 утра мы были перед гаванью Порто-Мудро на Лемносе, к полудню нам открылся форт на западной стороне острова, который осаждал граф Орлов.

Четверг [16/]27 [cентября]. В 1 час пополудни мы встали напротив маленькой гавани при форте, где, как мне сказали, был граф Орлов. [Приписано сверху:] *Как мне сказали, он был на фрегате «St. Paul»*.

Я приготовился салютовать его флагу, но не увидел такового. Я покинул «Не Тронь Меня» под парусом при ветре, дующем прямо от берега, с приказом, если они смогут удержаться, то не вставать на якорь до тех пор, пока не услышат моих распоряжений. Но если они будут принуждены встать на якорь, они должны с якоря сняться до моего возвращения, [когда] на бизань мачте «St. Paul» будет поднят сигнальный флаг, чтобы они могли немедленно стать под паруса.

Я вступил на борт фрегата, встретив почетный прием, и примерно через 10 минут меня провели к графу. После того как мы закончили с первыми приветствиями, я представил ему отчет о гибели корабля и о состоянии моей эскадры. Он принял его холодно и спросил, как я посмел остановить французский корабль, если у того был выданный им паспорт. Я понял, что французский капитан, вероятно, был с графом и поднял паруса, когда мы оказались в виду форта. Я ответил, что моей обязанностью было проверять каждый корабль, направляющийся в сторону Дарданелл или из пролива, и если бы он подошел ко мне после своего возвращения, как обещал, чтобы мои корабли не гнались за ним, у меня бы не было ни малейшего подозрения и я бы не задержал его ни на минуту, [зачеркнуто:]*так как я знал, что он должен вернуться*. Было невозможно знать на расстоянии, было ли это одно и то же судно. А то, что этот корабль несколько часов подвергал себя опасности, когда за ним гнались и велась пальба, вызвало сильные подозрения, их усилило и то, что в его паспорте значилось, что корабль направляется в Смирну, и я не мог и подумать по свойству этого паспорта, что его сиятельство желал бы, чтобы корабль пошел в Константинополь со столь свежими сведениями. Не видел я и никакой необходимости ни для какого неутрального корабля в получении паспортов, [зачеркнуто:] *так как по рескрипту Ее императорского величества мы едва ли могли вообще иметь дело с неутральными судами*.

Он сказал в ответ, что капитан жаловался, что я принял его за шпиона и [зачеркнуто:] *грозил повесить его как шпиона*. Я этого не отрицал и сказал графу, что я не мог рассматривать капитана и секретаря в ином свете, в особенности потому, что они прибыли по незначительному поручению.

На это я не получил никакого ответа. Затем я стал обсуждать вопрос о хлебе, так как у меня оставался запас только на 14 дней. Граф сказал, что он сам разочарован, [не получив хлеба].

Так как приближалось время обеда и мне был оказан холодный прием, который мне совсем не понравился, я, не получив и намека на приглашение остаться на обед, спросил графа, имеет ли он для меня дальнейшие приказы. Он захотел, чтобы я прошелся вокруг Порто-Мудро, и [сказал,] что даст мне знать наземным путем к тому времени, когда я там окажусь. Я откланялся и попросил офицера на палубе поднять сигнал на его бизань-мачте, так как я видел, что «Не Тронь Меня» встал на якорь. Я вернулся около половины четвертого и обнаружил, что корабль изготовился возвращаться в Порто-Мудро.

К 6 часам пополудни мы подошли и встали на якорь на рейде вне гавани. На своей шлюпке я подошел к берегу, ожидая получения письма или приказа от графа. Стемнело еще до того, как я поднялся на борт корабля адмирала Спиридова, который, казалось, очень обрадовался нашей встрече и очень сожалел о потере [«Святослава»], приключившейся со мной. Я спросил его, не может ли он поставить мне хоть сколько-то хлеба, на что он ответил, что они сами в хлебе сильно нуждаются; что под началом командора, а теперь контр-адмирала Грейга сооружается несколько печей; что там имеются две мельницы, на которых перемалывается зерно. Он выглядел весьма удивленным, когда услышал, что я так долго находился на борту [после того, как «Святослав» стал на мель], и сказал, что это совсем неправильно, что я очень рисковал своей жизнью; что, хотя этого никто не знал, но в случаях, когда российский корабль терпит бедствие, матросы бунтуют и обычно убивают своих офицеров.

Я простился с ним и отправился на корабль к адмиралу Грейгу, который вскоре прибыл туда с берега и с ним граф Эффингем, который прошел сюда пешком от форта после того, как я отбыл от графа. Милорд вскоре объяснил мне причину, по которой я встретил такую холодность и не был приглашен на обед. Он сказал: «Вы застали графа врасплох, он не был готов, его каюта была в беспорядке, в грязи и там его две любовницы, с которыми он каждую ночь делит постель, они были вынуждены поспешить в другую каюту, чтобы Вы их не видели». Милорд предполагал, что граф не осмелился показать мне то, как он живет, а если бы я остался, ему бы пришлось представить мне его любовниц. [Зачеркнуто:] *Было достаточно англичанину находиться в каюте любого ранга*. По ночам 8 или 10 офицеров валяются на полу каюты, а граф и его любовницы находятся в капитанской каюте корабля.

Я остался ужинать на борту до часу ночи вместе с графом Эффингемом, который собирался вернуться на шлюпке, ее специально должны были за ним прислать. Был штиль, когда мы поднялись на борт, и такая погода стояла все утро.

Пятница [17/]28 [сентября]. В 4 часа пополудни мы снялись, но из‐за безветрия вынуждены были опять бросить якорь. В 4 утра снялись, чтобы присоединиться к оставшейся части моей эскадры, принужденные стоять до тех пор, пока у нас не останется ни одного фунта хлеба.

Из того, что я услышал, как они вели осаду, не было никаких надежд на взятие [форта], если бы он даже был нужен. Все время владея столь замечательной гаванью, они не конопатили и не чистили ни один из их кораблей, даже попавший им в руки турецкий военный корабль [«Родос»], которому они так радовались, но который давал такую течь, что помпы на нем работали постоянно, пока они два месяца стояли в одной из лучших гаваней Европы с островом посреди этой гавани, с пресной водой, имея все возможности килевать корабли. [У них были] большие греческие 400-тонные каики (или другие суда), которые можно было уменьшить и сделать понтоны. Все это, вместе взятое, убедило меня, что, пока я имею какую-то связь с другой эскадрой и нахожусь под командой сухопутного офицера, который едва ли что-то смыслил даже в наземной службе, я должен распрощаться с надеждами оказаться хоть чем-то в дальнейшем быть полезным для двора, нанявшего меня*. [Приписано:] *Что и подтвердилось*.

[Все становится ясно] из отчетов, которые я получил от английских волонтеров, бывших во время осады Лемноса, один из которых[673] дал мне копию своего журнала, из коего можно, между прочим, узнать факты. В этом же журнале приведен разговор, произошедший, пока Оттоманский флот еще горел:

Это было 7 июля при свете дня, пока Оттоманский флот еще горел, когда адмирал Элфинстон поднялся на борт к графу Орлову, чтобы предложить пройти Дарданеллы, пока продолжается паника и было резонно предположить, что по врагу должно нанести удар. На вопрос графа, думает ли [Элфинстон], что такую попытку можно предпринять, Элфинстон дал следующий замечательный ответ, который, будучи произнесенным прилюдно на квартердеке, не мог остаться в секрете: «Я собственноручно написал императрице, что с десятью линейными кораблями, двумя фрегатами и двумя бомбардирскими я пройду Дарданеллы и сожгу Константинополь, и я рассчитываю на почти непременный успех. Неприятель имел внушительные морские силы, чтобы сопротивляться, мы сейчас имеем почти то же число линейных военных кораблей, бомбардирских и фрегатов, и это делает наши настоящие силы равными тем, которые я требовал вначале. Неприятельского флота не стоит теперь опасаться, и мы можем предполагать, что они в такой растерянности, что это лишь может способствовать нашему предприятию».

Ему [Элфинстону] сказали, что мы должны остаться для благодарственного молебна за одержанную победу и что, поскольку за этим днем сразу следуют два других больших торжества, празднуемых в России, то только после того, как их отпразднуют, флот сможет двинуться. Эта отсрочка была тем более несчастной, что ветер был южный и мог бы их нести всю дорогу и они могли бы оказаться в Дарданеллах до того, как новости о поражении достигли бы Константинополя.

В среду [30 июня/]11 июля на исходе дня адмирал Элфинстон дал сигнал своей эскадре встать под паруса, но ветер теперь поменялся на северный и стал усиливаться, течение между островами Спалмадур и Азиатским материком было столь сильным, что невозможно было выйти в плавание.

В понедельник [5/]16 июля продолжающийся северный ветер заставил адмирала Элфинстона пойти с подветренной стороны к югу острова Хиос и обойти его, так как при том ветре было невозможно идти на Дарданеллы, но при этом, будучи вне проливов Геллеспонта, [было возможно] мешать доставке провизии и прочего из Александрии и других мест в Константинополь. Это было частью, и, как многие считали, важнейшей частью его инструкций. Другая эскадра была очень занята заботами об их новом приобретении, [корабле] «Родос», и это не удивительно, поскольку этот корабль был первым военным судном, когда-либо захваченным у врагов[674], так что он заслуживал такого внимания, какое единственное дитя получает от своей заботливой матери, и хотя, по правде сказать, это «дитя» было плохо ухожено, плохо обеспечено всем необходимым и к тому же сильнейшим образом страдало от червей, но, если бы они когда-нибудь подготовили его, чтобы перенести тяготы похода в Россию, что они не считали невыполнимым, как бы им отплатили за эту заботу![675] Можно сказать, какое бы величайшее удовольствие этот триумф ни доставил их государыне, причин для удовлетворения у нее было бы мало, так как ради него пренебрегли более твердыми преимуществами. Но затем мы должны помнить, что слава захвативших этот корабль могла бы, в конечном счете, отразиться на чести державы и, таким образом, щедро возместить подданным все дополнительные обременения, которые приходилось нести, имея в виду добавочные расходы, сопровождающие Средиземноморскую экспедицию.

С того времени, как адмирал Элфинстон прибыл на остров Имброс, о его действиях уже говорилось: он ежедневно ожидал услышать или увидеть другую эскадру, но до среды [4/]15 августа он не имел никаких известий, пока не пришла маленькая фелука с тремя англичанами (которых мы некоторое время считали пропавшими)[676]. Они сообщили, что граф Орлов атакует замок Лемноса с моря и что склавонцы [Sclavonians, здесь балканские славяне] овладели перешейком, который соединяет его с остальной частью острова. На следующий день греческое судно[677] подошло с оставшейся частью той же команды [«Святого Павла»], и они в дальнейшем говорили, что гарнизон согласен капитулировать, но что граф не соглашается на условия, которые выдвинул неприятель. Поскольку казалось, что в форте ощущался недостаток воды, ждали, что он вскоре должен сдаться.

[9/]20 [августа], когда получил данные о том, что форт до сих пор не уничтожен, адмирал Элфинстон приказал отправить судно к Лемносу с ядрами и снарядами. К полуночи погрузка на судно была закончена, и оно отошло с четырьмя английскими волонтерами на борту, которым было позволено отправиться предложить свою службу. От адмирала Элфинстона в то же время хотели, чтобы он разместил свои суда так, чтобы сделать невозможным подход на помощь Лемносу любых сил [неприятеля] с материка. Вследствие этого он отправил два своих корабля встать к югу от Тенедоса и один в Саросский залив, а сам с единственным кораблем оставался при Имбросе, откуда мог видеть форты азиатской стороны.

Граф Орлов до этого отправил на остров Тассо военный корабль, который должен был предупредить появление любого [десанта] со стороны Горы Афон и со стороны берега, протянувшегося примерно на 25–30 миль к северо-востоку от Кавала.

Таким образом, все места были полностью блокированы, кроме порта, называемого Энез, о котором адмирал Элфинстон прямо писал графу Орлову и сообщал ему, что с одним-двумя судами он также может блокировать его, но ни одно такое судно [от графа] не пришло, хотя они и были обещаны. События показали правильность того, что господин Элфинстон предсказывал, и это будет показано в продолжении.

С самого начала, по правде сказать, осада не велась сколь-либо энергично со стороны осаждавших и затем превратилась в блокаду, поэтому в регулярном журнале совсем нет описаний интересных событий, могущих стать поучительными или развлечь, а краткое описание в равной мере поможет ознакомить читателя с общим, но определенным мнением об этой кампании и особенным эффектом, который эта попытка взять остров имела с точки зрения великих замыслов экспедиции.

В понедельник [9/]20 [августа] адмирал сообщил мне, что Лемнос не взят и что граф Орлов просит боевых припасов. Он приказал капитану Престону отправиться на пинке «Св. Павел», когда будет закончена погрузка снарядов, я тоже должен был ехать[678], как и Кинсли[679], и Стейплтон.

В 10 вечера мы поднялись на борт и через полчаса, как только все боевые припасы были загружены, пошли, перевозя [на Лемнос] 1500 штук 24-фунтовых ядер и 600 штук 8-дюймовых снарядов.

Вторник [10/]21 августа. Проплывая вокруг северной стороны Лемноса, увидели другую эскадру, миновали два корабля и бомбардирское судно, прошли мимо крепости, слыша редкие мушкетные выстрелы, в половине четвертого вступили на борт к графу Орлову и в 10 часов спустились на берег с командором Грейгом.

Среда [11/]22 августа. Вернулись на корабль пообедать, затем опять спустились на берег, вернулись и остались на борту [фрегата] «St. Paul», где находилась штаб-квартира графа.

[12/]23 августа мы, три волонтера, спустились на берег с пропуском от графа Орлова, чтобы участвовать в осаде, посетили гаубичные батареи, ночью пошли на скалу вблизи южной стороны замка.

Обменялись несколькими выстрелами. Рано утром отправились в лагерь, заняв помещение в доме у Панайотиса. После этого пошли к батареям и обследовали северную сторону[680]. В полдень на берег спустился граф Орлов. Турки палили в нас, простреливая каждую улицу. Я говорил с командором Грейгом о том, как достать щиты для укрытий. Всю ночь неприятель продолжал пальбу, ожидая приступа, так как до того граф Орлов не был на берегу 10 дней.

Лорд Эффингем в восточном костюме, предположительно, на Лемносе в 1770 г. Гравированный портрет, Англия

[13/]24 августа небольшой дождь, но после этого очень жарко. Нет шкур [для защиты укрытий], нет огня с батарей, а могли бы этим утром штурмовать замок. Пополудни добыли три шкуры и несколько инструментов.

[14/]25 августа. С трех до восьми шел дождь, с рассветом начали трудиться над блиндажом, который мы закончили к полудню и оставили сушить. Раздобыли еще 6 шкур. Ночью отправились на скалу. Сильная перестрелка.

Воскресенье [15/]26‐е. Был большой праздник [Успенья Богородицы, 15 августа по ст. ст.], греки ожидали вылазки, однако неприятель выпалил только несколько раз в большую церковь, но ядра не причинили вреда, хотя это было в отместку за нашу атаку на них прошлой ночью. Этой ночью, когда шли на скалу, мы получили странное послание от графа Войновича [Ивана Васильевича] с призывом этого не делать. Но мы все-таки пошли и нашли его и всех его людей в темных одеждах, чтобы неприятель их не увидел. Этой ночью загорелся дом возле его квартиры.

Понедельник [16/]27 августа. Шевалье [Эффингем?] поднялся на борт к графу Орлову узнать, его ли то были приказы, чтобы мы не ходили на скалу, и чтобы сообщить о произошедшем прошлой ночью. Пополудни он вернулся к обеду и привез небольшую мортиру.

[17/]28 августа. Проверяли укрытия, но шкур было только три, к тому же были взяты шкуры слишком молодых животных. Старались установить мортиру.

29 августа

30 августа ничего не делали

[19/]30 августа командор Грейг увидел пробные выстрелы мортирки, но гранаты были слишком малы и, пущенные от позиций склавонцев (Sclavonian post), не принесли бы никакой пользы.

31 августа

1 сентября ничего не сделано

2

[23 августа/]3 сентября кучка турок купалась в море около нижней бреши, 10 или 11 из них были убиты выстрелом картечью из 24-фунтовой пушки.

[24 августа/]4 сентября. Кинсли и я купались в реке и услышали очень беспорядочную ружейную пальбу, мы со всех ног поспешили к городу, ожидая, что неприятель сделал вылазку, но с удовлетворением обнаружили, что это имелся в виду салют после получения известия о полной победе, одержанной графом Румянцевым[681].

[25 августа/]5 сентября. Отправились на обед к графу Орлову на фрегат «St. Paul». Кинсли сказал мне, когда мы возвращались домой, что английские моряки* просили его предложить мне повести их на одну из брешей.

[Приписано на поле:] *Около 40 английских моряков, которые управляли фрегатом «St. Paul», купленным графом в Ливорно*[682].

[26 августа/]6 сентября. Отправился на фрегат «St. Paul», чтобы услышать это предложение от них самих, и пообещал передать его графу Орлову с планом атаки.

[27 августа/]7 сентября. Сообщил адмиралу Грейгу свой план на апробацию, а именно, чтобы мы, англичане, были бы поддержаны не более чем 100 греческими волонтерами, за которыми пойдут 200 русских. Он посчитал это правильным.

Этой ночью греки предприняли ложную атаку. Кинсли и я были при нижней бреши, которая казалась незащищенной, но греки на албанском посту не стали с нами пробовать прорваться вглубь.

То было хорошим событием, так как у нас была прекрасная возможность увидеть, где неприятель более всего настороже.

[28 августа/]8 сентября. Адъютант прибыл от графа Орлова, ведя под уздцы лошадь. Он передал пожелание графа, чтобы я прибыл прямо к нему. Я был расстроен, увидев, что среди моряков возникли волнения из‐за опасений, что их принудят служить под российским флагом. Я объяснил им, что никто не намеревается нарушить контракт, они пообещали сохранять спокойствие до того, как следующее судно отправится в Ливорно, тогда, согласно статьям контракта, они все должны быть уволены.

Я сообщил графу Орлову об их предложении и о моем желании соответствовать ему. Он заверил меня, что если крепость не сдастся вскоре из‐за недостатка припасов, что, как он верил, и станет причиной капитуляции, мы сможем получить при атаке the post of honour[683].

[29 августа/]9 сентября. Прибыл фрегат «Африка» из эскадры адмирала Элфинстона, сопровождая секретаря французского посла из Константинополя.

[30 августа/]10 сентября. Праздник св. Александра Невского.

[31 августа/]11 сентября. Переговоры с неприятелем. Я поднялся к воротам и имел возможность рассмотреть подход к верхней бреши, которую я посчитал более пригодной и, может быть, более подходящей для атаки, чем она казалась, так как эта брешь, если будет захвачена, окажется ключевой.

12 сентября

13 ничего не произошло

Взял давно болевшего мистера Стейплтона на борт «Африки». В этот день в лагере была поставлена хорошая полевая часовня.

[3/]14 сентября. Прибыл адмирал Грейг и ужинал с нами в лагере.

[4/]15 сентября. Люди капитана Шрива[684]* пишут Кинсли, выражая желание идти на брешь вместе с другими англичанами.

[На поле приписано:] *Еще один фрегат, купленный графом и укомплектованный англичанами; капитан раньше был и после [контракта с Орловым] оставался шкипером (master) английского военного корабля*.

[5/]16 сентября. Годовщина взятия Квебека[685]. Все англичане обедали с нами.

NB Мастер Панайота вполне обрусел (russified).

17 сентября

18 ничего не произошло

19

[9/]20 сентября. Увидел графа Войновича*, готовящего туркам ловушку. [На поле комментарий Элфинстона:] *Граф Войнович был греческим дворянином, в большом фаворе у графов [т. е. Орловых], он покинул турок. Его брат командовал фрегатом «Слава»[686]*.

[10/]21 сентября. Отправил ему [т. е. И. В. Войновичу] мортирку, чтобы поставить на его лилипутскую батарею (Lilliputian battery). Попробовал пройти пешком до другой гавани, но расстояние оказалось слишком большим; вернулся в лагерь поздно.

[11/]22 сентября. Пришел пинк «Св. Павел», его люди произвели некоторые волнения на острове Тассо.

[12/]23 сентября. Ушел в горы, чтобы взять лошадь. Привел хорошую кобылу.

[13/]24 сентября. Обедал с лейтенантом Псаро, несколько офицеров прибыли с бедного «Святослава», от них я узнал, что нет надежды спасти корабль, но люди и большая часть припасов будут сняты.

[14/]25 сентября. Послали команду к западной стороне форта, чтобы не позволить неприятелю набирать воду, как он всегда делал. Когда турки вышли, произошла перестрелка и несколько турок были убиты, с нашей стороны один был убит, а 12 ранены. Панайота принес новости, что неприятель вышел из Дарданелл, но это сейчас маловероятно.

26 сентября

27 ничего не произошло

[16/]27 сентября. Адмирал Элфинстон прибыл к графу с рапортом о потере корабля. В 2 часа пополудни он отошел в другую гавань.

[17/]28 сентября. Отправился в Порто-Мудро увидеть адмирала Элфинстона, на закате увидел его бот, подошедший и поднятый на борт к адмиралу Спиридову. В 9 часов он вступил на борт к адмиралу Грейгу и после ужина вернулся на «Не Тронь Меня», стоявший при входе в порт.

[18/]29 сентября. Я сообщил адмиралу Элфинстону о беспокойстве, в котором находились все русские, опасаясь разрыва отношений с Францией, и об их попытках возложить всю вину на него за остановку [французского] корабля в Дарданеллах. Рассказал ему подробно историю с фрегатом «St. Paul» и его призом, и где он мог бы получить более надежные сведения. Вернулся на греческой лодке на борт к адмиралу Грейгу и узнал еще о предательстве офицеров Элфинстона.

[19/]30 сентября. Вернулся из Порто-Мудро в лагерь. Тем вечером разразилась серьезная ссора между капитаном Паркманом[687] и О’Нилом. Граф просил меня приказать им отправляться в Порто-Мудро.

[20 сентября/]1 октября. Празднование Дня рождения Его императорского высочества великого князя.

[21 сентября/]2 октября. Переговоры с турками и после полудня вторые. Я узнал, что они хотят выйти с почетом. На это не будет дано согласие, но я не знал ответа графа.

[22 сентября/]3 октября. Ничего не происходило.

[23 сентября/]4 октября. Турки пришли в расположение графа Войновича, чтобы капитулировать.

[24 сентября/]5 октября. Условия были утверждены. Турки дали 10 заложников, выдвинув условие, что они останутся в крепости до тех пор, пока суда не будут готовы перевозить их, и что они должны выйти из защищенных северо-западных ворот, и чтобы их женщин нельзя было увидеть.

[25 сентября/]6 октября. В этот день в 3 часа пополудни, наблюдая за тем, как сворачивают палатки, я отправился в лагерь осведомиться, что происходит, и мне сообщили, что прибыл значительный отряд турок и что нам было приказано отступать, если они будут продвигаться[688]. Около шести часов я услышал, что англичане, которых послали в Мудро, возвращаются. С этим я отправился к графу на борт попросить для них оружия, чтобы я мог идти навстречу неприятелю в горы и оценить его численность, она, как страшились многие офицеры, достигала трех тысяч, тогда как у нас были очень надежные данные, что они спустились на берег не более чем с двадцати маленьких судов (settees) или фелук, и в этом случае было едва ли возможно, чтобы их численность достигала тысячи. Помимо этого они не могли иметь ни пушек, ни припасов больше, чем помещалось в их сумках. Его сиятельство ответил, что согласно только что полученному письму их было всего несколько человек разбойников, которые взяли четверых крестьян и несколько овец.

Я навестил графа Войновича в 7 часов, нашел его с заложниками и сообщил ему услышанное. Он сказал, что надеется, что это так, но у него имеются другие сведения, и ему представляется, что их около 700 или 800 человек, которые, как он ожидал, подойдут насколько возможно близко, чтобы попробовать прорваться в крепость, если они смогут захватить любой из наших постов, или если за греками не будет крепкого наблюдения и если их не заставить оставаться на своих постах. Возвратившись домой и приказав подать ужин, как будто ничего не произошло, мы заставили греков с нашей позиции (quarter) вернуться, и большинство албанцев сделали то же самое. Склавонцы и не покидали своих постов. Около полуночи, уже устроившись на ночлег, я встревожился от того, что в крепости был зажжен большой сигнальный костер, но, не слыша более ничего, я опять улегся.

[26 сентября/]7 октября. В половине первого я был разбужен, и мне сказали, что городок полностью оставлен всеми кроме нас, так что мы, всего лишь шесть англичан, отправились на пост. Регулярные не обратили на нас внимания, сворачивая свои палатки, и там, где мы считали, что они намереваются ожидать неприятеля, мы никого не нашли за исключением нескольких албанцев, направлявшихся к берегу; к ним мы и присоединились.

В 2 часа пришли на берег и обнаружили, что регулярные выстроились на холме, который образует северную точку залива и соединяется с остальной частью острова узким перешейком. С того места, где мы грузились на судно, примерно в четыре часа утра я пошел на последней шлюпке с комендантом (сommandant) и обнаружил, что склавонцы не покинули свой пост до тех пор, пока мы не оставили город. Около 7 часов адмирал Элфинстон поднялся на борт к графу Орлову, он захватил одно из малых судов[689] под крепостью и узнал, что на остров высадились всего лишь 700 человек, но еще столько же находятся в готовности на судах. После полудня отправились к Порто-Мудро, бомбардирскому было приказано сжечь большую турецкую лодку, что они и сделали. Они ее зажгли на небольшом расстоянии от себя с наветренной стороны, и только помощь адмирала Элфинстона спасла их самих от пожара.

Этой ночью страшный шторм, пришедший с севера, отнес нас к острову Эстрада. Мы порвали большую часть наших парусов и были в большей опасности от нашего собственного неведения, чем когда-либо были от турок.

[27 сентября/]8 октября. Ветер немного успокоился, и около полудня мы попробовали пройти под защиту Эстрады, но не смогли удержаться у берега, и нас стало сносить под ветер. Ночью все успокоилось.

[28 сентября/]9 октября. Небольшой северо-западный ветер. Этой ночью вошли в устье залива Порто-Мудро и бросили якорь на 20 саженях глубины.

[29 сентября/]10 октября. В 5 часов сильный ветер. Около 11 часов ветер стал умеренным. Отправился на шлюпке, которая привезла в гавань секретаря графа [туда], куда прошлой ночью пришел граф. Подойдя к его кораблю, увидел, что флаг Грейга снимают, а кайзер-флаг устанавливают, и всем лейтенантам дается из-под кайзер-флага сигнал. В полдень подошла одна из лодок Элфинстона, и я на ней отправился на «Не Тронь Меня», который оказался пришвартованным в верхней части гавани. Пополудни был объявлен приказ из-под кайзер-флага, что все капитаны эскадры Элфинстона должны перейти под команду адмирала Спиридова, этим граф Орлов от своего имени нарушил слово императрицы. Слышал, что граф направляется в Ливорно [здесь заканчивается повествование, очевидно, лорда Эффингема].

В пятницу [17/]28 [сентября] снялись с якоря и направились из Порто-Мудро, чтобы соединиться с моей [т. е. Джона Элфинстона] эскадрой; до темноты увидели ее и остов «Святослава». Направились к Митилини, но до рассвета начался сильный северо-восточный ветер, и течение сильно сносило под ветер. К утру воскресенья мы едва смогли подойти к юго-восточной оконечности Лемноса ко входу на внешний рейд, где ветер продолжал дуть с такой силой, что заставил нас спустить наши нижние реи*.

[На поле вставка:] *Я послал следующее письмо графу Алексею Орлову:

«Не Тронь Меня» при юго-восточной оконечности (SE point) Лемноса. 19 сентября 1770 г. ст. ст.

В день, когда я покинул Вашу светлость, я бросил якорь при входе в гавань Мудро и, не получив никаких приказов, вышел вчера вечером, но из‐за силы течений и ветров едва смог добраться до того места, где все сейчас находятся. Я отправлюсь в первый же момент, когда ветер позволит, но если форт будет держаться дольше, чем я надеюсь, потребуется обеспечение хлебом. «Не Тронь Меня», пополненный частью людей со «Святослава», имеет хлеба не больше чем на 12 дней. Я также хочу заметить Вашему сиятельству, что эскадра Ее императорского величества под моей командой уже пять месяцев не имеет никакой возможности для проверки такелажа и прочего, и надводная часть (upper works) кораблей дает течь и прогнила. Поэтому совершенно необходимо до начала дождей, чтобы каждый корабль был проконопачен и очищен, как только дела службы это позволят. И мы сможем выполнить это, повалив один корабль за другим. Имею честь оставаться с почтением преданный и покорный слуга Вашего сиятельства

Д. Э.*

В тот же день [17/28 сентября 1770 г.] пришел [фрегат] «Надежда» и встал с нами на якорь. Как сообщил капитан, они прибыли с поста (я приказывал этому фрегату наблюдать за всем, что происходит между Лемносом и материком), потому что заметили, что приближается большой турецкий корабль (ship of force). Это заставило их тотчас встать под паруса, и они оказались от него на расстоянии ружейного выстрела. Так как они подняли свой флаг, корабль не пожелал остановиться, а они в него не стреляли потому, что все их орудия были привязаны, а течение и ветер сносили их под ветер. Все это заставило их подойти к Лемносу. Через час после того, как показался «Ростислав» с графом Федором Орловым на борту, [фрегат «Надежда»] стал на якорь с внешней от нас стороны. Поскольку они вовремя не убрали парусов, они не смогли зацепиться на якорях, пока не положили свой запасной становой якорь (sheet anchor); а два якоря они потеряли около Имброса, когда их снесло течением.

Как только смог, я отправил шлюпку с офицером передать мое приветствие графу Федору и узнать, могу ли я чем-то услужить. Вскоре после того, как офицер поднялся на борт, я увидел шлюпку, отходящую от «Ростислава», она направлялась на ветре к берегу и высадила графа Орлова, который должен был провести весьма неприятную ночь в промокшем платье в пещере на скале. Это полное доказательство того, как он испугался, что покинул комфортабельный корабль при угрозе для его жизни и жизни его людей, которые, как я узнал позднее, едва не сделали то же самое.

Погода стала улучшаться, и поэтому мы отправили больных на берег с письмом к адмиралу Спиридову, так как у нас на борту находились 700 человек.

[На поле приписано:] *Адмиралу Спиридову. «Не Тронь Меня» при юго-восточной точке Лемноса. 21 сентября ст. ст. 1770 г.

Сэр,

Имею честь сообщить Вам, что после принятия на борт людей со «Святослава» корабль Ее императорского величества «Не Тронь Меня» имеет запас хлеба для команды не более чем на 10 дней. Поэтому, если форт продержится значительно дольше и будет надобность в моем пребывании в море и дольше, я прошу пополнить мой запас хлеба. Я бы также рад был узнать, смогу ли я отправить моих больных на берег, многие сделались нездоровы, так как недавно испытали большое напряжение сил и усталость. Также, если мы будем вынуждены продолжать здесь находиться, мы испытываем большую нужду в свежем мясе. Имею честь оставаться послушным слугой Вашего превосходительства

Д. Э.

Я получил ответ на это письмо, которое было переведено в отдельной книге, как и все письма и публичные приказы адмирала Спиридова. Эта книга стала мне недоступна, [зачеркнуто:] *ее забрали у меня*, после того как я приехал в Санкт-Петербург. Поэтому об их содержании читатель сможет лишь догадаться по моим ответам:

Адмиралу Спиридову

«Не Тронь Меня» при северо-восточной оконечности Лемноса, 24 сентября ст. ст. 1770 г.

Сэр,

Я имел удовольствие получить письмо Вашего превосходительства от 22 сентября и очень обязан Вам за свежие продукты, которые Вы нам послали. Согласно договоренности с Вашим превосходительством я отправил больных на берег с одним подлекарем и со списком людей. Не в моей власти удовлетворить Ваше превосходительство лекарствами, так как то малое количество, что было спасено со «Святослава», сильно испорчено соленой водой. Я также послал от морских солдат капитана господина Куломзина из эскадры Вашего превосходительства. Я заплатил ему порционные деньги до января 1771 г., так как он очень нуждался, но не жалованье, так как я не понимал правильно, сколько ему причитается. Пинк «Св. Павел» сорвало с якорей, где он стоял около остова «Святослава», и его не видели с тех пор, так как то было вечером, когда они то ли отрубили якорь, то ли сорвались с якоря. Эти сведения привезены капитан-лейтенантом Козляниновым. 19 августа я сообщил его сиятельству графу Алексею Орлову о количестве хлеба, которое имел в эскадре под моей командой, это был двухмесячный запас, и что мне понадобится 5600 пудов сухарей на 6 месяцев, или 1 фунт в день на человека, а вся моя эскадра имела только то количество, которое покрывало бы 2/3 потребности, но с 4 сентября им выдается только 5 фунтов на неделю на человека, что, безусловно, слишком мало. В особенности для русских моряков, привыкших к большому количеству хлеба, хотя для английской службы обычное дело иметь такой паек.

«Саратов» имеет от меня приказ распределить имеющийся у них хлеб поровну с «Надеждой» и «Африкой» пропорционально их экипажам. Пинк «Св. Павел» имеет на борту 80 человек и хлеба не более чем на 10–12 дней. [Фрегат] «Надежда» пришел и встал на якорь возле нас, его снесло с его поста, и у него на борту есть английская мука, из которой можно испечь хлеб, пока этот фрегат чинят, а починка ему очень нужна.

Я имею честь оставаться преданным слугой Вашего превосходительства

Д. Э.*

[Продолжение основного текста]

[25 сентября/]6 октября. В 11 часов утра граф Федор прислал ко мне капитана Булгакова[690] с бомбардирского судна с сообщением, что крепость капитулировала, и просил, чтобы я как можно скорее шел на помощь его брату графу Алексею с кораблями, которые имел, так как они получили сведения, что несколько сотен турок сошли на берег на противоположной стороне острова с намерением атаковать его брата. Я тотчас отдал приказ своему кораблю поднять паруса и чтобы «Ростислав» и «Надежда» следовали за мной. Пока мы вставали под паруса, мы наблюдали, как адмирал Спиридов и Грейг на всех кораблях поднимали стеньги и реи, и я ожидал, что вскоре после сигнала к отплытию, который они дали, они намереваются выходить, но до того, как мы потеряли их из виду, они убрали марсели и оставались на одном якоре. Я не знал, что и подумать относительно этого их маневра, так как неприятель не мог причинить вреда их кораблям. Действительно, я недолго оставался в удивлении, и вскоре я уже не удивлялся ничему, что они делали.

Мы шли на всех парусах, и я выпустил приказ спустить на берег 300 человек морской пехоты и 200 матросов на помощь графу, если он в них будет нуждаться. Мы подошли к крепости и заливу, где находился граф. Около часа ночи встали на якорь и вывесили три фонаря на моей грот-марса-рее, чтобы граф понял, что мы пришли к нему на помощь; я приказал спустить шлюпку, чтобы свезти моего капитан-лейтенанта на берег с письмом к графу, сообщить о нашем приходе и получить его команды*.

[Приписано на полях:] *«Не Тронь Меня». 25 сентября ст. ст. 1770 г. Полночь при форте на Лемносе

Графу Алексею Орлову

В 11 утра я получил послание брата Вашего сиятельства графа Федора, которое мне привез капитан Булгаков, для чего имею честь отправиться к Вам и ожидать команд Вашего сиятельства. «Ростислав» и «Надежда» также идут к Вам на помощь. Когда мы проходили Порто-Мудро, я видел, что адмирал Спиридов и Грейг поднимали реи и стеньги, освобождали марсели и дали сигнал сниматься. Имею честь оставаться покорным слугой Вашего сиятельства

Д. Э.*

Но в тот момент, как шлюпка оказалась уже на воде, мы увидели маленькое судно, которое огибало ту часть острова, где высадился неприятель. К этому судну тотчас была направлена шлюпка. Стояла очень темная ночь, и шлюпка застала их врасплох. Это оказалось одно из греческих судов, которые высадили турок, и [на судне] признались, что их использовали насильно, что они высадили около 600–700 человек, но пушек у них не было, а пороха и пуль было не больше, чем каждый мог унести на себе. Я приказал их патрону (patron) отправиться на шлюпке с моим капитан-лейтенантом с сообщением к графу Орлову и собирался послать «Надежду», как только я получу ответ от графа, чтобы отрезать отступление неприятелю, а также последовать туда же самому. Но неприятель этого не боялся, потому что, как только турки высадились, две полугалеры, которые командовали греческими судами, исчезли, а патронам греческих судов было велено отправляться куда пожелают.

Мой капитан-лейтенант вернулся до рассвета и сообщил мне, что он [граф А. Орлов] собирается погрузить всех на корабли, как только рассветет, и он хотел, чтобы я принял 200 солдат на борт моего корабля и сколько можно еще на два других корабля и послал для этой цели все мои шлюпки. Я немедленно отдал такие приказы. Когда занимался день, я отправился к графу. Когда я приближался к гавани, где он находился, я встретил три судна, выходящие из этой гавани, чтобы вывезти турок из крепости, как было оговорено в статьях о капитуляции. Когда одно из них проходило мимо нас, я предположил, что они наполнены войсками, но все были в таком смятении, что забыли отменить приказы для этих судов, хотя в этих судах была настоящая нужда, чтобы перевозить бедных греков и склавонцев с их женами и детьми, которые после моего входа в гавань карабкались на все, что могло плыть.

Как только я поднялся на борт к графу, я нашел его на квартердеке наблюдающим за турками, которые вышли из форта и палили в стремительно отступавших русских, и некоторые из их пуль достигали графского корабля, с которого пробовали вернуть им их комплименты выстрелами шрапнелью. Бомбардирскому было приказано бросить несколько снарядов. Когда мы встали в темноте на якорь, я заметил, что корабли лежали слишком далеко от берега, что продлит погрузку, и сообщил об этом графу, который потребовал, чтобы я вернулся на борт и подвел корабли ближе к берегу. Но к тому времени, как я поднялся на борт, я увидел, что граф готовится к отходу, и большая часть войск уже была посажена.

Граф приказал зажечь большой турецкий каик, чтобы он не попал в руки турок, и это сделали, но на ветре каик дрейфовал к ним самим и был близко к бомбардирскому, что заставило графа поспешить с выходом из гавани в большом смущении. Поняв всю опасность сложившегося положения, я немедленно отправил все шлюпки, что мог, оттянуть фрегат от горящего судна, и этого времени было достаточно, чтобы спасти бомбардирский. Им обоим повезло, что горящее судно оказалось в этот момент примерно на два фута на мели. Прошло едва ли 2 минуты, как оно снова оказалось на плаву и доплыло до того места, где прежде стоял бомбадирский. Бомбардирский не мог выйти из гавани до того, как выйдет граф, и не мог отойти подальше, не создавая риска, что они вообще не смогут выйти из гавани, так как гавань была узкой и ветер недостаточным, с порывами. Короче говоря, только Провидение и помощь, с решимостью посланная мною, их и спасли. Но их невежественность помешала им понять опасность, в которую они могли попасть, до самого момента, пока эта опасность не наступила.

Как только граф вышел из гавани и собрался идти к Порто-Мудро, а бомбардирский [«Гром»] был в безопасности и тоже выходил, я дал сигнал сниматься, взял все корабли в свой конвой и сообщил все необходимые сигналы. До темноты мы почти добрались до рейда, ведущего к Порто-Мудро, но ветер весьма усилился и, хотя каждый корабль и меньшие суда подняли все паруса, сколько могли (у нас все до последнего матроса не могли бы лучше работать!), до места якорной стоянки сумели добраться только несколько маленьких судов, которые могли держаться близко к берегу. Наступала ночь, и я уменьшил паруса, а чтобы граф подошел к нам до ночи, я поставил три огня как главнокомандующий. Надеясь держаться на спокойной воде, мы подошли к подветренной стороне острова, и к рассвету оказалось, что нас снесло ближе к острову Эстрада, чем к Лемносу, и мы потеряли из вида все корабли, кроме «Ростислава», который был около лиги впереди от нас с подветренной стороны. Течение так быстро сносило нас под ветер, что нам пришлось совершить несколько маневров до того, как мы смогли обогнуть восточную оконечность Эстрады.

Как только мы ушли от острова, я понял, что мы напрасно пытаемся добраться до Лемноса и также оказались слишком далеко под ветром, чтобы добраться до острова Тассо. Гнилой корабль, офицеры и команды, доведенные до отчаяния, только четырехдневный запас хлеба и 750 человек на борту!

Я вынужден был просить помощи у моего греческого лоцмана, и он посоветовал мне остров Скирос как безопасную гавань, годную также, чтобы построить печи и испечь хлеб из оставшейся у нас муки. Соответственно, рассудив, мы отправились и меньше чем через два часа увидели остров и ожидали подойти до ночи, но в это время ветер переменился и сделался почти полный штиль; это заставило меня изменить мои намерения и еще раз попробовать добраться до Тассо или Лемноса, а так как течения зависели от силы ветров, мы вскоре обнаружили явно благоприятную для нас перемену, и [29 сентября/]9 октября мы вошли в гавань Порто-Мудро. Как только мы вошли в эту гавань, мы салютовали «Европе», флагманскому кораблю адмирала Спиридова, и прошли мимо кораблей всей его эскадры, которые стояли на одном якоре. Мы встали перед ними и сразу же бросили якорь там, где я намеревался поставить всю мою эскадру по прибытии кораблей. «Надежда» и все малые суда пришли раньше нас, но графа [Алексея Орлова] на фрегате «St. Paul» и корабля «Ростислав» [с графом Федором Орловым] все еще не было видно, только к ночи они появились на рейде. Едва мы бросили якорь, как увидели отряд неприятеля из 600–700 человек, марширующий вниз к берегу на противоположной стороне от места стоянки нашего флота и от городка Мудро.

Они преспокойно уселись, наблюдая за нами, и развлекались.

После такого бесстыдного оскорбления адмирал Спиридов приказал двум фелукам с несколькими полакрами бросить якорь у берега, чтобы помешать их отдыху, и когда в них стали стрелять, они ретировались за пределы досягаемости выстрела, а потом стали забавляться, сбегая вниз к берегу и выстреливая по одному разу в оба судна до тех пор, пока ночная темнота не положила конец их диверсии.

Граф [Орлов] покинул фрегат и ночью поднялся на борт к контр-адмиралу Грейгу. И так как мое намерение оставаться здесь на зиму было и заметно, и хорошо известно, были проведены переговоры с несколькими людьми, каким образом этому помешать.

На следующее утро в 8 часов с крюйс-бом-брам-стеньги был спущен флаг адмирала Грейга и поднят флаг лорда верховного адмирала [или кайзер-флаг] с сигналом всем лейтенантам [прибыть за приказами]. Они вернулись с приказами.

[Помета: «вставить приказы»; но текста приказов нет][691].

Оказавшись со своим кораблем в столь замечательной гавани, лучше которой и не найти во всем Средиземноморье (не исключая даже Маона), с островком внутри, имеющим источники воды, на котором можно было разместить все наши орудия, припасы и больных, я намеревался килевать те суда, которые более всего требовали починки, и кренговать (a parliament heal)[692] другие. Я собрал конопатчиков, чтобы проконопатить надводную часть, так как едва ли был хоть один шов, который не протекал. Теперь же стало известно, что граф с адмиралом Грейгом, с кораблем «Родос», который имел течь, намереваются идти сначала на Парос, чтобы разведать этот остров для зимовки флота, а оттуда в Ливорно; что адмирал Спиридов, которому по последнему приказу должны были подчиняться все капитаны, собирался покинуть Лемнос и отправиться на Тассо, чтобы раздобыть грот-мачту и бушприт для корабля «Три Святителя». Думали, что из‐за жалоб на грот-мачту, которая пострадала при Чесме на корабле адмирала Грейга «Трех Иерархов», и этот корабль также пойдет на Тассо, особенно потому, что там мачту можно было достать за меньшие средства. И хотя этот корабль не слишком сильно пострадал, они рискнули зимним переходом, только потом килевали «Трех Иерархов» в Портоферрайро и заказали сделать новую [мачту] за большие деньги на Менорке (настоящие русские экономия и дальновидность!).

Пока мы запасались водой и лесом и делили испеченный ими хлеб, чтобы мы могли покинуть островок в столь замечательной гавани, мы на исходе дня были встревожены звуками ружейной пальбы поблизости от Порто-Мудро, где находились наши печи. Наш редут был атакован тем же отрядом из 600–700 человек, который «развлекал» нас несколько дней назад. Когда стало рассветать, пальба усилилась, и город был зажжен в нескольких местах большим количеством дров, которые [подчиненные адмирала Спиридова] приобрели и положили справа от редута вместо того, чтобы держать дрова на острове.

Я наблюдал, как бедные склавонцы – около 2000 человек – с женами и детьми, застигнутые атакой врасплох, бросаются в воду, пытаясь спастись на маленьких суденышках и лодках, стоявших около городка, и что неприятель может скоро занять редут, хотя его очень хорошо защищали несколько российских морских солдат и греков.

Так как по своей дерзости эта горстка врагов, обойдя вокруг мыса гавани, полностью оказалась в нашей власти, я ожидал с нетерпением, что будут приняты какие-нибудь меры, чтобы помочь беднягам [склавонцам] на берегу, или высадить на берег достаточные силы, чтобы отрезать неприятеля. Но жестокость графа Орлова была такова, что ничего не было предпринято, чтобы помочь этим людям [склавонцам], которые покинули свою землю, свои дома и чьи жены с детьми шли по пояс вброд, заклиная о помощи[693].

Граф Эффингем, который был со мной с того дня, как граф [Орлов] прибыл в гавань, сразу вооружился, как только услышал стрельбу, не сомневаясь, что каждый, кто способен взять оружие, получит приказ сойти на сушу. Милорд настоятельно просил, чтобы я позволил ему сойти на берег, чтобы помочь грекам, но так как я видел, что опасность слишком велика и никакой славы без достаточной поддержки не добыть, я не хотел позволить милорду пойти, если только не будет приказа отправить регулярные силы. Так как каждое мгновенье мне казалось вечностью до тех пор, пока что-то не будет сделано, чтобы помочь этим многострадальным людям, я сначала приказал находиться в готовности 60 морским солдатам под командой капитана Нижегородова[694], который, нужно отдать ему справедливость, и сам просил об этом. Я (не) мог более сдерживаться, и хотя я был лишен полномочий, видя безнадежное положение этих преданных греков, я отправил морских солдат на берег, и их прибытие подняло упавшие было чувства тех, кто оставался на берегу. В тот момент, когда эти солдаты ворвались на редут, неприятель отступил, сделав свое дело (сжег печи и зажег город во многих местах), оставляя за собой от 60 до 70 своих человек убитыми, а с нашей стороны около ста, помимо 22 женщин и детей, так как турки и склавонцы не дают пощады и не просят о ней*.

[На поле приписано:] *После того как была получена поддержка в 60 человек морской пехоты, неприятеля преследовали около двух миль за городом на виду у всего флота, который был в силах высадить от 600–700 до 1200 (при необходимости) человек на мыс гавани и отрезать неприятеля и в то же время направить 200 человек в город, чтобы усилить греков, дабы они перехватали всех турок. Но ничего даже не попробовали сделать, потому что я это предложил. Я позднее узнал, что гуманный и доблестный граф был недоволен тем, что солдатская команда была отправлена на помощь несчастным женщинам и детям, которых я видел стоящими по грудь в воде с детьми на руках и молящими о защите.*

Последние [склавонцы] преследовали неприятеля около двух миль за городом. Турки заманивали преследующих за собой, но те весьма благоразумно от этого воздержались, не находя поддержки у своих русских друзей. Но с этого момента склавонцы почувствовали отвращение и, как могли скорее, покинули это место с едва ли достаточным количеством продовольствия, чтобы добраться до Пароса. Они намеревались добраться до Пароса, зная план графа, [туда отправляющегося], прибыли на Парос до него и на острове забрали все до того, как он там оказался.

С ними было более 20 человек тяжело раненных саблями, и они обратились ко мне за лекарями, с помощью которых раны вскоре были залечены*. [На поле приписано:] *Картина была слишком трогательной, и любой не лишенный человечности не мог бы наблюдать ее без сострадания.*

Все корабли готовились покинуть прекрасную гавань Лемноса и оставить горстке турецких разбойников в полное владение столь прекрасный остров, чья близость к Дарданеллам могла бы стать единственной целью, чтобы им овладеть. Если бы они там оставались, они могли бы очистить и отремонтировать большие корабли и вооружить все греческие суда и фрегаты, и с ними могли бы опечалить Константинополь, мешая всем поставкам провизии, а кроме того, проводя здесь учения офицеров и рядовых, они могли бы сохранить их здоровыми.

30 сентября[/11 октября] 1770 г. я отправил графу Орлову следующее письмо:

«Не Тронь Меня» в Порто-Мудро.

Имею честь отправить Вашему сиятельству сведения о запасе провизии эскадры Ее императорского величества под моей командой по состоянию на третье число настоящего месяца. С этого времени я не имел возможности собрать более точные данные, а что касается хлеба, то его будет значительно меньше, чем указано в том списке, потому что у меня на борту теперь больше людей. Имею честь оставаться.

Д. Э.

Хотя они собирались уйти сразу, как только будут готовы, из их действий казалось, что они опасаются нового нападения со стороны турок. Между тем как я несколько раз намекал на опасность, в которой находятся остающиеся суда моей эскадры, поскольку им приходится, бездействуя, стоять на якоре в открытом море, они держали там наши суда до тех пор, пока мы не приготовились отходить на Тассо, и тогда эти суда получили приказы соединиться с нами.

Капитаны «Не Тронь Меня» и «Надежды», обнаружив, что они опять идут в море без ремонта, постоянно стращали меня тем, что корабли прогнили и ветхи. Я приказал им опять составить отчет о состоянии корабля и фрегата и отправил их рапорты адмиралу Спиридову, сопроводив следующим письмом:

«Не Тронь Меня», гавань Порто-Мудро. 1 октября ст. ст. 1770 г.

Сэр,

Имею честь послать Вам [рапорты] о состоянии кораблей Ее императорского величества «Не Тронь Меня» и «Надежда», полученные от их капитанов, а также копию последнего приказа, который я давал в соответствии с желанием Вашего превосходительства «Саратову», когда я его оставил к юго-западу от Имброса с «Надеждой», «Африкой» и пинком «Св. Павел». Пинк «Святой Павел» сорвало с якорей, и о нем с тех пор не слышно. Имею честь оставаться [покорным слугой] Вашего превосходительства

Д. Э.

Как я видел на карте острова Тассо, с его рейдами и бухтами, там никакие корабли не могли быть повалены, и, оставленный без тени возможности быть полезным императрице, без кораблей, [осознав,] что во мне нет никакой надобности, я написал следующее письмо графу Орлову:

«Не Тронь Меня». 1[/13] октября 1770 г.

Сэр,

Поскольку корабль Ее императорского величества «Не Тронь Меня», на котором развевается мой флаг, не в состоянии совершать крейсерство зимой (поскольку эта гавань должна быть оставлена) и должен быть отправлен в какой-нибудь безопасный порт, так как, если этого вскорости не сделать, то будет великий риск до следующей весны, и согласно настоящей диспозиции и разлучению кораблей, я не вижу возможностей для крейсерства. Поэтому я желал бы проследовать в Порт-Маон с кораблями моей эскадры и с любыми другими, которые Ваше сиятельство сочтет необходимым отправить со мною, там они могут быть более проворно и лучше починены, к тому же дешевле, чем где-либо еще.

Имею честь оставаться покорным слугой Вашего сиятельства

Д. Э.

Это письмо не возымело никакого эффекта, чтобы изменить их предполагаемый план. Граф на корабле адмирала Грейга, его брат Федор на «Ростиславе», «Родос» с капитаном Крузом, бомбардирский [«Гром»] и два греческих фрегата были теперь готовы отправиться к Паросу и оттуда в Ливорно [зачеркнуто:] *и праздновать триумф во славу их великой победы[695].*

Но до их отплытия я получил приказ доставить отчет об оставшихся казенных деньгах, а этот приказ я очень хотел исполнить[696]. Я отправил отчет со следующим письмом и был весьма удовлетворен, найдя, что суммы в отчете полностью сходились, ни на один дукат не меньше и не больше:

«Не Тронь Меня» в гавани Порто Мудро. 3 октября ст. ст. 1770 г.

Сэр,

Остаток наличности казенных денег указан на полях*, а также некоторые суммы, выданные соответствующим капитанам на случай разлучения с указанием имени каждого корабля. Мне представляется, что очень мало из этих средств было [капитанами] израсходовано. Не в моей власти обеспечить «Родос» необходимыми медикаментами, поскольку их нет у меня на борту в таком количестве. Имею честь оставаться

Д. Э.

Графу Алексею Орлову.

[На полях:] *[Осталось:]

6770 дукатов

фунты стерлингов: 32 фунта 11 шиллингов 7 пенсов

882 [Rix] доллара

[Роздано на корабли] Rix dollars:

1500 «Святослав»

1500 «Саратов»

1000 «Не Тронь Меня»

1000 «Надежда»

1000 «Африка»*

«Родос», казалось, столь же нуждается в плотниках и конопатчиках, как и в лекарствах, поскольку они должны были все время держать в работе одну помпу. Они простояли здесь три месяца, не предприняв попыток остановить течь, хотя уходили [в плавание] поздней осенью. Я бы рад был подняться туда на борт осмотреть единственный корабль неприятеля, сохраненный в Чесменском бою, но воздержался от этого из‐за того, что услышал об отвратительном состоянии, в котором он находился с того момента, как попал в руки русским. Команда износилась от усталости, нечистоты и бездействия капитана и офицеров, люди выглядели как призраки. Корабль вонял так отвратительно, что когда ветер дул с его стороны, то шлюпка, шедшая за ним, его учуяла бы на расстоянии кабельтова[697].

На самом деле остальные суда тоже были не без несносного запаха от галс-клампа до клотика, они были до самой ватерлинии желто-белыми в потеках мочи и борта им не скоблили и не смолили с самого отбытия из России.

С того времени как граф оставил крепость, когда я пошел к нему на помощь, у меня так разыгралась подагра в пятке, что я охромел. Но утром того дня, когда с кораблями, уходившими на Парос, граф готовился к отплытию, мы с лордом Эффингемом отправились с ним проститься. Я хотел узнать от графа [Орлова], могу ли я написать своевременно в Ирландию относительно солонины, которая вскоре понадобится, а также выяснить, как пополнить запас хлеба. Он сказал, что с поставками продовольствия его подвели, но он напишет относительно солонины, и должен вернуться назад к нам очень скоро после посещения Пароса[698]. Мы с лордом Эффингемом попрощались с графом и вернулись на «Не Тронь Меня».

После отъезда графа адмирал Спиридов, казалось, очень спешил с отправкой флота. Палатки, в которых находились больные на острове в гавани, было приказано сложить, а все дрова, которые невозможно было погрузить на корабли, – сжечь. Испеченный хлеб был распределен на корабли, но его хватило бы только на месяц.

[5/]16 [октября] адмирал Спиридов дал сигнал подготовиться к отправке, и на следующий день последовал приказ сниматься, однако из‐за малого ветра мы опять легли на якорь.

[7/]18 [октября] снялись и верповались из гавани на рейд, или скорее на внешнюю сторону гавани, потому что она была открыта не более чем на 4 румба.

На следующий день мы продолжали верповаться дальше из гавани и [9/]20 вышли на приличную якорную стоянку, где простояли до [14/]25 [октября]. Ветер был встречный.

[15/]26 [октября] весь флот встал под паруса при малом ветре, до темноты мы все вышли из залива по направлению к острову Тассо. Когда рассвело, увидели остров, но при сильном северо-восточном ветре мы не могли его обойти и отправились к подветренной стороне. Шли вдоль острова под Афонской горой с подветренной ее стороны по очень безопасному и широкому проходу. Из-за того, что мы шли под высоким берегом, ветер был очень слабый, что заставило нас встать на якорь, не давая сигналов; здесь мы дрейфовали до второй половины следующего дня.

Этот остров [Тассо] казался покрытым лесом, за исключением редких мест, где выращивались оливы, причем таких оливковых деревьев я никогда не видывал: они достигали двух футов в диаметре и, по всей вероятности, их выращивали много веков. Немного овец, которых мы видели, имели столь же хорошее и густое руно, как у английских овец, эти овцы были намного больше тех, что нам встречались на других островах Архипелага.

Мы забросили перемет и поймали несколько очень хороших рыбин серой кефали, а также рыбу барабулька (surmullet), какую ловят около Плимута.

На всем острове имеется множество алебастра. Покрыт остров толстым слоем богатой рыхлой почвы, пригодной для выращивания всех видов растительности. Даже галька и большие камни в море – из алебастра самой ослепительной белизны. На этом острове любитель добродетелей найдет больше доблестей и простодушия, чем ныне осталось на всех прочих островах[699]. Этот остров едва ли посещается любопытствующими, он лежит вне обычных морских путей, а живут здесь не более 500–600 несчастных греков, которых держат, чтобы рубить строевой и мачтовый лес для турецкого флота.

Мы снялись после полудня и прошли близко от берега вокруг острова к рейду, где уже около месяца стоял корабль «Три Святителя» в ожидании грот-мачты и бушприта. Мы оказались в виду этого корабля и «Саратова», которому был дан приказ присоединиться здесь к нам после того, как мы покинули Лемнос.

На следующее утро мы легли на якорь на рейде Тассо, оставив с наружной стороны маленький островок, который прикрывал приемлемый по безопасности рейд, но грунт там не слишком хорош.

Берег напротив того места, где мы встали на якорь, был единственным плоским участком, какой мы видели, он образовывал что-то вроде амфитеатра со славным ручейком превосходной воды, текущим в залив. В этой маленькой долине сохранились более 50 саркофагов от 12 до 14 футов в длину и от 6 до 8 футов в ширину, с греческими надписями, но все они были разбиты и открыты; несколько саркофагов также были найдены в крепости, которая представляет собой огромную груду развалин, часть ее камней была взята, чтобы построить мол, или гавань, пригодную, чтобы принимать самые большие галеры. В то же время без особых проблем гавань могла быть освобождена и приспособлена для приема и килевания 50-пушечного корабля.

Там также находятся остатки крепости, имеющей глубокий сухой ров со стороны острова, с возвышающейся до сих пор квадратной башней, кажется, построенной, чтобы защищать суда, стоящие у мола.

Нет сомнения, что эта крепость была построена много веков назад, ее стены состоят из замечательнейших осколков древностей, из колонн и статуй, разбросанных повсюду в угоду гению или удобству строителя. До того как «Три Святителя» был отправлен, чтобы забрать мачты, я наблюдал за тем, как капитан Хметевский (который был большим ханжой) соорудил баню, найдя много хороших кусков алебастра[700]. Баня была постоянно занята, пока мы там находились. Когда после нашего прибытия о ней объявили, все капитаны и офицеры поспешили на берег со своими священниками, и после некоторых религиозных церемоний все мылись. Потом было такое ликование, поцелуи, объятья и поздравления друг друга по этому случаю, что они, казалось, сошли с ума. Особенно был обласкан капитан, который соорудил баню.

Конечно, это должно было быть большим облегчением для людей, всегда привыкших к очищению, и помимо радости, которую они почувствовали по религиозным соображениям, баня столь же необходима русским, как и их пища[701]. В России баня доступна даже самым ничтожным рабам, поскольку из‐за их климата, пищи или прочего русские по своей природе плодят вшей во всех частях своей кожи, и вши прячутся так глубоко, что, когда они их выискивают друг у друга, они должны вытаскивать их из кожи остроконечным ножом. Поэтому если они по религиозным мотивам или по предписаниям не должны будут отправляться в свои бани, то они будут съедены паразитами. Они ходят [в баню] все вместе без различий пола и возраста и размещаются на лавках голыми один над другим, плотно закрывают двери, чтобы сохранить пар внутри, и после обильного потения, наглотавшись зловоний друг друга, они все выбегают вон и прыгают в холодную воду, которая всегда находится возле общественных бань, а зимой они катаются в снегу[702]. Эти операции, кажется, они должны исполнять по меньшей мере один раз в неделю, а также перед святыми праздниками, особенно перед своими именинами[703].

Но вернемся к операциям флота. Согласно приказам, которые я отдал моей эскадре, все бочонки, кроме смоляных, должны были быть отправлены на берег; следовало приводить в порядок свои корабли и их наружную обшивку. Все конопатчики одновременно должны были находиться на одном корабле. Так как было много лесоматериалов, плотникам (за исключением тех, что работали над изготовлением мачт) было приказано изготовить кницы[704], чтобы усилить «Не Тронь Меня» и «Надежду»; и каждый корабль отправил на берег офицера с необходимым числом людей, чтобы построить печи и перепечь всю имеющуюся муку в хлеб, когда печи будут готовы. Они едва могли печь мягкий хлеб для ежедневного потребления, так как мы были обязаны хранить то небольшое количество сухарей, что мы имели, чтобы с ними пойти на Парос. Там мы имели основание ожидать, что контр-адмирал Елманов, который был на Менорке, испечет хлеб для флота [так!], и он [Елманов] (что было подтверждено по прибытии с Пароса фрегата «St. Paul») привез нам 40 коробок свечей, которые я заказал в Ирландии.

Свечи прибыли в самый критический момент. Адмирал Спиридов приказал весь воск, который найдется на Тассо (которого обычно там бывает предостаточно), собрать для нужд флота, но тем временем пришли несколько французских торговых судов и скупили у местных жителей весь воск. Французы даже имели нахальство просить у адмирала Спиридова пороха, которым он весьма любезно их снабдил. Одно из этих французских судов имело только балласт: его послали шпионить. Капитан этого французского судна превосходно говорил по-английски, и ему почти удалось сманить нескольких англичан, которые служили во флоте. Он предлагал им гинею[705] в день, если они поедут в Константинополь и будут служить туркам против русских. Он бы и преуспел с некоторыми, если бы это не стало известно графу Эффингему, который сообщил об этом мне, когда шлюпка была отправлена за Кейси и лоцманом с «Надежды»[706], которые ушли через остров, чтобы сесть на французский корабль, дрейфовавший за оконечностью острова, где он нам был не виден. Капитан обещал после того, как они побывали в Константинополе с донесениями, прибыть на Парос и взять всех англичан, которые захотят уехать, но он так туда и не добрался, а после того, как он отбыл, было сообщено, что он имел приказ предложить мне стать капудан-пашой – а это второй пост в Турции – с жалованьем в 1800 фунтов стерлингов и подарком в 30 000 цехинов (zequins) за то, чтобы я оставил русских.

Когда корабль адмирала Спиридова «Св. Евстафий» взорвался при Чесме, адмирал потерял свои шифры и не мог без них поддерживать секретную переписку. Поэтому он обратился ко мне, чтобы получить копию моих и чтобы я разрешил Ньюману объяснить его секретарю, как дешифровать корреспонденцию. Поскольку я получил какое-то количество свечей, то, зная, что его эскадра в них сильно нуждалась, я написал ему следующее письмо:

Тассо. «Не Тронь Меня». 9 ноября ст. ст. 1770 г.

Сэр,

Фрегат «St. Paul» привез с собой 40 ящиков свечей, которые я заказал в Ирландии, чтобы их прислали ко мне для нужд эскадры Ее императорского величества, состоящей под моей командой. Я имею честь послать Вашему превосходительству сведения об этом, чтобы Вы могли разделить их, как сочтете нужным.

Я также должен сообщить Вашему превосходительству, что шифры по Вашей просьбе скопированы и при первой удобной возможности я сам передам их Вам в руки. Я был рад вчера услышать, что Вам стало лучше. Имею честь оставаться Вашего превосходительства и проч.

Д. Э.

Его превосходительству адмиралу Спиридову.

Капитан фрегата «St. Paul» Панайота [Панайоти Алексиано] привез нам также сведения, что албанцы и склавонцы, которые так пострадали от турок на Лемносе, прибыли на Парос раньше графа Орлова и наложили тяжелую контрибуцию на жителей Пароса. Помимо этого они отняли у жителей весь домашний скот, какой смогли достать. Он также сообщил, что гавань на Паросе весьма закрытая, что граф Орлов отправился с адмиралом Грейгом в Ливорно и его брат Федор на «Ростиславе» в Мессину, чтобы килевать и обшивать корабль, так как он никогда ранее не был обшит.

Замечание [на поле отмечено, что это marginal note]:

Отправиться туда за помощью было весьма мастерским ходом графов, если учитывать характер отношений двух дворов [русского и Бурбонов], о чем он не мог не знать, но, как мне позднее сообщали, его брат [Федор Орлов] хотел увидеть такое очаровательное место, как Мессина. Этой причины оказалось вполне достаточно, сколько бы при этом ни пострадала служба императрице. Их приняли так, как можно было ожидать, хотя и терпели, что граф [Федор] остановился у английского консула. Им был назначен 60-дневный карантин, и потом, когда один или два человека умерли на борту, были добавлены еще 20 дней карантина[707]. Короче говоря, их там взяли измором – после почти трех месяцев, проведенных там, их обязали покинуть порт, не дав разрешения на свободные сношения с берегом, что заставило их идти на Мальту, где после еще одного карантина им позволили сойти на берег и после шестимесячного отсутствия «Ростислав» привели в пригодное к службе состояние[708]. А если бы граф согласился, когда он покидал Лемнос, с моим прошением и отправил корабли, которые больше всего требовали ремонта, со мной в Маон, их бы отремонтировали за половину того времени и дешевле, и лучше оснастили бы, так что они могли бы скорее продолжать действовать против неприятеля.

До своего отъезда граф оставил приказы адмиралу Спиридову провести военный суд над капитаном Роксбургом за потерю «Святослава»; заседания суда проходили нерегулярно[709], их откладывали, иногда случались перерывы на неделю. Они приказали принести им все судовые журналы, включая журнал английского лоцмана Гордона. [Только] один из членов суда – капитан Борисов – мог хорошо читать по-английски[710], и моему секретарю Ньюману было приказано присутствовать в качестве переводчика. Но я уверен, что его малодушие не позволило бы ему (хотя и под присягой) переводить многие части журнала Гордона, так как некоторые российские офицеры столь сурово были представлены в этом журнале, что бедный переводчик никогда не рискнул бы сказать им правды, не подвергая себя при этом величайшей опасности. Во время заседаний члены суда обратились к адмиралу Спиридову за некоторыми сведениями о Гордоне, и адмирал написал мне. На это я ответил:

Тассо, «Не Тронь Меня» 13 ноября (ст. ст.) 1770 г.

Сэр,

Имею честь отправить вам копию договора, заключенного с мистером Гордоном, копию моих приказов лоцманам, копию письма от мистера Гордона капитану Роксбургу и сведения, представленные мистером Гордоном относительно того, чтó он знает о потере «Святослава», с переводами.

До того как мистер Гордон[711] был принят на службу, меня заверили относительно его способностей, поскольку он был капитаном каперского судна в Архипелаге в прошлую [Семилетнюю] войну, служил также в Английском флоте, но он никогда не доходил на север [Эгейского моря] до Лемноса. Я должен отдать ему должное, сказав, что он очень рассудительный человек и, что очень примечательно, я никогда не слышал ни малейшей на него жалобы ни от одного из русских офицеров. Я также должен сообщить, что после полудня вплоть до момента, когда мы отправились от Имброса, греческого лоцмана на борту не было. Капитан Роксбург пришел ко мне и сказал, что, поскольку не было уверенности в том, когда сможет появиться греческий лоцман, то поскольку капитан-лейтенант Кривцов был на Лемносе, где стоял граф, и был там, когда командовал пинком «Св. Павел», он [Кривцов?] предложил и пожелал взять на себя ответственность за корабль – на это я ответил, что я рад. На основании этого он и нес эту ответственность[712].

Имею честь оставаться, сэр, Вашего превосходительства

Д. Э.

Его превосходительству адмиралу Спиридову.

С тех пор как случайно (accidental) был сожжен Оттоманский флот[713], российские офицеры, думая, что они выше офицеров всех морских держав, начали постепенно относиться к англичанам менее учтиво, кроме случаев опасности, когда они просили их о помощи, а также когда они часто с их кораблями попадали в положение, которое казалось им опасным, и они уступали корабль в руки лоцманов.*

[на поле, зачеркнуто:] *Совершенно ясно, что англичане многое из этого заслужили, так как они бы никогда не уступили российским офицерам ни малейшей заслуги и часто им в лицо говорили об их трусости и непросвещенности (want of civility)*.

Из-за частых ссор меня завалили жалобами, но, когда я начинал расспросы, оказывалось, что виноватые были с обеих сторон. Однако я не мог пройти мимо одной жалобы, которая была подана Кейси, лоцманом с «Надежды», в особенности потому, что все произошло на квартердеке «Не Тронь Меня», где развевался мой флаг. И поскольку формальная жалоба была подана мне в письменном виде, я написал следующее письмо адмиралу Спиридову:

Тассо, «Не Тронь Меня», 20 ноября ст. ст. 1770 г.

Сэр,

Мне жаль обеспокоить Ваше превосходительство делом такого рода, но так как мистер Кейси обратился ко мне за удовлетворением, я посылаю Вашему превосходительству перевод его прошения, а также счет деньгам, взятым капитаном Поливановым у его людей, за что, как мне было сообщено, он, Кейси, был жестоко бит без какого-то повода. Если капитан Поливанов пожаловался бы мне на какое-либо грубое обращение со стороны Кейси, я бы сделал все, что в моих силах, чтобы удовлетворить его соответствующим образом, но я принимаю во внимание, что он требовал сатисфакции от человека, который может пользоваться только одной рукой, поскольку другая у него ранена, а это низко и малодушно; также оскорбительно для меня то, что это происходило на квартердеке, где развевается флаг Ее и[мператорского] в[еличества]. Из проведенного мною расспроса выяснилось, что ссора произошла из‐за воровства. Капитан Бешенцев сказал капитану Поливанову, чтó Кейси прилюдно о нем говорил, это привело Поливанова в такую ярость, что он тотчас побил его, даже не поговорив. И Кейси говорит, что он готов под присягой сообщить, что он видел, как в каюте пересчитывались деньги, и что несколько русских знают, что это факт.

Имею честь оставаться Вашего сиятельства

Д. Э.

Его превосходительству адмиралу Спиридову.

Отправив это письмо, я ожидал, что адмирал Спиридов проведет расспросы, но ничего, насколько мне было известно, не было сделано. Спустя несколько дней я слышал, что стороны пришли к согласию и стали вновь добрыми друзьями. Вскорости Кейси отомстил: когда Поливанов слишком много выпил, он воспользовался своей одной рукой и вернул удары с прибытком, а перед тем как покинуть корабль, он ухитрился добиться от капитана, чтобы тот ему выплатил 20 голландских дукатов: он пригрозил подать на него в суд, если капитан Поливанов когда-нибудь окажется в Англии. Кейси написал расписку об отказе от претензий (как он сказал ему), чем Поливанов был удовлетворен[714].

Задолго до того, как на «Три Святителя» установили новую грот-мачту и бушприт, вся моя эскадра была приведена в настолько хорошее состояние, насколько позволило место пребывания. Мы соответственно ожидали, что должны проследовать к Паросу, так как со всем испеченным хлебом мы имели запас не более чем на 28 дней, а мука вся была израсходована.

Однако адмирал Спиридов сказал, что каждому кораблю необходимо взять с собой сколько возможно морских солдат, чтобы защитить людей на Паросе на случай, если турки сделают десант, – это заняло у нас еще 10 дней. С Пароса между тем пришло судно и привезло адмиралу Спиридову пакет, содержание которого не разглашалось. На следующее утро адмирал Спиридов дал сигнал сниматься с якоря, который мы повторили, и каждый корабль последовательно стал сниматься[715]. На следующий день, 26 ноября/[7 декабря], пополудни мы все встали под паруса, следующее рандеву было назначено на Паросе.

Как только мы покинули восточную оконечность, выходя с рейда Тассо, и собирались ужинать, лейтенант от адмирала Спиридова поднялся на борт и привез мне реляцию (letter of communication), как они его называют, в которой мне сообщалось, что адмирал Спиридов получил сведения от графа Орлова, что 12 дульциниотских судов[716] и 3 алжирских военных корабля направляются в Константинополь, полные алжирцев, и требовал, чтобы я отправился на их поиски. Адмирал хотел, чтобы я оставил с ним «Африку», чтобы усилить его эскадру, и чтобы дал соответственный приказ капитану. Было уже слишком темно, чтобы обмениваться сигналами, поэтому вместо того, чтобы изменить курс, чтобы преградить путь тем судам, я должен был следовать прежним курсом до рассвета, до тех пор пока я мог дать сигнал для переговоров с «Африкой», лучшим фрегатом из двух, что были у меня, и притом новым.

Как только дело было закончено, две эскадры разлучились. Их эскадра пошла на Парос, а наша, состоящая только из «Не Тронь Меня», «Саратова» и «Надежды», не без трудностей обошла Лемнос по пути к Тенедосу. Когда мы прошли Лемнос и его порт, все казалось столь же спокойным, как когда мы его покидали, не видно было ни души.

Мы повернули и увидели Митилини. На следующий день пополудни со свежим бризом мы оказались между мысом Баба и Тенедосом почти напротив руин Трои, когда я заметил два паруса, скользящих около берега прямо впереди от нас. Вскоре после того матрос на салинге закричал, что видит 10 или 12 парусов. Мы поставили брамсели, отдали рифы марселей и, подняв все паруса, сделали сигнал погони. Мы догоняли их очень быстро, и «Не Тронь Меня» шел на ветре к передовому судну на всех парусах в надежде отрезать их до того, как они войдут в гавань Тенедоса. Но бесполезно, они все успели войти, кроме самого последнего, разбираться с которым я оставил «Саратов».

Наступала ночь, и мы с трудом вышли на рейд Тенедоса, где наудачу кинули якорь на глубине 11 саженей. Я тотчас установил огни на конце бушприта, чтобы указать направление «Саратову» и «Надежде», которые вскоре легли на якорь перед нами. Мы увидели, что «Саратов» привел последнее из судов, за которыми мы гнались, над ним был французский флаг, и как только мы зажгли фонари, увидели, что оно приближается на всех парусах, мы стали стрелять в него, чтобы заставить его лечь на якорь впереди или напротив нас. Но до того, как оно смогло убрать паруса, оно прошло мимо нас.

Когда командор Барш поднялся на борт и сказал мне, что они говорили с этим судном, что оно и еще два других были французскими, три больших – рагузинскими, с одним ярусом пушек каждое; остальные были мавританскими; все шли из Александрии, нагруженные пшеницей, рисом, кофе и шелками.

Ветер был столь силен, что мы вынуждены были дать сигнал спустить стеньги и реи. Командор Барш вынужден был оставаться у нас на борту всю ночь и следующий день.

Из-за нашего разочарования при потере добычи, которая почти попала к нам в руки, было естественно обратиться к причине неудачи, и всем стало понятно, что адмирал Спиридов получил сведения по меньшей мере за 48 часов до того, как передал их мне. Также было ясно, что, если бы он не потребовал от меня передать приказ на «Африку», чтобы этот фрегат присоединился к нему, можно было бы сэкономить половину времени, хотя даже два часа позволили бы нам не только опечалить неприятеля, но и завладеть ценными призами.

Это хорошо показывает, насколько дорогими для командира могут оказаться в военное время несколько мгновений, особенно когда на полученные свежие сведения можно полагаться.

На рассвете следующего дня оказалось, что, бросая лот, мы заняли самую лучшую якорную стоянку на расстоянии двух выстрелов от крепости. Так как ветер продолжался, не стоило рисковать и иметь дело всего лишь с французским бригом, ибо, согласно последнему рескрипту Императрицы, я не должен был его останавливать, если он не перевозил боевые припасы или не шел к месту, находящемуся в абсолютной блокаде. Французы обнаружили, что мы никого к ним не послали. Мы заметили, что они часто смотрели на [якорный] канат, как будто бы они боялись, что он порвется и им придется только надеяться на второй канат. Считая, что им слишком опасно провести здесь еще одну ночь, они дали сигнал бедствия и через несколько минут отрубили тросы и отправились к Дарданеллам; через несколько часов они пропали из вида.

Наше пребывание при Тенедосе не могло быть известно туркам на островах к западу, и нет сомнения, они думали, что мы до сих пор находимся на Тассо. В этом они всегда могли удостовериться, так как в Архипелаге сведения распространяются быстро при помощи дыма костров, с одного острова на другой. Я думаю, они могут получить известия от мыса Сант-Анджело до Дарданелл менее чем за 48 часов [далее зачеркнуто и неразборчиво].

Погода оставалась плохой, и мы не могли действовать, принужденные лежать на якорях, пока погода не улучшится. После полудня мы увидели 5 фелук, приближающихся к нам на ветре, они предполагали, что мы их друзья, до тех пор пока они не приблизились на расстояние пушечного выстрела; тогда две из пяти встали, и мы смогли поставить их на якорь неподалеку от нас. Другие три поменяли направление на ветру и ушли. Мы увидели большое рагузинское судно*, [на поле карандашом:] *судно о 16 пушках*, лежащее у берега Тенедоса под прикрытием форта. Я решился отрезать его и, соответственно, отправил ночью несколько лодок. Они с успехом справились. Капитан и команда не выказали ни малейшего сопротивления. На фелуке было 16 пушек, и она была 300-тонной, судно хорошо сработанное, но только с балластом, его можно было бы приспособить как хороший фрегат. Спустя несколько месяцев его отправили в Россию[717].

Не следующее утро я увидел еще паруса шести [?] таких же судов, направлявшихся к Дарданеллам; они приближались к мысу Янисари, шли к северу от Тенедоса и, как я полагаю, имели сведения о том, что мы находимся на рейде.

[19/]30 ноября был дан сигнал сниматься, и мы смогли с трудом вырулить. Вскоре мы отошли достаточно далеко, чтобы обойти Тенедос на ветре. Мы увидели еще 5 судов, приближающихся к нам, взяли 4 из них, но некоторые подошли так близко к берегу, что смогли высадить часть пассажиров, пока наши шлюпки добирались до них. Мы опять встали на якорь у юго-восточной точки Тенедоса, потому что рагузинское судно было далеко позади нас и чтобы распределить людей на призовые суда. Одно из этих судов было примерно 150-тонным, груженным рисом, что было величайшей подмогой, так как в эскадре хлебный паек был сокращен до 3 фунтов хлеба в неделю; остальные были нагружены апельсинами и лимонами, в основном апельсинами с Хиоса, снятыми недавно с дерева, самыми вкусными, какие я едал, некоторые из них давали полпинты сока, и их было достаточно, чтобы обеспечить обе эскадры, отправив на каждый линейный корабль около 10 000 апельсинов и пропорциональное число на фрегаты.

На следующее утро ветер стал попутным, и мы встали под паруса, чтобы направиться на Парос, где нашли адмирала Спиридова[718]. Я дал ему отчет о судах, которые захватил. На них были также 30 небольших тюков шелка, как мне сказали, предназначенных для сераля, которые были спрятаны на «Не Тронь Меня» и заперты до тех пор, пока их можно будет разделить. Через моего секретаря я объяснил адмиралу Спиридову необходимость нескольким судам продолжать крейсерство при Тенедосе, чтобы помешать поставкам в Константинополь, но все было напрасно. Он, казалось, был убежден, что его самого атакуют; тем или иным образом хитрые греки сумели его убедить, что действительно существует сила, которая идет его атаковать, и он сообщил об этом мне, спрашивая совета или мнения[719]. Соответственно, я послал ему следующее письмо:

«Не Тронь Меня» в Порт-Аузе. 11[/22] декабря 1770 г.

Сэр,

Я имел честь получить письмо Вашего превосходительства со сведениями о том, что неприятель желает нас атаковать, в котором Вы просите моего совета или мнения. Я думаю, если на эти сведения можно положиться, что, конечно, лучше всего встретить неприятеля и не подвергать себя опасности быть атакованным в столь закрытой гавани, где, если несчастье произойдет с одним кораблем, все могут пострадать (как случилось с неприятелем при Чесме). Кроме того, не выйдя им навстречу в море, мы теряем наши преимущества в искусстве мореплавания. Однако если существует сомнение в полученных сведениях, благоразумнее будет, конечно, не игнорируя совсем эти сообщения, по крайней мере послать достаточные силы, чтобы разведать силы и маневры неприятеля и ожидать его действий. С тремя линейными кораблями и фрегатом «Надежда» я предприму это с величайшим усердием, загляну в Дарданеллы и отправлю с фрегатом точные сведения о положении неприятеля. И скорее всего к этому времени адмирал Арф[720] с подкреплением сможет присоединиться. Имею честь оставаться Вашего превосходительства

Д. Э.

Его превосходительству адмиралу Спиридову.

Я не получил ничего в ответ на это письмо, так как он не хотел ни расставаться с такими силами, ни отправляться сам. Был поставлен сигнальный дом[721], и офицер с людьми находились там. Что касается меня, то я не испытывал никаких опасений относительно атаки, особенно в то время года, когда турки никогда не выходят в море. Однажды дан был сигнал, что виден флот; после этого началась анархия и все пришло в замешательство. Адмирал стал поднимать реи и стеньги, офицеры на борту моего корабля побледнели и вдались в панику. Граф Эффингем и я сошли на берег, чтобы взобраться на сигнальную вышку, но еще до того, как мы вскарабкались на вершину, через расселину мы увидели, что то был русский адмирал с транспортными судами. Это оказался контр-адмирал Арф, датский офицер. Примерно в это же время прибыл бриг «Hazard», английское судно на российской службе, и граф Эффингем воспользовался возможностью на этом судне отправиться в Ливорно. На том же судне были также отправлены некоторые подлекари (surgeon’s assistаnts) и лоцманы, которые пожелали получить увольнение[722].

К тому времени адмирал получил письмо от графа Алексея Орлова и послал за моим секретарем, чтобы тот принес мне экстракт; так он и сделал. В экстракте значилось, что меня просили отправиться в Ливорно как можно скорее и продолжать сохранять инкогнито, пока я там буду, так как он [А. Г. Орлов] имеет мне сообщить нечто особенное на благо службы Ее императорскому величеству.

Адмирал чувствовал себя неловко, опасаясь, что турки узнают, что я покинул эти моря, что хотя и казалось весьма странным, но от этого было не менее верным. Я вступил на большой фрегат новый «Северный Орел», купленный в Англии (в Англии он назывался «Adventure»), чтобы следовать в Ливорно, так как я решил не отправляться на своем собственном корабле.

Адмирал так волновался, чтобы не дать грекам учуять[723], куда я плыву; он объявил, что я собрался крейсировать с линейным военным кораблем и фрегатом. Адмирал весьма настаивал, чтобы я все хранил в секрете, что я ему обещал. Соответственно, 1 января старого стиля мы встали под паруса с «Северным Орлом», «Саратовом» и «Надеждой», и как только мы отдалились от острова, я направился в Ливорно[724]. Проходя в виду Мессины, мы были близко к городу и видели «Ростислав», на котором был граф Федор Орлов; мы подняли наши флаги, когда проходили мимо, и они ответили.

Спустя четырнадцать дней мы прибыли на рейд Ливорно. Корабль сразу был поставлен на карантин, а я отправил следующее письмо графу Алексею Орлову:

«Северный Орел» на рейде Ливорно. 15[/26] января 1771 г.

Его сиятельству графу Алексею Орлову

Имею честь сообщить Вашему сиятельству, что я прибыл на корабле Ее императорского величества «Северный Орел» инкогнито, как Вы пожелали. Я имею удовольствие сообщить Вам также, что контр-адмирал Арф на «Святом Георгии» с «Азией» и 14 английскими транспортными судами прибыл на Парос 24 декабря. «Всеволод» и два транспорта были вынуждены остаться в Маоне. Имею честь оставаться Вашего сиятельства и проч. Д. Э.

На это я получил следующий ответ:

Его превосходительству контр-адмиралу Элфинстону

Сэр,

Я обрадован услышать новость о том, что Вы счастливо прибыли в Ливорно и что Вы в порядке после утомительного пути в столь позднее время года; и я имею честь сообщить Вам мои мысли, касающиеся Вашего карантина. Вы вскоре сможете сойти на берег в лазарет, и в этом случае я прошу Вас приказать капитану, командовавшему фрегатом, прислать мне обстоятельный отчет о состоянии снаряжения и провизий, чтобы, в конечном счете, я обо всем знал и предпринял в настоящих обстоятельствах соответствующие меры. Остаюсь с уважением и самым отменным удовлетворением Ваш покорнейший слуга

Алексей Орлов.

«Северный Орел», рейд Ливорно, 17[/28] января 1771 г.

Его сиятельству графу Алексею Орлову.

Я только что имел честь получить знаки расположения Вашего сиятельства. Отчет о состоянии «Северного Орла» должен был быть Вам отправлен вчера, но помешала погода. Этот фрегат требует очень малого ремонта и не требует пополнения провизией. Причина, почему у них не хватало провизии, заключалась в том, что с него нужно было для нужд флота сгрузить все возможное, которому он оставил 2500 пудов* ([на поле приписано:] *36 английских или 40 русских фунтов* [в каждом русском пуде]) провизии разного рода. Что касается риса, то он хорошо заменяет хлеб, и его имеется значительное количество с 6 небольших призовых судов, которые я захватил при Тенедосе после того, как покинул Тассо, но не имел удачи захватить 12 судов, направлявшихся в Константинополь, из‐за того, что адмирал Спиридов мне об этом не сообщил.

Я захватил рагузинский корабль под крепостью Тенедоса, он имел только балласт, но он сможет послужить, когда его хорошо вооружат.

Я прошу разрешения отметить, что, когда сюда прибудет бриг «Hazard», а его можно ожидать в течение нескольких дней, станет невозможным сохранять в секрете мое пребывание здесь, так как они знали, что я отправился на «Северном Орле», и даже флот заставили поверить, что я только отправляюсь в крейсерство. Я пишу это потому, чтобы все, что Ваше сиятельство собирается со мной обговорить, я должен получить поскорее, дабы я мог отбыть до того, как сюда прибудет бриг [«Hazard»]. Я здесь никому не известен, кроме офицеров бомбардирского судна и англичан транспортного судна «Граф Чернышев»[725]. Я могу, если необходимо, спуститься на берег и находиться под именем Говарда[726]. Сегодня из письма мистера Ратерфурда моему капитану я получил рапорт о моем нахождении здесь инкогнито. Не лучше ли будет сразу дать ему знать; это остановит дополнительные расспросы. За мной записаны векселя на сумму 2975 фунтов стерлингов на мистера Бакстера и К° в Лондоне, и вместе с векселями на ту же компанию на 20 000 марок de Banco, подлежащими к оплате в Амстердаме в течение 75 дней после выдачи векселя, я их передам к оплате по требованию Вашего сиятельства, когда буду иметь честь получить распоряжения на этот счет.

Утром того дня, когда мы отбывали с Пароса, полковник Толь оказал мне честь своим посещением и передал мне прилагаемый отчет о состоянии войск Ее императорского величества на этом острове, который, я надеюсь, удовлетворит Ваше сиятельство. Я буду оставаться на борту до тех пор, пока не услышу от Вас дальнейших распоряжений о моем переходе в лазарет. Когда я туда отправлюсь, я буду под именем Говард с моим капитаном, двумя сыновьями, мистером Ньюманом и двумя слугами.

Имею честь оставаться Вашего сиятельства и проч.

Д. Э.

Через день или два после того, как я отправил вышеприведенное письмо, я удостоился чести посещения графом Орловым и российским агентом мистером Ратерфурдом на шлюпе «Praсtick». Они спросили обо мне, называя имя Говард, я подошел к борту корабля, и после соответствующих приветствий граф говорил по-русски с моим секретарем и сообщил мне, что я должен отправиться в Санкт-Петербург, чтобы привести другую эскадру, а это приводит к необходимости мне оставаться инкогнито; что шкипер (master) шлюпа «Praсtick» имеет указания перевезти меня на берег с теми, кого я упомянул в своем письме.

На следующий день мы сошли на берег в лазарет, и для нас были приготовлены две комнаты. На наш стол поставлялось помимо крепких напитков столько [нрзб., вероятно, марка вина] и стол был так хорош, как того требовало наше положение. Через некоторое время мне сообщили, что я должен передать векселя, которые имел, мистеру Ратерфурду или кому он прикажет, о чем я сообщил графу следующим письмом:

Ливорно, лазарет, 28 января[/8 февраля] 1771 г.

Его сиятельству графу Орлову,

Я имел честь согласно желанию Вашего сиятельства отправить векселя, что имел, по ордеру мистера Ратерфурда[727], которые я сделал подлежащими к оплате по его приказу и получил его расписку, которую прилагаю к настоящему письму. Мои расходные книги я привез с собой, как Вы истребовали в своем письме к адмиралу Спиридову. У меня есть Краткий отчет (Abstract), переведенный на русский язык, который я хотел отправить графу Панину. Чтобы сэкономить время, я все пересылаю с настоящим письмом. Имею честь оставаться

Д. Э.

Так как некоторые из английских лоцманов и подлекарей были оставлены на Паросе и не выказали намерения покидать российскую службу, я рассудил, что будет правильно, если я ознакомлю адмирала Спиридова, какое жалованье они должны были получать и что они уже получили. Поэтому я отправил адмиралу следующее письмо с фрегатом «Северный Орел»:

Лазарет в Ливорно. 4[/15] февраля 1771 г.

Адмиралу Спиридову

Поскольку я ожидаю, что отправлюсь через несколько дней по суше в Санкт-Петербург, потому что мой карантин почти закончен, я имею честь направить Вашему превосходительству копии контрактов, заключенных с оставшимися в Вашей эскадре английскими лоцманами и лекарями, вместе с ведомостями о том, что я уже им заплатил. Вещи, которые Ваше превосходительство желал получить, могут быть Вам привезены, мистер Ратерфурд отвечает за то, чтобы их достать, и отправит их с «Северным Орлом»[728]. Имею честь оставаться

Д. Э.

Пока я находился здесь в лазарете, я услышал о поведении двух капитанов двух английских транспортных судов, которые покинули сопровождавший их корабль британской короны «Winchelsea» и направились на Мальту, простояв там 30 дней. Они не обеспечили себя карантинным свидетельством для того, чтобы вынудить заплатить дополнительную месячную плату за каждое судно владельцам этих судов. Поэтому я написал моему агенту по этому вопросу следующее:

Лазарет в Ливорно, [9/]20 февраля 1771 г.

Мистеру Оливеру Тулмину, Лондон.

Сэр,

С тех пор как я в последний раз сообщал Вам о моем прибытии сюда, я услышал, что транспорты «Граф Панин» и «Граф Орлов» на пути к Маону зашли на Мальту, где им был дан приказ об увольнении с российской службы. Они оставались на Мальте в общей сложности 30 дней, но это стало дополнительным временем по сравнению с тем, что я рассчитал, когда я направлял Вам чеки завершающего платежа. «Граф Чернышев» также задержался на 15 дней дольше, чем он должен был, из‐за необходимости дождаться приказа, отправленного с теми двумя транспортными судами, и, соответственно, это также потребует дополнительных расходов в 120 фунтов стерлингов. Поэтому, если Вы не утрясли еще расчетов с ними, я не могу допустить, чтобы им заплатили за время простоя на Мальте, в особенности из‐за намеренного небрежения, так как они должны были простоять 30 дней карантина в Маоне. Я также направляю Вам счета капитанов Боуди и Арнолда на 200 цехинов, деньги они получили от графа Орлова в качестве оплаты за наем, и эти суммы нужно вычесть из их фрахта, о чем я с Вами советовался. Остаюсь, сэр, Вашим

Д. Э.

За день до того, как я покинул лазарет, я получил приказ графа отправиться по суше в Санкт-Петербург; как он говорил, на то был приказ двора. Ниже приводится копия:

По получении сего Ваше превосходительство согласно приказу, присланному мне от двора, должны подготовиться к отправлению в Россию сухим путем, сообщив соответственно об этом тем офицерам, которых Вы сочтете необходимым взять с собой. По истечении карантина Вы должны безотлагательно следовать в Санкт-Петербург и по прибытии туда сообщить Императорской Адмиралтейств-коллегии. Для свободного проезда по Вашему пути паспорт на Ваше имя прилагается, Ваши двое сыновей и мистер Ньюман значатся под именами офицеров.

Подписано:

Граф Алексей Орлов

Пиза 7/18 февраля 1771 г.

На это я отправил следующий ответ:

Ливорно, 10 февраля 1771 г.

Его сиятельству графу Орлову

Я получил приказ Вашего сиятельства проследовать в Санкт-Петербург и паспорт. Если все необходимое для моего путешествия будет завершено, я смогу отправиться в воскресенье, так как намереваюсь добраться в понедельник ночью до Флоренции. Все касающееся моей канцелярии* [на поле приписано пояснение:] *office адмирала и главнокомандующего, его секретарь и клерки именуются канцелярией* и относящееся до эскадры, находившейся под моей командой, оставлено на «Северном Орле» с писцом, которому приказано все сберечь, но я в растерянности, что делать с шифрами, если Ваше сиятельство не соизволит принять их из опасения неприятностей по дороге. Я надеюсь вскоре иметь честь лично получить приказания Вашего сиятельства, когда по дороге в Санкт-Петербург я окажусь в Пизе. Имею честь оставаться Вашего сиятельства

Д. Э.

До того как это письмо пришло в Пизу, граф покинул этот город, взяв с собой только одного офицера, чтобы оказаться в Петербурге до меня, не сообщив никому о своем плане. Еще за шесть часов до его отъезда ни сэр Джон Дик[729], ни мистер Ратерфурд ничего не знали и узнали, когда он уже отъезжал. На следующий день после его отъезда я получил большой пакет с тремя печатями. Главная печать была графа Чернышева, но две других – графа Орлова, и казалось, что пакет был вскрыт дважды и снова им запечатан, и на оборотной стороне появилось его имя и свидетельство того, что он вскрывал пакет. Из размера пакета или папки, которая пришла из Санкт-Петербурга и на русском была адресована мне, там должны были быть очень большие бумаги или отдельный пакет, как я позднее услышал, с орденом за заслуги. Но я нашел в нем только письмо из Адмиралтейств-коллегии, по размеру составлявшее не более десятой части от размера пакета. Это ясно показывало, что то, что содержалось в пакете, было изъято графом Алексеем Орловым, чтобы послужить его дурной цели. Письмо из Адмиралтейств-коллегии было следующим[730]:

28 сентября 1770 г. Из государственной Адмиралтейств коллегии господину контр-адмиралу Эльфинстону

Адмиралтейская коллегия, получа радостное известие о дарованной Богом над неприятелем неслыханной и безпримерной победе совершенным истреблением морских оттоманских сил под храбрым предводительством графа Алексея Григорьевича Орлова, Вас поздравляет искренно, желая скоро услышать о Ваших особливых подвигах и не сумневаяся, чтоб вы не показали опытов своего известного мужества, достойных Ея Императоского Величества к Вам доверенности и оказанной высочайшей милости.

Подписано:

граф Иван Чернышев, вице-президент

Алексей Нагаев, адмирал

Иван Демидов

Федор Селиванов

Иван Г[оленищев-]Кутузов

Алексей Шельтинг

[Приписано на поле:] *нет сомнения, что-то особенное содержалось в пакете от Ее императорского величества, но, возможно, и даже это письмо никогда не должно было попасть ко мне, если бы его мне не переслал секретарь графа*.

До того как я покину Ливорно, может статься необходимым сказать несколько слов об адмирале Грейге, который, без сомнения, был змеей подколодной (was a snake in the grass). Я видел его дважды, пока находился на карантине, и он казался весьма уважительным, но никогда не говорил о том, что он наверняка слышал, и лишь подтверждал мнение, что меня отправляют в Россию привести подкрепление. Граф и он сам искусно внушили флорентийскому двору, что мое желание быть инкогнито доказывало, будто я что-то сделал неправильно, и они также опасались, чтобы Английская колония в ущерб им не выказала мне почтения. И нет сомнения, что адмирал Грейг смеялся себе под нос, что я так легко проглотил наживку, которую они мне подготовили; его письмо ко мне подтвердило мои подозрения, и поэтому я его здесь приведу:

Я нахожу, [что о] Вашем секретном приезде сюда, кажется, все знают, даже Его величество Герцог [Тосканский Пьетро Леопольдо] и большинство двора, однако я думаю, что Вы вправе сохранять маску во время карантина. Вы знаете – нынче время маскарада, я предлагаю совершить поездку во Флоренцию, чтобы провести два последних дня карнавала[731], когда Ваш карантин закончится, до тех пор остаюсь

Самьюэл Грейг

Пиза, воскресенье, утро.

PS. Поскольку Вы ничего не упоминаете о Ваших письмах к графу Панину, они остаются у секретаря графа.

Я получил другое письмо от адмирала Грейга перед самым завершением карантина, оно касалось моих музыкантов и команды моего бота; в заключение он сообщил:

Ваши письма к графу Панину все еще не отправлены, поскольку пока не было ни одного курьера; если Вы предпочтете забрать их, прошу Вас мне сообщить, и я отправлю их Вам.

Ваш, сэр, Самьюэл Грейг.

Адмирал Грейг пришел ко мне в лазарет, и я сказал ему, что если они считают правильным держать мои письма в секрете так долго, то я не хочу забирать их назад и я немало удивлен, ведь он [Грейг] сам присутствовал, когда я отдавал одно письмо графу Орлову для пересылки с курьером сразу после битвы и сожжения оттоманского флота.

Он ответил, что решение отправлять письма полностью лежит на графе и что его всегда держали в стороне от этого. Я, естественно, почувствовал сильную неловкость при мысли, что мои письма граф Панин так никогда и не получал, даже письма о моем прибытии в Средиземноморье и о деле при Наполи ди Романия[732].

Все это вместе с секретным внезапным отъездом графа в Санкт-Петербург убедило меня, что некие козни замышляются против меня, но, вооруженный моей невиновностью, я придержал свои соображения при себе и почитал каждый день вечностью, пока не доберусь до Санкт-Петербурга, где, как я не сомневался, меня должны были встретить с почетом.

Я купил очень большой и красивый экипаж со всем необходимым для путешествия, единственным его недостатком было то, что экипаж оказался слишком тяжелым. Экипаж был построен в Вене, и из Вены на нем прибыл герцог Тосканский, а стоил он сначала 300 фунтов. Сэр Джон Дик купил его у графа Розенберга[733], имперского министра, и уступил его мне за 80 фунтов.

Я покинул Ливорно 20 февраля, и после очень утомительного путешествия, занявшего 36 дней и ночей (так как мы ночевали в постели только 10 ночей из всего путешествия)[734], мы прибыли в Санкт-Петербург.

[17/]28 марта я прибыл в Санкт-Петербург, в тот же день оповестил его сиятельство графа Чернышева о своем приезде, о том, по чьему приказу я проделал путешествие, и пожелал получить его распоряжения[735]. На следующее утро я отправился к дому старшего Орлова – графа Ивана, у которого, как я слышал, граф Алексей остановился, чтобы передать последнему письмо от сэра Джона Дика. Мне сказали, что графа нет дома, однако я оставил письмо и визитку. Когда я воротился туда, где я остановился, я нашел там письмо от графа Чернышева, который поздравлял меня с благополучным прибытием.

Как только я оделся и нанял пару лошадей для моего экипажа, я предстал перед ним [И. Г. Чернышевым] со своими двумя сыновьями и был принят с изъявлением знаков дружбы и учтивости. Я спросил, когда бы его сиятельство мог представить меня Ее императорскому величеству, и он назначил мне следующий день на 11 часов, пожелав, чтобы я [перед тем] заехал к нему. Я прибыл в это время, но меня ждало разочарование. Я попросил его секретаря передать его сиятельству, что я ждал его в назначенное время, затем приказал кучеру везти меня во дворец, с нетерпением ожидая встречи с моим другом графом Паниным. Как обычно, я ждал вместе с моими сыновьями, пока он не совершит выхода (levée) в свою приемную перед выходом дворцовым.

В тот миг, как он увидел меня, он остановился, отступил на шаг, воздев вверх обе руки в величайшем изумлении, и как только очнулся от своего удивления, обнял нас с большой сердечностью, спрашивая, как я прибыл в Петербург и как давно я приехал.

Я удовлетворил его ответами и сказал, что вместе с сыновьями ожидал чести припасть к стопам императрицы, как было обещано графом Чернышевым, и надеялся, что это случится на следующий день. В тот же вечер я нашел записку от графа Чернышева, в которой граф благодарил контр-адмирала Элфинстона за посещение его дома нынешним утром, выражал крайнее сожаление, что его не было на месте и что он не смог сопровождать контр-адмирала ко двору, как обещал, но граф готов был встретить меня завтра при дворе в Больших покоях Императрицы в 11 часов.

Понедельник [21 марта/1 апреля]. В назначенное время я был на месте*, но в тот день оказался религиозный праздник, и Императрица не появилась на публике[736].

[На поле приписано:]

*Я спросил графа [Чернышева], где я могу видеть графа Орлова, поскольку я дважды не застал его в доме его брата, но граф ответил, что он [А. Г. Орлов] отправился опять в Ливорно. Я выразил удивление в связи с краткостью его пребывания, так как он приехал всего за пять дней до меня! Во второй половине дня кто-то из моих слуг сказал мне, что видел графа Орлова в одной из императорских карет, запряженных восьмеркой лошадей. Я пошел тотчас же к графу Чернышеву, упрекая его за обман. Он выразил сожаление, заявив, что ему велели так говорить. Позже я обнаружил, что мое появление заставило Орлова поспешно отбыть в Ливорно раньше, нежели он собирался[737].*

Назавтра я получил новую записку от графа Чернышева, пожелавшего, чтобы на следующий день я ожидал его в тех же покоях дворца в половине двенадцатого. Я там был в назначенное время и видел императрицу, когда она проследовала из часовни в собственные покои, куда я не мог следовать за ней. Граф вышел ко мне и выразил величайшую печаль, что императрица отправляется на несколько дней за город, но что я, без сомнения, буду ей представлен, когда она вернется[738].

Я увидел многих моих старых знакомых из дворян и зарубежных министров [т. е. дипломатов разного ранга]. Первые держались с исключительной холодностью, вторые также, но их холодность соединялась с чуть большей учтивостью. Шведский министр дошел даже до того, что сказал сэру Чарльзу Ноулсу[739], что был удивлен увидеть меня при дворе, так как слышал, что меня заключили в крепость. Сэр Чарльз дал ему весьма энергичный и подобающий ответ, после чего посол пожал плечами, резко поворотился и подошел поздравить меня с возвращением. Я знал этого человека в Копенгагене, где он был министром[740].

В то время я часто ужинал с некоторыми представителями британской колонии [Петербурга], которые не относились ко мне как прежде и вели себя очень сдержанно. Однако я доверительно поинтересовался у одного из них, слышали ли они какие-нибудь разговоры обо мне до моего приезда. С большим трудом я выудил из него, что сообщений было много, но главное, говорили, что я растратил доверенные мне деньги и что я никогда не приеду в Россию. Согласно другому сообщению, я не пожелал подчиниться [зачеркнуто:] *графу Орлову* приказу прибыть в Санкт-Петербург и отправился из Ливорно во Францию с деньгами и векселями на значительную сумму, и что никто не ожидал увидеть меня в России. По поведению и моих друзей, и моих врагов я начал верить, что они действительно меня не ждали. С нетерпением я уповал на возвращение императрицы из монастыря, когда услышал, что она [оттуда] отправилась прямо в свой дворец в Царское Село, куда никто не мог прибыть, если за ним не посылали, о чем, без сомнения, граф Чернышев знал[741].

Между тем это не могло воспрепятствовать мне увидеть Его императорское высочество великого князя, о чем я просил графа Панина[742]. В это время я положил к стопам великого князя жезл капудан-паши, что был найден на его боте; этот жезл вместе с шелковым флагом тот держал при себе. Его высочество принял меня и моих сыновей с присущей ему любезностью и вниманием и был весьма доволен трофеями, которые я ему представил. Жезл был серебряный с позолотой и чеканкой в виде цветов, длиной около 20 дюймов, с большими круглыми головами (a broad round head) на каждом конце и одной посередине, как у трехбунчужного паши. Это, несомненно, были регалии капудан-паши, их мог ему даровать или у него отнять только сам султан по своей воле. Жезл хранился в малиновом чехле с ремнем, чтобы носить его на плече, а то, что его бросили, говорит о спешке, с которой турки покидали свое судно[743].

Я не подходил к британскому послу лорду Каткарту, пока не понял, что на некоторое время я лишился всякой надежды видеть императрицу[744]. Я и мои сыновья были приняты у посла, как обычно, дружески и учтиво, мы обедали у него трижды на неделе, а еще по воскресеньям со всеми иностранными министрами. Относительно моего положения милорд сказал, что ходило немало порочивших мою репутацию слухов, которым он никогда не верил, так как они были такого свойства, что распространять их могли только люди самые бесчестные, но и он, испытывая ко мне искреннюю дружбу, тоже временами чувствовал неловкость[745]. Его супруга выражала те же чувства участия и дружбы, так что с этого времени я почти жил у них, и они, казалось, не делали различий между своими детьми и моими[746].

Первое, что я предпринял, – послал список моих затрат во время поездки. Затраты составили 639 голландских дукатов. Спустя много месяцев граф Чернышев отрицал, что получил этот список. Мой секретарь также сообщил мне, что мне необходимо составить письменный рапорт, объясняющий причины моего приезда, и поскольку то была привычная задача, я составил рапорт следующим образом:

Рапорт

24 декабря [ст. ст.] прошлого года в Порт-Аузе на острове Парос адмирал Спиридов попросил меня прислать моего переводчика мистера Ньюмана, чтобы перевести параграф из письма, полученного им от графа Алексея Орлова, в котором граф выражал желание, чтобы я прибыл к нему инкогнито со всей возможной поспешностью, оставив адмиралу Спиридову всю казенную наличность, которая у меня была; чтобы я взял с собой мои бухгалтерские книги и векселя, которые я должен буду представить после моего прибытия графу Орлову, чтобы можно было подсчитать расходы флота, что я и сделал. Я имел честь получить от его сиятельства ответ, что я могу высадиться на берег в лазарет, соблюдая инкогнито, однако я не высадился, пока граф не удостоил меня своим посещением. Я сказал ему, что я отправлюсь под именем Говард, чему он был очень доволен и сказал, что мои апартаменты [в карантинном лазарете[747]] готовы для меня в любой момент, когда я пожелаю высадиться. Во время моего карантина граф просил меня отправить ему мои бухгалтерские книги, а вексели, которые были у меня, отослать господину Ратерфурду, что я и сделал, и в том у меня от него имеются расписки.

За несколько дней до завершения моего карантина я прочитал приказ его сиятельства отправляться по суше в Санкт-Петербург, что я могу взять с собой тех офицеров, которых пожелаю, а также моих сыновей и секретаря.

Поскольку мне не было известно до этого времени, что я должен отправиться в Санкт-Петербург, я не могу представить судовые журналы, которые были затребованы членами морской комиссии, месяц заседавшими для рассмотрения дела капитана Роксбурга о потере корабля «Святослав»; что же касается моих сделок, то о них я сообщал в своих письмах его сиятельству графу Панину вплоть до потери «Святослава»; а вскоре после прибытия в Порто-Мудро граф Орлов счел нужным снять с меня командование, подняв кайзер-флаг, чтобы приказать кораблям моей эскадры соединиться с эскадрой адмирала Спиридова и с теми кораблями, что были под командой его сиятельства, и оставаться под командой адмирала Спиридова; под командой адмирала Спиридова я и оставался до того, как покинул Парос, как отмечалось выше.

Я также имею честь передать здесь список моих денежных платежей наличными и чеками, приложенными к нему[748], остальные бумаги вместе с основными отчетами и квитанциями отправлены в Адмиралтейств-коллегию по приказу Вашего сиятельства, равно как и шифры, и другие секретные бумаги, выданные под мою ответственность из Коллегии иностранных дел его сиятельством графом Паниным.

С каждой почтой я ожидаю бухгалтерского отчета за транспорты из Лондона, и когда он прибудет, я тотчас закрою этот отчет, и со всем этим Ваше сиятельство сможет ознакомиться.

Д. Элфинстон, контр-адмирал,

Санкт-Петербург, 4/15 апреля 1771 г.

Я оказался теперь в весьма затруднительном и неприятном положении, находя повсюду холодный прием (столь отличный от того, к которому я привык при том же дворе и от тех же людей) всякий раз, когда я появлялся при дворе у великого князя. Желая понять эти настроения, я сообщил лорду Каткарту план, который он одобрил, и написал следующее письмо графу Чернышеву:

Санкт-Петербург, 7[/18 апреля] 1771 г.

Его сиятельству графу Чернышеву.

Ваше сиятельство знакомы с тем, что в соответствии с приказами его сиятельства графа Алексея Орлова отправиться в Адмиралтейств-коллегию я предполагал получить приказ Ее императорского величества. Если же императрица не имеет для меня срочных приказов, я льщу себя надеждой, что через посредничество Вашего сиятельства я смогу получить дозволение императрицы вернуться в Англию повидать мою семью и уладить некоторые частные дела; там бы я находился в готовности вернуться по первому требованию; а если я получу такое дозволение, я [прошу] оставить моих сыновей в Императорской академии[749].

Имею честь оставаться и проч. и проч. Вашего сиятельства слугой

Д. Э.

Я не получил ответа и, впрочем, не ожидал его, но спустя несколько дней мне сказали, что в Hambro* ([наверху приписано:] *Варшавской газете*[750]) есть статья, порочащая меня, что я якобы был отослан в Санкт-Петербург для наказания за преступления, совершенные в Средиземноморье.

Поскольку до этого ничего открыто не было сказано против меня, я был не в силах больше удерживать себя от самых горьких обличений графа Орлова и графа Чернышева. Я понесся к последнему с газетой в руке, требуя, чтобы этот абзац в газете был немедленно опровергнут, [или] чтобы сообщили, находят ли они что-то порочащее в моем поведении. Он просил, чтобы я успокоился, что в соответствующее время я получу любое удовлетворение, какое пожелаю получить. Я сказал ему, что, исходя из того, что произошло со мной с момента моего приезда, у меня нет никаких причин ожидать этого [оправдания]; что низкими уловками меня лишили возможности припасть к стопам императрицы, единственно от которой я мог ожидать оправдания, но что в особенности именно граф должен был бы видеть меня оправданным, так как через него я и был приглашен на службу.

Мы расстались не слишком довольные друг другом. Как я понял, я не мог получить никакого удовлетворения своих требований, и императрица не собиралась возвращаться еще много недель и, возможно, даже до зимы. Но чтобы ничего с моей стороны не оставалось незавершенным, я написал следующее письмо графу Чернышеву:

Санкт-Петербург. 16 апреля (ст. ст.) 1771 г.

Его сиятельству графу Чернышеву

Ваше сиятельство поймет из статьи варшавской газеты Hambro Gazette № 55 от 5 апреля, что моя честь очернена на всю Европу[751]! Ваше сиятельство, как я надеюсь, имеет слишком хорошее мнение обо мне, чтобы полагать, будто я могу позволить такому положению вещей сохраняться хотя бы на мгновение, и одобрит мое желание припасть к стопам Ее императорского величества с нижайшей просьбой, чтобы либо справедливость восторжествовала в отношении моей оскорбленной чести и императрица бы это продемонстрировала, либо чтобы мне сообщили о моем преступлении (если таковое имеется) и предоставили бы возможность публично защищать себя. Это, как я могу заверить Ваше сиятельство, не составит для меня трудности, какие бы обвинения ни были выдвинуты, поскольку я имею внутреннее удовлетворение полагать – и могу это доказать, – что без меня флот Ее императорского величества никогда бы не смог показать себя в Архипелаге; что без моего столкновения с настолько превосходящими силами противника никогда бы не было битвы и сожжения флота при Чесме, и что в этом деле мне выпала столь же большая доля опасности и чести, как и любому другому командующему; что мои советы или поведение не были причиной каких-либо ошибок или несчастий, которые могли случиться во время этой кампании. Напротив, если бы следовали моим советам, то Константинополь, весьма вероятно, обратился бы в пепел. Я буду ждать с нетерпением указаний Ее императорского величества, которые надеюсь получить через Ваше сиятельство.

За сим имею честь быть Вашего сиятельства слугою

Д. Э.

Не имея высокого мнения относительно откровенности графа Чернышева (я слышал, что он благоговел пред силой, но ненавидел Орловых) и весьма уповая на графа Панина, я дал графу Панину копию упомянутого письма. Так как я постоянно бывал у лорда Каткарта (с которым я сносился во всем, что предпринимал, и следовал его советам), он обращал мое внимание на характеры людей, находящихся во власти. Он советовал мне прежде всего опасаться и быть начеку с графом Чернышевым и, насколько возможно, избегать письменных сношений; что мое дело воевать, а не писать, и, короче говоря, что чем реже будут мои визиты к этому вельможе, тем лучше, поскольку нет на свете человека лицемернее, чем он[752]. По этому совету я посещал графа, но очень редко, хотя существует обычай для всех морских офицеров ожидать его выхода каждое утро со всеми возможными формальностями и церемониями.

26 апреля ст. ст. [7 мая 1771 г.] я получил следующее письмо от графа Чернышева:

Его превосходительству контр-адмиралу Элфинстону.

Сэр,

я очень сожалею, что не смог получить для Вас дозволения поехать в Англию, как Вы меня об этом просили, сэр, в письме на мое имя от 7 числа этого месяца [т. е. апреля]*, и я верю, что Вы бы и не пожелали отбыть до того, пока со вниманием ко всему, что стало нам известно, с Вас не снимут подозрения на основании необходимых бумаг и судовых журналов, которые все еще в Средиземноморье, но которые пришлют при первой возможности.

[На поле приписано:] *Но ни слова о моем письме от 16 апреля!*

Все, что произошло, должно быть прояснено как можно скорее, как на благо службы вообще, для которой дисциплина и субординация являются основанием, так и для Вашей личной пользы.

До того времени Вы будете здесь, сэр, получать все жалованье и почести согласно Вашему рангу, и будет выполнена договоренность о направлении Ваших сыновей в [Морскую] Академию, как Вы желали.

Имею честь, сэр, быть верным и преданным слугой Вашим

Иван граф Чернышев[753].

Вскоре после этого я получил приглашение к нему на обед, от которого я отговорился, написав следующую записку:

Прошу Его превосходительство графа Чернышева соблаговолить извинить адмирала Элфинстона, который имеет честь быть приглашенным, но который нехорошо чувствует себя. Прошу также графа соблаговолить ответить на письмо от 16 прошлого месяца [апреля], которое содержало столь справедливое прошение.

Через несколько дней я набросал следующий рапорт и явился с ним к графу Чернышеву, так как он недавно обещал выплатить мне все, что было мне обещано.

Рапорт

[Я] имел честь получить приказ, подписанный Ее императорским величеством, содержащий распоряжение выплачивать мне ежемесячно 400 рублей (80 фунтов стерлингов) из средств на экстраординарные расходы. Однако по желанию графа Орлова, переданному мне адмиралом Спиридовым, остаток казенных денег был отдан последнему (флот нуждался в деньгах). Поэтому накопилась восьмимесячная задолженность, подлежащая выплате. Не располагая наличностью, чтобы заплатить себе этот долг, прошу Ваше сиятельство принять это к сведению.

Д. Э.

Его сиятельство принял рапорт с великой учтивостью и был очень опечален услышать, что я был болен; он пожелал видеть меня как можно чаще и говорил, что для меня и моих сыновей всегда есть место за его столом. Я поблагодарил его холодно, что он должен был заметить. Он сказал, что, безусловно, я должен получить оплату по моим требованиям, но я сначала должен дать ему приказ Ее императорского величества. Я ответил, что не возражаю дать ему заверенную копию, так как мне было велено никогда не расставаться с оригиналом. Этим ответом он, казалось, был не весьма доволен, и мой рапорт не был удовлетворен.

Я получил письма от моего агента мистера Тулмина и его превосходительства Мусина-Пушкина относительно требований мистера Берда оплатить месячную сумму за отпущенные в обратный путь два транспорта «Граф Панин» и «Граф Орлов», что, как я полагал, было несправедливо. Я передал это дело графу Чернышеву, который пожелал, чтобы я написал письмо Мусину-Пушкину, а он это письмо отправит. Только он просил меня послать ему письмо открытым, чтобы он озаботился написать Постскриптум. [Граф сообщил также,] что я буду удовлетворен и не понесу никакого убытка по этому счету. Соответственно я написал следующее письмо:

Санкт-Петербург, 2[/13] июня 1771 г.

Его превосходительству господину Мусину-Пушкину.

Сэр,

Господин Тулмин сообщил мне, что владелец двух транспортов «Граф Панин» и «Граф Орлов» потребовал месячной платы за каждое судно (больше, чем, я думаю, было бы справедливо заплатить). Сумма эта, по моим представлениям, образовалась из‐за их захода в противность приказам на Мальту, где без необходимости они оставались 30 дней и, покидая Мальту, не получили санитарных свидетельств. Обязательства, которые я имею перед императрицей, не допускают того, чтобы я согласился на оплату им времени, проведенного на Мальте. Если же они согласятся на вычет этого времени, у меня нет возражений, чтобы им заплатили, но под контролем и при апробации Вашего сиятельства. Если у мистера Тулмина не окажется достаточной наличности, чтобы заплатить им, не соизволит ли Ваше превосходительство принять решение по этой части, чтобы меня освободили от тех обязательств. Чтобы предотвратить судебные иски, я послал мистеру Тулмину копии данных им [транспортам] приказов, что является достаточным, чтобы показать, что у них [транспортных судов] не было никакого дела на Мальте[754]. Его сиятельство граф Чернышев обещал заняться этим делом, написав Постскриптум Вашему превосходительству в этом письме и дав соответствующие распоряжения.

Имею честь оставаться и проч.

Д. Э.

Я начал ежедневно находить все более двуличным моего секретаря [Джонсона Ньюмана], который не отходил ни от меня, ни от моего стола. Негодуя на то, как со мной обошлись, и на неопределенность исхода этого дела, я часто не мог удерживаться от брани в адрес графа Чернышева, а этот негодяй постоянно передавал мои слова графу и при этом настойчиво советовал мне написать Повествование о моих делах, как сказал ему граф. Ньюман утверждал, что он только желает показать что-нибудь графу от моего имени и что никто не желает мне лучшего, чем граф. Я пообещал засесть за написание, а я мог писать только по памяти; мой секретарь казался довольным, потому что убедил меня сделать это. И вот я сел за написание и закончил его за неделю, дал ему прочитать и спросил, что он думает.

Он весьма одобрил написанное и спросил, когда я передам это графу, сообщив, что он все переведет, когда я передам графу этот документ.

Побледнев от негодования, я посмотрел на него и велел передать графу, что я никогда не отдам больше ничего, написанного мною, пока военный суд не обвинит меня формально или не снимет с меня обвинений в некоем преступлении; что все мною написанное создавалось для моего личного удовлетворения и для памяти. Перед этим мне сказали, чтобы я никогда не давал ничего написанного моей рукой, так как они могут найти нечто, чтобы обвинить меня, независимо от того, имели они что-то раньше или нет. Мне посоветовали [вероятно, Каткарты] быть более осторожным в моих выражениях, особенно против Орловых; что иметь шпионов в каждом доме – обычное для правительства дело; что обо всем происходящем в домах английской колонии тотчас доносят императрице. Однако мое негодование взяло верх над моей осмотрительностью, и я произносил больше ругательств, чем хватило бы, чтобы послать 100 русских в Сибирь. Короче говоря, временами я расхаживал по моим апартаментам, словно помешанный.

В разгар этих переживаний меня разбила тяжелая подагра в обоих коленях и стопах, к которой добавилась продолжительная дизентерия. Мое раздражение усугубило это расстройство, которое тянулось два месяца, что сильно ослабило меня, а как только я смог пошевелиться, более недели меня на руках вносили в карету и выносили из нее. Добавило мне страданий и то, что во время моей болезни императрица вернулась в Петербург, а теперь пребывала в Петергофе[755].

Мои силы прибывали очень медленно, и при мне были только двое моих мальчиков, потому что еще до болезни я с позором выставил своего секретаря за дверь, когда однажды утром уличил его трижды в обмане. Если бы он вернулся тогда домой, я желал отрезать ему ухо или остричь голову[756], и, конечно, исполнил бы, если бы мои слуги или мой сын, имевшие больше благоразумия, не предупредили его о моих намерениях. На следующее утро я приказал выбросить на улицу всю его одежду, поспешил в ярости к его другу графу Чернышеву и рассказал, каким лгуном был этот Ньюман, думая, что граф уволит его. Но граф не отнесся к этому так, как я ожидал, и это убедило меня в том, что они действовали сообща[757]. Я воспользовался случаем спросить графа, как долго я буду пребывать в неизвестности, но получил уклончивый ответ, напомнивший мне о характеристике, которую дал графу лорд Каткарт.

Я вышел из себя и, поскольку вокруг не было свидетелей, подошел к двери, запер ее изнутри и приблизился к графу. Мой вид напугал его. Сотрясая кулаком у его лица, я пригрозил, что если он срочно не добьется для меня справедливости, то и сам должен будет ожидать неприятных последствий. Граф просил меня успокоиться, обнял меня и уверял, что он мне друг и что я ошибаюсь, осуждая его. Он пообещал, что все разрешится к моему удовлетворению, что он очень огорчен моим недоверием. Я сказал ему, что он не дал мне ни одного доказательства обратного и что я не переступлю более его порога, пока не добьюсь справедливости.

Я долго ожидал прибытия бумаг, за которыми, как я имел основания предполагать, никто никогда и не посылал, и о них говорилось только для того, чтобы меня вывести из себя или заставить совершить какой-нибудь опрометчивый поступок, дав таким образом повод для увольнения.

Между тем во время болезни я получил следующее письмо от графа Чернышева.

[На полях текст письма И. Г. Чернышева:] *Сэр,

Находясь все еще в ожидании бумаг по вопросам, отмеченным в письме от 26 апреля, которое я имел удовольствие Вам написать, мы, сэр, только что получили иные сведения от адмирала Спиридова, в одном из которых сообщается, что командор Барш, имеющий ранг бригадира, командовавший военным кораблем, был Вами обесчещен и понижен до лейтенанта, и Вы заставили его исполнять лейтенантские обязанности с 15 мая по 28 июня, когда восстановили его в прежнем звании. Столь беспримерно жестокое наказание, подобного коему дотоле не было известно, может быть применено только в очень серьезных случаях с огромными последствиями, и то только после того, как военный суд объявит вину и назначит наказание. Будьте добры, сэр, подготовить рапорт, в котором Вы объясните, как это случилось и за что он этого удостоился, и если это было решение военного суда, то кто были судьями. В случае же, если в противность всем ожиданиям была нарушена эта формальность, столь необходимая и предписанная законами, требуется, сэр, чтобы Вы объяснили, какое право или полномочие, по Вашему мнению, позволяло Вам прибегнуть к подобному нарушению законов и что за причины заставили Вас так поступить. Без этого подобный акт может быть определен как величайшее тиранство и, соответственно, не сделает этот поступок примером для подражания (would hinder emulation), что является душой всех хорошо отрегулированных служб. Имею честь оставаться, сэр, граф Чернышев*[758].

Я был слишком болен, чтобы отвечать немедленно, но подтвердил получение письма следующей запиской:

10[/21] июня 1771 г.[759]

Следуя приказу Вашего превосходительства, который я только что прочитал, я не премину, как только позволит мне здоровье, составить рапорт относительно командора Барша и обстоятельств, его касающихся. Имею честь оставаться Вашего превосходительства слугой Д. Э.

Как только я смог скопировать Журнал военных действий (Minutes of the Action) в частях, касающихся дела командора Барша, на двух языках, на английском и на французском, а перевод [на французский] сделал мой сын, я отправил следующий ответ вместе с Журналом военных действий:

26 июня[/7 июля] 1771 г. Его сиятельству графу Чернышеву[760].

Жестокая лихорадка и приступ подагры не позволили мне ранее выполнить приказ Вашего сиятельства и отправить Вам рапорт о деле командора Барша. Верно, что я понизил в чине этого офицера и что заставил его служить лейтенантом, а также что после победы при Чесме я восстановил его в чине: все это я совершил без военного суда и льщу себя надеждой, что, когда Ваше сиятельство изучит Журнал, веденный на борту моего корабля, Вы увидите, насколько тяжелым и очевидным было преступление командора Барша и какими серьезными основаниями я располагал для понижения его в чине без военного суда.

Когда Ваше сиятельство задумается о самом славном моменте в моей жизни и, возможно, самом славном и важном для оружия Ее Величества и для российского флага, когда с тремя линейными кораблями и двумя жалкими фрегатами я погнался за 24 турецкими военными кораблями, 13 из которых были линейными кораблями, атаковал их, заставил отойти в залив Наполи ди Романия, где они искали укрытия под стенами и крепостями Наполи ди Романия, и потом атаковал их там с беспримерной храбростью, сея среди них панику, от которой они так никогда и не оправились, Вы не будете удивлены, что я был довольно занят непосредственными и срочными интересами Екатерины II, а не Морским уставом Петра I, и я выбирал без колебаний то, что требовалось ради интересов службы Ее императорскому величеству.

Я думал не только о том, что сделал, я думал о том, что мне еще предстоит исполнить. Я видел возможность уничтожения Оттоманского флота, и если бы я был усилен теми кораблями, которых понапрасну требовал, то наверняка я смог бы доставить новость об этом [разгроме] султану в его сераль.

Если Ваше сиятельство себе представит такой момент, то Вы согласитесь, что нужно было бы быть сверхчеловеком или недочеловеком, чтобы хладнокровно взирать на трусость и наглость командора Барша, которых хватило бы, чтобы возбудить мятеж на всем флоте. В Вас имеется слишком много уважения к славе Вашего суверена, к интересам Вашей страны и, может быть, даже великодушия ко мне, чтобы пожелать от меня, чтобы я приостановил операцию против врага ради получения совета от военного суда относительно того, что было бы наиболее уместно сделать в случае, когда офицер не исполнил своих обязанностей в близости от врага, не исполнил в такой постыдной для него манере и столь опасным образом, а речь шла о дисциплине, от которой все и зависит.

Вместо того чтобы заковать его [в железо[761]], как того требовали от меня случай и время, я, руководимый чувством человеколюбия и из уважения к его друзьям, не оставляя надежды исправить его и впоследствии восстановить в прежнем чине, предпочел увеличить число офицеров моей эскадры трусом, это правда, но трусом, которого вышестоящие по званию могут заставлять исполнять его обязанности.

То, что он был восстановлен в чине, случилось благодаря исключительной победе, волей Провидения дарованной флоту Ее величества при Чесме. Для меня было невозможно видеть ликование всего флота и думать, что есть хоть один российский подданный, который остается в печали и бесславии. Поэтому я послал за его капитаном и спросил его, исполнял ли командор Барш свои обязанности. Капитан ответил утвердительно, и я восстановил его [Барша] в чине. Барш благодарил меня за мою снисходительность со слезами на глазах. Он и его друзья были далеки от того, чтобы желать военного суда, также они не хотели ставить предо мной или перед графом Орловым (который имел флаг лорда-адмирала, т. е. кайзер-флаг) вопрос о том, следовало его казнить или нет. Я не мог бы судить его, потому что в эскадре не было офицеров, которые могли бы составить военный суд над офицером его ранга [командора], и в мои намерения входило, если ему посчастливится, отправить его в Санкт-Петербург. Я не имел случая, который бы мне показался благоприятным, чтобы восстановить его в прежнем ранге. Я имел честь познакомить графа Панина с его делом в моих письмах от 18 и 28 июня и от 9 июля и послал ему копию того же самого Журнала, какую я и здесь прилагаю.

Суд мог бы опротестовать акт о восстановлении его в прежнем чине, и если бы это случилось, то его могли бы отозвать. И если этот акт все еще не одобрен, если командор Барш очищен от обвинения, по которому его сиятельство граф Орлов приказывал его судить, он может еще быть осужден по моему обвинению, и либо он восстановит свою честь, либо получит наказание, которое предписывает Регламент[762] за тягчайшее из преступлений, в котором офицер его ранга может быть обвинен во время военных действий.

Ваше сиятельство видит, что я не делал ничего скрытно, что все было открыто его сиятельству графу Панину, графу Орлову и всему флоту[763], и Вы согласитесь, что принципы моего поведения были весьма далеки от тиранических и что мое рвение к службе Ее императорскому величеству не заглушило во мне голоса человеколюбия и сострадания.

Бывают моменты, когда в соответствии с обязанностями главнокомандующего, действующего в отдаленных странах против объектов величайшей важности и со всеми полномочиями, с заверением в полном доверии к нему суверена, он должен брать решение на себя. Я оказался в такой ситуации. Я взял решение на себя, и пусть другие рассудят, наилучшим ли образом я поступил или нет, но никто не может по справедливости не согласиться, что я руководствовался не чем иным, как интересами Ее императорского величества и необходимостью службы Ей, и что я не действовал по злобе на командора Барша, не стремился поставить на его место своего любимца.

В этом письме я ограничиваюсь ответом на запрос, который имел честь получить от Вашего сиятельства, и я всегда рад ответить на все вопросы, которые Вы имели бы охоту мне задать. Но в этом случае для защиты себя я буду вынужден войти в такие подробности, которые могут оскорбить других и поразить моряков других стран, а также повредить славе императорского флага. Моя осмотрительность в том, чтобы этого избежать, послужит доказательством Вашему сиятельству, что противно моей воле оказаться перед такой необходимостью. Совершенно ясно, что Россия обязана созданием своего флота Петру Великому, но с его времени здесь все остановилось, пока повсюду происходило быстрое развитие. Если российские морские силы когда-либо будут процветать, то этим империя будет обязана нынешней императрице. Вне зависимости от того, что случилось со мной с того времени, как я покинул флот, не зная зачем и несмотря на все то, что в таких обстоятельствах не может не заставить страдать чувства человека чести, человка отважного, нет никого на свете, кто бы был более впечатлен многими высокими знаками расположения, полученными от Ее величества и Его высочества великого князя.

Имею честь быть и проч.

Д. Э.

Я ожидал, и это естественно, чтобы хоть что-то было сделано: или меня бы очистили от обвинений, или начался бы судебный процесс. Но все оставалось тихо, и я узнал, что если бы я решил остаться в России, то мое жалованье и привилегии бы сохранились и я мог бы даже получить повышение. Мне кажется, мои враги считали, что я так и должен был сделать. Это, может быть, устроило бы русского, но как англичанин я не мог этого далее терпеть и стремился сделать все, чтобы получить свое увольнение в надежде однажды припасть к стопам императрицы, когда она вернется в Санкт-Петербург, и отослать моих сыновей в Англию.

Поскольку граф Панин всегда выказывал мне большое уважение, я постоянно посещал в приемной его выход и выход великого князя. Я предложил лорду Каткарту[764], что я составлю записку (Memorial) и что милорд попросит графа Панина подать его императрице. Все было согласовано, и я возлагал великую надежду на это предприятие. Под надзором лорда Каткарта подготовка записки заняла некоторое время, лорд протестовал против многих разделов, считая их недопустимыми. К концу второй недели записка была закончена, переведена на французский язык и лорд Каткарт передал ее.

Записка контр-адмирала Джона Элфинстона[765]

Контр-адмирал Элфинстон, которому было поручено неограниченное командование отдельной эскадрой, полностью независимой от распоряжений адмирала Спиридова и генерал-лейтенанта графа Алексея Орлова, как свидетельствуют его и их инструкции, послушный письмам[766], а не приказам, покинул флот и прибыл в Ливорно, а оттуда в Санкт-Петербург, не зная, на какую службу прибыл, будучи далек от подозрений и не готов в Санкт-Петербурге к неблагожелательному приему при дворе.

Встретив прием, весьма отличный от того, что он имел, покидая Россию, будучи уверенным в справедливости Императрицы и осознавая свою собственную невиновность и, если ему позволительно так сказать, свои заслуги на службе Государыне, он стал подозревать, что его опорочили в глазах Императрицы, и это подтвердили статьи в различных зарубежных газетах, в которых было написано, что его вызвали в Петербург, чтобы судить за разные провинности.

Он, соответственно, обратился к вице-президенту Императорской Адмиралтейств-коллегии с письмом, датированным 16 апреля, в котором он просил, если за ним есть преступление, сообщить ему, обвинив публично, и получить разрешение на публичное судебное разбирательство.

В своем ответе от 26 апреля вице-президент [И. Г. Чернышев] не дал положительного ответа, но дал понять, что контр-адмиральская честь и долг службы требуют, чтобы он [Элфинстон] не покидал Россию, пока [судовые] журналы и бумаги не прибудут из Архипелага, чтобы можно было выяснить, имели ли действительно место нарушения, о которых стало известно этому двору. Адмирал оказался в самом неприятном положении, не будучи в России ни в чем обвиненным, но заподозренным по всему миру в чем-то, но в чем? – никто не знал, и он пришел к следующему решению. Он решил выждать пристойное время до прибытия вышеназванных бумаг и тем временем подать через надежные руки следующее прошение императрице.

Офицер, главнокомандующий экспедицией, подозреваемый, но не обвиненный в преступлении, может быть обвинен в совершении только трех видов проступков: он должен быть виноват либо в денежных злоупотреблениях, либо в недостатке храбрости, либо в нарушении правил субординации в случае, когда служба требовала соединения его эскадры с эскадрой под командованием офицера более высокого ранга, хотя такие возможности были абсолютно исключены самыми формальными заверениями двора как до его отправления из Санкт-Петербурга, так и после того.

Тем, кто проверял его бухгалтерские книги, он оставляет право судить, можно ли его обвинить в неправильном расходовании денег Императрицы. Напротив, он проявлял бдительность в том, чтобы не допустить присвоения денег теми, кто был бы рад поживиться и кто, как он предполагает, своими тайными манипуляциями ранил его честь.

Что же касается храбрости, то о ней могут свидетельствовать его атака с тремя линейными судами и двумя жалкими фрегатами на Оттоманский флот, состоящий из тринадцати линейных кораблей, а также фрегатов и галер – в общей сложности из 24 судов, с которыми он схватился и загнал их под защиту фортов в Наполи ди Романия, – действие, которое овеяло подлинной славой российский флаг более, нежели любое другое, дотоле или после случившееся, и повергло врага в панику, от которой он так и не пришел в себя; и его ревностное желание уничтожить неприятеля при поддержке всего-то трех линейных судов, о которых он напрасно просил адмирала Спиридова; его поведение во время действий при Чесме; его рвение после Чесмы, направленное на то, чтобы доставить [плохие] вести в Константинополь; его готовность после многих бесполезно проведенных дней, когда не издавалось никаких приказов, отправиться от Хиоса и, следуя своим инструкциям, попробовать захватить или сжечь два турецких военных корабля, которые, как о том знал адмирал Спиридов, находились на Тенедосе. Он почти исполнил задуманное, и если бы не задержка, которой он должен был подчиниться, то можно быть уверенным, что он бы взял Дарданеллы, поджег Константинополь и вернулся бы назад.

Все это является доказательством того, что ему хватало смелости и навыков командования, но не хватало свободы следовать своим предпочтениям и свободы от [чужих] приказов, которым он, согласно своей инструкции, и не должен был починяться.

Что касается субординации и совместных действий, то, как только граф Алексей Орлов поднял свой кайзер-флаг, он не только показал графу свои инструкции и отдал ему запасы своей эскадры, но пожелал или, лучше сказать, настаивал на том, чтобы встать под его [Орлова] командование и чтобы граф Орлов установил свой флаг на корабле адмирала Элфинстона, дабы они могли вместе направить свой флот для разрушения флота оттоманского и далее на Константинополь с помощью командора Грейга, на опыт которого он надеялся положиться.

Но эта здравая диспозиция была изменена, и он никогда не узнал почему. Флот повел и командовал им граф Орлов, сухопутный офицер, с помощью советов и содействия только младшего по рангу командора Грейга. А совет контр-адмирала Элфинстона относительно порядка баталии, хотя его объяснил и одобрил командор Грейг, был отвергнут (что стало причиной взрыва адмиральского корабля Спиридова и 700 человек на нем). Он снес унижение во благо службы и безропотно выполнял все сигналы, потерял больше людей, чем граф Орлов, и после того, как действия завершились, выразил желание отойти, чтобы своей пальбой прикрыть бомбардирское судно. Он был под обстрелом батарей 12 часов до следующего утра, когда получил приказ отойти в связи с тем, что его корабль получил повреждения. Он предложил послать зажигательные суда, которые были снаряжены под его надзором, но не все смогли выполнить его команды; и зажигательный снаряд, отправленный с корабля «Не Тронь Меня» его эскадры, поджег брамсель одного из стоявших с наветренной стороны от остальных неприятельских кораблей, на котором не удосужились потушить огонь или срубить мачту, так что весь Османский флот вместе с торговыми судами, стоявшими в бухте, был неожиданно и по великой удаче обращен в пепел, в связи с чем он получил поздравление от Адмиралтейств-коллегии.

После бесчисленных и настоятельных просьб двигаться дальше и не терять на увеселения и празднования столь ценного времени, после многих дней, потраченных впустую, чему он был свидетель, ему было позволено следовать его изначальным инструкциям, и после того, как он предпринял попытку, едва не закончившуюся успехом (как о том говорится в рапорте, находящемся в распоряжении графа Панина), отрезать два военных корабля и галеры, обнаруженные им у Тенедоса, он расположился между островами Тенедосом и Имбросом (последним он позднее овладел), что закрыло вход в Дарданеллы – наилучшая из возможных позиций в это время года для того, чтобы перерезать доставку провизии через Дарданеллы, в случае, если сил недостаточно, чтобы прорваться через пролив[767].

С этим благоприятным положением он ознакомил графа Орлова, которому только по письмам от его брата графа Федора Орлова он отправил 600 снарядов и 1500 штук 24-дюймовых ядер для продолжения осады форта на Лемносе, а как он слышал от его брата Федора Орлова, они этим островом владели. В то же время он поставил [графа Орлова] в известность о своей потребности в хлебе, о природе течений и ветров в приближающееся время года, о том, что часть кораблей его эскадры прогнила и все нуждаются в починке, и о том, что он не может удерживать свои позиции с эскадрой, состоящей только из трех линейных кораблей, принужденных обычно стоять на якорях в открытом море из‐за течений, [тогда как] его фрегаты с санкции графа в это же время использовались для службы при Лемносе после той даты, которую он назвал, и он не мог предотвратить высадки на остров десанта, который в любое время без помех мог высадиться при свете дня, и не в его власти было этому помешать.

Он считал это своей обязанностью, тогда как у них было не меньше 60 судов, помимо фрегатов, в том числе несколько вооруженных малых судов, рассчитанных именно для этой цели. Будь они задействованы, если бы этот десант рассматривался графом как внушающий опасения, они без труда могли бы воспрепятствовать высадке любого десанта, который мог подойти только на малых невооруженных суденышках.

Из полученного письма, которое он должен был бы получить в течение 24 часов, а не получал в течение 24 дней, и даже никогда мог бы не получить, – поскольку это письмо было отправлено не на специально отряженном судне, а на судне, имевшем приказ участвовать в военных действиях, – он понял, что граф не рассматривает сложившееся положение и его последствия столь же серьезно, как он сам, и счел своей обязанностью, соответствующей инструкциям и абсолютно необходимой во благо службы Ее императорскому величеству, оставив два линейных корабля и фрегат на своих позициях [при Дарданеллах] (они представляли собой силу, много превосходящую необходимую для любого крайнего случая, который мог произойти), отправиться к Лемносу на совещание с графом Орловым, чтобы попробовать убедить его в существовании опасности для его, Элфинстона, эскадры. Эти опасности проистекали от погоды, от [малых] размеров его эскадры, от необходимости ремонтировать суда, от недостатка хлеба, который, как граф предполагал, можно было получить, но эти способы получения [продовольствия] Элфинстон, имея доступ к лучшей информации, считал сомнительными. Контр-адмирал надеялся, что сможет разъяснить графу, что было необходимо, чтобы немедленно были даны распоряжения относительно ремонта нескольких старых кораблей и починке тех, которым это более всего было необходимо, относительно защиты фрегатами и малыми вооруженными судами всех подступов к острову [Лемносу] и к Дарданеллам и относительно обеспечения хлебом настолько, насколько это можно было осуществить.

Имея все это в виду, он [Элфинстон] поднял паруса, чтобы отбыть к Лемносу до захода солнца, но до того, как его приказ мог быть принят к исполнению, корабль «Святослав» был по неосмотрительности поставлен на мель и потерян.

Затем после спасения людей и провизии он установил свой флаг на корабле «Не Тронь Меня», который прогнил и не годился, чтобы без большого риска держать свой пост. Когда он покидал свою эскадру, она была усилена 66-пушечным кораблем «Ростислав» (на котором был граф Федор Орлов), фрегатом «Африка», пинком «Св. Павел».

Он проследовал к Лемносу, где нашел графа Орлова на борту фрегата, недавно купленного в Ливорно, стоявшего в маленькой бухте около осажденного форта.

Он сообщил графу причины своего прибытия и получил в ответ, что все приказания графа должны быть посланы по суше в Порто-Мудро, куда ему следовало немедленно и отправляться.

Он проследовал в Порто-Мудро, но не найдя никаких распоряжений от графа и получив от адмирала Спиридова отказ в пополнении хлебного провианта, он стал на якорь у юго-восточной точки Лемноса. Из-за плохой погоды на второй день «Ростислав» и «Надежда» также стали на якорь поблизости, поскольку их снесло с места стоянки, когда «Ростислав» потерял два якоря. Это было ясным доказательством того, что его корабль [«Не Тронь Меня»], имея в виду его плохое состояние, будучи оставлен в подобном положении, по всей вероятности, был бы потерян.

На следующее утро погода оставалась плохой, и он наблюдал, как адмиралы Спиридов и Грейг ставят стеньги и реи и дают сигнал к отходу, и он сам поднял паруса сразу же после получения послания от графа Федора Орлова, который просил его прийти вместе с кораблем «Ростислав» и фрегатом «Надежда» на помощь и подкрепление к его брату у форта, где я его оставил. Придя на место вечером, он получил приказ графа взять на борт своих судов как можно больше регулярных войск и отправиться в Порто-Мудро, что он и исполнил, придя туда всего с двухдневным запасом хлеба за день до графа.

Контр-адмирал всегда предполагал, что гавань Лемноса, называемая Порто-Мудро, связана с фортом и что важно взять форт до того, как занять ее. Но обнаружив, что форт находится на отдаленном противоположном конце острова и совсем не связан с гаванью, что в гавань неприятель не может учинять никаких вылазок и что в гавани имеется остров, пригодный, чтобы на нем выпекать хлеб, разместить больных и кренговать корабли, он [Элфинстон] приказал своим кораблям пристать, намереваясь разместиться там на зимовку, поправить суда своей эскадры, хотя на этом острове во время двухмесячного пребывания другой эскадры ни одного судна пока не было повалено [для кренгования]. Это вовсе не согласовывалось ни с поведением офицеров, так долго бесполезно занимавших гавань, ни с мнением тех, кто осадил полуразрушенный форт, который из‐за его отдаленного местонахождения не имел никакого значения для российского флота, и кто поспешно покинул этот форт после того, как форт действительно капитулировал на 24 часа и дал заложников; кто не захватил никакого порта только потому, что команда из 600 или 700 бандитов с мушкетами на плечах высадилась на берег на противоположном конце острова, где русские имели столь большое преимущество.

После своего приезда граф, найдя, что Элфинстон намеревается встать со своей эскадрой на стоянку, и услышав о его намерении там зимовать, счел нужным поднять кайзер-флаг с той только целью, чтобы публично дать команду всем капитанам эскадры контр-адмирала Элфинстона перейти под начало адмирала Спиридова. После этого граф спустил кайзер-флаг и в тот же день ушел вместе с адмиралом Грейгом [на корабле «Трех Иерархов»] и кораблем «Ростислав», а оставшаяся часть флота [отправилась] к острову Тассо, спокойно отдавая Лемнос во владение неприятеля.

Лишенный командования, он [Элфинстон] мог бы уехать, но подчинился безропотно этому второму унижению, думая, что среди тех, кто остался командовать флотом Ее императорского величества, не найдется более опытного и умелого человека, необходимого в том положении, он счел своей обязанностью перед Императрицей остаться до времени на посту.

С этого времени его руки были связаны, он не должен был ни за что нести ответственности, хотя вынужден был со смирением часто наблюдать и слышать, что неприятель снабжается провизией через Дарданеллы на рагузинских судах и о том, что неприятель получил подкрепление тремя алжирскими фрегатами и 12 дульциниотскими каперами, прошедшими с провизией и людьми, которых, будь он [Элфинстон] волен, он бы непременно не пропустил, что он может, если потребуется, доказать.

Все эти факты и его готовность подчиниться пожеланию [графа Орлова] покинуть Парос и отправиться в Ливорно инкогнито, оставаться там и после прибыть в Санкт-Петербург, достаточно доказывают, насколько малоправдоподобным является обвинение его в том, что он не следовал правилу субординации.

Если кто-то по слабости или по злобе будет намекать, будто потеря Лемноса произошла потому, что он отправился к графу Орлову на единственном прогнившем и бесполезном корабле, он [Элфинстон] окажется перед необходимостью показать, что Лемнос вовсе не был отбит неприятелем, и пусть другие приведут обоснования, почему остров был оставлен[768].

Если контр-адмирал Элфинстон не выказывал недостатка ни в верности, ни в расходовании государственных средств, ни в храбрости во время военных действий, ни в субординации и взаимодействии с вышестоящими офицерами, будучи независимым от их команд, и [он не был замечен] ни в каких иных проступках, за которые на него могла бы быть возложена ответственность, он просит разрешения узнать, почему нижестоящие по службе получили от Ее величества знаки расположения, а его верная служба не только остается незамеченной, но на его репутацию брошена тень.

[Он просит решить его судьбу], либо восстановив его честь, либо предоставив ему занятие, либо немедленно дав увольнение, ибо он не желал позора, не предназначен для бездействия и ни он, ни его сыновья не хотят бесполезно и бесславно тратить время в Санкт-Петербурге[769].

Поскольку граф Панин дал согласие принять прошение, которое ему передал любезный посол, я имел некоторые основания льстить себя надеждой, что вскоре увижу конец моим тревогам и страданиям и получу почести и награды, соответствующие моей службе.

Прошло более месяца, в течение которого меня, все еще мучимого подагрой, держали в самой жестокой неопределенности[770]. И вот один из главных чиновников Адмиралтейства прибыл с моим абшитом* ([приписано поверх строки:] *и с запиской от графа Чернышева*[771]), подписанным Ее императорским величеством.

[На поле приписано:] *После того как русский морской и сухопутный офицер прослужит определенное количества кампаний (термин, которым они определяют походы – voyages), он может попросить отставку, ему сохраняют его жалованье, соответствующее его рангу, и он выходит в отставку в следующем чине до конца своей жизни, так что, когда российский офицер это получает, он думает, что вступает в самый почтенный период своей жизни*.

[На поле текст записки графа И. Г. Чернышева на французском:] *Мсье, Ее императорское величество рассудила в отношении благодарности за Вашу службу и приказала Адмиралтейств-коллегии выдать Вам разрешение на уход со службы, абшит, который я имею честь с настоящим Вам передать. Имею честь оставаться верным и преданным слугой Жан граф Чернышев*.

Этот человек [прибывший из Адмиралтейств-коллегии] много кланялся, глупо улыбался и все оставался в моих покоях. Я предложил ему присесть, от чего он отказался. Я послал за моим слугой спросить его, какие еще будут для меня распоряжения; он сказал, что никаких, но что он поздравляет меня с получением такой великой милости. Я поклонился, и он вышел. Он сказал моему слуге по дороге к двери, что всегда в обычае получать очень щедрое вознаграждение по такому случаю.

Переход вдруг от состояния неопределенности к уверенности произвел необыкновенный эффект на мои чувства, с этого момента я стал приходить в себя. Я тотчас же отправил записку лорду Каткарту с моими новостями и в ответ получил очень дружескую записку с приглашением назавтра отобедать. Я нашел милорда в его кабинете за написанием письма, и он сообщил, что только что составил к его двору параграф, касающийся меня, и что это последнее из того, что он должен был писать обо мне, что за последние три месяца он всегда начинал все свои послания с моего имени и что он хотел бы прочитать мне то, что только что написал: «Адмирал Элфинстон, наконец, получил от императрицы отставку. Ни один иностранец не был столь обласкан, ни с одним не обошлись хуже, чем с ним, ни один человек не заслуживает этого меньше, чем он»[772].

Я был недостаточно осторожен и не учел силы этих слов милорда. Ни на миг не подозревая двуличности в человеке, выказавшем мне все знаки великодушия и дружбы, я твердо верю, что его светлость со всей искренностью уважал меня как человек человека, но в то же время милорд исполнял свои обязанности министра и должен был, невзирая на человеческие привязанности и чины, вытащить меня со службы, которая причинила столько затруднений нашему двору в его отношениях с Оттоманской Портой в течение всего времени, пока я в этой службе здесь находился. В то же время я не могу не думать, что милорд предполагал, что этим оказывает мне услугу*. [На полях приписано:] *Вскоре после моего приезда в Англию я узнал от друга и бывшего соученика, что с того момента, как турки и Turkey Company[773] выразили протест нашему министру относительно данного мне разрешения отправиться на российскую службу, наш двор задался целью вернуть меня, а потому они [в Британии] приветствовали известия о том, что я неудовлетворен, что позволяло им добиться желаемого.

После размышлений я понял, что оказался в затруднительном положении. Я получил отставку, но мое доброе имя в свете было омрачено, и если бы я покинул Россию до того, как все прояснится, я бы уехал в Англию ни с чем, не имея документа, показывающего, почему я покинул службу, и был бы вынужден всем рассказывать свою историю, а люди бы сами выбирали, верить мне или нет.

Иного способа защиты, кроме встречи с Императрицей, я не находил. Через три дня после того, как я получил отставку, один из служащих Адмиралтейства принес мне мое годичное жалованье российского адмирала вместе с жалованьем моих сыновей и запиской от графа Чернышева о том, что «Императрица хотела знать, оставлю ли я сына на ее службе», на что я ответил отказом, в котором чувствовалось мое негодование. Но граф согласно его природной склонности к уловкам упустил наиболее значимую часть милостивого послания Императрицы, которая заключалась в том, что если я предпочту позволить сыновьям остаться на ее службе, она позаботится о них и об их продвижении. Если бы это послание пришло ко мне так, как должно было, кажется, я бы не смог такого предложения отклонить.

Я получил свое жалованье[774], но мне не были оплачены ни дорожные расходы, ни пенсия или столовые расходы, ни мое английское половинное жалованье[775], мне полагающиеся, хотя я отправлял трижды свои счета графу Чернышеву, к которому теперь и отправился. Всего сумма выходила в 11 тысяч рублей. Столовые деньги он признал, но сказал, что ничего не знал ни о моей пенсии, ни о половинном английском жалованье. Я сказал ему, что относительно моего половинного жалованья у меня есть только его честное слово, данное в бытность его послом, но когда он заявил, что ничего не знает о моей пенсии – в то время как соглашение об этом у меня было, подписанное его рукой, – уже не приходилось удивляться, что он не сдержал своего слова. Но если бы мне все остальное выплатили, то я и минуты не стал бы ждать своей пенсии, а, добравшись до Англии, я бы послал это соглашение лорду Каткарту, который показал бы его графу. Лето клонилось к закату, так что мне следовало в течение пяти-шести недель отправляться самому или отсылать сыновей.

Я пожаловался графу Панину и передал ему копию списка с указанием того, за что мне еще должны заплатить. Но он по обычной своей лености только кормил меня обещаниями, и каждый день приносил мне разочарования[776]. Поскольку я теперь чувствовал себя достаточно хорошо, чтобы отправиться ко двору, я сообщил графу Панину, что мне необходимо проститься с Ее величеством и великим князем, которым я обязан столькими милостями. Такое требование было столь обоснованным, что ему трудно было отказать мне. Я выглядел очень радостным и счастливым от того, что уезжаю.

Он назначил для этого следующий понедельник (разговор происходил в субботу[777]), сказав, что поговорит с придворным камергером, и назвал мне его имя.

В воскресенье я обедал у лорда Каткарта, и когда мы остались после обеда одни (с нами была только леди Каткарт), разговор перешел на обсуждение моего неприятного положения и на те его последствия, что могут произойти, когда я вернусь в Англию. Каткарты не могли не выразить свои сожаления, а столь чувствительная и расположенная ко мне леди Каткарт не могла сдержать слез.

Я предложил передать Императрице короткую Записку (Memorial), на которую полагал все мои надежды, и это казалось мне единственной возможностью, так как другой подобной мне уже не представится. Милорд отговаривал меня предпринимать этот шаг как противоречащий законам страны и придворному этикету[778]. Я ответил, что, когда я был в фаворе, я делал подобное и мои бумаги принимались, и что пусть во мне увидят чужака, незнакомого с обычаем. Милорд сказал, что он не будет отвечать за последствия. После долгого разговора я горячо настоял на своем, сообщив, что все последствия беру на себя, и миледи приняла мою сторону, сказав: «Вперед, адмирал, вы можете чувствовать себя уязвленным в столь тяжком и критическом положении; а потому садитесь за мой стол и пишите как можно короче, не думая ни о ком, а я переведу на французский. Вы сможете скопировать его [французский перевод] до того, как поедете утром ко двору».

Я сразу же в их присутствии сел, написал прошение, получил одобрение, и миледи, заняв мое место, перевела его на французский:

Контр-адмирал Элфинстон смиренно припадает к стопам Ее императорского величества.

Он думает, что в то время, когда имел честь служить Вашему Величеству, он не сделал ничего, что может запятнать безупречную репутацию, с которой он вступил на Вашу службу. После его приезда сюда он просил его превосходительство вице-президента Адмиралтейств-коллегии графа Чернышева в письме от 16 апреля оправдать его от всех предполагаемых обвинений или формально его обвинить и предоставить возможность публичной защиты перед военным судом, но он теперь просто получил свою отставку, не будучи ни обвинен, ни оправдан.

Он смиренно молит Ваше императорское величество пожаловать ему любым способом, какой Ваше величество сочтет возможным, свидетельство, удостоверяющее его усердие, храбрость и добрые намерения, с которыми, как он думает, он имел честь служить Ее императорскому величеству, и, таким образом, с честью вернуть его в его страну.

На следующее утро я подготовил свое Прошение, но все еще думая, что оно недостаточно убедительно, и желая нанести удар по графу Чернышеву, позабыв про совет доброй леди Каткарт, я не смог отказать себе в праве положить между листов Прошения копию того же формата письма графу Чернышеву от 16 апреля. Положив бумаги в карман, я отправился ко двору.

Я спросил [упомянутого графом Паниным] камергера, но его не нашли. После долгих расспросов мне сказали, что другой дворянин выполнял в тот день эти обязанности. Когда я его нашел, оставалась минута до того, как я упущу свою возможность, поэтому, живо подойдя к нему, я сказал, что по приказу графа Панина меня нужно представить Императрице. Когда она была близко от меня и протянула руку, которую я поцеловал, я вытащил правой рукой бумагу из кармана и до того, как поднялся, отдал ее императрице. Она держала ее открытой в своей руке до того момента, как покинула комнату, а это произошло через мгновение. Тогда весь двор загудел, передавая из уст в уста: «Он передал бумагу императрице, что бы это было?!» Так как это был беспрецедентный шаг, все были поражены.

Императрица отсутствовала не долее, чем потребовалось для прочтения содержания бумаг, и граф Захар – старший Чернышев, вице-президент Военной коллегии – вышел от императрицы. В великой спешке он стал протискиваться сквозь толпу. Когда он проходил поблизости от меня, его лицо было багровым, и он смерил меня острым и весьма выразительным взглядом; казалось, он очень спешил.

Вскоре вышел сэр Чарльз Ноулс и сообщил мне, что бумаги, которые я передал императрице, вызвали у нее некоторые эмоции (some emotion), так как она спросила графа Захара, где его брат. Он ответил, что тому нездоровится. «Скажи ему, – произнесла императрица, – что он должен прибыть ко мне к трем [нрзб., можно прочитать: восьми] часам пополудни».

Сэр Чарльз сказал мне, что он [граф И. Г. Чернышев] не был болен, так как он оставил его в четверть двенадцатого таким же, каким тот обычно и был[779].

На следующее утро я получил через секретаря графа Чернышева послание с пожеланием графа немедленно говорить со мной. Я предполагал, что мое Прошение и письмо причинили ему неприятности. Я явился к нему, он придвинул мне стул, чтобы я сел с ним рядом, и отметил, что я неважно выгляжу и очень бледен. Я сказал ему, что это совершенно естественно после столь продолжительной болезни и того, что со мной приключилось. Затем он вынул из‐за пазухи какие-то бумаги и развернул одну из них – я заметил, что это был список моих денежных претензий. Он начал отмечать те пункты, по которым будет мне оплачено; но мою пенсию и английское половинное жалованье, составлявшее 3000 рублей, он не считал возможным оплатить.

Однако Императрица выдала мне вексель на сумму в 5 тысяч рублей, который я мог обналичить через господ Томпсона и Питерса; этот чек он передал мне в руки для оплаты мне и моим сыновьям расходов на возвращение в Англию. Он сообщил, что я должен буду получить письмо с изъявлением одобрения моей службы, и спросил меня, удовлетворен ли я. Я ответил, что удовлетворен всем, чем Императрица соизволит меня пожаловать[780].

Спустя два дня я появился у него, чтобы узнать, когда я получу то, что мне причитается, или по крайней мере то, что он считал мне полагающимся, а в том, что касается моей пенсии, я должен буду искать иные пути, чтобы получить ее. Он, казалось, был весьма удивлен, спросив: разве я не выдал Вам 5 тысяч рублей?

[На полях приписано:] *Когда адмирал Арф, датчанин, получил свою отставку, ему были пожалованы 5000 рублей как милость.*

[Я ответил:] «Да, сэр, Вы мне их выдали, но и они не покрывают того, что мне должны, и я понимаю, что эти деньги мне были даны как милость и для покрытия расходов на проезд». Он сказал, что я не должен более ничего ожидать, так как он слышал, что я уже забрал разрешение на выезд, что яхта должна ожидать меня, чтобы доставить меня, моих сыновей и слуг в Кронштадт, и граф Панин выдаст мне письмо* и выпустит документы, которые дозволяли бы мне оставаться не долее означенного срока и не потерять возможности для выезда. Я ушел от него с решением никогда более к нему даже не приближаться.

[На полях приписано:] *Ни один человек не может выехать из России без пропуска от Коллегии иностранных дел или не сообщив своего имени в Газете[781] за 21 день до отъезда.

Единственное, что мне предстояло завершить, – это получить письмо от графа Панина, что, как я ожидал, свершится через день-два, но на это потребовались три недели, хотя ежедневно при его утреннем выходе граф Панин обещал мне все прислать. Да письмо, вероятно, и было готово все это время и ожидало только его подписи! Но таков уж его характер[782], каждый уходит от него довольным, но он делает все крайне небрежно*.

[На поле приписано:] *Примечательно, что когда я жаловался на его леность, мне рассказали историю об одной офицерской вдове, которая добывала пожизненную пенсию в 200 рублей в год и ждала полтора года до того, как получила бумагу; за это время она получила двойную сумму своей пенсии, так как, когда она приходила к графу, он отсылал ее, приказывая своим людям дать ей от 20 до 50 рублей единовременно, тогда как ее бумаги все это время лежали, ожидая его подписи.

Письмо, выданное мне, было, как я и настаивал, с вислой печатью и следующего содержания:

Санкт-Петербург 23 сентября[/4 октября] 1771 г.

Господин Элфинстон, сэр, возвращается в свою страну, и я не мог позволить ему отбыть, не сопроводив его этим письмом, чтобы он мог представить его Вам, а также сообщить причину его возвращения. Вы знаете, что этот офицер, сэр, был принят на службу Ее императорскому величеству в ранге контр-адмирала и командовал отдельной эскадрой нашей экспедиции в Средиземноморье и в Архипелаге. Кампания и военные действия закончились, и план действия на настоящую кампанию требует соединения наших эскадр. Мистер Элфинстон получил свою отставку, которая сопровождалась знаками расположения Ее императорского величества*.

[На поле приписано:] *Я так понимаю, что он имел в виду 5000 рублей* [далее старательно вымарано][783].

Я уведомляю Вас, сэр, относительно этих обстоятельств и желаю, чтобы Вы подтвердили ему это частным образом или публично, как Вы сочтете пристойным, тогда, когда мистер Элфинстон пожелал бы этого. Я имею честь оставаться в совершенном уважении Вашим нижайшим и покорнейшим слугой,

Граф Панин.

Господину Мусину-Пушкину.

Через несколько дней я и мои сыновья посетили вечером с прощальным визитом Его высочество великого князя. Как только он увидел нас входящими в его покои, он нас встретил и с большим чувством обнял, пожелал мне счастливого путешествия и не сомневался, что мой отъезд из России послужит однажды мне на пользу.

Затем мы проследовали к графу Панину, который обнял нас и пожелал нам здоровья и благополучного путешествия.

Через три дня мы взошли на борт яхты, чтобы добраться до Кронштадта, где вечером того же дня погрузились на судно «Friendship», которым командовал капитан Джордин, а наутро уже отправились в Великобританию. После очень утомительного и неспокойного 40-дневного плавания мы прибыли в Стангейт-Крик[784], чтобы пройти 40-дневный карантин в такое позднее время года[785]. Через день или два после того, как мы стали на якорь, я увидел три корабля, которые прошли мимо нас к верфи в Чатеме, нагруженные пенькой для правительственных нужд. А ведь они шли с нами из Кронштадта! Я подумал, что чересчур трудно будет находиться взаперти и терпеть строгость карантина, когда его строгость нарушалась столь необъективно и выборочно. Я спросил шкипера карантинной шлюпки о причинах, на что он ответил, что если те суда, что я видел проходившими в Чатем, будут проходить карантин, то правительству это станет больших денег за ущерб, а потому, сделав запрос в казначейство, они получили разрешение разгружаться.

Я пожаловался моим друзьям относительно такой несправедливости, они отправились в казначейство (Treasury)[786], и через два часа был издан приказ, освобождавший от карантина меня вместе с моими сыновьями, слугами и багажом. После уплаты карантинных сборов (сlerk’s fees), которые составляли 5 фунтов 2 шиллинга и 6 пенсов[787], на третий день я прибыл в Лондон, где я не провел и трех недель, как был арестован у себя дома судебным приставом в присутствии части моей семьи и некоторых друзей из‐за долга в 300 фунтов стерлингов по иску некоего Кейси[788], лоцмана одного из русских кораблей. Адмирал Спиридов не заплатил ни одному из английских лоцманов и лекарей, хотя я ему отправлял договоры, с ними заключенные. Когда они узнали, что я покинул Ливорно и отправился в Санкт-Петербург (а русские плохо относились к нескольким оставшимся англичанам), все они оставили службу при первой же возможности.

Адмирал Грейг относился к ним значительно хуже, чем русские. Конечно, некоторые из них сами нарывались, так как они часто называли русских трусами.

Меня обязали немедленно раздобыть поручительство или отправиться в тюрьму: претензия Кейси была на огромную сумму, и он явно готов был вытрясти эти деньги из меня, однако, попробовав, отступил, а вскоре я услышал, что он продался Ост-Индской компании.

Я пожаловался господину Пушкину и предвидел, что меня будут осаждать и остальные, как только им станет известно, что я в Англии[789]. Мистер Берд, владелец двух транспортных судов «Граф Панин» и «Граф Орлов», настаивал на том, что я должен заплатить за месячный наем каждого судна, что я отказывался делать, не желая оплачивать месяц, который они простояли на Мальте. А это составляло 400 фунтов. Я обратился опять к господину Пушкину, объясняя те неприятности, с которыми я столкнусь, если меня обяжут оплатить это, и спросил его, получил ли он мое письмо из Санкт-Петербурга с постскриптумом графа Чернышева. Он ответил, что мое письмо он получил, но в нем не было ни строчки на этот счет ни от графа Чернышева, ни от кого иного. Он признал серьезность ситуации, но мог только представить это дело своему двору, что он и пообещал.

Мистер Берд согласился подождать ответа. Его терпение иссякло через шесть месяцев. В это время я писал графу Панину и графу Чернышеву[790], но бесполезно. Тем временем я получил новые требования от лоцманов и лекарей, а также от вдовы мистера Бойда, чей муж был убит на борту «Саратова» – корабля командора Барша. Он был очень храбрым человеком, которому командор отдал свою шпагу, прося командовать на корабле вместо него.*

[Вставка на полях нескольких страниц:] *Вскоре после моего прибытия в Англию я написал из Лондона следующее письмо графу Алексею Орлову, услышав, что он в Петербурге[791].

Сэр,

Ожидая, что это послание найдет Ваше сиятельство в Санкт-Петербурге, я сейчас обращаюсь к Вам и прошу приложить усилия, чтобы полностью искупить ущерб, причиненный моей уязвленной чести и принесший мне последующие страдания.

Слишком много времени потребуется, чтобы описать искусство, использованное против меня, чтобы лишить меня чести и наград, столь справедливо мною заслуженных, и также украсть у меня доверие и расположение, которые я привык получать от Ее императорского величества и права на которые я никогда не лишал себя никаким известным или умышленным действием. Кто бы ни был тот, кто посоветовал Вашему сиятельству (если таковой был) повредить моей незапятнанной репутации в глазах Государыни, коей я был величайше обязан за высокую честь, благосклонно мне оказанную, тот или те являются врагами своей страны, врагами Вашими и моими.

Если я был виновен хотя бы в одном нарушении моих обязанностей, было бы великодушно (и я имел на это право) известить меня об этом. Но втайне нанести удар по моей репутации было низко и малодушно, и я уверен, что Вы, рассудив хоть несколько мгновений, восстановите справедливость и представите мою репутацию Императрице во всем блеске такою, какою она всегда и была прежде.

Поставьте, сэр, себя в мое положение, насколько оно отличалось от Вашего, когда по прибытии в Санкт-Петербург я не получил ни малейших почестей, ни наград, какие получили все нижние чины. Это, признайтесь, трудно было перенести. Но то было пустяком в сравнении со страданиями рассудка, достаточными, чтобы изнурить душу самого терпеливого из людей, живущих на земле, и это стало главной причиной моей продолжительной болезни.

Будучи не знающим языка чужаком, которого держат под подозрением и притеснением много месяцев, разными ухищрениями чинят помехи, чтобы я не мог припасть к стопам Императрицы, я напрасно требовал, чтобы мне сообщили, в чем мое преступление, и, если что-то имеется против меня, чтобы разрешили публично защищать себя перед военным советом. Что еще может сделать офицер?!

Но вместо того, чтобы удовлетворить меня правосудием, которое полагается даже низшему офицеру, меня просили дожидаться каких-то бумаг, за которыми и не посылали вовсе, и, наконец, по моему собственному требованию я получил отставку, не будучи ни обвинен, ни оправдан.

Одно из предполагаемых преступлений, о чем шептались в Санкт-Петербурге, заключалось в том, что я якобы не подчинялся Вашим приказам и отказался встать под Ваше командование, пока Вы не показали мне свои полномочия. Согласно моим инструкциям, от меня требовалось рассматривать Ваше сиятельство только в качестве генерал-лейтенанта, командующего на суше, и только состоять с Вами в переписке и взаимодействии[792].

Согласно этой же инструкции, а также на основании предшествующих договоренностей я не должен был служить под началом какого-либо офицера. Но, чтобы подтвердить свою покорность, я показал Вам свои инструкции и все конфиденциальные бумаги, сообщил о состоянии моей эскадры и предложил свернуть свой флаг, обеспечив Вашему сиятельству возможность подняться на борт корабля «Святослав» и установить на нем кайзер-флаг, с чем Вы согласились. И я бы служил под Вашим командованием. Кто был причиной того, что это очень благотворное предложение потерпело неудачу, Вам судить, хотя господин Грейг был столь низок, что не переводил моих предложений, и это случалось тогда слишком часто. И я сам по своему желанию на Паросе настаивал на том, чтобы я встал под ваше командование.

Моя готовность по Вашему желанию отправиться в Ливорно инкогнито и оставаться там является достаточным доказательством моего подчинения приказам, которые Вы прислали мне от двора.

Дружеский прием, который я получил от Вашего сиятельства после моего приезда туда [в Ливорно], вместе с пониманием того, что я действовал с предельной прямотой на благо службы, не позволили мне даже малейшим образом заподозрить, что против меня готовится злой умысел, напротив, я ожидал, когда прибыл в Санкт-Петербург, что за ту службу, которую оказал государству, я буду принят с распростертыми объятиями каждым русским, что получу соответствующие почести и награды.

Однако все еще остается в силах Вашего сиятельства дать справедливую оценку, восстановив мою уязвленную репутацию, но ни Вы, ни Ваш брат не хотите брать на себя эту ответственность, хотя я все еще надеюсь, что Вы не лишитесь того доброго мнения, что я имел о Вас. В противном случае я буду думать, что Вы являетесь главным виновником моих страданий. И я надеюсь, что Вы также будете иметь в виду, что Вы наносите рану правосудию Ее императорского величества, скрывая правду, заставляя Императрицу совершать акт несправедливости, столь противный Ее нраву.

Имею честь оставаться и проч.

Д. Э.

Лондон. 11 февраля 1772 г. (н. ст.)* [конец вставки]

Мистер Берд теперь настаивал на том, чтобы я ему заплатил, или он засадит меня в долговую тюрьму.

Я опять обратился к господину Пушкину и показал ему письмо мистера Берда, в то же время посоветовал ему предстать перед судом, так как я думал, что ни одно жюри присяжных не удовлетворит его [Берда] требования, но что я не буду в этом участвовать, если меня не защитят от ответственности.

Он сказал, что не сможет этого сделать, так как не имеет приказаний на этот счет, и решительно отказался оплатить долг. На это я сказал ему, что хуже будет, если я предстану перед судом и меня приговорят. Это будет стоить около 600 фунтов стерлингов, но я буду вынужден перед английскими присяжными, которые не испытывают страха ни перед королями, ни перед императорами, продемонстрировать бумаги, данные мне императрицей и графом Паниным, чтобы доказать свои полномочия. И он сам [Мусин-Пушкин] должен рассудить, стоит ли обнародовать эти бумаги. Но поскольку мне было бы жаль причинять какую-либо обиду санкт-петербургскому двору, я бы хотел сначала показать эти бумаги ему. Он очень вежливо попросил показать ему бумаги. Спустя несколько дней, подготовив бумаги, я ожидал его. Когда он внимательно их прочитал, то сказал, что эти бумаги нельзя показывать ни при каких обстоятельствах. «Но что мне делать, сэр?» – спросил я. На что он сказал, что если мне присудят платить, то он клянется честью, что я не пострадаю ни на пенни, если буду защищаться в суде, и что он будет опять в самой настойчивой манере писать графу Панину. Однако я думал, что будет недостаточно полностью полагаться на его слово, и обратился к лорду Саффолку, государственному секретарю Северного департамента[793]. Милорд отказался вмешиваться. Однажды в Сент-Джеймсском дворце я более настойчиво поговорил с ним на эту тему и сказал, что в качестве обиженного британского подданного прошу обеспечить мне справедливое решение российского двора, который меня пригласил; я получал благодарности от этого двора, а потому не заслужил нынешнего с собой обращения. Его сиятельство ответил, что не хотел бы касаться этого дела, говоря, что я не имел разрешения короля, как его не имел и сэр Чарльз Ноулс. Я ответил в изумлении и с некоторой горячностью, спросив милорда, как он мог предположить, что офицер моего ранга мог служить зарубежному правителю без разрешения; что сэр Чарльз Ноулс был отпущен на совершенно другом основании как человек гражданский; что своей рукой он подписался до отъезда, что не вступит офицером на военную службу[794], но я готов в самое короткое время убедить милорда, что я имел увольнительную от короля.

На следующий день я показал свое письменное разрешение на отъезд мистеру Идену[795] и попросил ознакомить с ним милорда. Тот сказал, что это [разрешение] меняет дело. Однако я не смог добиться, чтобы что-то было сделано или чтобы обещание было выполнено, а мистер Берд продолжал мне угрожать, что не будет больше ждать; меня также постоянно беспокоили лоцманы и лекари. Я опять обратился к лорду Саффолку через мистера Идена, который, мне казалось, делал все что мог. В конце концов я сказал ему, что мне жаль было бы оскорбить правительство, а это может произойти, если бумаги, которые я имею и должен пустить в ход для своей защиты, будут открыто предъявлены в суде, и что 11 или 12 сотен фунтов для меня слишком большая потеря. Он спросил, могу ли я показать эти бумаги лорду Саффолку. Я ответил, что я бы никогда не выпустил оригиналы из своих рук, но составлю копии и предоставлю их его светлости для прочтения, что я и сделал. Я получил их обратно через несколько дней с ответом милорда, что это бумаги составлены лучше, чем он когда-нибудь видел, но что их не следует обнародовать и что немедленно будет составлено обращение к санкт-петербургскому двору и передано через британского министра, чтобы по моим требованиям была произведена оплата.

Я ознакомил мистера Берда, а также прочих заявителей претензий с предпринятыми мною шагами и надеждами на то, что скоро их требования будут удовлетворены. Я вернулся в свой дом в Бейзингстоуке[796], ожидая разворота событий, когда получил письмо от мистера Пушкина, сообщавшего мне, что он имеет письмо из Санкт-Петербурга об урегулировании всех моих требований. Он молил меня прибыть в Лондон, чтобы во всем убедиться, [вставлено на поле:] *и привезти с собой мои инструкции и частную переписку с графом Паниным*, что я и сделал[797]. Дело мистера Берда в противоположность моим желаниям и несмотря на мое несогласие рассудили оставить на решение третейского суда. Я бы не согласился на это без письма, гарантирующего покрытие суммы, если она будет присуждена мистеру Берду судом (Bond of Indemnification). Мистер Пушкин, будучи министром, не согласился дать мне таковое. Поэтому мистер Бакстер, российский агент, дал мне гарантийное письмо, после чего я обязался принять решение, которое вынесет третейский суд[798].

Мистер Берд помимо найма транспортов предъявил претензии за утрату каната, якоря и шлюпок еще на 200 фунтов стерлингов. Арбитры встретились в назначенный день и приняли решение присудить в пользу мистера Берда 600 фунтов. Дополнительные сложности заключались в том, что я подал мистеру Пушкину список изначальных требований Берда, а присужденная ему сумма оказалась на 200 фунтов больше, и господин Пушкин отказался платить, ссылаясь на то, что он имеет распоряжение только на оплату той суммы, которую я указывал и о которой он сообщил в Россию, и что более он не может беспокоить двор по этим вопросам. Изначальную сумму в 400 фунтов стерлингов он был готов оплатить в любое время, а также покрыть требования лоцманов и лекарей, которые я считал справедливыми. Соответственно, я заплатил им по распоряжениям мистера Пушкина, и это составило 1100 фунтов[799]. Мистер Берд настаивал на получении всей суммы по своим претензиям, и я обязан был ее заплатить, оставив 200 фунтов для обсуждения в будущем.

Спустя время я написал длинное прошение, требуя почестей и наград, но не мог заставить ни мистера Пушкина, ни лорда Саффолка послать его. Однако я сам отправил его через человека, на которого мог рассчитывать, генерал-майору Стрекалову, личному секретарю императрицы, в чьи обязанности входило принятие петиций, то есть отправил по подобающему каналу[800]. Однако все осталось без каких-либо последствий, поэтому я предполагаю, что петиция никогда не была доставлена. Тогда же мой друг граф Чернышев прибыл в Англию, я узнал об этом по чистой случайности.

Я явился к нему вместе с моим старшим сыном, который хорошо знает французский. Был ли я желанным для хозяина гостем или нет, я сказать не могу, но он, увидев меня, показался мне слегка смущенным. Вскоре я избавил его от страхов, притворившись, как я рад был видеть его. Я рассказал ему о неприятностях, которые имел в связи с делом о транспортах, с чем его сиятельство был ознакомлен, и что я должен был заплатить лишние 200 фунтов, потому что российский двор распорядился заплатить не более чем в первоначальном требовании, и я надеялся, что, когда он вернется в Россию, он получит от правительства указание для господина Пушкина возместить мне эти средства. Он мне честно обещал это сделать и заверил меня, что я не потеряю ни рубля.

Он [И. Г. Чернышев] спросил меня, почему я не посылаю сына назад в Россию: он сейчас там имеет чин обер-лейтенанта (old Lieutenant), здесь же в мирное время он может долго ожидать повышения, служа мичманом, тогда как в России его немедленно повысят до капитана.

Я поблагодарил его превосходительство и ответил: «Что подумает весь свет, если я пошлю своего сына на службу стране до тех пор, пока его отец не получит обещанных ему почестей и наград, которых он был достоин?!» Я также сообщил, что отправил императрице прошение по подобающему каналу, и у меня есть причины считать, что петиция не дошла до Ее императорского величества, однако копию этой петиции я имею сейчас при себе, и если он пожелает, я оставлю ему ее для прочтения. Он поблагодарил меня за это и потом тайно вернул ее мне с любезной запиской, выражающей его желание служить мне, когда он поедет назад в Россию.

Через несколько месяцев младший из братьев Орловых, граф Владимир, прибыл в Англию с супругой. Я навестил его и был принят им с величайшей учтивостью. Я объяснил ему свое положение и как я пострадал после моего отъезда из России, я упомянул ему, что в свете приписывают все это ссоре, которую я имел с его братом, но это не имеет под собой оснований, как он может увидеть из письма, написанного его брату вскоре после моего приезда в Лондон. Я видел, как с каждой строчкой, которую он читал, на лице его появлялось все больше сочувствия, и я попросил сделать мне честь, доставив послание его брату, так как первое письмо, возможно, не было ему доставлено. Я все еще предполагал, что его брат не позволит долго очернять мою честь. Он уверил меня, что позаботится о письме и помимо этого использует все свое влияние. Я покинул его, весьма удовлетворенный его уважительным поведением. Он вскоре отбыл из Англии.

Через несколько месяцев[801] я получил от него следующее письмо на французском, которое я даю в переводе:

Санкт-Петербург, 27 марта (ст. ст.) 1774 г.

Сэр,

То, что я не писал Вам раньше, произошло не по недосмотру. Ваше письмо от 12 ноября 1773 г. прибыло как раз когда мой брат Алексей был в своем имении, отстоящем отсюда на 300 лиг[802]. Я не преминул передать ему Ваше письмо, когда он сюда вернулся, и он приказал мне заверить Вас*, что весьма удовлетворен тем, как справедливо Вы рассудили относительно него, что он никогда не испытывал никакой вражды к Вам, что имеет к Вам те же чувства и что он всегда в любое время будет счастлив оказать Вам любые услуги, которые будут в его власти.

Со своей стороны, сэр, я буду рад оказать Вам мои незначительные услуги и весьма желал бы, чтобы в моей власти было выполнить Ваши желания. Имею честь оставаться, сэр, Вашего превосходительства верный и преданный слуга

В. Орлов

[Приписано на поле:] *Он [т. е. А. Г. Орлов] не мог писать ни на каком языке, даже на своем, несколько лет назад он мог только поставить свою подпись*[803].

Я уже более года ожидал получения 200 фунтов в возмещение денег [уплаченных мистеру Берду], уповая на частые письма мистера Пушкина и мои собственные, а также в надежде на то, что граф Чернышев, который уже год как вернулся в Россию, все уладит. Больше я ждать не желал и сообщил мистеру Пушкину и мистеру Бакстеру, что я ожидаю оплаты, но они на это обратили мало внимания. Тогда я приказал своему поверенному взыскать сумму по гарантийному письму (Bond of Indemnification), и по нему мне было выплачено все помимо процентов, так что, если бы я не предпринял мер предосторожности, получив гарантию возмещения убытков, торжественные обещания, которые мне давал министр Ее императорского величества, ничего бы не стоили.

Я часто говорил с лордом Саффолком о моих призовых деньгах и о моей части в раздачах императрицы, которые, как мне постоянно подтверждали, я получу за сожжение Оттоманского флота. Я оставил у графа Чернышева список моих требований относительно призовых денег и за вступление в бой против превосходящих сил противника при Наполи ди Романия – то, что согласовывалось с Морскими законами Петра Первого. Но когда я уже мало этого ожидал, я получил письмо от мистера Фрейзера[804], который приложил к нему копию послания от мистера Оукса[805], поверенного в делах в отсутствие посланника Его королевского величества в Санкт-Петербурге сэра Роберта Ганнинга[806].

Отрывок из письма мистера Оукса к мистеру Идену, 11/27 [sic!] апреля 1777 г.

Сэр,

Я имел честь с последней почтой получить Ваши письма от 19 марта, обращенные к мистеру Фрейзеру, касающиеся капитана[807] Элфинстона, и я с тех пор имел разговор с графом Чернышевым относительно этого предмета, и граф заверил меня, что капитан Элфинстон не должен испытывать ни малейшей тревоги относительно той отсрочки в распределении пожалований Императрицы, которая проистекает из‐за тщательного подсчета. Такой подсчет необходимо было произвести, чтобы учесть разницу в заслугах тех, кто получает пожалования. Граф заверил также, что деньги уже давно выделены Ее императорским величеством и что капитан Элфинстон может быть уверен, что, как только распределение будет сделано, а это случится в самом скором времени, его часть будет выдана в руки банкиру, которого он уполномочит получить ее.

Я ответил мистеру Фрэйзеру, что много ему обязан, и выразил это в следующем письме:

Дорогой сэр,

С большим удовольствием я признаю, насколько я обязан графу Саффолку. Я также весьма обязан Вам, сэр, за дружеское участие в моих делах. Попасть в число тех, кто будет удостоен получить пожалования Ее императорского величества, – это то, чего я и ожидал. Но меня ранили столь несправедливым распределением, мои офицеры и нижние чины чувствуют несправедливость и существует молчаливое признание неравенства заслуг. Я надеюсь, что защищал их права на равную, если не на превосходящую долю в сравнении с долей эскадры адмирала Спиридова.

Прошлой ночью мне пришел приказ отправляться в плавание, этого приказа я ожидал с момента выхода из гавани, и я надеюсь хорошо проучить некоторых американских каперов, которые возымеют дерзость приблизиться к нашему берегу.

Имею честь оставаться с величайшим почтением Ваш, дорогой сэр, преданный слуга

Д. Э.

На борту «Egmont», Спитхед, 22 мая 1777 г.

Копия письма, полученного от графа Чернышева:

Сэр,

В ответ на Ваше [1-е или 9-е? цифра нрзбр.] письмо от 22 августа [1776 г.][808] настоящим я имею удовольствие ответить и на Ваше последнее письмо от 1 числа настоящего месяца [ноября]. Так как Вы слишком хорошо уверились в моих чувствах к Вам, я считаю бесполезным приносить извинения в связи с тем, что раньше не писал [ответ] на Ваше первое письмо. Видя то особое участие, которое я принимаю в том, что касается Вас и, соответственно, Ваших детей, Вы, я думаю, убедитесь, что я рад быть Вам полезным, и прежде всего в распределении пожалований, которыми Императрица всемилостиво пожелала отблагодарить флот. Это распределение, я полагаю, состоится через месяц. Ваши сыновья всегда показывали свой ум, и я ждал новостей о них; я хочу услышать, что они вскоре получат продвижение по службе. С уверениями в моем величайшем расположении, с искренним почтением остаюсь постоянно Вашим, сэр, покорнейшим слугой и проч.

Иван граф Чернышев.

Санкт-Петербург, 25 ноября (ст. ст.) 1776 г.

Справедливое распределение пожалований императрицы[809] видно согласно следующему отрывку из лондонской Газеты[810]:

Санкт-Петербург, 8 августа 1776 г.

За бой при Наполи ди Романия в мае 1770 г., где турецкий флот, состоявший из 26[811] больших и малых судов, был рассеян [тремя линейными кораблями и двумя фрегатами], эскадре контр-адмирала Элфинстона в награждение треть годового жалованья, общей суммой 13 738 рублей.

За важную победу, одержанную над турецким флотом 24 июня 1770 г.:

Эскадре адмирала Спиридова годовое жалованье, общей суммой 106 632 рубля.

Эскадре контр-адмирала Элфинстона за то же трехмесячное жалованье, общей суммой 10 303 рубля 54 ¾ коп.

Офицерам и команде «Святого Евстафия»:

за сожжение турецкого корабля – 6100 руб.

за флаг турецкого главнокомандующего – 3331 руб. 33 коп.

За полное уничтожение турецкого флота в Чесменской бухте 26 июня 1770 г., за корабли и прочие суда, сожженные там, – 118 493 руб. 33 ½ коп.

За три флага сожженные – 9000 руб.

За взятие корабля [«Родос»] и галер в бухте – 19 010 руб.

Главнокомандующему [А. Г. Орлову] – 15 393 руб.

Остальным адмиралам – 22 276 руб.

И всего за достигнутое превосходство над неприятельским флотом в Средиземноморье, за уничтожение этого флота при Чесме, за взятие кораблей и для награждения главнокомандующего и адмиралов получается 306 113 рублей 54 ½ коп.[812]

Замечания относительно распределения:

Сумма, данная эскадре контр-адмирала Элфинстона за бой при Наполи ди Романия, – одна треть годового жалованья – соответствует Морскому уставу, утвержденному Петром Великим, и, следовательно, дана по праву.

Выдача эскадре адмирала Спиридова годового, а эскадре адмирала Элфинстона только трехмесячного жалованья являлась актом величайшей из возможных несправедливостей. В особенности потому, что именно [брандером] из эскадры последнего был зажжен неприятельский флот.

За взятие трех флагов 9000 рублей – не означено, между кем эту сумму поделили[813].

Сумма, выданная офицерам и членам команды «Св. Евстафия» за сожжение турецкого корабля: представители этих несчастных по полному праву могли претендовать на удвоенную сумму за потерю их близких, которые были взорваны турецким кораблем по причине негодного управления со стороны их адмирала.

По какому классу я проходил, хотя был главнокомандующим и единственным со своим поднятым флагом во время сожжения флота[814], я сказать не могу, но получил я только:

6000 рублей,

мой старший сын – 400 руб.,

мой второй сын – 200 руб.

Bury House близ Госпорта, графство Гэмпшир [не датировано, вероятно, 1782 г.] [815]

Ваше сиятельство никогда не делал мне честь ответом на мое письмо, содержащее требование оплаты моей службы контр-адмирала согласно с морскими законами России. Я заключаю, что Вы не обратили никакого внимания на мои настойчивые просьбы.

Столько раз обманутый обещаниями и ожиданиями, я более не буду на них полагаться, но считаю обязанностью перед собой и своей семьей, что полностью в моей власти, добиться справедливости относительно моей столь длительное время поруганной репутации.

Мир не может обвинять меня, но, напротив, будет поражен и едва ли поверит, что какой-либо двор может быть столь несправедлив в отношении моих признанных способностей и службы.

Все испробовав, я предпринимаю такой шаг, надеясь, что Ее императорское величество узнает о моих страданиях и найдет, в чем причина того по своей природе самого лживого и вредного, чего я не мог выяснить, будучи связанным по рукам, рискуя своей репутацией, поруганной честью и испытывая надежду на вознаграждение, которое меня научили ожидать даже от императорских властей.

Я полагаюсь с полным доверием на проницательность и всем известную щедрость Ее императорского величества в выплате репараций. Каждый российский подданный должен быть моим другом и желать сослужить мне службу. Если это не проистекает от благодарности, он должен запретить мне самому искать эту милость, так как это омрачит славу российского флага, выкажет неблагодарность и бесчестность офицеров, лживость министров и не дозволит людям доверять самым священным обещаниям, даваемым величайшим властителем.

Я очень далек от того, чтобы желать пойти на это, исходя из уважения и благодарности, которые испытываю к Ее императорскому величеству за высокую честь и безмерное доверие, которыми я был удостоен, однако, не проштрафившись ни в чем, я был столь несчастлив потерять их.

Каждый офицер от высшего до низшего чина, кто присутствовал при сожжении русского флота [ошибка! нужно: турецкого], был отмечен орденом за заслуги, кроме человека, который был первопричиной тому, и кроме его сыновей.

Исполнение моих требований относится к ведомству Вашего сиятельства, они составляют мое пожизненное жалованье контр-адмирала или мою пенсию в 9000 рублей, которые я должен ежегодно получать, с выплатой задолженности.

В последний раз я беспокою Ваше сиятельство и буду ожидать три месяца с настоящего числа, а затем я приму меры, которые, как бы они ни были неприятны для меня самого, покажутся, однако, вполне оправданными, так как они зиждутся на правде и неопровержимых доказательствах, которыми я располагаю.

Имею честь оставаться

[Джон Элфинстон]

Графу Чернышеву.

Приложение

АЛЕКСАНДЕР Ф. ЭЛФИНСТОН

[Биографический очерк о Джоне Элфинстоне и его семье] [816]

1722

Джон Элфинстон, пост-капитан Королевского флота Англии и контр-адмирал на российской службе, родился в Бонессе на реке Форт в Шотландии в 1722 г.

Его отец служил в Королевском флоте и командовал «Echo», военным шлюпом, когда его выкинуло за борт ударом конца нижней реи и он утонул.

Семья происходила от Джона, второго сына Роберта, третьего лорда Элфинстона, чей третий сын был пожалован титулом лорда Балмерино, и поскольку титул при отсутствии наследников по мужской линии передается следующему по старшинству брату и его наследникам по мужской линии, Джон Элфинстон, главный герой этого Мемуара, по смерти Артура, шестого барона Балмерино, не оставившего детей, должен был стать законным наследником этого несчастного пэра Англии, которого обезглавили за государственную измену в 1746 г. и который в Лондонском Тауэре перед свидетелями объявил Джона своим наследником, и в самом деле, он всегда так к нему и относился.

1746

Джон посещал лорда Балмерино в его заключении, когда шериф прибыл с приказом о казни. В это время Джон был подающим надежды молодым офицером флота, и его друзья убедили его, что ему лучше отложить принятие титула и знаков отличий Балмерино, пока не уляжется волнение от восстания, так как они понимали, что титул, который носил бунтовщик, может воспрепятствовать профессиональной карьере Джона, и настойчиво склоняли его отправиться в море, «вырваться из упряжки» и принять свой титул когда-нибудь в будущем.

Лорд Балмерино был обезглавлен 18 августа 1746 г., а 23 августа Джон получил звание лейтенанта на корабле «Royal Sovereign».

23 августа 1746 г. в возрасте 24 лет он стал лейтенантом на корабле «Royal Sovereign».

1750

23 октября он женился на Эмили Уорбуртон, дочери Джона Уорбуртона, герольда (Herald-at-Arms) графства Сомерсет, и от этого брака он имел 11 детей – семерых сыновей и четырех дочерей.

1757

Он получил повышение от лейтенанта на корабле «Royal Sovereign» до командира 14-пушечного судна «Royal Buss» [по другим данным «London Buss»], использовавшегося для сопровождения голландской почты.

5 мая 1757 г. он был назначен командиром зажигательного 16-пушечного судна «Salamander», и на этом судне он прослужил до конца этого года и большую часть следующего.

1758

Будучи включен в эскадру под командованием лорда виконта Хау[817], который в течение лета участвовал в различных экспедициях к побережью Франции, его корабль был одним из тех, что должны были прикрывать высадку армии герцога Марлборо, посланного попробовать нанести удар по Сен-Мало[818].

1758 г., июнь. Лорд Хау отплыл от Сент-Хеленс 1 июня, и после того, как войска под командованием герцога Марлборо были спущены на берег, они, как смогли, не предпринимая регулярной осады, закончили дело, разрушив в порту все магазины и до 120 судов. После этой операции войска без потерь были вновь взяты на суда 16 июня.

Затем эскадра и транспортные суда отправились в Шербур, но этой попытке помешала неблагоприятная погода, заставившая командующего на время отказаться от похода. Нехватка провизии и другие надобности заставили всех вернуться в Англию, и сухопутным войскам, когда они были спущены на берег, было приказано разместиться на острове Уайт. Между тем герцог Марлборо с частью армии получил приказ немедленно отправиться в Германию. Генерал-лейтенант Блай был назначен новым командиром остатка войск, которые вновь поместили на суда и дали приказ вернуться к побережью Франции, чтобы беспокоить противника и совершать диверсии, нанося противнику, где возможно, серьезный урон, а также отвлекая французов с германского направления.

1 августа лорд Хау отплыл от Сент-Хеленс и 6 числа того же месяца встал на якорь в гавани Шербура.

7 августа 1758 г. Несколько ядер были выпущены в город этой ночью, а в семь часов следующего утра флот снялся с якоря и подошел к заливу Марис, около двух лиг к западу от города. Войска высадили на берег после полудня того же дня. Фортификационные сооружения, которые должны были защищать здесь берег, еще не достроили, так что они были взяты без сопротивления. Установленные на них медные пушки были отправлены в Англию, около двух сотен железных пушек и мортир были выведены из строя. Форт был разрушен, а 27 парусных судов и все лодки в гавани разломаны. Все это завершили без малейших потерь, и войска взяли на транспортные суда, не встретив никакого сопротивления противника.

16 августа. Было бы счастье, если бы британское правительство удовольствовалось этим успехом. Но генералу Блаю было приказано держать побережье Франции в постоянном беспокойстве. А потому была предпринята вторая атака на Сен-Мало, однако из‐за противного ветра эскадре пришлось вернуться к собственным берегам. После двух дней, проведенных на Уэймутском рейде, она вернулась и бросила якоря в заливе St. Lunaire, в двух лигах к западу от Сен-Мало.

4 сентября. Разрушение судов в заливе Бриак (Briac) около города было первой задачей, и она была полностью и успешно исполнена и 15 судов и лодок были уничтожены.

1758 г., сентябрь. Поскольку любые дальнейшие атаки на Сен-Мало сочли безнадежными, было определено вновь забрать войска на суда, однако поскольку в месте, где они были спущены, грузиться стало опасно, было принято решение отправить войска маршем к заливу Сен-Ка, который, как разведано, был ближайшей пригодной точкой. Эскадра соответственно туда проследовала, но многие причины заставили задержать продвижение армии, а французы сумели собрать значительно превосходящие силы, чтобы изнурять отступавших и сделать их посадку на суда очень опасной, если не невозможной. Попытка все-таки была предпринята, и все части, за исключением арьергарда, оказались на транспортных судах. Французский главнокомандующий герцог д’Эгийон выступил вперед в надежде захватить или уничтожить оставшихся – примерно 1400 человек. Лорд Хау, который превосходно понимал, что враг на это способен, предпринял все, что было в его силах, чтобы противодействовать неприятелю, и поставил фрегаты, шлюпки и прочие средства по возможности близко к берегу. Огонь причинял серьезный урон французской армии и значительно затруднял неприятельскую атаку, однако по оплошности, допущенной командовавшим на берегу генералом Друри, приказавшим выступать против врага вместо того, чтобы ожидать фрегатов и других судов за песчаной насыпью на берегу, стало невозможно продолжить канонаду без опасности причинить британским войскам больше вреда, чем французам. Ничего более не оставалось, кроме как отправить все шлюпки экспедиции и взять стольких людей, сколько в них поместится. Это была опасная служба, требовавшая личного риска, энергии и присутствия духа; в нескольких шлюпках по десять или двенадцать гребцов из двадцати были убиты, а в одной были убиты 16 матросов и лейтенант.

В этом случае капитан Элфинстон так исключительно себя проявил вместе со своими храбрыми собратьями капитанами Даффом, Роули, Мейплстоном и Пакстоном (двое первых вместе с капитаном Элфинстоном были назначены командовать плоскодонными шлюпками, предназначенными для погрузки войск), что благодаря их усилиям армия понесла много меньше потерь, чем могла бы. И в самом деле, стремясь погрузить по возможности больше войск арьергарда, они рисковали своими жизнями, а капитаны Дафф и Элфинстон были ранены и захвачены в плен.

Лорд Хау в своих депешах дал весьма высокие оценки их поведению, и при обмене пленными, который вскоре после того произошел, капитану Элфинстону для компенсации пережитого сразу был присвоен чин пост-капитана, и он был назначен командовать «Eurus», что было утверждено комиссией 1 февраля 1759 г.

Вскоре после того он отправился в Америку, где в 1760 г. был назначен на 32-пушечный фрегат «Richmond» с командой 220 человек.

1760 г., июнь. Он вернулся оттуда с курьером в июне после того, как чуть было не потерпел кораблекрушение, столкнувшись с подводной скалой на реке Св. Лаврентия.

«Richmond» с той поры использовался только для крейсирования на своем домашнем посту.

23 февраля 1761 г.

В феврале 1761 г. капитан Элфинстон крейсировал у берегов Фландрии и 23 числа[819] получил сообщение, что французский фрегат за день до того захватил английское торговое судно «Dorothy&Ester», мастера Уильяма Бенсона. Капитан Элфинстон сразу же отправился на поиски врага, которого он удачно настиг к 11 часам вечера. Судно неприятеля решительно направилось за «Richmond» вскоре после того, как заметило его, но вдруг, воспользовавшись попутным ветром, попробовало уйти на всех парусах. Капитан Элфинстон стал его преследовать и, встретившись со своим неприятелем на следующее утро около половины одиннадцатого, начал бой, направив корабль носом к берегу. В половине первого оба корабля выбросились на берег бок о бок, продолжая сражаться, но вскоре враг сдался.

Это судно оказалось 32-пушечным кораблем «Félicité», направлявшимся на Мартинику с весьма ценным, по словам купцов, грузом, предположительно стоившим 30 тыс. фунтов; груз весь пошел ко дну, так как судно оставалось без движения и было полностью разрушено. Его капитан пал в бою, и почти сотня человек команды были либо убиты, либо ранены. На «Richmond» были убиты только три человека и ранены двенадцать. Судно вскоре после этого стало сносить течением к подветренной стороне, выжившие на французском судне воспользовались возможностью покинуть его и высадиться на берег[820]. Российский посол, как оказалось, проводил этот день в гостинице на берегу и был свидетелем предприятия[821]. Он был поражен отвагой и искусством мореплавания, которые продемонстрировал капитан Элфинстон. Он представил императрице России (собиравшейся отправить флот атаковать турок), как желанно было бы иметь столь опытного морского офицера, как капитан Элфинстон, командовать эскадрой, и она на основании этого представления обратилась к британскому правительству с просьбой позволить капитану Элфинстону вступить на ее службу, получив его взаймы на сезон.

15 августа 1761 г.

Капитан Элфинстон оставался на том же посту еще несколько месяцев. В начале августа он крейсировал у берегов Норвегии и захватил маленькое французское каперское судно «Facheur» под командой господина Арти, при судне состояли 40 человек, были шесть неподвижных и восемь поворотных пушек. «Richmond» Элфинстона привел это каперское судно на рейд Ярмута.

1762

В августе 1762 г. капитан получил приказ отправляться под началом сэра Джорджа Поукока[822] в экспедицию против Гаваны. Эскадра состояла из 4 линейных кораблей, «Richmond» и нескольких транспортных судов, на которые погрузили 4 полка пехоты.

5 марта – 22 апреля. Они отплыли из Англии 5 марта и прибыли к Мартинике 22 апреля; здесь все было задействовано для подготовки этой экспедиции.

27 мая прибыла эскадра под командованием сэра Джеймса Дугласа[823], и сэр Джордж Поукок тотчас же отправился с объединенным флотом, состоящим из 19 линейных кораблей, 18 фрегатов и транспортных судов с десятью тысячами человек.

Адмирал, понимая, что сезон в самом разгаре, что скоро наступит период дождей и придется полностью прекратить все наступательные операции, решил попробовать пройти через старые Багамские проливы. Этот маршрут значительно сокращал путь, но считался исключительно опасным, потому что в этих водах британцы бывали редко и путь был им почти неизвестен.

Капитан Элфинстон был выбран как наиболее способный офицер для проведения флота через столь опасные для навигации места; эту службу он исполнил в высшей степени успешно, соединив величайшее благоразумие, осмотрительность и силу духа. Он предпринял все возможные меры предосторожности, чтобы безопасно провести столько кораблей.

Успех в самом высоком смысле увенчал его усилия, так что к 5 июня вся армада прошла проливы без малейшего происшествия. Капитан Элфинстон был в дальнейшем весьма активно задействован в осаде.

6 июня Элфинстон был в четырех лигах от входа в порт Гаваны. Сэр Джордж Поукок дал сигнал флоту остановиться, он разослал приказы на различные суда, оставляя дивизион из 6 линейных кораблей и нескольких фрегатов под командованием командора Кеппела[824] прикрывать высадку войск.

Сэр Джордж затем с остальным флотом начал блокаду залива, в котором стояли 12 линейных испанских кораблей. Операция по осаде выполнялась преимущественно сухопутными силами, но адмирал с ними взаимодействовал при каждой атаке, когда поддержка флота могла быть нужна и в реальности способствовала бы быстрому завершению осады. Капитан Элфинстон был весьма активно вовлечен в операции весь этот период.

Город сдался 14 августа и с ним 9 линейных судов, остальные были потоплены, чтобы заблокировать вход в залив. На обратном пути из этой успешной и славной экспедиции флот столкнулся с жестокими и сильнейшими бурями, от которых многие корабли понесли серьезный урон.

1764

Капитан Элфинстон, возвратившись в Англию по окончании войны, к концу года был назначен на 60-пушечный корабль «Firme», который должен был нести охрану Плимута, и продолжал им командовать до 1767 г.

В 1769 г. он вступил на российскую службу, так как в этом году российская императрица Екатерина II обратилась к британскому правительству прислать опытного морского офицера командовать секретной и особой экспедицией. Капитан Элфинстон, который особенно проявил себя в нескольких предприятиях и экспедициях против неприятеля, был избран для выполнения этой миссии. Когда ему об этом сообщили, он прибыл в Лондон для разговора по этому вопросу с российским послом графом Чернышевым. Тот был уполномочен российской императрицей организовать и подтвердить от ее имени следующие [далее приводятся условия соглашения, которые Элфинстон и сам включил в свое Повествование].

[После возвращения из России]

1775

После того как адмирал Элфинстон вернулся из России, чтобы показать, как британское правительство оценило его службу, он был почти сразу назначен командовать 74-пушечным кораблем «Egmont» – одним из сторожевых кораблей, базирующихся в Портсмуте. Он продолжал нести службу на этом судне до начала 1778 г., когда его назначили командиром 74-пушечного корабля «Magnificent». В октябре [вероятно, 1777 г.] он примкнул в проливе Ла-Манш к флоту, которым командовал адмирал Кеппел, и в конце года получил приказ продвигаться в Вест-Индию с эскадрой под командованием командора Роули на усиление флота, уже находившегося в тех местах под командою вице-адмирала Байрона[825]. Он был там при встрече с французским флотом, которым командовал граф д’Эстен[826], тогда 6 июля 1778 г. при Гренаде на «Magnificent» были убиты 8 человек и 11 ранены.

Адмирал [sic!] Элфинстон продолжал находиться на прежней позиции. Хотя неприятель значительно превосходил его по силам, он избегал близкого столкновения, при том что у французов было 27 линейных кораблей, а у англичан только 21, семь или восемь из которых имели только 64 пушки, тогда как у графа д’Эстена лишь некоторые имели менее 74 пушек. В следующем декабре [Элфинстон] был послан с контр-адмиралом Роули для выполнения специального задания по преследованию малой французской эскадры, состоящей из трех фрегатов, которую обнаружили с крепости Морн на острове Сент-Люсия. После довольно длительной погони все фрегаты были захвачены; это оказались 42-пушечный «La Fortunée», 36-пушечный «La Blanche» и 28-пушечный «L’ Ellis». «La Blanche» был захвачен кораблем «Magnificent», им же вместе с кораблем «Stirling Castle» был взят и «L’ Ellis».

Примечание: Контр-адмирал Роули был отправлен на задание с [четырьмя] кораблями: его собственным («The Suffolk») и еще тремя – «Vengeance», «Magnificent» и «Stirling Castle».

1779

При встрече с де Гишеном[827] 17 апреля [1780 г.] адмирал Элфинстон был поставлен возглавлять левый фланг [вернее, арьергард], но, будучи ближайшим кораблем во время столкновения, выдержал бой без больших потерь: у него погиб только один человек и десять были ранены. В последующей стычке, которая случилась 19 мая, он понес более существенные и серьезные потери – пятерых убитыми и двадцать ранеными. Вскоре после этого вместе с некоторыми другими судами он направился на Ямайку, посланный сэром Джорджем Родни для защиты этой колонии, и вернулся в Англию в конце года в составе конвоя, назначенного для защиты возвращающегося из зоны Ямайки флота[828]. Корабль «Magnificent» требовал значительного ремонта, и его расснастили.

1782

В 1782 г. адмирал Элфинстон был назначен на 90-пушечный корабль «Атлас», который готовили к заграничной службе, но так как был заключен мир, оснащение корабля сразу же было остановлено[829].

1785

28 апреля. Адмирал Элфинстон умер в Лондоне на Great Marlborough Street.

Список детей адмирала Элфинстона от его жены Эмили Уорбуртон (свадьба состоялась 23 октября 1750 г.)

1. Анна Мария род. 13 июня 1753 г. – умерла в детстве.

2. Джон род. в Пекаме 14 августа 1756 г. – пост-капитан Королевского флота Британии, командовал «Glory» в действиях лорда Хау 11 июня 1794 г., после этого был флагманом (flag captain) у Кита Элфинстона.

3. Самьюэл Уильямс род. в Пекаме 11 марта 1758 г. – капитан Российского флота.

4. Понсонби Родольф род. на Queen str. в Вестминстере 13 ноября 1761 г. – умер в младенчестве.

5. Анна Шарлотта Мария род. в приходе Stoke Damerel [в Плимуте], графство Девон 19 декабря 1763 г. – вышла замуж за сэра Франсиса Хартуэлла, баронета, главного контролера по финансам флота.

6. Томас род. в Little Efford, графство Девоншир, 25 сентября 1765 г. – пост-капитан Королевского флота.

7. Джейн Алис Эмили род. в Little Efford, графство Девоншир, 21 февраля 1767 г. – вышла замуж за преподобного Джона Димока (John Dymoke).

8. Роберт Филип Родольф род. в приходе Stoke Damerel [в Плимуте], графство Девон, 10 августа 1769 г. – капитан российского и британского королевского флота.

9. Говард род. в Бейзингстоуке, графство Гэмпшир, 4 марта 1773 г. – генерал-майор армии, баронет и полковник, командующий Королевскими инженерами.

10. Кэтрин Сара род. в Bury House близ Госпорта, графство Гэмпшир, 26 апреля 1775 г. – вышла замуж за преподобного Томаса Роу.

11. Молинью Роули род. в Bury House 12 июня 1777 г. – служил в Ост-Индской компании.

Перевод с английского и комментарии Е. Б. Смилянской и Ю. Лейкин

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Ил. 1. Джон Элфинстон (1722–1785). Меццо-тинто, ок. 1780 г.

Ил. 2. Эскадра Г. А. Спиридова перед выходом в средиземноморский поход у Красной Горки в июле 1769 г. Рисунок из Журнала инженер-офицеров флота (РВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 1860. Л. 2).

Ил. 3. Копенгагенский рейд и стоящие на нем суда эскадры Г. А. Спиридова. Сентябрь 1769 г. Рисунок из Журнала инженер-офицеров флота (РВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 1860. Л. 5 об.).

Ил. 4. Российская эскадра под командованием адмирала Г. А. Спиридова при Эльсиноре. Сентябрь 1769 г. Рисунок из Журнала инженер-офицеров флота (РВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 1860. Л. 6 об.).

Ил. 5. План Портсмутского залива со стоящим на рейде кораблем «Ростислав». Октябрь 1769 г. (РВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 1860. Л. 8).

Ил. 6. План морской баталии при Наполи ди Романия 16/27 мая 1770 г. из Журнала участника баталии капитана С. П. Хметевского (ВСМЗ. № В-9642. Л. 6 об.).

Ил. 7. План морской баталии при Наполи ди Романия 17/28 мая 1770 г.

Ил. 8. Отступление турецкого флота при островах Идра и Спеце 24 мая/4 июня 1770 г.

Ил. 9. Береговой фасад острова Парос у Порта Трио, где российский флот наливался водой с 15/26 по 19/30 июня 1770 г.

Ил. 10. План Хиосского сражения 24 июня/5 июля 1770 г.

Ил. 11. Сожжение османского флота при Чесме. Рисунок из журнала участника сражения капитана С. П. Хметевского

Ил. 12 и 13. Планы укреплений Дарданелл и берегов Мраморного моря, 1772 г.

Ил. 14. План крепости Литодка на Лемносе «в блакаде российскими императорскими войсками»

Ил. 15. План залива Порто-Мудро на Лемносе с кораблями Российского флота во время перестрелки с турецким сикурсом 3/14 октября 1770 г.

Ил. 16. Остров Парос. На севере острова в гавани Аузы (Науссы) в конце 1770 г. расположился на зимовку Российский флот

Ил. 17. Вид порта Мессина на Сицилии и стоящего в этом порту корабля «Ростислав». Декабрь 1770 – январь 1771 г.

Ил. 18. Город и гавань Ливорно с карантинным домом на острове

ПЕРЕВОД МЕР, ВЕСОВ И ДЕНЕЖНЫХ ЕДИНИЦ

1 английская имперская кварта = 1,14 л

1 барил – бочонок

1 ведро = 10 оков (вино, жидкости) = 12,8 литра

1 галлон – в Великобритании имперский или обыкновенный галлон = 4,55 л; но, вероятно, Элфинстон имеет в виду старый галлон для измерения вина и жидкостей, равный 3,79 л

1 датский ригсдалер (rix dollars, Dannishcurrent Rix) – датский талер

1 кабельтов (cables) = 185,2 м

1 лига = 3 мили = 24 фурлонга = 4828 м

1 морская миля = 1,85 км

1 морская сажень (fathom) = 182 см

1 пиастр = 0,25 золотого червонца = 40 пар

1 фунт (английская мера веса) = 0,45 кг

1 фунт стерлингов = 5 рублей

1 цехин (zequins), венецианская золотая монета (венецианский дукат) = 1 золотой дукат

1 червонный = 1 дукат = от 240 до 265 копеек

1 ярд = 0,91 м

ПЕРЕВОД ТИПОВ МОРСКИХ СУДОВ, УПОМИНАЕМЫХ ЭЛФИНСТОНОМ[830]

barge – бот

boat – шлюпка, или «барказ» (как переводил Д. Ньюман)

bomb vessel – бомбардирское судно

brig – бриг

cutter – катер

felucca – фелука

frigate – фрегат

galley – галера

galliot – галиот

pink – пинк

polacrе – полакра

saique – каик, каика

settee – малое судно или сетти

ship – корабль, чаще линейный; ship of line – линейный корабль

sloop – шлюп

snaw (snow) – шнява

vessel – судно

xebeck – шебека

yatch – яхта

СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ

АВПРИ – Архив внешней политики Российской империи

АГС – Архив Государственного Совета. СПб., 1869. Т. I

КФЖ – Церемониальный камер-фурьерский журнал

Лурье – Лурье В. М. Морской биографический словарь. Деятели российского флота XVIII века. СПб.: ИЦ «Выбор», 2005

МИРФ – Материалы для истории русскаго флота. Ч. 11. СПб.: в Тип. Морскаго м-ва, 1886; Ч. 12. СПб.: в Тип. Морскаго м-ва, 1888

о. – остров

ОМС – Общий морской список. СПб.: Тип. В. Демакова, 1885–1890. Ч. 1–5

ПСЗ-1 – Полное собрание законов Российской империи. Собр. первое с 1649 г. по 12 декабря 1825 г.

РБС – Русский биографический словарь / изд. под наблюдением пред. Имп. Рус. ист. о-ва А. А. Половцова. СПб.: Имп. Рус. ист. о-во, 1896–1913

РГАДА – Российский государственный архив древних актов (Москва)

Россия в Средиземноморье – Смилянская И. М., Велижев М. Б., Смилянская Е. Б. Россия в Средиземноморье. Архипелагская экспедиция Екатерины Великой. М.: Индрик, 2011

СИРИО – Сборник Императорского Русского Исторического общества

Феофанов – Феофанов А. М. Морские офицеры Российской империи XVIII в. М.: Изд-во ПСТГУ, 2016

ЧОИДР – Чтения в Обществе истории и древностей российских при Московском университете

AAE – Archives des Affaires étrangères (Франция)

Authentic Narrative – An Authentic Narrative of the Russian Expedition against the Turks by Sea and Land. London, 1772

F. – фонд

Fol. – folio (лист)

JEP – John Elphinston Papers Relating to the Russo-Turkish War. Princeton University Library Department of Rare Books and Special Collections. Manuscripts Division. C0951

NLS. MD. – National Library of Scotland. Manuscript Division

NRS – National Records of Scotland

TNA. SP. – The National Archives of the United Kingdom. State Papers

СПИСОК ИСТОЧНИКОВ И ЛИТЕРАТУРЫ

1. ИСТОЧНИКИ

Архив внешней политики Российской империи (АВПРИ)

АВПРИ. Ф. 6. Оп. 2 (Секретнейшие дела – Перлюстрации). Д. 532 (1765–1771).

АВПРИ. Ф. Сношения с Англией. Оп. 35/6. Д. 59, 217, 220, 231, 580, 585.

АВПРИ Ф. Лондонская миссия. Оп. 36/1. Д. 262, 294, 308.

АВПРИ. Ф. Копенгагенская миссия. Оп. 54/1. Д. 152, 230.

Российский государственный архив военно-морского флота (РГА ВМФ)

РГА ВМФ. Ф. 172. Оп. 1. Д. 1, 4, 189, 157.

РГА ВМФ. Ф. 179. Оп. 1. Д. 145, 147, 148, 152.

РГА ВМФ. Ф. 188. Оп. 1. Д. 92.

РГА ВМФ. Ф. 189. Оп. 1. Д. 1, 3, 4, 9, 11, 37, 42, 45.

РГА ВМФ. Ф. 212. Оп. 4. Д. 57, 58, 59.

РГА ВМФ. Ф. 315 (Коллекция: Материалы по истории русского флота). Оп. 2. Д. 43.

РГА ВМФ. Ф. 870. Оп. 1. Д. 990, 1167.

Российский государственный архив древних актов (РГАДА)

РГАДА. Ф. 10. Оп. 1. Д. 645.

РГАДА. Ф. 1263. Оп. 1. Ед. хр. 2045. Л. 24–24 об.

Российский государственный военно-исторический архив (РГВИА)

Ф. 846 (Фонд военно-ученого архива). Оп. 16. Д. 1860, 1948.

Archives des Affaires étrangères (AAE – Франция)

Mémoires et documents, Russie. Vol. 31.

Cornwall Family History Society

FP63 1/24. № 1243.

The National Archives (United Kingdom). State Papers (SP)

SP 75 (Denmark): 122.

SP 91 (Russia): 91/79, 91/80, 91/81, 91/83, 91/84, 91/85, 91/86, 91/87, 91/88, 91/89, 91/90.

SP 97 (Turkey): 46.

National Library of Scotland. Manuscript Division (NLS.MD)

Acc. 12686. (Papers of the family of Cathcart).

National Maritime Museum, Greenwich

MSS/84/191 (тетради Самьюэла Элфинстона по морскому делу).

LBK/80 f. 1–2. Admiral Knowles’s first Memorial to Her Imperial Majety after his arrival at Petersburg.

Princeton University Library. Department of Rare Books and Special Collections. Manuscripts Division

John Elphinston Papers Relating to the Russo-Turkish War. C0951 (JEP).

National Records of Scotland, Edinburgh

Mounted letters addressed to Admiral John Elphinstone, concerning his service in the Russian navy. GD 156/69.

Газеты 1769–1776 гг.:

Санкт-Петербургские ведомости

Aberdeen Press and Journal

Annual Register

Bath Chronicle and Weekly Gazette

Caledonian Mercury

Derby Mercury

Gazette d’Amsterdam

General Evening Post

Gentleman’s Magazine

Ipswich Journal

Kentish Gazette

The Leeds Intelligencer

London Gazette

The London Magazine, or Gentleman’s Monthly Intelligencer

Manchester Mercury

Middlesex Journal

Naval Chronicle

Newcastle Courant

Oxford Journal

Salisbury and Winchester Journal

Scots Magazine

Walker’s Hibernian Magazine, or, Compendium of Entertaining Knowledge

Weekly Magazine

Опубликованные источники

Аптека для российскаго флота, или Роспись всем нужным лекарствам, коих по рангу корабля, для шести месяцов вояжа в корабельном ящике иметь должно, / Разсмотрена и аппробована Государственною Медицинскою коллегиею; Ящик изобретен и роспись сочинена надворным советником и флота доктором Андреем Бахерахтом. СПб.: [Тип. Акад. наук], 1783.

Архив Государственного совета (АГС). СПб.: в тип. Второго отд-ния Собственной Е. И. В. канцелярии, 1869. Т. I.

Архив графов Мордвиновых / Предисл. и прим. В. А. Бильбасова. СПб.: тип. Н. И. Скороходова, 1903. Т. 7. С. 192–194, 500–502.

Атлас Архипелага и рукописные карты Первой Архипелагской экспедиции русского флота 1769–1774 гг. М.: Индрик, 1997.

Бумаги Императрицы Екатерины II, хранящиеся в Государственном Архиве Министерства Иностранных Дел. Ч. 2 (годы с 1765 по 1771) / Собраны и изданы с Высочайшаго соизволения академиком П. П. Пекарским // СИРИО. СПб.: Тип. Имп. Акад. наук, 1872. Т. 10.

Бумаги Императрицы Екатерины II, хранящиеся в Государственном Архиве Министерства Иностранных Дел с 1771–1774 г. Ч. 3 / Изданы академиком Я. К. Гротом // СИРИО. СПб.: Тип. Имп. Акад. наук, 1874. Т. 13.

В память Чесменской победы. Сборник документов. Одесса: тип. П. Францова, 1886.

Весли В. Воспоминания участника Архипелагской экспедиции / перевод В. С. // Морской сборник. 1914. Т. 382. № 5. С. 1–53.

Гордон Патрик. Дневник, 1690–1695 [Текст] = Diary, 1690–1695 / Патрик Гордон; пер. с англ., ст. и примеч. Д. Г. Федосова. М.: Наука, 2014.

Горсей Джером. Записки о России, XVI – нач. XVII в. [Текст] / [вступ. ст., пер. с англ. и коммент. А. А. Севастьяновой]. М.: Изд-во МГУ, 1990.

[Грейг С. К.] Собственноручный журнал капитана-командора (впоследствии адмирала) С. К. Грейга // Морские сражения русского флота: Воспоминания, дневники, письма. М.: Военное издательство, 1994. Первое изд.: Собственноручный журнал капитана-командора (впоследствии адмирала) С. К. Грейга // Морской сборник. 1849. Т. II. № 10–12. С. 645–660, 715–730, 785–827.

Дипломатическая переписка английских послов и посланников при русском дворе, с 1762 по 1769 г. включительно. Сообщено из английского государственного архива и архива Министерства Иностранных Дел. Ч. 1 / Печ. под наблюдением секр. о-ва А. А. Половцева // СИРИО. СПб.: Тип. Имп. Акад. наук, 1873. Т. 12.

Дипломатическая переписка английских послов и посланников при русском дворе, с 1770 по 1776 г. включительно. Сообщено из английского государственного архива и архива Министерства Иностранных Дел. Ч. 2 / Печ. под набл. А. А. Половцева // СИРИО. СПб.: Тип. Имп. Акад. наук, 1876. Т. 19.

Дипломатическая переписка императрицы Екатерины II, часть 5-ая (годы с 1768 по 1769) / Том издан бароном Ф. А. Бюлером при содействии магистра В. А. Уляницкого // СИРИО. СПб.: в Унив. тип., 1895. Т. 87.

Дипломатическая переписка французских представителей при дворе Императрицы Екатерины II. (Ч. 3: 1769–1772) // СИРИО. СПб.: Тип. В. Ф. Киршбаум, 1913. Т. 143.

Долгоруков Ю. В. Записки князя Юрия Владимировича Долгорукова. 1740–1830 / Сообщ. В. Безносов // Русская старина. 1889. Т. 63. № 9. С. 481–517.

Екатерина II и Г. А. Потемкин: Личная переписка. 1769–1791 / Изд. подгот. В. С. Лопатин. М.: Наука, 1997.

Из бумаг гр. Н. И. Панина // Русский архив. 1878. № 12. С. 426–482.

Коковцов М. Г. Описание Архипелага и варварийскаго берега, изъявляющее положение островов, городов, крепостей, пристаней, подводных камней и мелей; число жителей, веру, обряды и нравы их с присовокуплением древней истории, и с тремя чертежами. СПб.: Изд. под смотрением и на иждивении Феодора Туманскаго, 1786 (изд. также с коммент. в кн: Смилянская Е. Б. Греческие острова Екатерины II. С. 327–368).

Корберон М.–Д. Из записок // Екатерина. Путь к власти. М.: Фонд Сергея Дубова, 2003. С. 91–192.

Левшин Н. Г. Домашний памятник Николая Гавриловича Левшина. 1788–1804 / Публ. и примеч. Н. П. Барышникова // Русская старина. 1873. Т. 8. № 12. С. 823–852.

Материалы для истории русскаго флота. Ч. 11. СПб.: в Тип. Морскаго м-ва, 1886; Ч. 12. СПб., 1888.

[Мордвинов С. И.] Записки адмирала Семена Ивановича Мордвинова, писанные собственною его рукою / [С примеч. и предисл. С. Елагина]. СПб.: тип. Мор. м-ва, 1868.

Панин Н. И. Всеподданнейшее предъявление слабого понятия и мнения о воспитании его императорского высочества, государя великого князя Павла Петровича. Записка графа Н. И. Панина. 1760 г. / Сообщ. Т. А. Сосновский // Русская старина. 1882. Т. 35. № 11. С. 313–320.

Письма и записки Императрицы Екатерины второй к графу Никите Ивановичу Панину // ЧОИДР. 1863. Кн. 2.

Плещеев С. И. Дневные записки путешествия из Архипелагского России принадлежащего острова Пароса в Сирию и к достопамятным местам в пределах Иерусалима находящимся с краткою историею Али-беевых завоеваний, российского флота лейтенанта Сергея Плещеева в исходе 1772 лета. СПб.: [Тип. Мор. кадет. корпуса], 1773.

Политическая переписка императрицы Екатерины II: Часть 7-ая (годы с 1772 по 1773) / Отв. за вып. Ф. Р. Остен-Сакен // СИРИО. СПб.: Тип. В. Киршбаума, 1904. Т. 118.

Порошин С. А. Записки, служащие к истории Его Императорского Высочества благоверного государя цесаревича и великого князя Павла Петровича [подгот. текста, сост., вступ. ст., коммент., именной указ. Н. Ю. Бахаревой, В. А. Семенова]. М.: Кучково поле, 2015.

Потемкин Павел. Россы в Архипелаге. Драмма. СПб.: [Тип. Акад. наук], 1772.

Рескрипт А. Р. Воронцову // СИРИО. М.: Унив. тип., 1885. Т. 48. С. 565.

Рескрипты и письма имп. Екатерины II на имя графа А. Г. Орлова-Чесменского / Сообщ. кн. Н. А. Орловым // СИРИО. Т. 1: Печ. под наблюдением чл. о-ва А. Ф. Бычкова и секр. А. А. Половцева. СПб.: Тип. Траншеля, 1867. C. 1–114.

Россия XVIII в. глазами иностранцев / подг. текста, вступ. статья и коммент. Ю. А. Лимонова. Л.: Лениздат, 1989.

Сборник материалов и статей по истории Прибалтийского края. Рига, 1883. Т. 4.

[Спиридов А. Г.] Выпись из дневных записок одного российского путешественника по Балтийском и Средиземном море 1769–1770 // Старина и новизна. СПб., 1772. № 1. C. 19–21.

Список с подлинных приказов графа Алексея Григорьевича Орлова Чесменского по флоту, действовавшему в Архипелаге в 1770 году и истребившему турецкий флот при Хиосе и Чесме // Морской сборник. 1853. Т. 9 (№ 4). C. 263–289.

[Тиздель Бенджамен] Записки командира корабля Мария Магдалина капитана Тизделя 1771–1793 / изд. с сокращ. Р. Севериков // Морской сборник. 1863. № 10. С. 1–116.

Толь Карл-Людвиг фон. Журнал участника Архипелагской экспедиции (июнь 1770 – февраль 1772) / Перевод с немецкого и предисловие А. Фризен; комментарии А. Фризен и Е. Б. Смилянской) // Смилянская Е. Б. Греческие острова Екатерины II. Опыты имперской политики России в Средиземноморье. М.: Индрик, 2015. С. 267–326.

Французский авантюрист при дворе Петра I. Письма и бумаги барона де Сент-Илера / сост. и науч. ред. И. Федюкин. М.: Изд. дом ВШЭ, 2018.

Церемониальный камеръ-фурьерский журнал 1769 года (КФЖ 1769).

Церемониальный камеръ-фурьерский журнал 1770 года (КФЖ 1770).

Церемониальный камеръ-фурьерский журнал 1771 года (КФЖ 1771).

An Authentic Narrative of the Russian Expedition against the Turks by Sea and Land. London: [S. Hooper], 1772.

Blackstone W. Commentaries on the Laws of England. Chicago, IL: University of Chicago Press, 2002 [1765–1769].

Bruce of Kinnaird J. Travels to discover the source of the Nile in the years 1768, 1769, 1770, 1771, 1772, and 1773. Edinburgh; London: Printed by J. Ruthven, for G. G. J. and J. Robinson, 1790. Vol. 1.

Charles, 9th Lord Cathcart. Particulars addrest to Lady Cathcart Friends. St. Petersburg [?]: n. p., 1771.

Consett M. A Tour Through Sweden, Swedish-Lapland, Finland and Denmark In a Series of Letters. London: J. Johnson, 1789.

The Сorrespondence of Horace Walpole, Earl of Orford, and the Rev. William Mason; Now First Published from the Original mss. Edited, with Notes by the Rev. J. Mitford. London: R. Bentley, 1851. Vol. 1, 2.

The Correspondence of King George the Third from 1760 to December 1783. Printed from the Original Papers in the Royal Archives at Windsor Castle: July 1773 – December 1777 / ed. John William Fortescue. London: Macmillan Company, 1928.Vol. 3.

Un diplomate français à la cour de Catherine 2, 1775–1780. Journal intime du chevalier de Corberon, chargé d’affaires de France en Russie, publié d’après le manuscript original, avec une introduction et des notes par L.-H. Labande. Paris: Librairie Plon, 1904. T. 1.

An English Lady at the Court of Catherine the Great: The Journal of Baroness Elizabeth Dimsdale, 1781 / ed., with an introduction and notes, by A. G. Cross. Cambridge: Crest, 1989.

Richardson W. Anecdotes of the Russian Empire: In a Series of Letters, Written, a Few Years Ago from St. Petersburg. London: W. Strahan, and T. Cadell, 1784.

Rulhière C. C. de. Révolutions de Pologne. 4 éd., revue sur le texte et complétée par Christien Ostrowski. Paris: Librairie de Firmin Didot Frères, Fils et C-ie., 1862. T. 3.

Russia under Western Eyes, 1517–1825 / ed. Anthony Cross. New York: St. Martin’s Press, 1971.

Tott Fr. de. Mémoires du Baron de Tott sur les Turcs et les Tartares. Amsterdam: [?], 1785.

Walker’s Hibernian Magazine, or, Compendium of Entertaining Knowledge. Dublin: R. Gibson, 1790. Part 2.

Wit Frederick de. Peloponnesus Hodie Moreae Regnum Distincte Divisum in Omnes suas Provincias. Insulae Cefalonia, Zante, Cerigo et St. Maura Acore F. De Wit. Amsterdam, 1680.

2. ЛИТЕРАТУРА

Александренко В. Н. Русские дипломатические агенты в Лондоне в XVIII в. Варшава: Тип. Варшавскаго учебнаго округа, 1897. Ч. 1, 2.

Аренс Е. И. История русского флота. Екатерининский период. 1897 (литография).

Арш Г. Л. Россия и борьба Греции за освобождение: от Екатерины II до Николая I. М.: Индрик, 2013.

Булатов В. Э. Граф И. Г. Чернышев и его коллекция рукописных карт XVIII в. в собрании ГИМ // Смилянская И. М., Велижев М. Б., Смилянская Е. Б. Россия в Средиземноморье. Архипелагская экспедиция Екатерины Великой. М.: Индрик, 2011. С. 745–758.

Варыгин Д. В., Етоева И. Г. Эрмитажный театр. СПб.: Славия, 2005.

Васильчиков А. А. Семейство Разумовских. СПб.: тип. Т. Рис, 1882. Т. 3. Ч. 1; СПб., 1887. Т. 4. Ч. 2; СПБ., 1894. Т. 5.

Веселаго Ф. Ф. Очерк истории Морского кадетского корпуса с приложением списка воспитанников за 100 лет. СПб.: тип. Мор. кадет. корпуса, 1852.

Веселаго Ф. Очерк русской морской истории. СПб.: тип. Демакова, 1885.

Вульф Л. Изобретая Восточную Европу: Карта цивилизации в сознании эпохи просвещения. М.: Новое литературное обозрение, 2003.

Глотов А. Я. Чесменский бой // Отечественные записки. 1820. Ч. 3. № 5. С. 33–81, 184–216; Ч. 4. № 7. С. 67–88.

Головачев В. Ф. Чесменское сражение в его политической и стратегической обстановке и русский флот в 1769 г. // Морской сборник. 1900. № 1. С. 55–88; № 2. С. 31–68 (переизд. с сокращениями: Головачёв В. Ф. Чесма. М.; Л.: Воен.-мор. изд-во, 1944).

Гребенщикова Г. А. Балтийский флот в период правления Екатерины II. Документы, факты, исследования. СПб.: Наука, 2007.

Гребенщикова Г. А. Чесменская победа: триумф России в Средиземном море: флот, война, политика. СПб.: Остров, 2015.

Забаринский П. П. Первые «огневые» машины в Кронштадском порту (к истории введения паровых двигателей в России). М.; Л.: Издательство Академии наук СССР, 1936.

Захарова И. М. Антон Константинович Псаро // Вопросы истории. 2015. № 11. С. 19–33.

Захарова И. М. Антон Константинович Псаро: материалы к биографии // 1000 лет вместе: ключевые моменты истории России и Греции. М.: Ин-т славяноведения, 2018. С. 129–154.

Комелова Г. Н., Побединская А. Г. «Оперный Дом» Зимнего дворца // Зимний дворец. Очерки жизни императорской резиденции. Т. 1. СПб., 2000. С. 114–131.

Коптев В. И. Столетний юбилей в честь графа Алексея Григорьевича Орлова-Чесменского в память основанной им породы лошадей верховых и рысистых в 1775 г., празднованный в Москве в 1875 г. по высочайшему Ея императорского величества соизволению. М.: Унив. тип., 1875.

Костин А. Между протекционизмом и свободной торговлей // «Люблю тебя, Петра творенье»: Фестшрифт в честь Эммануэля Вагеманса / ред. Pieter Voulogne, Win Coudenys, Tatjana Soldatjenkova, Lien Verpoest. Amsterdam: Pegasus Oost-Europese Studies, 2016. P. 283–307.

Костюк А. В. Лечебно-профилактическое обеспечение морских служителей российского флота в XVIII в.: военно-медицинские госпитали // Вестник Санкт-Петербургского университета. 2009. Серия 2: История. № 1. С. 59–64.

Кротов П. А. Голландцы и фламандцы в российском флоте в петровскую эпоху // Голландцы и бельгийцы в России, XVIII–ХХ вв. = Noord– en Zuid-Nederlanders in Rusland / Нидерланд.-Рос. арх. центр (НРАЦ) – Гронинген; под ред. Эммануэля Вагеманса, Ханса ван Конингсбрюгге; пер. с нидерланд. Д. Сильвестрова. СПб.: Алетейя. С. 290–302.

Кротов П. А. Об использовании голландского военно-морского законодательства при разработке уставных положений российского флота во второй половине XVII – первой полоине XVIII в. // Источниковедение: поиски и находки. Сб. научных трудов. Воронеж: Изд-во Воронежского гос. университета, 2000. Вып. 1. С. 120–130.

Кросс Э. Британцы в Петербурге: XVIII век / авториз. пер. с англ. Юрия и Надежды Беспятых. СПб.: Дмитрий Буланин, 2005.

Кросс Э. Г. У Темзских берегов. Россияне в Британии в XVIII веке / пер. с англ. Н. Л. Лужецкой. СПб.: Академический проект, 1996.

Крючков Ю. С. Самуил Карлович Грейг, 1735–1788. Изд. 2-е, перераб. и доп. Николаев: Наваль, 2008.

Курукин И. Княжна Тараканова. М.: Молодая гвардия, 2011.

Лабутина Т. Л. Британцы в России в XVIII веке. СПб.: Алетейя, 2013.

Лебедев А. А. Тактическая парадигма русского парусного флота XVIII – середины XIX века // Гангут. 2014. № 82. С. 55–88.

Лебедев А. А. Хиос и Чесма в свете шканечных журналов // Гангут. 2014. № 80. С. 24–51.

Лебедев П. Графы Никита и Петр Панины. (Сер.: Опыт разработки новейшей русской истории по неизданным источникам). СПб.: Д. Е. Кожанчиков, 1863.

Ливанова Т. Н. Русская музыкальная культура XVIII века в ее связях с литературой, театром и бытом. М.: Музгиз, 1952–1953. 2 т.

Лупанова Е. М. Офицерский корпус русского флота: норма и девиация повседневной жизни, 1768–1812. СПб.: Лема, 2011.

Макушев В. В. Материалы для истории дипломатических сношений России с Рагузской республикой. М.: Университетская типография (Катков и К°), 1865.

Марасинова Е. Н. «Закон» и «гражданин» в России второй половины XVIII века: очерки истории общественного сознания. М.: Новое литературное обозрение, 2017.

Марков М. И. История лейб-гвардии Кирасирского Ея Величества полка. СПб.: Гос. тип., 1884.

Меркулов И. В. Российский морской офицерский корпус в царствование Екатерины II: социальные аспекты комплектования командного состава флота: дис. … канд. ист. наук. СПб., 2005.

Михайлов С. С. Медицинская служба Русского флота в XVIII веке: Материалы к истории отечеств. медицины. Л.: Медгиз. Ленингр. отд-ние, 1957.

Никулин А. Острова невезения: историческое путешествие по местам русских экспедиций XVIII–XIX веков. М.: Паулсен, 2014.

Огаркова Н. А. Церемонии, празднества, музыка русского двора XVIII – начала XIX в. СПб.: Дмитрий Буланин, 2004.

Петров А. Н. Война России с Турцией и польскими конфедератами в 1768–1774 гг. СПб.: тип. Э. Веймара, 1866–1874. Т. 1–5.

Петровская И., Сомина В. Театральный Петербург, нач. XVIII в. – окт. 1917 г.: Обозрение-путеводитель / под общ. ред. И. Ф. Петровской; Рос. ин-т истории искусств. СПб.: РИИИ, 1994.

Плугин В. А. Алехан, или человек со шрамом (жизнеописание графа Орлова-Чесменского). М.: Междунар. отношения, 1996.

Родзинская. И. Ю. Русско-английские отношения 60–70‐х гг. XVIII в. (1762–1775): дис. … канд. ист. наук. М., 1967.

Российские дипломаты в Испании 1667–2017 / отв. ред. О. В. Волосюк. М.: Международные отношения, 2016.

Рыжов В., Скворцов В. Герой Чесмы лейтенант Ильин. Тверь: Творческое объединение «Книжный клуб», 2012.

Сборник биографий кавалергардов. 1762–1801 / сост. под ред. С. Панчулидзева. СПб.: Экспедиция заготовления гос. бумаг, 1904. Т. 2.

Сдвижков Д. А. Письма с Прусской войны. Люди Российско-императорской армии в 1758 году. М.: Новое литературное обозрение, 2019.

Смилянская Е. Б. Автобиография, или Счет по государственному долгу? Повествование контр-адмирала Джона Элфинстона о его службе в екатерининской России // Русь, Россия: Средневековье и Новое время. Вып. 5. Пятые чтения памяти академика РАН Л. В. Милова. Материалы международной научной конференции. Москва, 9–10 ноября 2017 г. М.: МГУ им. М. В. Ломоносова, 2017. С. 513–519.

Смилянская Е. Б. Греческие острова Екатерины II. Опыты имперской политики России в Средиземноморье. М.: Индрик, 2015.

Смилянская И. М., Велижев М. Б., Смилянская Е. Б. Россия в Средиземноморье. Архипелагская экспедиция Екатерины Великой. М.: Индрик, 2011.

Соколов А. Адмирал Ноульс // Морской сборник. 1849. Вып. 2. № 8. С. 509–527.

Соколов А. Архипелагские кампании 1769–74 // Записки Гидрографического департамента Морского министерства. СПб.: Морская тип., 1849. Ч. VII. С. 230–401.

Соколовская О. В. Некоторые аспекты внешней политики царской России в Греческом Архипелаге во второй половине XVIII в. Электронный ресурс. Режим доступа // http://www.hecucenter.ru/word-files/KERIE%20BOP. pdf свободный.

Соловьев С. М. История России с древнейших времен // Сочинения. М.: Мысль, 1994. Кн. XIV. Т. 28.

Тарле Е. В. Чесменский бой и первая русская экспедиция в Архипелаг 1769–1774 / Соч.: В 12 т. М.: Изд-во Акад. наук СССР, 1959. Т. 10. С. 9–94 (перв. изд.: Тарле Е. В. Чесменский бой и первая русская экспедиция в Архипелаг (1769–1774). М.; Л., 1945).

Уляницкий В. А. Дарданеллы, Босфор и Черное море в XVIII веке. М.: тип. А. Гатцука, 1883.

Уляницкий В. А. Российские консульства за границею в XVIII веке. М.: Состоящая при Моск. глав. архиве М-ва ин. дел Комис. печатания гос. грамот и договоров, 1899.

Усольцев В. С. Фома Фомич Мекензи. Севастополь: Арт-Принт, 2001.

Фадеева Т. М. Отношения Россия – Венеция в конце XVIII века и маркиз Пано Маруцци (1730–1799), венецианский «грек» на службе России. Материалы к биографии // 1000 лет вместе: ключевые моменты истории России и Греции. М.: Ин-т славяноведения, 2018. С. 130–149.

Фрумин Д. В. Картографические работы русских военных моряков в Восточном и Южном Средиземноморье в конце XVIII века. Электронный ресурс. Режим доступа https://rgavmf.ru/sites/default/files/lib/frumin_maps.pdf свободный.

Черкасов П. П. Двуглавый орел и королевские лилии. Становление русско-французских отношений в XVIII веке. 1700–1775. М.: Наука, 1995.

Черкасов П. П. Франция и русско-турецкая война, 1768–1774 гг. // Новая и новейшая история. 1996. № 1. С. 50–76.

Aksan V. Breaking the Spell of the Baron de Tott: Reframing the Question of Military Reform in the Ottoman Empire, 1760–1830 // International History Review. 2002. Vol. 24. No. 2. P. 253–277.

Aksan V. H. Ottoman Wars 1700–1870: An Empire Besieged. Harlow: Pearson/Longman, 2007.

Aktepe M. M. Çeşme Vakası // Türkiye Diyanet Vakfı Islam Ansiklopedisi. 1991. Vol. 8. P. 288–289.

Anderson M. S. Great Britain and the Russian Fleet, 1769–70 // Slavonic and East European Review. 1952. Vol. 31. No. 76 (Dec.). P. 148–163.

Anderson M. S. Great Britain and the Russo-Turkish War of 1768–74 // English Historical Review. 1954. Vol. 69. P. 39–58.

Armitage D. The Ideological Origins of the British Empire. Cambridge: Cambridge University Press, 2000.

Avery R. Foreign Influence on the Nautical Terminology of Russian in the Eighteenth Century // Oxford Slavonic Papers. 1981. Vol. XIV. P. 73–92.

Bartlett R. Britain, Russia, and Scurvy in the Eighteenth Century // Oxford Slavonic Papers. 1996. Vol. 29. P. 25–30.

Bartlett R. Human Capital: The Settlement of Foreigners in Russia, 1762–1804. Cambridge: Cambridge University Press, 1979.

Baugh D. A. British Naval Administration in the Age of Walpole. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1965.

Baugh D. A. The Global Seven Years War 1754–1763. London: Routledge, 2014.

Blondy Alain. L’ Ordre de Malte au XVIIIe siècle. Des dernièrs splendeurs à la ruine. Paris, 2002.

Booker J. Maritime Quarantine: The British Experience, 1650–1900. Aldershot: Ashgate, 2007.

Burchett J. A Complete History of the Most Remarkable Transactions at Sea. London, 1720.

Charters E. The Western Squadron, Medical Trials, and the Sick and Hurt Board during the Seven Years War // Health and Medicine at Sea, 1700–1900 / ed. by David Boyd Haycock and Sally Archer. Woodbridge: Boydell Press, 2009.

Clark G. Naval Blockmaking in the Eighteenth and Nineteenth Centuries // Mariner’s Mirror. 1976. Vol. 62. No. 2. P. 137–144.

Clendenning Ph.H. Admiral Sir Charles Knowles and Russia, 1771–1774 // Mariner’s Mirror. 1975. Vol. 61. No. 1. P. 39–49.

Cook H. J. Practical Medicine and the British Armed Forces after the «Glorious Revolution» // Medical History. 1990. Vol. 34. No. 1. P. 1–26.

Cracraft James. The Petrine Revolution in Russian Culture. Cambridge, MA: Belknap, 2004.

Cross A. The Elphinstones in Catherine the Great’s Navy // Mariner’s Mirror. 1998. Vol. 84. No. 3. P. 268–277.

Cross A. Johnson Newman, A Little-known Englishman in Russian Service in the Second Half of the Eighteenth Century // Study Group on Eighteenth-Century Russia Newsletter. 1993. Vol. 21 (Режим доступа http://www.sgecr.co.uk/1993-cross.html свободный).

Cross A. The Russian Banya in the Descriptions of Foreign Travellers and in the Depictions of Foreign and Russian Artists // Oxford Slavonic Papers. New Series. 1991. Vol. 24. P. 34–59.

Cross A. Samuel Greig, Catherine the Great’s Scottish Admiral // Mariner’s Mirror. 1974. Vol. 60. No. 3. P. 252–265.

Davies D. The Birth of the Imperial Navy?: Aspects of English Naval Strategy c. 1650–90 // Parameters of British Naval Power, 1650–1850 / ed. Michael Duffy. Exeter: University of Exeter Press, 1992.

Dickinson H. W. The Taylors of Southampton: Their Ships’ Blocks, Circular Saw and Ships’ Pumps // Transactions of the Newcomen Society. 1958. Vol. XXIX. P. 169–178.

Downer M. The Queen’s Knight. The extraordinary life of Queen Victoria’s most trusted confident. London: Corgi books, 2008.

Fedosov D. Peter the Great: the Scottish Dimension // Peter the Great and the West: New Perspectives / ed. L. Hughes. Basingstoke: Palgrave, 2001. P. 89–110.

Fedosov D. Under the Saltire: Scots and the Russian Navy, 1690s–1910s // Scotland and the Slavs: Cultures in Contact 1500–2000 / ed. M. Cornwall & M. Frame. Newtonville, MA., 2001. P. 21–53.

Feldhake H. E. The Lords Effingham and the American Colonies, Effingham, IL: Effingham County Bicentennial Commission. 1976 (режим доступа https://archive.org/details/lordseffinghamam00feld свободный).

Gerschenkron A. Economic Backwardness in Historical Perspective: A book of essays. Cambridge, MA: Belknap Press of Harvard University Press, 1962.

Goodchild J. Matters of Concern: The Life Story of the Third Earl of Effingham // Aspects of Rotherham: Discovering Local History. 1995. Vol. 1. P. 99–112.

Haas J. M. A Management Odyssey: The Royal Dockyards, 1714–1914. Lanham, MD.: University Press of America, 1994.

Haas J. M. The Royal Dockyards: The Earliest Visitations and Reform 1749–1778 // The Historical Journal. 1970. Vol. 13. No. 2. P. 191–215.

Hans N. The Moscow School of Mathematics and Navigation (1701) // The Slavonic and East European Review. 1951. Vol. 29. No. 73 (June 1951). P. 532–536.

Henderson T. F. Browne, George, Count de (1698–1792) // Dictionary of National Biography, 1885–1900. London: Elder Smith & Co., 1886. Vol. 7. P. 45.

Hont I. Jealousy of Trade: International Competition and the Nation State in Historical Perspective. London: Belknap, 2005.

Ișipek A. R. 1770 Çeşme Deniz Savaşı: 1768–1774 Osmanlı Rus savaşları. Beyoğlu, İstanbul: Denizler Kitabevi, 2006.

Jones A. G. E. Sir Thomas Slade 1703/4–1771 // Mariner’s Mirror. 1977. Vol. 63. No. 3. P. 224–226.

Kaplan H. Russian Overseas Commerce with Great Britain during the Reign of Catherine II. Philadelphia: American Philosophical Society, 1995.

Kemp P. Prize Money: A survey of the history and distribution of the naval prize fund. Aldershot: Wellington Press, 1946.

Koroloff R. Seeds of exchange: collecting for Russia’s apothecary and botanical gardens in the seventeenth and eighteenth centuries. Ph.D. diss. University of Illinois at Urbana-Champaign, 2014.

Kulsrud Carl J. Maritime Neutrality to 1780: A History of the Main Principles Governing Neutrality and Belligerency to 1780. Boston: Little, Brown, & Co., 1936.

Laidlaw Ch. British in the Levant: Trade and Perceptions of the Ottoman Empire in the Eighteenth Century. London: I. B. Tauris, 2010.

Leikin J. Greeks into Privateers: Law and Language of Commerce Raiding under the Imperial Russian Flag, 1760s–1790s // Ideologies of Western Naval Power, 1500–1815 / ed. J. D. Davies, Alan James, and Gijs Rommelse. London: Routledge, 2019. P. 209–225.

Leikin J. Prize law, maritime neutrality, and the law of nations in imperial Russia, 1768–1856. Ph.D. diss. University College London, 2016.

Lincoln M. Representing the Royal Navy: British Sea Power, 1750–1815. Aldershot: Ashgate, 2002.

Mackay R. F. Admiral Hawke. Oxford: Clarendon Press, 1965.

Malia M. Russia under Western Eyes: from the Bronze Horseman to the Lenin Mausoleum. Cambridge, MA: Belknap Press of Harvard University Press, 2000.

Madariaga I. de. Catherine II and the Serfs: A Reconsideration of Some Problems // Slavonic and East European Review. 1974. Vol. 52. № 126 (January). P. 34–62.

MacDougall Ph. Islamic Seapower during the Age of Fighting Sail. Woodbridge: Boydell Press, 2017.

MacDougall Ph. «So Complete Was Our Victory! So Complete Their Ruin!»: An analysis of the battle of Çeşme, 1770 // Mariner’s Mirror. 2017. Vol. 103. No. 3. P. 264–281.

McBride W. British Treatment of Scurvy // Journal of the History of Medicine and Allied Sciences. 1991. Vol. 46. Issue 2. P. 158–177.

McBride W. M. «Normal» Medical Science and British Treatment of the Sea Scurvy, 1753–75 // Journal of the History of Medicine and Allied Sciences. 1991. Vol. 46. No. 2. P. 158–177.

McLeod A. B. British Naval Captains of the Seven Years’ War: The View from the Quarterdeck. Woodbridge: Boydell Press, 2012.

Middleton R. The British Coastal Expeditions to France, 1757–1758 // Journal of the Society for Army Historical Research. 1993. Vol. 71. No. 286. P. 74–92.

Morriss R. Science, Utility and Maritime Power: Samuel Bentham in Russia, 1779–91. Burlington, VT: Ashgate, 2015.

Oertling Th. J. Ship’s Bilge Pumps: A History of Their Development, 1500–1900. College Station: Texas A&M University Press, 1996.

Paul T. The Poverty of Disaster: Debt and Insecurity in Eighteenth Century Britain (в печати).

A People Passing Rude: British Responses to Russian Culture / ed. Anthony Cross. Cambridge: Open Book Publishers, 2012.

Robinson E. The transference of British Technology to Russia, 1760–1820: A Preliminary Enquiry // Great Britain and Her World, 1750–1819: Essays in Honor of W. J. Henderson. Manchester: Manchester University Press, 1975. P. 1–26.

Rodger N. A. M. Honour and duty at sea, 1660–1815 // Historical Research. 2002. Vol. 75. Issue 190. P. 425–447.

Rodger N. A. M. Medicine and Science in the British Navy of the Eighteenth Century // L’ Homme, la santé et la mer: Actes du colloque international tenu à l’Institut catholique de Paris les 5 et 6 décembre 1995 / éd. par Christian Buchet. Paris: Honoré Champion Éditeur, 1997. P. 333–344.

Rodger N. A. M. The Wooden World: An anatomy of the Georgian Navy. London: Fontana Press, 1986.

Romaniello M. P. Enterprising Empires: Russia and Britain in Eighteenth-Century Eurasia. Cambridge: Cambridge University Press, 2019.

Russian Warships in the Age of Sail, 1696–1860: design, construction, careers, and fates / ed. John Tredrea & Eduard Sozaev. Barnsley, S. Yorkshire: Seaforth Pub., 2010.

Ryan W. F. Navigation and the Modernisation of Petrine Russia: Teachers, Textbooks, Terminology // Russia in the Age of Enlightenment: Essays in Honour of Isabel de Madariaga / ed. Roger Bartlett and Janet M. Hartley. Basingstoke: MacMillan Press, 1990. P. 75–105.

Ryan W. F. Peter the Great and English Maritime Technology // Peter the Great and the West: New Perspectives / ed. Lindsey Hughes. Basingstoke: Palgrave, 2001. P. 130–158.

Soucek S. Ottoman Maritime Wars 1700–1914. Istanbul: The Isis Press, 2013.

Stacey C. P. Quebec, 1759: The siege and the battle. Toronto: Macmillan, 1959.

Stanziani A. Free Labor–Forced Labor: An Uncertain Boundary? The Circulation of Economic Ideas between Russia and Europe from the 18th to the Mid-19th Century // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2008. Vol. 9. No. 1. P. 27–52.

Stein T. Passes and Protection in the Making of a British Mediterranean // Journal of British Studies. 2015. Vol. 54 (July). P. 602–631.

Talbot M. Ottoman Seas and British Privateers // Well-Connected Domains: Towards an Entangled Ottoman History / ed. Pascal W. Firges et al. Leiden: Brill, 2014. P. 54–70.

Tóth F. La guerre Russo-Turque (1768–1774) et la défense des Dardanelles. L’extraordinaire mission du baron de Tott. Paris: Economica, 2008.

Valin Ch. Fortune’s Favorite: Sir Charles Douglas and the Breaking of the Line. Tucson, AZ: Fireship Press, 2009.

Werrett S. «Perfectly Correct»: Russian Navigators and the Royal Navy // Navigational Enterprises in Europe and Its Empires, 1730–1850. Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2015. P. 111–133.

Werrett S. Technology on Display: Instruments and Identities on Russian Voyages of Exploration // Russian Review. 2011. Vol. 70. No. 3. P. 380–396.

Wilcox M. The «Mystery and Business» of Navy Agents, c. 1700–1820 // International Journal of Maritime History. 2011. Vol. XXIII. No. 2 (December). P. 41–68.

Williams G. The Prize of All the Oceans: the triumph and tragedy of Anson’s voyage round the world. London: Harper Collins, 1999.

Willis S. Fighting at Sea in the Eighteenth Century: The Art of Sailing Warfare. Woodbridge: Boydell Press, 2008.

Wills R. The Jacobites and Russia 1715–1750. East Linton: Tuckwell Press, 2002.

Wilson E. A Social History of British Naval Officers, 1775–1815. Woodbridge: Boydell Press, 2017.

Yener E. Ottoman Seapower and Naval Technology during Catherine II’s Turkish Wars 1768–1792 // International Naval Journal. 2016. Vol. 9. No. 1. P. 4–15.

Zorlu T. Innovation and Empire in Turkey: Sultan Selim III and the Modernisation of the Ottoman Navy. London: Tauris Academic Studies, 2008.

Zuckerman A. Scurvy and the Ventilation of Ships in the Royal Navy: Samuel Sutton’s Contribution // Eighteenth-Century Studies. 1976/1977. Vol. 10. No. 2. P. 222–234.

Справочные издания

Генералы и штаб-офицеры русской регулярной армии 1729–1796 гг. М., 2019.

Екатерина II. Аннотированная библиография публикаций / Сост. И. В. Бабич, М. В. Бабич, Т. А. Лаптева. М.: РОССПЭН, 2004.

Лурье В. М. Морской биографический словарь. Деятели российского флота XVIII века. СПб.: ИЦ «Выбор», 2005.

Морской энциклопедический словарь: В 3 т. Л.: Судостроение, 1991.

Непорожнев Н. Списки титулованным родам и лицам Российской Империи. Издание Департамента Герольдии Правительствующаго Сената. СПб.: Департамент герольдии правительствующего Сената, 1892.

Общий морской список. СПб.: Тип. В. Демакова, 1885–1890. Ч. 1–5.

Русский биографический словарь / изд. под наблюдением пред. Имп. Рус. ист. о-ва А. А. Половцова. СПб.: Имп. Рус. ист. о-во, 1896–1913.

Самойлов К. И. Морской словарь. М.; Л.: Военмориздат, 1939–1941. 2 т.

Славянские древности: Этнолингвистический словарь: В 5 т. / Под общ. ред. Н. И. Толстого. М.: Междунар. отношения, 1995–2014.

Феофанов А. М. Морские офицеры Российской империи XVIII в. М.: Изд-во ПСТГУ, 2016.

Чернышев А. А. Российский парусный флот: Справочник: В 2 т. М.: Воениздат, 2002.

Шереметевский В. Русский провинциальный некрополь. Т. 1. М.: Типо-лит. Т-ва И. Н. Кушнерев и К°, 1914.

Широкорад А. Б. 200 лет парусного флота России. М.: Вече, 2007.

Black G. F. The Surnames of Scotland. Edinburgh, 1996.

Blondy A. Bibliographie du monde méditerranéen [Texte imprimé]: relations et échanges: de la chute de Constantinople (1453) à la reconquête ottomane de Tripoli (1835). Paris, 2003.

Charnock J. Biographia navalis; or, Impartial memoirs of the lives and characters of officers of the navy of Great Britain, from the year 1660 to the present time; drawn from the most authentic sources, and disposed in a chronological arrangement. London: R. Faulder, 1794–1798.

Cross A. In the Lands of the Romanovs: An Annotated Bibliography of First-Hand English Language Accounts of the Russian Empire (1613–1917). Cambridge: Open Book Publishers, 2014.

Dansk biografisk leksikon / ed. C. F. Bricka and Svend Dahl. Copenhagen, 1933–1944.

Dictionary of Scandinavian History / ed. Byron J. Nordstrom. Westport, CT: Greenwood Press, 1986.

The Elphinstone family book of the Lords Elphinstone, Balmerino and Coupar / ed. W. Fraser. Edinburgh: [Printed by T. and A. Constable at the Edinburgh University Press], 1897. Vol. 1–2.

Falconer W. An universal dictionary of the marine: or, A copious explanation of the technical terms and phrases employed in the construction, equipment, furniture, machinery, movements, and military operations of a ship. [S.l.], 1780 (режим доступа https://archive.org/details/universaldiction00falc/page/n233 свободный).

Horn D. B. British Diplomatic Representatives 1689–1789. London: Royal Historical Society, 1932.

O’Byrne W. A Naval Biographical Dictionary Comprising the Life and Services of Every Living Officer in Her Majesty’s Navy, from the rank of Admiral of the Fleet to that of Lieutenant, inclusive. London: Murray, 1849.

Office-Holders in Modern Britain / ed. J. C. Sainty. London, 1973. Vol. 2: Officials of the Secretaries of State 1660–1782.

Oppenheim L. International Law: A Treatise / ed. by Ronald Roxburgh. 3rd edition. Clark, NJ: Lawbook Exchange, 2005. Vol. 1.

The Oxford Companion to Ships and the Sea / ed. by Dear I. C. B. and Peter Kemp. Oxford: Oxford University Press, 2006.

Oxford Dictionary of National Biography. Oxford: Oxford University Press, 2004.

Russian Warships in the Age of Sail, 1696–1860: design, construction, careers, and fates / ed. John Tredrea & Eduard Sozaev. Barnsley, S. Yorkshire: Seaforth Pub., 2010.

Schomberg I. Naval Chronology, Or an Historical Summary of Naval and Maritime Events From the Time of the Romans, to the Treaty of Peace 1802. London, 1802. Vol. 5.

1

Anderson M. S. Great Britain and the Russo-Turkish War of 1768–74 // English Historical Review. 1954. Vol. 69 (270). P. 44.

2

А. Г. Орлов – А. С. Мусину-Пушкину. АВПРИ. Ф. Лондонская миссия. Оп. 36/1. Д. 262. Л. 26–27.

3

По требованию хранителей приводим полную и краткую ссылки на данный рукописный памятник: «Russian Faith, Honour & Courage Displayed in a Faithfull Narrative of the Russian Expedition by Sea in the Years 1769 & 1770 by Rear Admiral John Elphinston, late Commander in Chief of a Squadron of Her Imperial Majesty’s Ships & Capt[ain] in His M[ajesty’s] R[oyal] Navy, Compiled from Original Letters, Papers, & Journals, with an Acct. of the Treatment of the Author from the Court of St. Petersbourg with Every Thing that Has Happened to Him Since he Left that Court in Order to Obtain Justice from the Empress of His Acknowledged Service», 1773; John Elphinston Papers Relating to the Russo-Turkish War, C0951, Box 3, vols. 1–4; Manuscripts Division, Department of Rare Books and Special Collections, Princeton University Library. Электронный ресурс. Режим доступа http://pudl.princeton.edu/objects/rf55zb337 свободный. Здесь же в свободном доступе «Box 4» (сшитые в книгу документы преимущественно Александера Элфинстона, внука контр-адмирала Джона Элфинстона). Краткую опись коллекции на сайте Библиотеки см.: Электронный ресурс. Режим доступа https://findingaids.princeton.edu/collections/C0951#arrangement свободный.

4

См. об этом новейшее исследование: MacDougall Ph. Islamic Seapower during the Age of Fighting Sail. Woodbridge: Boydell Press, 2017; Idem. «So Complete Was Our Victory! So Complete Their Ruin!»: An analysis of the battle of Çeşme, 1770 // Mariner’s Mirror. 2017. Vol. 103. No. 3. P. 264–281; Downer M. The Queen’s Knight. The extraordinary life of Queen Victoria’s most trusted confident. London: Corgi books, 2008; Смилянская Е. Б. Автобиография, или Счет по государственному долгу? Повествование контр-адмирала Джона Элфинстона о его службе в екатерининской России // Русь, Россия: Средневековье и Новое время. Вып. 5. Пятые чтения памяти академика РАН Л. В. Милова. Материалы международной научной конференции. Москва, 9–10 ноября 2017 г. М.: МГУ им. М. В. Ломоносова, 2017. С. 513–519 и др. Мы надеемся, что вслед за настоящим изданием русского перевода «Повествования» Элфинстона последует и его публикация на английском языке.

5

В Материалах для истории русского флота (МИРФ) документы часто публиковались с сокращениями, в нашем переводе сохранена по возможности стилистика переводов, изданных в МИРФ, но были внесены все исправления и вставки по английскому оригиналу Элфинстона.

6

В XVIII в. разница между юлианским и григорианским календарями составляла 11 дней.

7

В мореплавании такой счет времени использовался вплоть до XIX в.

8

Здесь и далее географические названия приводятся по-русски; их оригинальные формы см. в географическом указателе.

9

О лордах рода Элфинстон см.: The Elphinstone family book of the Lords Elphinstone, Balmerino and Coupar / ed. W. Fraser. Edinburgh: [Printed by T. and A. Constable at the Edinburgh University Press], 1897. Vol. 1–2. Джон Элфинстон мог происходить из боковых ветвей этого старинного рода. О происхождении фамилии: Black G. F. The Surnames of Scotland. Edinburgh, 1996. P. 244.

10

Внук мемуариста Александер Элфинстон потратил немало сил, чтобы восстановить это пэрство Балмерино, но безрезультатно (Downer M. The Queen’s Knight. The extraordinary life of Queen Victoria’s most trusted confident. London: Corgi books, 2008. P. 36).

11

Charnock J. Biographia navalis; or, Impartial memoirs of the lives and characters of officers of the navy of Great Britain, from the year 1660 to the present time; drawn from the most authentic sources, and disposed in a chronological arrangement. London: R. Faulder, 1794–1798. Vol. 6. P. 358–361. См. также биографический очерк Александера Фрэнсиса Элфинстона с нашими комментариями, помещенный в Приложении.

12

Звание пост-капитана означало, что Элфинстон не только дослужился до чина капитана, но и был командующим своего судна.

13

Приглашениями иностранцев на российскую службу обычно занимались главы дипломатических миссий. Только в период Архипелагской экспедиции российский посланник в Копенгагене М. М. Философов рекомендовал командующего третьей эскадрой Архипелагской экспедиции И. Арфа; российский представитель на Мальте маркиз Ковалькабо уговорил примкнуть к российскому флоту кавалера Жоржио де Мазина; посланник в Лондоне А. С. Мусин-Пушкин приглашал адмирала Чарльза Ноулса. И. Г. Чернышев сообщал императрице 9/20 июня 1769 г.: «Севодни отправляется в Питербурх морем принятой в службу Вашего императорского величества флотским капитаном бригадирского ранга Иоган Ефилстон с писмом от меня к графу Никите Ивановичу Панину, которой ево Вам, всемилостивейшая государыня, представить честь иметь будет <…>. Тоже число исприметил я в г. Ефилстоне ничего, чтоб не соответствовало зделанной мне о нем хорошей рекомендации (АВПРИ. Ф. Сношения с Англией. Оп. 35/6. Д. 217. Л. 91). Панину в это же время Чернышев докладывал, что, хотя Элфинстон не знает французского, но «чем у более персон про него наведываюсь, тем более про него хорошаго слышу» (Там же. Д. 220. Л. 23).

14

Джон Элфинстон был, кажется, не первым членом своего клана на русской военной службе. Джером Горсей пишет, что еще в ходе покорения русскими Сибири (1581–1585) один из пленных ханов рассказал: «В его стране живут несколько англичан или по крайней мере людей, похожих на меня, взятых с кораблем, артиллерией, порохом и другими припасами, которые за два только года перед тем пытались отправиться по Оби, чтобы отыскать северо-восточный путь в Китай. Несколько шведских солдат бежали оттуда и пришли в Москву, на службу к царю; среди них был некий Gabriell Elphingsten, храбрый шотландский капитан» (Горсей Дж. Записки о России, XVI – нач. XVII в. [вступ. ст., с. 5–46, пер. с англ. и коммент. А. А. Севастьяновой]. М.: Изд-во МГУ, 1990. С. 106–107). Многие шотландцы служили в российском флоте с самого его основания, включая троих в адмиральских званиях при Петре I. В 1694 г. первым в России контр-адмиралом (шаутбенахтом) стал известный генерал Патрик Гордон (Гордон П. Дневник. 1690–1695. М.: Наука, 2014. С. 245). Таким образом, Джон Элфинстон следовал давней традиции и мог слышать о своих предшественниках. Благодарю Д. Г. Федосова за это дополнение.

15

Для усиления корпусов кораблей и предотвращения повреждения их водяными червями подводная часть корпуса обшивалась дополнительно дюймовыми досками и просмоленным войлоком, а иногда и толченым стеклом.

16

NLS MD. Acc. 12686/10 (Переписка лорда Каткарта). Fol. 782 (Письмо от 3/14 июля 1769 г.).

17

Привычка русских к поцелуям поражала и других посетителей Российской империи. Так, в записках жены британского посла леди Каткарт неоднократно отмечается, что в России дамы целуют друг другу при встрече руку, а потом щеку, мужчины также каждый раз при встрече целуют друг друга. «Я наблюдаю, что дамы здесь значительно добрее при встрече, нежели в Англии или во Франции, они целуют одна другую в губы… и часто целуют друг друга во время разговора, как целуют детей» (NLS.MD. Acc. 12686/5 (Журналы леди Каткарт). Листы не нумерованы).

18

См.: МИРФ. Ч. 11. СПб.: в Тип. Морскаго м-ва, 1886. С. 380–382.

19

«Чичагов» вскоре разбился еще в Финском заливе, а корабль «Тверь» в ноябре 1769 г. во время шторма потерял мачты и вернулся в Ревель.

20

МИРФ. Ч. 11. С. 527–529.

21

Так характеризуют Элфинстона и плававший с ним С. П. Хметевский, и А. Г. Орлов. См.: МИРФ. Ч. 11. С. 550; Смилянская И. М., Велижев М. Б., Смилянская Е. Б. Россия в Средиземноморье. Архипелагская экспедиция Екатерины Великой. М.: Индрик, 2011 (далее – Россия в Средиземноморье). С. 580.

22

АГС. Т. 1. С. 236.

23

См.: Russia under Western Eyes, 1517–1825 / ed. Anthony Cross. New York: St. Martin’s Press, 1971; A People Passing Rude: British Responses to Russian Culture / ed. Anthony Cross. Cambridge: Open Book Publishers, 2012; Malia M. Russia under Western Eyes: from the Bronze Horseman to the Lenin Mausoleum. Cambridge, MA: Belknap Press of Harvard University Press, 2000; Вульф Л. Изобретая Восточную Европу: Карта цивилизации в сознании эпохи Просвещения. М.: Новое литературное обозрение, 2003 и др.

24

Здесь и далее ссылки в тексте даются на перевод, опубликованный ниже в настоящем издании.

25

Черновик перевода этого «Мемориала» на французский язык, выполненного супругой посла Джейн Каткарт, с исправлениями лорда Каткарта, сохранился (JEP. Box 1. P. 56–64).

26

Политическая переписка Императрицы Екатерины II: Часть 7-ая (годы с 1772 по 1773) / Отв. за вып. Ф. Р. Остен-Сакен // СИРИО. СПб.: тип. В. Киршбаума, 1904. Т. 118. С. 511 (на французском). Благодарим С. Я. Карпа за исправления в переводе.

27

Как кажется, наибольшее беспокойство в Санкт-Петербурге должна была вызывать возможность обнародования «Инструкции» с характеристиками правительств и стран Европы (см. с. 157–167). Решение о погашении долгов Элфинстона в обмен на оригиналы бумаг принималось на Совете при Высочайшем дворе 28 февраля/10 марта 1773 г. (АГС. Т. 1. С. 236). См. также: АВПРИ. Ф. Сношения с Англией. Оп. 35/6. Д. 585. Л. 41–41 об.

28

Мартин Даунер приводит сведения о том, что Самьюэл также написал пособие для моряков, рукопись которого хранится ныне в Национальном морском музее Британии (Downer M. Op. cit. P. 29). Шесть тетрадей были написаны в 1787–1788 гг. и касаются следующих предметов: математики, логики, навигации, электричества, пневматики и артиллерийского дела (National Maritime Museum, Greenwich, MSS/84/191).

29

Краткое описание жизни и карьеры Самьюэла можно найти как в русских, так и в английских источниках. Вскоре после его смерти английский журнал опубликовал краткую биографию Самьюэла Элфинстона «Authentic Memoirs of the late Sir Samuel Elphinstone», в который тот представлен выдающимся морским офицером, каким был и его отец (см.: Walker’s Hibernian Magazine, or, Compendium of Entertaining Knowledge. Dublin: R. Gibson, 1790. Part 2. P. 307–309). Почетное именование «сэр» перед именем Самьюэла относится к его статусу кавалера ордена Св. Георгия, который в английской системе соотносился с «рыцарем-командором» Британской империи (Knight Commander of the British Empire, KBE): в этом случае разрешалось использовать именование «сэр» без пэрства.

30

По некоторым данным, Самьюэл Элфинстон умер в 1788 или в ноябре 1789 г. в Кронштадте; в «Общем морском списке» приводится дата смерти 1790 г. (ОМС. Ч. 5. С. 402).

31

Downer M. Op. сit. P. 30.

32

ОМС. Ч. 5. С. 400–402. Его крестили 15 сентября 1769 г. в Англии (Plymouth & West Devon Record Office Collection. F. 166/6/a. P. 77). Э. Кросс пишет, что он сражался в Русско-шведскую войну в 1788 г. при Гогланде и Эланде, затем служил на Балтике, в Черном и Средиземном морях, вышел в отставку капитаном 1‐го ранга в 1805 г. (Cross A. The Elphinstones in Catherine the Great’s Navy // Mariner’s Mirror. 1998. Vol. 84. No. 3. P. 277). Правда, по данным Э. Кросса, Роберт родился в Санкт-Петербурге, куда в 1769 г. Элфинстон якобы прибыл вместе с женой Эмили. Эти данные не находят подтверждения в архиве Элфинстонов, хранящемся в Принстоне.

33

ОМС. Ч. 5. С. 401–402; Cross A. The Elphinstones in Catherine the Great’s Navy. P. 277.

34

Cornwall Family History Society. FP63 1/24. № 1243.

35

«После смерти Элфинстона его старший сын был столь занят службой за границей, что до своей кончины не имел возможности заняться этим делом (претензиями отца), но когда эти бумаги и документы попали мне [Александеру Элфинстону] в руки как наследнику и представителю моего почившего деда, вышеупомянутого Джона Элфинстона, о его российской службе, я не теряя времени отправился в Санкт-Петербург, чтобы подать мои прошения, я предпринял 6 изнурительных и дорогостоящих путешествий в Санкт-Петербург, проводя там по 3–5 месяцев, подавая петицию за петицией» (JEP. Box 4. Ненумерованный лист).

36

O’Byrne W. A Naval Biographical Dictionary Comprising the Life and Services of Every Living Officer in Her Majesty’s Navy, from the rank of Admiral of the Fleet to that of Lieutenant, inclusive. London: Murray, 1849. P. 337.

37

Одно из прошений Александер Фрэнсис хотел передать императору через адмирала Н. С. Мордвинова, но оно так и осталось в архиве графов Мордвиновых (Архив графов Мордвиновых / Предисл. и прим. В. А. Бильбасова. СПб.: тип. Н. И. Скороходова, 1903. Т. 7. С. 192–194. Приложенное к этому прошению письмо А. Элфинстона графу Н. С. Мордвинову см. там же, с. 500–502).

38

Translation of the copy of an office from the Minister of Finances to the Chief of His Majesty’s Naval Staff, dated 18 July 1824. JEP. Вox 2. Листы не нумерованы.

39

Подробная роспись с учетом процентов см.: JEP. Box 2. Лист не нумерован.

40

Тем не менее в декабре того же 1836 г. Александер Фрэнсис вновь посылает петицию на имя Николая I, не потеряв надежду получить хоть какие-то средства за службу деда и отца.

41

Мартин Даунер, современный биограф правнука Д. Элфинстона, считает, что какую-то сумму Александер Элфинстон получил, однако не приводит источников этой информации (Downer M. Op. cit. P. 35–37).

42

Глотов А. Я. Чесменский бой // Отечественные записки. 1820. Ч. 3. № 5. С. 33–81, 184–216.; Соколов А. Архипелагские кампании 1769–74 // Записки Гидрографического департамента Морского министерства. СПб.: Морская тип., 1849. Ч. VII. С. 230–401; Петров А. Н. Война России с Турцией и польскими конфедератами. С 1769–1774 гг. СПб.: тип. Э. Веймара, 1866. Т. 1; Соловьев С. М. История России с древнейших времен // Сочинения. М.: Мысль, 1994. Кн. XIV. Т. 28; Аренс Е. И. История русского флота. Екатерининский период. 1897 (литография); Веселаго Ф. Очерк русской морской истории. СПб.: тип. Демакова 1885; Головачев В. Ф. Чесменское сражение в его политической и стратегической обстановке и русский флот в 1769 г. // Морской сборник. 1900. № 1. С. 55–88; № 2. С. 31–68 (переизд. с сокращениями в 1944 г.) и др.

43

Смилянская И. М., Велижев М. Б., Смилянская Е. Б. Россия в Средиземноморье. Архипелагская экспедиция Екатерины Великой. М.: Индрик, 2011 (далее – Россия в Средиземноморье); Смилянская Е. Б. Греческие острова Екатерины II. Опыты имперской политики России в Средиземноморье. М.: Индрик, 2015; Гребенщикова Г. А. Балтийский флот в период правления Екатерины II. Документы, факты, исследования. СПб.: Наука, 2007; Гребенщикова Г. А. Чесменская победа: триумф России в Средиземном море: флот, война, политика. СПб.: Остров, 2015; Лебедев А. А. Хиос и Чесма в свете шканечных журналов // Гангут. 2014. № 80 и др.

44

[Грейг С. К.] Собственноручный журнал капитана-командора (впоследствии адмирала) С. К. Грейга // Морской сборник. 1849. Т. II. № 10–12. С. 645–660, 715–730, 785–827; То же // Морские сражения русского флота: Воспоминания, дневники, письма. М.: Военное издательство. 1994. С. 88–124 (далее ссылка на это издание).

Долгоруков Ю. В. Записки князя Юрия Владимировича Долгорукова. 1740–1830 / Сообщ. В. Безносов // Русская старина. 1889. Т. 63. № 9. С. 481–517.

Полная версия Журнала Степана Петровича Хметевского по двум сохранившимся спискам изд.: Россия в Средиземноморье. С. 561–700.

[А. Г. Спиридов]. Выпись из дневных записок одного российского путешественника по Балтийском и Средиземном море 1769–1770 // Старина и новизна. СПб., 1772. № 1. C. 19–21.

Плещеев С. И. Дневные записки путешествия из Архипелагского России принадлежащего острова Пароса в Сирию и к достопамятным местам в пределах Иерусалима находящимся с краткою историею Али-беевых завоеваний, российского флота лейтенанта Сергея Плещеева в исходе 1772 лета. СПб.: [Тип. Мор. кадет. корпуса], 1773.

Коковцов М. Г. Описание Архипелага и варварийскаго берега, изъявляющее положение островов, городов, крепостей, пристаней, подводных камней и мелей; число жителей, веру, обряды и нравы их с присовокуплением древней истории, и с тремя чертежами. СПб.: Изд. под смотрением и на иждивении Феодора Туманскаго, 1786 (изд. также с коммент. в кн: Смилянская Е. Б. Греческие острова Екатерины II. С. 327–368).

45

Толь К.-Л. фон. Журнал участника Архипелагской экспедиции (июнь 1770 – февраль 1772). Перевод с немецкого и предисловие А. Фризен; комментарии А. Фризен и Е. Б. Смилянской // Смилянская Е. Б. Греческие острова Екатерины II. С. 267–326.

46

Журнал, веденный на корабле «Граф Орлов» флота лейтенантом Григорием Кушелевым – РГА ВМФ Ф. 315 (Коллекция: Материалы по истории русского флота). Оп. 2. Д. 43.

47

РГВИА. Ф. 846 (Фонд военно-ученого архива). Оп. 16. Д. 1860; Д. 1948.

48

Scots Magazine. 1770. September 1; Weekly Magazine. 1770. October 18.

49

Полное название: An Authentic Narrative of the Russian Expedition against the Turks by Sea and Land. London: [?], 1772. Поиск авторов этого сочинения позволил его переводчику на русский выдвинуть предположения, что сочинение было написано Уильямом Весли (Весли В. Воспоминания участника Архипелагской экспедиции / перевод В. С. // Морской сборник. 1914. Т. 382. № 5. С. 1–53); Э. Кросс считает, что автором мог быть Томас Ньюберри (Кросс Э. Британцы в Петербурге: XVIII век / авториз. пер. с англ. Юрия и Надежды Беспятых. СПб.: Дмитрий Буланин, 2005. С. 207). Однако проведенный текстологический анализ показывает, что, как и заявлено в предисловии, Authentic Narrative был составлен из серии дневников и записок, в том числе лорда Эффингема и, возможно, даже Джона Элфинстона.

50

Сабатье де Кабр пишет в письме герцогу д’Эгийону 2 августа 1771 г. о том, что с Элфинстоном плохо обошлись в России и он собирается отбыть в Англию, где «опубликует Мемуар самый энергичный и самый обстоятельный о том, что произошло в Архипелаге» (Дипломатическая переписка французских представителей при дворе Императрицы Екатерины II. (Ч. 3: 1769–1772) // СИРИО. СПб.: Тип. В. Ф. Киршбаум, 1913. Т. 143. С. 320).

51

Un diplomate français à la cour de Catherine II, 1775–1780. Journal intime du chevalier de Corberon, chargé d’affaires de France en Russie, publié d’après le manuscript original, avec une introduction et des notes par L.-H. Labande. Paris: Librairie Plon, 1904. T. 1. P. 204–205; сокращенный перевод: Корберон М.-Д. Из записок // Екатерина. Путь к власти. М.: Фонд Сергея Дубова, 2003. С. 115.

52

См.: Rulhière C. C. de. Révolutions de Pologne. 4 éd., revue sur le texte et complétée par Christien Ostrowski. Paris: Librairie de Firmin Didot Frères, Fils et C-ie., 1862. T. 3. P. 140, 148, 200, 221.

53

Authentic Narrative. P. 160.

54

В 1783 г. пожелание Элфинстона вернуться в Россию обсуждалось в письме Г. А. Потемкина к Екатерине. Потемкин писал 9/[20] августа 1783 г. из Крыма: «Возвращаюсь на Элфинстона. Конечно, предприимчивый адмирал здесь нужен <…>, то бы я просил Элфинстона и с сыном» (Екатерина II и Г. А. Потемкин. Личная переписка. 1769–1791. Изд. подгот. В. С. Лопатин. М., 1997. С. 181). Ответ императрицы не оставлял контр-адмиралу надежды: «Сына Элфинстона я взяла на службу, а с ним [думается, здесь имеется в виду не сын, а отец Джон Элфинстон. – Е. С.] никто не уладит» (Там же. С. 182).

55

Эти последствия: «Причинять неудовольствие английскому двору, выставляя его потачку нам, всю помощь, которую он нам оказал и которая была нам очень полезна; опубликование всего этого подняло бы против английского правительства внутренние неудовольствия и могло бы иметь неприятные последствия для английской торговли в Леванте» – Екатерина II Н. И. Панину, 29 февраля 1773 г. (Политическая переписка императрицы Екатерины II… // СИРИО. Т. 118. С. 511; перевод приводится по изд.: Соловьев С. М. История России с древнейших времен. М.: Мысль, 1994. Кн. XIV. Т. 28. С. 368).

56

См., например, версию А. Г. Орлова, зачитанную на Совете при Высочайшем дворе в марте 1771 г.: АГС. Т. 1. С. 368–369.

57

Особенно это заметно по мемуарам Ю. В. Долгорукова, который первым из участников Чесменской битвы предстал перед императрицей осенью 1770 г. Во всяком случае, написанные им через много лет мемуары рисуют именно князя Долгорукова чуть ли не главным автором Чесменской победы.

58

К примеру, Е. В. Тарле написал работу об Архипелагской экспедиции во время Второй мировой войны, когда важно было подчеркнуть величие российских побед прошлого – Тарле Е. В. Чесменский бой и первая русская экспедиция в Архипелаг (1769–1774). М.; Л., 1945.

59

Тарле Е. В. Чесменский бой. В Большой советской энциклопедии (1970–1977) читаем в статье о Г. А. Спиридове: «24 июня (5 июля) 1770 рус. эскадра, которой командовал (номинально) граф А. Г. Орлов, а С[пиридов] – авангардом, в Хиосском проливе атаковала тур. флот и вынудила его укрыться в Чесменской бухте. В ночь на 26 июня (7 июля) в Чесменском бою 1770 рус. эскадра под фактическим команд. С[пиридова] и С. К. Грейга уничтожила тур[ецкий] флот и установила господство на Эгейском море. В 1771–73 командовал рус[ским] флотом в Архипелаге. В связи с тем, что лавры победителя турок были незаслуженно приписаны Орлову, в 1774 вышел в отставку» (Электронный ресурс. Режим доступа http://bse.uaio.ru/BSE/2402.htm свободный).

60

См., например: Гребенщикова Г. А. Чесменская победа: Триумф России в Средиземном море: флот, война, политика. СПб.: Остров, 2015; Смилянская И. М., Велижев М. Б., Смилянская Е. Б. Россия в Средиземноморье. Архипелагская экспедиция Екатерины Великой. М.: Индрик, 2011. С. 479.

61

Un diplomate français à la cour de Catherine II, 1775–1780. Journal intime du chevalier de Corberon. P. 204; благодарю С. Я. Карпа, указавшего на ошибки в русском переводе, появившемся в изд.: Корберон М.-Д. Из записок // Екатерина. Путь к власти. М.: Фонд Сергея Дубова, 2003. С. 115.

62

Rulhière C. C. de. Révolutions de Pologne. 4 éd., revue sur le texte et complétée par Christien Ostrowski. Paris: Librairie de Firmin Didot Frères, Fils et C-ie., 1862. T. 3.

63

См., например: Anderson M. S. Great Britain and Russo-Turkish War of 1768–74 // English Historical Review. 1954. Vol. 69 (270). P. 44–45; Idem. Great Britain and Russian Fleet, 1769–70 // Slavonic and East European Review. 1952. Vol. 31. No. 76 (Dec.). P. 148–163; из новейших исследований: MacDougall Ph. «So Complete Was Our Victory! So Complete Their Ruin!»: An analysis of the battle of Çeşme, 1770 // Mariner’s Mirror. 2017. Vol. 103. No. 3. P. 279.

64

Турецкая историография в основном базируется на знакомых нам русских и английских источниках. См., например: Aksan V. H. Ottoman Wars 1700–1870: An Empire Besieged. Harlow: Pearson/Longman, 2007; Soucek S. Ottoman Maritime Wars 1700–1914. Istanbul: The Isis Press, 2013. P. 35–45; Aktepe M. M. Çeşme Vakası // Türkiye Diyanet Vakfı Islam Ansiklopedisi. 1991. Vol. 8. P. 288–289.

65

Например, по мнению А. А. Лебедева, «не находит подтверждения и общепринятый состав турецкого флота, который, по данным всех шканечных журналов, имел не более 27 кораблей, фрегатов, галер и шебек <…> вместо ставших уже привычными цифр о 70–90 боевых единицах. То есть имел численный состав, близкий к тому, который в последнее время называется турками – 24–27 боевых единиц. Причем, как мы увидим далее, не изменился этот расклад и после Чесменского сражения» (Лебедев А. А. Хиос и Чесма в свете шканечных журналов // Гангут. 2014. № 80. С. 27). Современная турецкая историография также расходится в количественных характеристиках османского флота при Чесме. Один из последних подсчетов указывает, что османские силы состояли из 16 линейных кораблей, 6 фрегатов и некоторого количества вспомогательных судов, на которых было примерно 1300 пушек (Soucek S. Ottoman Maritime Wars 1700–1914. P. 40). Тункай Зорлу полагает, что при Чесме было всего 15 kapak (двухпалубных кораблей вроде галеона), 6 фрегатов и другие суда (Zorlu T. Innovation and Empire in Turkey: Sultan Selim III and the Modernisation of the Ottoman Navy. London: Tauris Academic Studies, 2008. P. 10), Али Риза Ишипек считает, что турки имели всего 10 линейных кораблей (Ișipek A. R. 1770 Çeşme Deniz Savaşı: 1768–1774 Osmanlı Rus savaşları. Beyoğlu, İstanbul: Denizler Kitabevi, 2006. P. 268). См. также: Yener E. Ottoman Seapower and Naval Technology during Catherine II’s Turkish Wars 1768–1792 // International Naval Journal. 2016. Vol. 9. No. 1. P. 4–15.

66

А. Г. Орлов писал императрице: «Если бы Элфинстон хоть чуть проиграл от бешенства его, могли бы все в порте быть заперты и неизбежно погибнуть» (МИРФ. Ч. XI. С. 550). Различные, но преимущественно негативные оценки этого сражения приводит Г. А. Гребенщикова, соглашаясь с мнением В. Ф. Головачева о том, что «сражение, данное Элфинстоном, не разрешало никакого стратегического или тактического вопроса и осталось без последствий». – Головачёв В. Ф. Чесма. М.; Л.: Воен.-мор. изд-во, 1944. С. 33; Гребенщикова Г. А. Чесменская победа. С. 196. Самое (помимо Элфинстонова) подробное описание этого сражения было опубликовано в середине XIX в.: Соколов А. Архипелагские кампании 1769–74 // Записки Гидрографического департамента Морского министерства. Ч. VII. СПб., 1849. С. 230–401.

67

О британской тактике см.: Willis S. Fighting at Sea in the Eighteenth Century: The Art of Sailing Warfare. Woodbridge: Boydell Press, 2008.

68

Лебедев А. А. Хиос и Чесма в свете шканечных журналов. С. 28; Он же. Тактическая парадигма русского парусного флота XVIII – середины XIX века // Гангут. 2014. № 82. С. 79.

69

Долгоруков Ю. В. Записки князя Юрия Владимировича Долгорукова. С. 499.

70

Annual Register. 1770. P. 36.

71

Список с подлинных приказов графа Алексея Григорьевича Орлова Чесменского по флоту, действовавшему в Архипелаге в 1770 году и истребившему турецкий флот при Хиосе и Чесме // Морской сборник. 1853. Т. 9 (№ 4). С. 272–277.

72

См. о героизации Д. С. Ильина: Рыжов В., Скворцов В. Герой Чесмы лейтенант Ильин. Тверь: Творческое объединение «Книжный клуб», 2012. С. 103.

73

Рапорт Томаса Макензи о его участии брандером при Чесме от 28 июня 1770 г. (РГА ВМФ. Ф. 189. Оп. 1. Д. 3. Л. 149–149 об.). Также британские периодические издания опубликовали письмо Макензи неизвестному лицу в Портсмуте, датированное 29 июля, с описанием участия Макензи в Чесменском сражении (General Evening Post. 1770. September 25; Scots Magazine. 1770. September 1).

74

Элфинстон описывал регалии так: «Жезл был серебряный с позолотой и чеканкой в виде цветов, длиной около 20 дюймов, с большими круглыми головами (a broad round head) на каждом конце и одной посередине, как у паши трех флотилий. Это, несомненно, были регалии капудан-паши, они не могли принадлежать никому другому и были даны ему самим султаном, а взяты с собой для удовольствия (at pleasure). Жезл хранился в малиновом чехле с ремнем, чтобы носить его на плече, а то, что его бросили, говорит о спешке, с которой турки покидали свое судно» (с. 500–501).

75

В память Чесменской победы. Сборник документов. Одесса: тип. П. Францова, 1886. С. 54.

76

Потемкин П. Россы в Архипелаге. Драмма. СПб.: [Тип. Акад. наук], 1772. С. 19.

77

Аренс Е. И. История русского флота. Екатерининский период. 1897 (литография); Гребенщикова Г. А. Чесменская победа.

78

Такие же аргументы см. в работе потомка французского инженера Тотта, укреплявшего Дарданеллы в 1770‐е гг.: Tóth F. La guerre Russo-Turque (1768 – 1774) et la défense des Dardanelles. L’extraordinaire mission du baron de Tott. Paris: Economica, 2008. P. 75–90. Современник события также писал о том, что после Чесменской победы из‐за празднования время было упущено: Bruce of Kinnaird J. Travels to discover the source of the Nile in the years 1768, 1769, 1770, 1771, 1772, and 1773. Edinburgh; London: Printed by J. Ruthven, for G. G. J. and J. Robinson, 1790. Vol. 1. P. 28–29.

79

Это мнение высказывает ближайший соратник Орлова С. К. Грейг: Грейг считал, что Орлов пошел к Лемносу, собираясь далее идти на Дарданеллы: Орлов «считал этот остров выгоднейшим пунктом, в настоящем положении флота, как по удобству прекрасного порта Мудро, так и потому, что он был один из островов Архипелага, наиболее изобиловавших хлебом и скотом; а еще более потому, что он лежит близ входа в Дарданеллы, сквозь которые граф твердо решился прорваться по овладении островом Лемносом, что дало бы ему безопасное убежище для флота в случае неудачи в этом предприятии» ([Грейг С. К.] Собственноручный журнал. С. 124).

80

В октябре 1773 г. на Совете при Высочайшем Дворе, отвечая на вопрос императрицы, достаточно ли будет прислать в Архипелаг еще 20 тысяч войска (!), Орлов ответил, «что с толиким числом мог бы он идти прямо в Константинополь». Однако войско так и не было прислано (АГС. Т. 1. С. 385–386).

81

На слова Эффингема, который «предлагал штурмовать форт [Лемноса] примерно с 40 англичанами и 60 греками при поддержке 200 русских», граф А. Г. Орлов якобы ответил: «Форт не стоит жизни и одного русского», и написал Элфинстону: «Одного только я боюсь, при нехватке людей, потеряв три сотни, я потеряю большую часть наших сил; и ради сохранения людей я решил осаждать город и оголодить его» (с. 417).

82

О том, как А. Г. Орлов умело манипулировал прессой, см.: Россия в Средиземноморье. С. 283–330, 445–476.

83

АВПРИ. Ф. Лондонская миссия. Оп. 36/1. Д. 262. Переписка А. Г. Орлова и А. С. Мусина-Пушкина. Л. 19 об. – 20.

84

Никулин А. Острова невезения: историческое путешествие по местам русских экспедиций XVIII–XIX веков. М.: Паулсен, 2014.

85

Письмо Екатерины госпоже Бьельке от 12 августа 1771 г. (Бумаги Императрицы Екатерины II, хранящиеся в Государственном Архиве Министерства Иностранных Дел с 1771–1774 г. Ч. 3 / Изданы академиком Я. К. Гротом // СИРИО. СПб.: Тип. Имп. Акад. наук, 1874. Т. 13. С. 144).

86

После заседания Совета при Высочайшем дворе на обеде в Царском Селе Элфинстона предусмотрительно сажают между англоговорящими графом Сиверсом и бароном Черкасовым, императрица несколько раз задает вопросы Элфинстону, угощает десертом и говорит «почти со всеми за столом с величайшей приветливостью и живостью» (с. 136).

87

Е. В. Тарле полагал, что экспедиция готовилась втайне от Н. И. Панина, поскольку тот был сторонником «Северной системы». См.: Тарле Е. В. Чесменский бой и первая русская экспедиция в Архипелаг 1769–1774 / Соч.: В 12 т. М.: Изд-во Акад. наук СССР, 1959. Т. 10. С. 16, 51 и др.

88

NLS. MD. Acc. 12686/11 (Отпуски депеш посла Ч. Каткарта). P. 1671.

89

См. подробнее: Булатов В. Э. Граф И. Г. Чернышев и его коллекция рукописных карт XVIII в. в собрании ГИМ // Россия в Средиземноморье. С. 745–758.

90

NLS. MD. Acc. 12686/11 (Отпуски депеш посла Ч. Каткарта). P. 1282.

91

См.: Александренко В. Н. Русские дипломатические агенты в Лондоне. Варшава: Тип. Варшавскаго учебнаго округа, 1897. Ч. 1. С. 544. Рескрипт с инструкциями от 12 июля 1768 г. (СИРИО. Т. 87. С. 111–119). Кредитивная грамота от 24 июля.

92

Письмо от 3/14 июля 1769 г.: «I found count Ivan Chernicheff very jealous of his hearing any intimacy with me for he ordered him to consider himself as a Russian and almost forbid him to come to me. But he has too much sense and spirit to obey such an order implicitly» – NLS. MD. Acc. 12686/10 (Отпуски депеш посла Ч. Каткарта). P. 782.

93

Элфинстон упоминает: «Как обычно, я ждал вместе с моими сыновьями, пока граф Панин не совершил выхода (levée) в свою приемную перед выходом дворцовым» (с. 497); «Поскольку граф Панин всегда выказывал мне большое внимание, я постоянно посещал в приемной его выход и выход великого князя» (с. 517); «Я очень редко посещал графа [Чернышева], хотя существует обычай для всех морских офицеров ожидать его выхода каждое утро со всеми возможными формальностями и церемониями, как при дворе…» (с. 506–507); «Его сиятельство [Чернышев] … пожелал видеть меня как можно чаще и говорил, что для меня и моих сыновей всегда есть место за его столом. Я поблагодарил его холодно, что он должен был заметить» (с. 508).

94

РГА ВМФ. Ф. 172. Оп. 1. Д. 157. Л. 17 об.

95

АГС. Т. 1. С. 236. Впрочем, то было согласованное решение Совета, рассматривавшего угрозы Элфинстона «открыть в свое оправдание все данныя ему наставления» (Там же).

96

Исключение Орлов делал, пожалуй, только для С. К. Грейга. Хорошо известно, что после прихода эскадры И. Арфа 16/27 июля 1771 г. граф просил Екатерину прислать эскадру с русскими моряками и российским командующим, «ибо от своих одноземцев не токмо с лучшей надеждой всего того ожидать можно, чего от них долг усердия и любви к отечеству требуют, но еще и в понесении трудов, беспокойств и военных трудностей довольно же усмотрено между российскими людьми и иностранными великое различие, а при том и неразумение иностранного языка делает невинное несогласие и затруднение» (МИРФ. Ч. 11. С. 671). В это же время Орлов писал И. Г. Чернышеву: «Правду сказать, много мне от чужестранных в нашей службе хлопот да и от греков, которые за Христа служат совсем меня разорили, ето так дорого што страшуся тихонко один подумать, рад бы ешо с охотою на три такие ж батали иттить, толко б не видать етих хлопот, так-то оне мне солоны стали» – РГА ВМФ. Ф. 172. Оп. 1. Д. 4. Л. 9. Письмо датировано 24 июля 1771 г. (ст. ст.).

97

В отношении калибра пушек судовой артиллерии или в чуть не случившемся поджоге своих же судов при отступлении от крепости Литоди на Лемносе. Впрочем, на ошибки Орлова – сухопутного офицера – обращает внимание и Аренс: Аренс Е. И. История русского флота. Екатерининский период. Литография. 1897. С. 210–212 и др.

98

Элфинстон приводит свидетельство лорда Эффингема о том, что Орлов якобы при осаде Лемноса проводил в своей каюте время с двумя «дамами»-любовницами. Чтобы дезавуировать возможное разглашение подобных слухов, Орлов постоянно рассказывал, что он «был болен сильною лихорадкою» (см., например: АГС. Т. 1. С. 369).

99

См., например: Плугин В. А. Алехан, или человек со шрамом (жизнеописание графа Орлова-Чесменского). М.: Междунар. отношения, 1996. С. 277.

100

Элфинстон пишет: «Но жестокость графа Орлова была такова, что ничего не было предпринято, чтобы помочь этим людям, которые покинули свою землю, свои дома и чьи жены с детьми шли вброд по пояс, заклиная о помощи <…>. Но ничего даже не попробовали сделать, потому что я это предложил. Я позднее узнал, что гуманный и отважный граф был недоволен тем, что морские солдаты были отправлены на помощь несчастным женщинам и детям, которых я видел стоящими по грудь в воде с детьми на руках и молящими о защите».

101

Встретивший Алексея Орлова в этот короткий приезд в Петербург лорд Каткарт, напротив, дал графу замечательную и вполне положительную характеристику, отметив его здоровье, простоту поведения и то, что они с трудом, но объяснялись на итальянском и немецком, так как французского граф не знал. – Дипломатическая переписка английских послов и посланников при русском дворе, с 1770 по 1776 г. включительно. Сообщено из английского государственного архива и архива Министерства Иностранных Дел. Ч. 2 / Печ. под набл. А. А. Половцева // СИРИО. СПб.: Тип. Имп. Акад. наук, 1876. Т. 19. С. 202.

102

Долгоруков Ю. В. Записки князя Юрия Владимировича Долгорукова. 1740–1830 / Сообщ. В. Безносов // Русская старина, 1889. Т. 63. № 9. С. 492, 499.

103

РГА ВМФ. Ф. 179. Оп. 1. Д. 148. Л. 181–183 Рескрипт А. В. Елманову с правкой Екатерины II от 7 октября 1769 г. В рескрипте Елманову как второму по старшинству в эскадре Спиридова указывается, что в случае невозможности Спиридову осуществлять командование эскадре все равно быстрее идти вперед.

104

АВПРИ. Ф. Копенгагенская миссия. Оп. 54/1. Д. 152. Л. 169–169 об. Вскоре тот же Философов и, по его словам, все датчане будут поражены хорошим управлением в эскадре Элфинстона, «котораго ревность и попечителные старания о ползе службы поистине доволно выхвалены быть не могут». Об Элфинстоне: «Дацкие лучшие морские офицеры уверяют, что сия эскадра в таком исправном состоянии, что они никогда лучшего в своих ожидать не могут» (Там же. Л. 179, 181 об.).

105

Спиридов неоднократно жаловался на здоровье в течение всей экспедиции, этим, вероятно, объясняется и то, что он редко покидал свою каюту на «Св. Евстафии» и затем на «Европе». 17 января 1773 г. Спиридов писал И. Г. Чернышеву: «Мне, батюшка, жена моя Анна Матвеевна в писмах своих наскучила жалкими и усилиными просьбами, дабы я просился из здешней экспедиции в Петербурх. Пожалуй, милостивой государь, уговорите ея, и чтоб она узнала, что моя прозьба может быть не в ползу, а во вред, когда государыня за то, будто не хочу служить, прогневаитца, то я и с нею, и з детми все пропадем. Это правда, милостивой государь, что я, превозмогая возможность по старости лет, а паче, будучи в долголетной прямо всегдашней службе, очень истаскался. Но што же мне делать? Ежели хто из милосердия не вступитца, быть так, знатно, судбина определяит в Архипелаге и жизнь окончать…» – РГА ВМФ. Ф. 172. Оп. 1. Д. 1. Л. 86–87.

106

РГА ВМФ. Ф. 172. Оп. 1. Д. 1. Л. 75. См. также: ОМС. Ч. 2. С. 402–405.

107

О строительстве отношений с «подданными островами» Архипелага см.: Смилянская Е. Б. Греческие острова Екатерины II. Опыты имперской политики России в Средиземноморье. М.: Индрик, 2015.

108

МИРФ. Ч. 11. С. 406, 410.

109

РГА ВМФ. Ф. 189. Оп. 1. Д. 3. Л. 154 об. (прапорщик Николай Барш); ОМС. Ч. 3. С. 132–134.

110

В эскадре Элфинстона в разное время это были Т. Г. Козлянинов, А. К. Разумовский, П. И. Ханыков, Н. С. Скуратов, С. И. Плещеев.

111

Письмо Екатерины госпоже Бьельке от 13/24 ноября 1771 г. (Бумаги Императрицы Екатерины II, хранящиеся в Государственном Архиве Министерства Иностранных Дел с 1771–1774 г. Ч. 3 / Изданы академиком Я. К. Гротом // СИРИО. СПб.: Тип. Имп. Акад. наук, 1874. Т. 13. С. 188).

112

Со значительными сокращениями корреспонденция лорда Каткарта изд.: Дипломатическая переписка английских послов и посланников при русском дворе, с 1762 по 1769 г. включительно. Сообщено из английского государственного архива и архива Министерства Иностранных Дел. Ч. 1 / Печ. под наблюдением секр. о-ва А. А. Половцева // СИРИО. СПб.: Тип. Имп. Акад. наук, 1873. Т. 12; Дипломатическая переписка английских послов и посланников при русском дворе, с 1770 по 1776 г. включительно. Сообщено из английского государственного архива и архива Министерства Иностранных Дел. Ч. 2 / Печ. под набл. А. А. Половцева // СИРИО. СПб.: Тип. Имп. Акад. наук, 1876. Т. 19. Отчеты Каткарта по его должности и переписка с государственными секретарями Британского двора за все время его службы в России находятся в Британских национальных архивах: TNA. SP 91/79–90; копии донесений Каткарта и его переписка с британскими дипломатами в Европе и в Османской империи сохранились также в Эдинбурге (NLS. MD. Acc. 12686/ 9–16).

113

Воспитателем при старшем сыне был приглашен из Университета Глазго в будущем известный ученый и писатель Уильям Ричардсон. Он оставил о пребывании в России известное сочинение: Richardson W. Anecdotes of the Russian Empire: In a Series of Letters, Written, a Few Years Ago from St. Petersburg. London: W. Strahan, and T. Cadell, 1784.

114

NLS. MD. Acc. 12686/8 (Записи расходов семейства Каткарт).

115

Ее памяти посвящено издание: Charles, 9th Lord Cathcart. Particulars addrest to Lady Cathcart’s Friends. St. Petersburg [?]: n. p., 1771.

116

Feldhake H. E. The Lords Effingham and the American Colonies, Effingham, IL: Effingham County Bicentennial Commission. 1976 (режим доступа https://archive.org/details/lordseffinghamam00feld свободный); Goodchild J. Matters of Concern: The Life Story of the Third Earl of Effingham // Aspects of Rotherham: Discovering Local History. 1995. Vol. 1. P. 99–112. Благодарим госпожу Janet Worrall, секретаря Общества друзей имения Эффингемов Boston Castle and Parklands, предоставившую черновик рукописи о лорде Эффингеме, в которой, правда, почти нет информации о его российской службе. Отдельная благодарность также Питеру Фику (Peter Feek) за материалы и гостеприимство в поместье Эффингема в Йоркшире.

117

Salisbury and Winchester Journal. 1769. May 15; The Ipswich Journal. 1769. May 20.

118

АВПРИ. Ф. 6. Оп. 2 (Секретнейшие дела – Перлюстрации). Д. 532 (1765–1771). Л. 15.

119

Донесение лорда Каткарта графу Рочфорду от 4/15 августа 1769 г. – TNA. SP 91/82. Fol. 26 об.

120

См. с. 266 наст. изд.

121

Newcastle Courant. 1769. November 25. Неизвестно, было ли простым совпадением то, что Эффингем получает разрешение короля в тот же день, когда отбывающий российский министр граф И. Г. Чернышев имеет в Лондоне прощальную аудиенцию перед возвращением в Россию.

122

Сообщение о том, что Левантийская компания опасается, что появление среди русских этого «горячего молодого человека» сильно осложнит отношения с турками (Derby Mercury. 1769. December 22). Сам Эффингем в будущем будет писать, что отправился в заграничную службу для того, чтобы усовершенствовать свои знания в военном деле («I went by your Majesty’s Permission for some Years into foreign parts with a view to improve myself in the study of my profession») – The Correspondence of King George the Third from 1760 to December 1783. Printed from the Original Papers in the Royal Archives at Windsor Castle: July 1773 – December 1777 / ed. John William Fortescue. London: Macmillan Company, 1928. Vol. 3. P. 108.

123

Caledonian Mercury. 1769. November 22; Kentish Gazette. 1769. November 18.

124

Перевод сделан при перлюстрации в Коллегии иностранных дел. В оригинале: «I so admire her uncommon talents, that regret more than she does herself, the weak condition or want of ardour in those who are intrusted by Her» – АВПРИ. Ф. 6. Оп. 2 (Секретнейшие дела – Перлюстрации). Д. 532 (1765–1771). Л. 15.

125

Gazette d’Amsterdam. 1771. № 34; Leeds Intelligencer. 1771. June 4.

126

Известный масон, убежденный виг, Эффингем занял пост главы монетного двора, приглашался в правительство, когда виги оказывались у власти. Его современник Хорас Уолпол писал в это время об Эффингеме как о человеке большой прямоты и возможностей, а о его выступлении в парламенте против насилия в американских колониях: «Было ли что-либо в прошлом или настоящем лучше по языку и выражению чувства, нежели его последняя речь», а о самом Эффингеме как об известном оригинале, но человеке большой прямоты и способностей (a man of such integrity and ability) – The Correspondence of Horace Walpole, Earl of Orford, and the Rev. William Mason; Now First Published from the Original mss. Edited, with notes by the Rev. J. Mitford. London: R. Bentley, 1851. Vol 1. P. 194–195; Vol. 2. P. 281.

127

Восполнить недостающие сведения позволят комментарии к переводу и указатель имен. Не обо всех нам удалось собрать достаточную информацию, поэтому поиск действующих лиц «Повествования» Джона Элфинстона еще может дать неожиданные результаты.

128

В англоязычной историографии долгое время роль западных специалистов в превращении России в морскую державу признавалась решающей. Это, вероятно, замедлило изучение как допетровских традиций российского мореплавания, так и представлений самого Петра о потребностях морской державы. Подробнее литературу об иностранцах на русской службе см.: Меркулов И. В. Российский морской офицерский корпус в царствование Екатерины II: социальные аспекты комплектования командного состава флота: Дис. … канд. ист. наук. СПб., 2005. С. 51–105.

129

Хотя и не исчерпывающее, но, безусловно, превосходное исследование биографий ключевых фигур британцев, служивших в России, принадлежит Энтони Кроссу: Кросс Э. Британцы в Петербурге: XVIII век / авториз. пер. с англ. Юрия и Надежды Беспятых. СПб.: Дмитрий Буланин, 2005. С. 176–241. О шотландцах см.: Fedosov D. Under the Saltire: Scots and the Russian Navy, 1690s–1910s // Scotland and the Slavs: Cultures in Contact 1500–2000 / ed. M. Cornwall & M. Frame. Newtonville, MA., 2001. P. 21–53. См. также: Лабутина Т. Л. Британцы в России в XVIII веке. СПб.: Алетейя, 2013. О вкладе голландцев см.: Cracraft J. The Petrine Revolution in Russian Culture. Cambridge, MA: Belknap, 2004. P. 40–96; Кротов П. А. Голландцы и фламандцы в российском флоте в петровскую эпоху // Голландцы и бельгийцы в России, XVIII–ХХ вв. = Noord– en Zuid-Nederlanders in Rusland / Нидерланд.-Рос. арх. центр (НРАЦ) – Гронинген; под ред. Эммануэля Вагеманса, Ханса ван Конингсбрюгге; пер. с нидерланд. Д. Сильвестрова. СПб.: Алетейя, 2004. С. 290–302.

130

Термин «nautical turn» заимствован нами у Дж. Кракрафта (Cracraft James. The Petrine Revolution in Russian Culture).

131

Ryan W. F. Navigation and the Modernisation of Petrine Russia: Teachers, Textbooks, Terminology // Russia in the Age of the Enlightenment / ed. Roger Bartlett and Janet Hartley. Basingstoke: Macmillan, 1990. P. 75–105; Hans N. The Moscow School of Mathematics and Navigation (1701) // The Slavonic and East European Review. 1951. Vol. 29, no. 73 (June 1951). P. 532–536.

132

Веселаго Ф. Ф. Очерк истории Морского кадетского корпуса с приложением списка воспитанников за 100 лет. СПб.: тип. Мор. кадет. корпуса, 1852. С. 121.

133

Меркулов И. В. Российский морской офицерский корпус в царствование Екатерины II. С. 58–59.

134

Werrett S. «Perfectly Correct»: Russian Navigators and the Royal Navy // Navigational Enterprises in Europe and Its Empires, 1730–1850. Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2015. P. 111–133.

135

Об этом, например, новейшее исследование: Romaniello M. P. Enterprising Empires: Russia and Britain in Eighteenth-Century Eurasia. Cambridge: Cambridge University Press, 2019.

136

Cross A. In the Lands of the Romanovs: An Annotated Bibliography of First-Hand English Language Accounts of the Russian Empire (1613–1917). Cambridge: Open Book Publishers, 2014.

137

Кротов П. А. Голландцы и фламандцы в российском флоте в петровскую эпоху. С. 297–298.

138

Несмотря на большое внимание зарубежных исследователей к иностранным и особенно британским офицерам на российской службе, их численность не стоит преувеличивать. Так, по подсчетам И. В. Меркулова, англичане в 1772 г. составляли не более 5% линейных офицеров флота. Меркулов И. В. Российский морской офицерский корпус в царствование Екатерины II. С. 274.

139

Там же. С. 59–62.

140

О мотивации и последствиях приглашения иностранных колонистов в Россию в 1763 г. см.: Bartlett R. Human Capital: The Settlement of Foreigners in Russia, 1762–1804. Cambridge: Cambridge University Press, 1979. Возможно, после издания циркуляра 1763 г. армейские офицеры заинтересовались, относится ли и к ним это приглашение. Однако И. В. Меркулов замечает, что в отличие от офицеров флота армейским офицерам было отказано в праве обосноваться в России на основании Указа 1763 г. как иностранным специалистам (Меркулов И. В. Указ. соч. С. 62).

141

Инструкции миссии Фуллертона изд.: Сборник материалов и статей по истории Прибалтийского края. Рига, 1883. Т. 4. С. 321–332. О карьере Фуллертона см.: Генералы и штаб-офицеры русской регулярной армии 1729–1796 гг. М., 2019. Т. II. С. 2167. Благодарю Д. А. Сдвижкова за данные о Фуллертоне.

142

Сборник материалов и статей по истории Прибалтийского края. С. 325. К 1763 г. Уильям Гордон был главнокомандующим Нора (Nore) – административной единицы, в ведении которой находились устье Темзы и река Медуэй (Thames Estuary and the River Medway). Таким образом, Гордон был командующим ряда подразделений на востоке Англии, включая Четем, Лондон, Ширнесс, Харидж и Хамбер (Chatham, London, Sheerness, Harwich and Humber). См.: Schomberg I. Naval Chronology, Or an Historical Summary of Naval and Maritime Events From the Time of the Romans, to the Treaty of Peace 1802. London, 1802. Vol. 5. P. 238. Отметим, что это не тот самый У. Гордон, который также в связи с миссией Фуллертона в 1764 г. вступил в российский флот, а в 1768 г. скончался. О нем см.: ОМС. Ч. 3. С. 421.

143

Рескрипт А. Р. Воронцову см.: СИРИО. М.: Унив. тип., 1885. Т. 48. С. 565; Сборник материалов и статей по истории Прибалтийского края. С. 327.

144

Биографию Броуна см.: Сдвижков Д. А. Письма с Прусской войны. Люди Российско-императорской армии в 1758 году. М.: Новое литературное обозрение, 2019. С. 575–577; Henderson T. F. Browne, George, Count de (1698–1792) // Dictionary of National Biography, 1885–1900. London: Elder Smith & Co., 1886. Vol. 7. P. 45.

145

Инструкции Фуллертону (Сборник материалов и статей по истории Прибалтийского края. С. 326, 330–332).

146

Меркулов И. В. Российский морской офицерский корпус в царствование Екатерины II. С. 64. См. также: Cross A. G. Samuel Greig, Catherine the Great’s Scottish Admiral // Mariner’s Mirror. 1974. Vol. 60. No. 3. P. 252. Меркулов и Кросс называют имена Грейга, Роксбурга, Гордона, Клеланда и Дугласа как офицеров, рекрутированных в результате миссии Фуллертона, однако в опубликованной переписке Фуллертона и Броуна встречается только имя Дугласа.

147

Инструкции Фуллертону (Сборник материалов и статей по истории Прибалтийского края. С. 321, 324). Один из биографов отмечает, что Чарльз Дуглас привел в Россию Самуила Грейга, однако Дуглас, видимо, посчитал возмутительным и грозящим обвинением в измене предположение, что он мог бы рекрутировать британских работников для помощи в строительстве российских кораблей: Valin Ch. Fortune’s Favorite: Sir Charles Douglas and the Breaking of the Line. Tucson, AZ: Fireship Press, 2009. P. 17.

148

Екатерина II – Ю. Ю. Броуну (Сборник материалов и статей по истории Прибалтийского края. С. 321).

149

Меркулов И. В. Российский морской офицерский корпус в царствование Екатерины II. С. 68. Э. Кросс ранее называл цифру 55 (Кросс Э. Британцы в Петербурге: XVIII век. С. 202). Многие из этих рекрутированных прибыли в Россию во время Русско-турецкой войны 1768–1774 гг. Бенджамин Тисдэйл вспоминал, что принимал присягу 7 июля 1771 г. вместе с 11 другими лейтенантами российского флота: [Тиздель Б.] Записки командира корабля Мария Магдалина капитана Тизделя 1771–1793 / изд. с сокращ. Р. Севериков // Морской сборник. 1863. № 10. С. 1–116.

150

Меркулов И. В. Российский морской офицерский корпус в царствование Екатерины II. С. 67–68.

151

Сборник материалов и статей по истории Прибалтийского края. С. 321.

152

«…они в прошедшую войну нажились и теперь имеют великое и неумеренное богатство, а хотя некоторые флагманы и есть, кои бы сюда ехать желали, но в службе вашего императорскаго величества не полезны быть могут» (Сборник материалов и статей по истории Прибалтийского края. С. 326).

153

Там же.

154

Там же. С. 322, 324, 330.

155

АВПРИ. Ф. Сношения с Англией. Оп. 35/6. Д. 217. Реляции И. Г. Чернышева императрице Екатерине II. Л. 91; Д. 220. Депеши И. Г. Чернышева Н. И. Панину. Л. 23.

156

Сборник материалов и статей по истории Прибалтийского края. С. 338–339. В переписке указывалось, что капитанам полагалось жалованье 800 рублей в год и на российской службе ранг капитан-командора; нижним офицерам, которые желали быть поручиками, было положено жалованье 180 рублей в год. Также все желали получать жалованье с момента их принятия на российский флот и требовали, чтобы их перемещение от места жительства до Петербурга производилось за счет российской казны (Там же. С. 339–340).

157

Rodger N. A. M. Honour and duty at sea, 1660–1815 // Historical Research. 2002. Vol. 75. Issue 190. P. 438–439. Об английской формуле расчета призовых денег см.: Kemp P. Prize Money: A survey of the history and distribution of the naval prize fund. Aldershot: Wellington Press, 1946. P. 16–17.

158

Cross A. Samuel Greig, Catherine the Great’s Scottish Admiral // Mariner’s Mirror. 1974. Vol. 60. No. 3. P. 251–265.

159

Это также отметил даже позже приехавший в Россию Джеймс Тревенен, современник Грейга. В 1780‐е гг. в своем дневнике он писал: «Admiral Elphinston first taught the Russians to fight at sea, but disagreeing with Spiridov, so that they thwarted each other in all their notions, Count Orlov perceived that it was absolutely necessary to take the command of the fleet upon himself, which he did, and then depended totally upon the counsels of Greig, who was Captain of his ship. This is a known fact to all that were there and nobody disputes it, so that whatever naval transactions passed in that war belong to Greig». Цит. по: Cross A. Samuel Greig, Catherine the Great’s Scottish Admiral. P. 254–255.

160

ОМС. Ч. 4. С. 613–614.

161

Показательно, как Элфинстон выбирал перед Чесменским боем на брандер командира, которому предстояло поджечь османский флот. Элфинстон уверяет, что старался не выказать соотечественнику Макензи предпочтения, предлагая опасное, но славное предприятие старшим офицерам-русским, и он не скрывал ликования, когда после отказа старших офицеров за дело взялся Макензи, который, по свидетельству Элфинстона, и зажег первым турецкий флот. Элфинстон знал, что Томас Макензи родился в России, но происходил из семьи шотландского якобита, прибывшего в Россию в 1736 г. командиром корабля и дослужившегося до адмиральского звания. Судя по всему, в глазах Элфинстона Томас Макензи оставался прежде всего британцем.

162

Кросс Э. Британцы в Петербурге: XVIII век. С. 210. Источники расходятся относительно даты рождения Ноулса, но очевидно, что он появился на свет в первые годы XVIII в.

163

Подробности биографии см.: Naval Chronicle. [London], 1799. Vol. 1. P. 89–123.

164

Naval Chronicle. 1800. Vol. 2. P. 265–266, 269; Admiral Knowles’s first Memorial to Her Imperial Majety after his arrival at Petersburg (National Maritime Museum, LBK/ 80. Fol. 1–2); Кросс Э. Британцы в Петербурге: XVIII век. С. 210.

165

Naval Chronicle. 1800. Vol. 2. P. 275–280.

166

Naval Chronicle. 1800. Vol. 2. P. 271; см. также: Соколов А. Адмирал Ноульс // Морской сборник. 1849. Вып. 2. № 8. С. 509–527.

167

Clendenning Ph.H. Admiral Sir Charles Knowles and Russia, 1771–1774 // Mariner’s Mirror. 1975. Vol. 61. No. 1. P. 45–46; Соколов А. Адмирал Ноульс. С. 517.

168

Naval Chronicle. 1800. Vol. 2. P. 280–281; Clendenning Ph. H. Admiral Sir Charles Knowles and Russia, 1771–1774. P. 47.

169

См.: Соколов А. Адмирал Ноульс. С. 513–514.

170

«Небрежение или невежество» («carelessness or ignorance») – часто повторяемые Элфинстоном обвинения в адрес российских моряков.

171

Техническая компетентность в практиках Императорского российского флота представляют существенный интерес для исследователей. См., например: Werrett S. Technology on Display: Instruments and Identities on Russian Voyages of Exploration // Russian Review. 2011. Vol. 70. No. 3. P. 380–396; Ryan W. F. Navigation and the Modernisation of Petrine Russia: Teachers, Textbooks, Terminology // Russia in the Age of Enlightenment: Essays in Honour of Isabel de Madariaga / ed. Roger Bartlett and Janet M. Hartley. Basingstoke: MacMillan Press, 1990. P. 75–105; Idem. Peter the Great and English Maritime Technology // Peter the Great and the West: New Perspectives / ed. Lindsey Hughes. Basingstoke: Palgrave, 2001. P. 130–158; Morriss R. Science, Utility and Maritime Power: Samuel Bentham in Russia, 1779–91. Burlington, VT: Ashgate, 2015; Забаринский П. П. Первые «огневые» машины в Кронштадтском порту (к истории введения паровых двигателей в России). М.; Л.: Издательство Академии наук СССР, 1936; Robinson E. The Transference of British Technology to Russia, 1760–1820: A Preliminary Enquiry // Great Britain and Her World, 1750–1819: Essays in Honor of W. J. Henderson. Manchester: Manchester University Press, 1975. P. 1–26.

172

Clark G. Naval Blockmaking in the Eighteenth and Nineteenth Centuries // Mariner’s Mirror. 1976. Vol. 62. No. 2. P. 137–144; Haas J. M. The Royal Dockyards: The Earliest Visitations and Reform 1749–1778 // The Historical Journal. 1970. Vol. 13. No. 2. P. 191–215; Idem. A Management Odyssey: The Royal Dockyards, 1714–1914. Lanham, MD: University Press of America, 1994.

173

Werrett S. Technology on Display: Instruments and Identities on Russian Voyages of Exploration. P. 381.

174

Об Уолтере Тейлоре и его блоках см.: Dickinson H. W. The Taylors of Southampton: Their Ships’ Blocks, Circular Saw and Ships’ Pumps // Transactions of the Newcomen Society. 1958. Vol. XXIX. P. 169–178.

175

Кажется, имеются в виду цепные помпы Коула–Бентинка, представленные в 1768 г. Элфинстон, вероятно, ошибается относительно испытаний помпы, которая, согласно отчетам, позволяла прокачивать одну тонну воды в 43,5 секунды при работе 4 человек, тогда как старая модель требовала на это вдвое больше времени. Помпа была принята на все военные корабли британского флота в 1770 г., и после того как ее конструкция была еще улучшена, эта помпа стала обязательной на всех кораблях и использовалась до середины XIX в. (Oertling Th.J. Ship’s Bilge Pumps: A History of Their Development, 1500–1900. College Station: Texas A&M University Press, 1996. P. 56–61).

176

Werrett S. «Perfectly Correct»: Russian Navigators and the Royal Navy. P. 111–133. См. также о Бентаме и Ноульсе: Morriss R. Science, Utility and Maritime Power: Samuel Bentham in Russia, 1779–91; Clendenning Ph.H. Admiral Sir Charles Knowles and Russia, 1771–1774. P. 39–49.

177

Смилянская Е. Б. Греческие острова Екатерины II. С. 210–214.

178

Тарле Е. В. Чесменский бой и первая русская экспедиция в Архипелаг 1769–1774 // Сочинения: В 12 т. М.: Изд-во Акад. наук СССР, 1959. Т. 10. С. 89.

179

Гребенщикова Г. А. Балтийский флот в период правления Екатерины II. С. 220.

180

Россия в Средиземноморье. С. 194; Смилянская Е. Б. Греческие острова Екатерины II. C. 213.

181

Хотя он был менее известен, чем Кук, Джордж Ансон был одним из мореплавателей-исследователей, который помог расширить знания о Тихом океане. Его цель состояла в выяснении новых торговых возможностей в Южном полушарии, а также в нападении на испанские владения. Из шести кораблей, команды которых составляли в общей сложности 1955 человек, вернулись всего лишь один корабль и 145 человек. О путешествии Ансона см.: Williams G. The Prize of All the Oceans: the triumph and tragedy of Anson’s voyage round the world. London: Harper Collins, 1999. О цинге см.: McBride W. British Treatment of Scurvy // Journal of the History of Medicine and Allied Sciences. 1991. Vol. 46. Issue 2. P. 159; Lincoln M. Representing the Royal Navy: British Sea Power, 1750–1815. Aldershot: Ashgate, 2002. P. 162–163.

182

Charters E. The Western Squadron, Medical Trials, and the Sick and Hurt Board during the Seven Years War // Health and Medicine at Sea, 1700–1900 / ed. by David Boyd Haycock and Sally Archer. Woodbridge: Boydell Press, 2009. Р. 22.

183

Zuckerman A. Scurvy and the Ventilation of Ships in the Royal Navy: Samuel Sutton’s Contribution // Eighteenth-Century Studies. 1976/1977. Vol. 10. No. 2. P. 222–234. Примечательно, что в своих предложениях, направленных в Адмиралтейств-коллегию и императрице летом 1769 г., Элфинстон упоминает о необходимости сооружения как на госпитальных судах, так и на линейных кораблях воздуховодов и вентиляции.

184

Charters E. The Western Squadron, Medical Trials, and the Sick and Hurt Board during the Seven Years War. P. 23.

185

McBride W. M. «Normal» Medical Science and British Treatment of the Sea Scurvy, 1753–75 // Journal of the History of Medicine and Allied Sciences. 1991. Vol. 46. No. 2. P. 158–177. Роджер Бартлет подчеркивает, что Линд собирал научную литературу о цинге по всей Европе, и в том числе получал данные из России, где болезнь была описана армейскими лекарями. См.: Bartlett R. Britain, Russia, and Scurvy in the Eighteenth Century // Oxford Slavonic Papers. 1996. Vol. 29. P. 25–30.

186

McBride W. M. «Normal» Medical Science and British Treatment of the Sea Scurvy.

187

О таких опытах см.: Charters E. The Western Squadron, Medical Trials, and the Sick and Hurt Board during the Seven Years War.

188

Lincoln M. Representing the Royal Navy: British Sea Power, 1750–1815. P. 163.

189

О практической медицине см.: Cook H. J. Practical Medicine and the British Armed Forces after the «Glorious Revolution» // Medical History. 1990. Vol. 34. No. 1. P. 1–26; Rodger N. A. M. Medicine and Science in the British Navy of the Eighteenth Century // L’ Home, La Santé et La Mer: Actes Du Colloque International Tenu à l’Institut Catholique de Paris Les 5 et 6 Décembre 1995 / ed. by Christian Buchet. Paris: Honoré Champion Éditeur, 1997. P. 333–344; об околонаучной литературе см.: Lincoln M. Representing the Royal Navy: British Sea Power, 1750–1815. P. 164–167.

190

Россия в Средиземноморье. С. 633.

191

Михайлов С. С. Медицинская служба Русского флота в XVIII веке [Текст]: Материалы к истории отечеств. медицины. Л.: Медгиз. Ленингр. отд-ние, 1957. С. 17–18.

192

Rodger N. A. M. Medicine and Science in the British Navy. P. 336–337. По России см.: Костюк А. В. Лечебно-профилактическое обеспечение морских служителей российского флота в XVIII в.: военно-медицинские госпитали // Вестник Санкт-Петербургского университета. 2009. Серия 2: История. № 1. С. 59–64.

193

Костюк А. В. Лечебно-профилактическое обеспечение морских служителей российского флота в XVIII в. С. 60. См. также замечательную диссертацию Рэйчел Королофф, особенно главу об аптекарских огородах и травниках, которые культивировались специально для аптекарского ведомства. Koroloff R. Seeds of exchange: collecting for Russia’s apothecary and botanical gardens in the seventeenth and eighteenth centuries. Ph. D. diss. University of Illinois at Urbana-Champaign, 2014. P. 16–65.

194

Аптека для российскаго флота, или Роспись всем нужным лекарствам, коих по рангу корабля, для шести месяцов вояжа в корабельном ящике иметь должно, / Разсмотрена и аппробована Государственною Медицинскою коллегиею; Ящик изобретен и роспись сочинена надворным советником и флота доктором Андреем Бахерахтом. СПб.: [Тип. Акад. наук], 1783. Об этом см.: Bartlett R. Britain, Russia, and Scurvy in the Eighteenth Century. P. 30–34.

195

Россия в Средиземноморье. С. 579.

196

В частности, брата своей первой жены князя Ю. В. Долгорукова, находившегося при графе А. Г. Орлове.

197

15 сентября 1770 г. в Петропавловском соборе по случаю Чесменской победы Платон Левшин, отслужив молебен в честь победы, обратился к могиле Петра I: «Петр Великий воскрес, воскрес в Великой Преемнице своей Екатерине Второй <…> Дела, коими ныне Отечество наше прославляется, можно сказать, что или воскресший Петр, или паче вселившаяся в Екатерину Петрова душа, производит» (см.: Россия в Средиземноморье. С. 436).

198

В бумагах Адмиралтейств-коллегии этого периода не обнаружены подтверждения тому, что призовые комиссии следовали этому приказу, к большому огорчению для Элфинстона.

199

The London Gazette. 1776. No. 11696 (August 27 – August 31). P. 3.

200

Downer M. The Queen’s Knight. The extraordinary life of Queen Victoria’s most trusted confident. London: Corgi, 2008. P. 28.

201

JEP. Box 1. Folder 5.

202

Об этом см.: Leikin J. Prize law, maritime neutrality, and the law of nations in imperial Russia, 1768–1856. Ph.D. diss. University College London, 2016. P. 135–148 (этот вопрос будет подробнее рассмотрен в первой главе готовящейся к выходу монографии Ю. Лейкин).

203

При этом почерк начальной части – разборчивый, со старательным оформлением страниц – значительно отличается от беглого, весьма небрежного почерка второй – четвертой тетрадей. Текст, исправления чернилами и карандашом, комментарии на полях выполнены одним и тем же почерком. По характеру исправлений можно предположить, что автор возвращался к тексту неоднократно (см. илл. ниже).

204

Churchill W. A. Watermarks in paper in Holland, England, France, etc., in the XVII and XVIII centuries and their interconnection. Amsterdam: Hertzberger, 1967. Тип близкий № 413 – 1775 г., 414 – 1780 г.

205

О том, как Александер унаследовал архив деда и как его использовал, см. выше с. 27–29.

206

Например, в оригинальной версии первая встреча Дж. Элфинстона с Г. А. Спиридовым описывается так: «Я встретил его на улице в засаленной шубе (shűbe) и с длинной бородой», а у Элфинстона-внука появляются дополнительные детали: «Меня неожиданно обнял и расцеловал кто-то в грязном засаленном халате (in a dirty greasy dressing gown), отороченном овчиной, и с не бритой несколько дней [зачеркнуто, вставлено of some length] бородой…».

207

См.: https://catalog.hathitrust.org/Record/101834713. Оцифрован был экземпляр Калифорнийского университета в Ирвайне (UC Irvine). Поиск по каталогу WorldCat пока позволил выявить только два сохранившихся экземпляра этого издания (второй – в библиотеке Гарвардского университета). Судя по плохому качеству книги и по тому, что не указаны ни место издания, ни типография, можно предположить, что книга была издана на средства Александера Элфинстона малым тиражом и в небольшой типографии.

208

Полное название дается на обложке второй тетради сочинения (JEP. Boх 3. Part 2). Планы и карты в сохранившемся списке отсутствуют.

209

Министр, т. е. дипломат. Граф И. Г. Чернышев был в ранге чрезвычайного и полномочного посла Российской империи при королевском дворе Британии.

210

Половинное английское жалованье (half-pay) платили всем британским военным, которые оказывались без назначения (по сути, в запасе).

211

Элфинстон много раз меняет написание фамилии графа Чернышева («Cernichew», «Czenichew» и только в последней части записок «Czernichew»).

212

О значении офицерского ранга как маркера социального статуса в Британии XVIII в. см.: Wilson E. A Social History of British Naval Officers, 1775–1815. Woodbridge: Boydell Press, 2017. P. 185–222 и др.

213

Морской устав 1720 г. Гл. IV. П. 8: «Вдовам и детям убитых или умерших в службе давано будет жалования их по сему: жене 8-я доля; детям каждой персоне 12 доля. Сроки дачи: жене от 40 лет и выше по смерть или замужество, а меньше 40 лет един раз годовое жалование мужнее, разве будет так увечна, что замуж идти будет нельзя, то против старой довать до смерти. Детям: мужескому полу до 10 лет, женскому полу до 15 лет. Сие тем, которые доходов своих не имеют столько, сколько б довелось им взять по сему регламенту» – ПСЗ-1. СПб., 1830. Т. 6. С. 58.

214

Приз – захваченное военное или коммерческое судно. В отличие от Англии, в России во время войны 1768–1774 гг. еще выплачивали призовые деньги по морскому уставу 1720 г. (см. книга IV, глава IV «О награждении»; гл. V «О разделении добычи» («командирам – третья доля добычи… Аншеф-командующему 10-я доля с прочими флагманами из полученных… из взятых товаров – адмиралу 10-я часть…»); кн. V, гл. VI «О разделении добычи из призов невоинских»). В Англии к XVIII в. сложилась практика выплаты по долям. Доли выдавались по рангу из общей суммы проданного приза после оплаты всех расходов и налогов – см.: Burchett J. A Complete History of the Most Remarkable Transactions at Sea. London, 1720. Preface; см. также: Baugh D. A. British Naval Administration in the Age of Walpole. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1965. P. 112–113, n. 72; McLeod A. B. British Naval Captains of the Seven Years’ War: The View from the Quarterdeck. Woodbridge: Boydell Press, 2012. P. 145. О развитии призового права в Российской империи см.: Leikin J. Prize law, maritime neutrality, and the law of nations in imperial Russia, 1768–1856. Ph. D. diss. University College London, 2016. P. 135–178.

215

Рочфорд Уильям (Earl of Rochford, William Henry Nassau de Zuylestein, 4th Earl of Rochford, 1717–1781), дипломат и государственный деятель. С 1768 по 1775 г. был одним из британских государственных секретарей.

216

Стивенс Филипп (Stephens Philip, baronet, 1723–1809) был секретарем Британского Адмиралтейства в 1763–1795 гг.

217

Хок Эдвард (Hawke Edward, 1st Baron Hawke, 1705–1781), адмирал британского флота с 1766 по 1771 г. Первый лорд Адмиралтейства. О нем см.: Mackay R. F. Admiral Hawke. Oxford: Clarendon Press, 1965.

218

Board of Admiralty – совет лордов Британского Адмиралтейства, заседавший под председательством Первого лорда Адмиралтейства; ведал организацией британского флота с 1628 по 1964 г. Совет отвечал перед королем и парламентом по всем военно-морским вопросам. Совет заседал в центре Лондона в Уайтхолле, где располагались и все государственные конторы. Подробнее о его полномочиях и деятельности см.: Baugh D. A. British Naval Administration in the Age of Walpole. P. 29–92.

219

London Gazette – британская правительственная газета, выходящая с 1665 г.

220

Имеется в виду семилетняя годовщина переворота 28 июня/9 июля 1762 г., приведшего Екатерину II к власти. В 1769 г. ее праздновали в Петергофе.

221

Cathcart Charles Schaw, 9th Lord Cathcart (1721–1776), глава старинного шотландского рода, британский посол при дворе Екатерины II в 1768–1772 гг. О нем см. выше с. 67–69.

222

Императрица, вероятно, имела в виду участие Элфинстона в сражениях с французами в Семилетнюю войну, а возможно, и конкретную операцию 24 января 1761 г. против французского судна «Félicité». Об этой операции много писали в газетах, а биограф контр-адмирала Александер Элфинстон даже предположил, что за операцией с берега близ Гааги наблюдал и «российский министр», затем порекомендовавший Элфинстона императрице. Но данные о «российском министре» никак не находят подтверждения.

223

Именины великого князя Павла Петровича отмечались 29 июня/10 июля в день свв. апостолов Петра и Павла.

224

30 мая/10 июня принят был на службу капитаном бригадирского ранга, а 29 июня/10 июля сверх комплекта произведен в контр-адмиралы (ОМС. Ч. 5. С. 399; Дела Адмиралтейств-коллегии по части Средиземного моря и Архипелагской экспедиции – РГА ВМФ. Ф. 212. Оп. 4. Д. 58. Л. 137).

225

Старший сын Джон (род. 14 августа 1756 г.) стал мичманом российского флота 29 июня/10 июля 1769 г., когда ему не исполнилось и тринадцати лет; Самьюэл Уильям (род. 11 марта 1758 г.) стал мичманом 1/12 октября 1769 г. в возрасте одиннадцати с половиной лет. В июле 1771 г. вместе с отцом оба сына были уволены со службы в чине лейтенанта российского флота. См.: МИРФ. Ч. 11. С. 363, 493. Об их российской службе см.: ОМС. Ч. 5. C. 400–402.

226

Элфинстон название российской военно-морской базы пишет с ошибками: Constadt, Constradt и только с л. 7 – Cronstadt.

227

Г. А. Спиридов был назначен командующим первой эскадрой еще 20/31 марта 1769 г., но его назначение долго держалось в секрете (Секретный высочайший указ Адмиралтейств-коллегии от 20 марта 1769 г. см.: МИРФ. Ч. 11. С. 360–361).

228

Волчков Даниил Григорьевич (? – после 1812?) в 1752 г. стал учеником Морской академии; в 1762 г. унтер-лейтенант Волчков был отправлен с группой российских морских офицеров для стажировки на Британский флот и там определен «в вояжи в Средиземном море и Лиссабоне». В 1767 г. уже состоял в чине капитан-лейтенанта, плавал командиром судов в Балтийском море (МИРФ. Ч. 11. С. 11, 42; ОМС. Ч. 2. С. 81; о его учебе и службе см.: Феофанов. С. 38). О Волчковых позднее вспоминал Н. Г. Левшин: «Даниил Григорьевич Волчков и супруга его Марья Михайловна, урожденная Ртищева, тетка матери моей, – чета самая почтенная и дом их был один из приятнейших в Москве… Даниил же Григорьевич был учителем навигации императора Павла I и щедро награжден был от государя. Кроме чина действительнаго статскаго советника и анненской ленты 1-й степени, получил много денег и подарков, между прочим, пожаловано 5000 душ крестьян Марье Михайловне, „на булавки“, так именно и сказано. Старичок Волчков был очень скуп и собрал много. Часто любил разсказывать сон свой: когда он был еще в молодости очень беден, то видел во сне, что Божия Матерь ему подала кошелек с деньгами; он тотчас же приказал написать икону Богоматери, подающую ему кошелек, и что он, стоя на коленах, принимает дар. Сей образ всегда стоял у него в кабинете. Г.г. Волчковы, после нашествия французов, вскоре оба скончались в глубокой старости. Детей у них не было» (Левшин Н. Г. Домашний памятник Николая Гавриловича Левшина. 1788–1804 / Публ. и примеч. Н. П. Барышникова // Русская старина. 1873. Т. 8. № 12. С. 823–852).

229

Эта записка не совпадает с известной запиской Элфинстона от июля 1769 г., имеющей резолюцию императрицы «Исполнить по возможности». Ср.: Записка контр-адмирала Элфнстона о тех вещах, которые приготовить следует к вооружению ожидаемых в Кронштадте из флота вице-адмирала Андерсона кораблей и фрегатов, дабы тем оные привесть в состояние к предприятию столь дальнаго намериваемого пути (МИРФ. Ч. 11. С. 380–382). Ответы Адмиралтейства от 20 июля 1770 г. также последовали на пункты записки, опубликованной в МИРФ и мало совпадающей с текстом записки, приведенной здесь Элфинстоном (ср.: РГА ВМФ. Ф. 212. Оп. 4. Д. 57. Л. 157 об. – 164 об.).

230

Сего (sego) – растение семейства лилейных, произрастающее преимущественно в Америке. Лекарственные свойства и причины включения его Элфинстоном в список неясны. Вероятно, правильно sago: крахмалистый продукт, получаемый из ствола саговой и других пальм. Опыты с саго для предотвращения цинги проводил современник Элфинстона врач Британского флота Джеймс Линд.

231

«Jesuit Bark» (иезуитская кора, кора хинного дерева) – испанский иезуитский миссионер, натуралист Бернабе Кобо стал использовать хинин (кору хинного дерева) для лечения лихорадки и в 1632 г. привез это средство в Европу.

232

«Dr. James’s fever powder», средство от лихорадки, запатентованное в 1746 г. английским врачом Робертом Джеймсом (1703–1776), который лечил им от различных болезней (начиная с подагры и цинги до чумки у животных). Хотя эффективность этого средства неоднократно ставилась под сомнение, его продолжали использовать до XX в. См.: Corley T. A. B. Robert James // Oxford Dictionary of National Biography. Oxford: Oxford University Press, 2004. Vol. 29. P. 732–733.

233

Эти методы были разработаны в Англии для предотвращения цинги и других морских заболеваний, и Элфинстон демонстрирует знакомство с новейшими медицинскими методиками. О применении медицинских новаций в английском флоте см.: Lincoln M. Representing the Royal Navy: British Sea Power, 1750–1815. Aldershot: Ashgate, 2002. P. 163–165.

234

Элфинстон использует здесь и далее термин surgeon, эквивалентом которого в российских ведомостях по госпиталю является слово лекарь, assistant surgeon – подлекарь. Зд. и далее мы переводим surgeon как лекарь. Об английской системе медицинской службы во флоте см.: Rodger N. A. M. The Wooden World: An anatomy of the Georgian Navy. London: Fontana Press, 1986. P. 20; Lincoln M. Representing the Royal Navy: British Sea Power. P. 161–162. О штате госпиталя в Архипелагской экспедиции см.: Смилянская Е. Б. Греческие острова Екатерины II. Опыты имперской политики России в Средиземноморье. М.: Индрик, 2015. С. 211.

235

О специальных работах по обшивке судов, чтобы предохранить их в южных морях от червоядения и гниения, см., например: Гребенщикова Г. А. Чесменская победа: триумф России в Средиземном море: флот, война, политика. СПб.: Остров, 2015. С. 119–120.

236

При обсуждении этого предложения в решении Адмиралтейств-коллегии записано: «13. На всякой случай не запотребно ли признано будет на сию ескадру положить около пяти тысяч мелкого ружья и несколко пистолет и шпаг для вооружения быть могущих иногда волонтеров из греков. – Против сего в очистке написано: по представлению сево отказано» (РГА ВМФ. Ф. 212. Оп. 4. Д. 57. Л. 160 об.).

237

Ораниенбаум – императорская резиденция, расположенная на южном побережье Финского залива, ближайшая к Кронштадту пристань.

238

Грейг Самуил Карлович (1735–1788), шотландец, один из самых выдающихся флотоводцев своего времени. На российской службе с 18/29 июня 1764 г. как капитан 1‐го ранга. При Чесме командовал авангардом, за что получил орден Св. Георгия 2 степени. С 1775 г. вице-адмирал и главный командир в Кронштадте. С 1782 г. адмирал. В 1788 г. командовал русским флотом в войне со Швецией; за отражение шведского флота в битве при Гогланде пожалован высшим орденом Св. Андрея Первозванного. На его внезапную смерть от лихорадки на борту его флагмана Екатерина II отозвалась словами: «великая потеря, государственная потеря» (ОМС. Ч. 3. С. 437–440). О Грейге существует большая литература, см., например: Крючков Ю. С. Самуил Карлович Грейг, 1735–1788. Изд. 2-е, перераб. и доп. Николаев: Наваль, 2008; Cross A. Samuel Greig, Catherine the Great’s Scottish Admiral // Mariner’s Mirror. 1974. Vol. 60. No. 3. P. 252–265; Warner Richard H. Greig, Sir Samuel (1735–1788) // Oxford Dictionary of National Biography. Vol. 23. P. 697–698.

239

Барш Иван Яковлевич (1728–1806) во флоте с 1736 г., начинал «волонтиром», вероятно, при отце – тогда капитане, а позднее вице-адмирале Якове Саввиче (вар. Савиче) Барше; с 1788 г. командир Архангельского порта, с 1790 г. адмирал (ОМС. Ч. 2. С. 30–32).

240

Грейг вспоминал об этом: «Когда флот был вооружен и совершенно готов к отплытию, Ее величество, во внимание к тому, что экспедиция эта была первая, посылаемая в столь отдаленные страны и в таком роде, всемилостивейше удостоила флот своим посещением 17 июля 1769 года, за день до отплытия его из Кронштадта. По прибытии на корабль „Евстафий“, на котором адмирал Спиридов имел свой флаг, она возложила на него орден Святого Александра Невского, произвела капитанов Грейга и Баржа в капитан-командоры и приказала выдать всем чинам флота четырехмесячное жалованье не в зачет, а потом повелела флоту отправиться в море. – [Грейг С. К.] Собственноручный журнал капитана-командора (впоследствии адмирала) С. К. Грейга // Морские сражения русского флота: Воспоминания, дневники, письма. М.: Военное издательство, 1994. С. 89–90, далее ссылки на это изд.: Собственноручный журнал капитан-командора С. К. Грейга.

241

По данным, собранным Хербертом Капланом в Британских архивах, в конце 1760‐х гг. из России вывозилось почти 22 000 тонн пеньки в год. Русская пенька составляла от 88% до 91% пеньки в Велокобритании. См.: Kaplan H. Russian Overseas Commerce with Great Britain during the Reign of Catherine II. Philadelphia: American Philosophical Society, 1995. P. 66–69.

242

На купеческое судно нужно значительно меньше пеньковых снастей, чем на военный корабль.

243

Мордвинов Семен Иванович (1701–1777), адмирал (с 1764 г.), вице-президент Адмиралтейств-коллегии. В решениях Адмиралтейств-коллегии есть протокол от 20 июля, в котором значится: «По данным за подписанием собственные Ея императорского величества руки господину адмиралу и кавалеру Мордвинову в 14‐го сего июля Ея императорское величество поручает особливому попечению ево отправление отсюда контр-адмирала Елфинстона во вверенными ему караблями и для того желает, чтоб он его, Елфинстона, без далних канцелярских переписок снабдил всем тем, чего он от него <…> требовать будет, а чтобы и по ево для сего требованиям адмиралтейская коллегия немедленныя отпуски чинила» (РГА ВМФ. Ф. 212. Оп. 4. Д. 57. Л. 157 об.). Сам С. И. Мордвинов упоминает в мемуарах, что из‐за отправки эскадры Элфинстона ему приходилось часто ездить в Кронштадт, только за девять дней октября – «пять раз» (Записки адмирала Семена Ивановича Мордвинова, писанные собственною его рукою / [С примеч. и предисл. С. Елагина]. СПб.: тип. Мор. м-ва, 1868. С. 41).

244

См.: Cracraft J. The Petrine Revolution in Russian Culture. Cambridge, MA: Belknap, 2004. P. 40–96, 398–409; Avery R. Foreign Influence on the Nautical Terminology of Russian in the Eighteenth Century // Oxford Slavonic Papers. 1981. Vol. XIV. P. 73–92; Кротов П. А. Об использовании голландского военно-морского законодательства при разработке уставных положений российского флота во второй половине XVII – первой полоине XVIII в. // Источниковедение: поиски и находки. Сб. научных трудов. Воронеж: Изд-во Воронежского гос. университета, 2000. Вып. 1. С. 120–130; Он же. Голландцы и фламандцы в российском флоте в петровскую эпоху // Голландцы и бельгийцы в России, XVIII–ХХ вв. = Noord– en Zuid-Nederlanders in Rusland / Нидерланд. Рос. арх. центр (НРАЦ) – Гронинген; под ред. Эммануэля Вагеманса, Ханса ван Конингсбрюгге; пер. с нидерланд. Д. Сильвестрова. СПб.: Алетейя, 2004. С. 290–302.

245

Стрекалов Степан Федорович (1728–1805), кабинет-секретарь Екатерины II в 1771–1774. См.: РБС. СПб.; М., 1909. Т. 12. С. 464. Элфинстон называет его Major General Stragaloff.

246

Элфинстон использует выражение in an undress. Хорошо известно, что до полудня императрица занималась делами в домашней одежде – шлафроке и чепце; ее парадный туалет начинался после этого делового утра.

247

Еще 14 июля адмирал Мордвинов назначался главным по экипировке Архипелагской экспедиции. В Журнале протоколов Адмиралтейств-коллегии записано: «Ея имп. величество поручили адмиралу Мордвинову исправить некоторую комиссию, чего ради оная коллегия имеет по его требованию во всем немедленно удовольствие делать» (РГА ВМФ. Ф. 212. Оп. 4. Д. 57. Л. 163).

248

Торжественный спуск на воду «Святослава» состоялся только 17/28 мая 1769 г. в присутствии двора и дипломатического корпуса. Супруга британского посла лорда Каткарта записала в свой Журнал: «29 [May 1769] Вчера был совершен торжественный церемониал спуска на воду 80-пушечного корабля в присутствии императрицы, великого князя, всего двора, зарубежных министров и т. д. Происходил церемониал освящения корабля и присвоения ему имени, который совершали несколько священников, которых называют протопопы. <…> бесконечно прекрасная сцена при множестве наблюдателей на берегу и на воде, яркость дня, вид красивых зданий, люди веселы, нарядны, лодки, яхты и проч. и корабль создавали перспективу, которую воображение может только нарисовать… Императрица в капитанской каюте устроила прием, и наш [британский] соотечественник капитан этого корабля Джеймс Лонстратен (James Lonstraeten) и еще 60 человек имели честь припасть к руке императрицы. Я была довольна увидеть моих соотечественников столь полезными. Пушки палили на Адмиралтействе, все было произведено надлежащим образом. Императрица и великий князь не стали в этот раз обедать, как это было три года назад, когда в прошлый раз спускали корабль, но большинство придворных и иностранных министров обедали. Все закончилось к 7 часам вечера…» (NLS. MD. Acc. 12686/5 (Papers of the family of Cathcart). Листы не нумерованы).

249

Граф Н. И. Панин как воспитатель великого князя жил при покоях своего воспитанника в Зимнем дворце.

250

Подробнее о карьере Джонсона Ньюмана, но без упоминания о службе при Элфинстоне см.: Cross A. Johnson Newman, A Little-known Englishman in Russian Service in the Second Half of the Eighteenth Century // Study Group on Eighteenth-Century Russia Newsletter. 1993. Vol. 21 (режим доступа http://www.sgecr.co.uk/1993-cross.html свободный). Примечательно, что слух о непорядочности Ньюмана ходил за ним и в России, и в Британии. Между тем российскому правительству Ньюман служил исправно и, начав свою карьеру переводчиком Коллегии иностранных дел при контр-адмирале Элфинстоне в 1769 г., он дослужился до чина коллежского советника (1793), выполнял обязанности консула в Лиссабоне и Гулле; помимо дипломатической службы Ньюман занимался и переводами.

251

Английская фактория, т. е. иностранная торговая колония в Санкт-Петербурге, располагалась на Галерной улице (в английских источниках весь район нередко назывался Galernoff). О ней подробнее см.: Кросс Э. Британцы в Петербурге: XVIII век / авториз. пер. с англ. Юрия и Надежды Беспятых. СПб.: Дмитрий Буланин, 2005.

252

Приказы Элфинстона переводил Джонсон Ньюман, здесь и далее мы приводим перевод по оригиналу: РГА ВМФ. Ф. 189. Оп. 1. Д. 9. Л. 1–1 об.

253

В оригинале приказ был написан отдельно каждому капитану.

254

Письмо, переведенное на французский с подписью Элфинстона, см.: РГА ВМФ. Ф. 179. Оп. 1. Д. 148. Л. 391–391 об.

255

Капитаном линейного корабля «Тверь» был Петр Андреевич Игнатьев (ок. 1731 – после 1784). После того как капитан Игнатьев не смог привести корабль «Тверь» в составе эскадры Элфинстона до Копенгагена и вернулся в Ревель, он был отдан под военный суд и вскоре, 3 апреля 1770 г., был исключен из службы (см.: ОМС. Ч. 2. С. 148–150; Феофанов. С. 66).

256

Taylor Walter (1734–1803), британский инженер, конструктор деревянных блоков и помп для британского флота. См. о нем.: Dickinson H. W. The Taylors of Southampton: Their Ships’ Blocks, Circular Saw and Ships’ Pumps // Transactions of the Newcomen Society. 1958. Vol. XXIX. P. 169–178.

257

Разумовский Кирилл Григорьевич (1728–1803), граф, генерал-фельдмаршал (с 1764 г.), член Совета при Высочайшем дворе.

258

Орлов Григорий Григорьевич (1734–1783), граф (с 1762 г.), генерал-фельдцейхмейстер, генерал-аншеф (с 1765 г.), фаворит Екатерины II (c 1761 по 1772 г.), один из инициаторов посылки российского флота в Архипелаг. Об участии братьев Орловых в разработке проекта экспедиции см.: Смилянская И. М., Велижев М. Б., Смилянская Е. Б. Россия в Средиземноморье. Архипелагская экспедиция Екатерины Великой. М.: Индрик, 2011 (далее – Россия в Средиземноморье). С. 29–74.

259

Ют, «гют» (от нидерл. hut) – кормовая надстройка судна или кормовая часть верхней палубы.

260

Элфинстон был вызван в Царское Село и принял участие в заседании Совета при Высочайшем дворе, в отчете об этом заседании 7/18 сентября 1770 г. было записано решение: «снять гют и борты во все шканцы…» (АГС. Т. 1. С. 362). В указе Адмиралтейств-коллегии от 8/19 сентября 1769 г. было, по сути, повторено сформулированное на Совете: «По причине валкости корабля Святослав мы повелеваем Адмиралтейств коллегии снять ют и борты во все шканцы, мачты убавить фута на 4, или как коллегия рассудит, и сие поправление производить наискорейшим образом, дабы оный корабль еще в настоящее нынешнее время в назначенный ему путь отправиться мог» (МИРФ. Ч. 11. С. 392). Подробнее см.: РГА ВМФ. Ф. 212. Оп. 4. Д. 57. Л. 257–259 и др.; Гребенщикова Г. А. Балтийский флот в период правления Екатерины II. Документы, факты, исследования. СПб.: Наука, 2007. С. 214.

261

Нагаев Алексей Иванович (1704–1781), русский гидрограф и картограф; адмирал (с 1769 г.). Член Адмиралтейств-коллегии с 1765 г.

262

Строителем корабля «Святослав» был Иван Васильевич Ямес (Ламбе Ямес; около 1700 – 1787), опытный судостроитель, находившийся на русской службе с 1737 г. О нем см.: РБС. СПб., 1913. Т. 25. С. 129.

263

См. также в постановлениях Адмиралтейств-коллегии о том, что 19/30 августа было получено известие, что «Святослав» пришел в Ревель и принято решение отправить туда Ламбе Ямеса; 21 августа/1 сентября были получены приказания императрицы разобраться, кто и как виноват, и адмирал Нагаев был отправлен в Ревель следить за исправлениями на «Святославе» (РГА ВМФ. Ф. 212. Оп. 4. Д. 57. Л. 194–200). 24 августа/4 сентября 1769 г. последовал собственноручный указ Екатерины артиллерийскому полковнику Михаилу Ивановичу Мордвинову ехать в Ревель и осматривать «Святослав» (Бумаги Императрицы Екатерины II, хранящиеся в Государственном Архиве Министерства Иностранных Дел // СИРИО. СПб.: Тип. Имп. Акад. наук, 1872. Т. 10. С. 356–357), а 3/14 сентября императрица приказала самому Н. И. Панину о «Святославе» советоваться с Элфинстоном» («Все несчастие корабля Святослава от того, что он слишком шаток; естли с Элфинстоном посоветовать, чаю, что его так обить можно, что не шаток будет». Там же. С. 361).

264

«Святослав» после обнаружившихся неполадок 11/22 августа вернулся в Ревель, 19/30 августа Ламбе Ямес, срочно прибыв в Ревель, созвал консилиум, и началось исправление корабля. Г. А. Гребенщикова считает, что Барш был ни при чем и попал под горячую руку, когда Екатерина хотела его «повесить» (Гребенщикова Г. А. Балтийский флот. С. 213–215).

265

В Адмиралтейств-коллегии по получении известия о выходе «Святослава» из Ревеля 22 октября/3 ноября 1769 г. обсуждали, что перед походом у командора Барша на борту возник конфликт с офицерами «и одного из них, мичмана Сукова, он арестовал» (РГА ВМФ. Ф. 212. Оп. 4. Д. 57. Л. 281–282). О романтических отношениях Барша и Анны Матвеевны Спиридовой (урожд. Нестеровой) из других источников нам неизвестно.

266

В камер-фурьерском журнале 1769 г. за 6/17 сентября отмечается, что прибывший из Санкт-Петербурга в этот день генералитет был пожалован к руке, а обед был накрыт на 43 персоны (КФЖ 1769. С. 179–180).

267

Сиверс Карл Ефимович (1710 – 1774), из остзейских немцев, граф, генерал-майор, обер-гофмаршал российского двора.

268

Александр Иванович или Иван Иванович, бароны; оба брата Черкасовы владели английским, так как обучались в Кембридже. Хотя Иван Иванович с 1777 г. был членом Адмиралтейств-коллегии, здесь, скорее всего, речь идет о его старшем брате Александре Ивановиче Черкасове (1728–1788), с 1763 г. действительном камергере и президенте Медицинской коллегии.

269

Тема Квебека стала актуальной для обсуждения после того, как британские силы захватили город Квебек в 1759 г. Битва при Квебеке была решающей во Франко-индейской войне (как называли Семилетнюю войну в колониях). Монреаль сдался в 1760 г., и с ним французская колония в Канаде перешла в британские руки. Парижский договор 1763 г. закрепил британское владычество на территории Новой Франции. См.: Stacey C. P. Quebec, 1759: The siege and the battle. Toronto: Macmillan, 1959; Baugh D. A. The Global Seven Years War 1754–1763. London: Routledge, 2014. Элфинстон участвовал в военных действиях Британии в Квебеке на р. Св. Лаврентия в 1760 г. на корабле «Richmond».

270

Ср., например, с описанием обеда в Царском Селе у графа де Сегюра в 1785 г. (Россия XVIII в. глазами иностранцев / подг. текста, вступ. статья и коммент. Ю. А. Лимонова. Л.: Лениздат, 1989. С. 361–363); баронессы Димсдейл (An English Lady at the Court of Catherine the Great: The Journal of Baroness Elizabeth Dimsdale, 1781 / ed., with an introduction and notes, by A. G. Cross. Cambridge: Crest, 1989) и др.

271

Государственный праздник, отмечавшийся в правление Екатерины II в честь ее коронации 22 сентября/1 октября.

272

О роли графа Н. И. Панина в воспитании вел. князя Павла Петровича в биографиях Павла I написано немало, прежде всего на основании: Панин Н. И. Всеподданнейшее предъявление слабого понятия и мнения о воспитании его императорского высочества, государя великого князя Павла Петровича. Записка графа Н. И. Панина. 1760 г. / Сообщ. Т. А. Сосновский // Русская старина, 1882. Т. 35. № 11. С. 313–320; Порошин С. А. Записки, служащие к истории Его Императорского Высочества благоверного государя цесаревича и великого князя Павла Петровича [подгот. текста, сост., вступ. ст., коммент., именной указ. Н. Ю. Бахаревой, В. А. Семенова]. М.: Кучково поле, 2015.

273

Жалобы Элфинстона на плохое качество такелажа рассматривались в Адмиралтейств-коллегии неоднократно (см., например: РГА ВМФ. Ф. 212. Оп. 4. Д. 57. Л. 203–205 и др). Через год, когда снаряжалась третья эскадра, ее командующий контр-адмирал И. Арф, датчанин, также ругал не только плотников, но и парусных мастеров: «У нас есть люди, долженствующие заменять плотников и почти ничего не умеющие делать <…> так же как и парусных мастеров, потому что находящиеся на кораблях не в состоянии ни скроить, ни сшить паруса, будучи обучены лишь портняжному делу» (МИРФ. Ч. 11. С. 765). О ситуации в мастерских Кронштадта весьма критически писал адмирал Ноулс, немало потрудившийся в 1771–1774 гг., чтобы усовершенствовать службы главной российской морской базы (см., например: Clendenning Ph. H. Admiral Sir Charles Knowles and Russia, 1771–1774 // Mariner’s Mirror. 1975. Vol. 61. No. 1. P. 39–49).

274

Высочайший указ Адмиралтейств-коллегии от 24 августа/4 сентября 1769 г.: «По требованию нашего контр-адмирала Элфинстона повелеваем <…> судно, именуемое Чичагов, приведя в настоящее состояние, вооружить и отпустить оное в эскадру помянутого контр-адмирала без потеряния ни малейшаго времени!» (МИРФ. Ч. 11. С. 391). Обсуждение состояния «Чичагова» см. также: РГА ВМФ. Ф. 212. Оп. 4. Д. 57. Л. 215–218, 229–231, 325 и др.

275

С этого места и до конца с некоторыми разночтениями и изъятиями письмо издано: МИРФ. Ч. 11. С. 391–392.

276

Речь, очевидно, идет о грузоподъемности судна.

277

В опубликованном переводе: «К тому же судно, о котором идет речь, лучше построенного в Англии и не старше двух лет» (МИРФ. Ч. 11. С. 391).

278

В переводе: «она должна была быть здесь к 1 числу этого месяца согласно обещаниям майора Мюллера» (МИРФ. Ч. 11. C. 392; выделено нами).

279

Барбарийские (североафриканские) государства, официально входившие в состав Османской империи, ко второй половине XVIII в. вели свою вполне самостоятельную политику, прежде всего на море. Отношение с кораблями «барбарийцев» в дальнейшем будет определено в Инструкции, выданной Элфинстону Екатериной II (см. ниже). После некоторых дискуссий английское правительство решило дать Османской империи гарантию того, что англичане, воюющие в Русско-турецкую войну под российским флагом, не будут иметь защиты британской короны в случае их захвата (TNA. SP 97/46. Fol. 127–131o; см.: Anderson M. S. Great Britain and the Russian Fleet, 1769–70 // Slavonic and East European Review. 1952. Vol. 31. No. 76 (Dec.). P. 162).

280

В опубликованном русском переводе добавлено: «так как я их вытолкаю (так сказать) из гавани» (МИРФ. Ч. 11. С. 392).

281

Т. е. хозяин торгового судна.

282

Частично опубликовано: МИРФ. Ч. 11. С. 392.

283

Скуратов Николай Сергеевич (1741–1812), выпускник Морского шляхетского кадетского корпуса, проходил стажировку на Мальте (с 1762 или 1766 по февраль 1769 г.), с началом Русско-турецкой войны мичман Н. Скуратов вместе с другими русскими стажерами был затребовали в Россию; вероятно, тогда же Скуратов был произведен в лейтенанты; в 1772 г. он все еще был лейтенантом и командовал в Архипелаге фрегатом «Делос» (МИРФ. Ч. 11. С. 450–451; МИРФ. Ч. 12. С. 49). О его службе на английском судне и походе в Китай сведений не обнаружено. Н. С. Скуратов к 1797 г. дослужился до вице-адмирала (см. также: ОМС. Ч. 2. С. 391–393).

284

Сухопутные части, отправлявшиеся на кораблях эскадры Элфинстона, включали «морских солдат» («солдатскую команду») под командой капитанов Николая Нижегородова и Якова Ханина, кирасиров под командой майора Ивана Алексеевича фон дер Палена, инженер-офицеров флота под командой инженер-полковника Семена Борисова и капитана Карла Реана, а также артиллеристов (см. списки офицеров: РГА ВМФ. Ф. 189. Оп. 1. Д. 3).

285

При переводе следует различать мастеров (masters) на коммерческих кораблях, которые ближе всего к российским шкиперам (в русском нет более точного экивалента), и мастеров на боевых судах, где это должность и ранг профессионального офицера (в России этот ранг существовал с 1733 по 1741 г. по английской системе).

286

Письмо почти полностью издано: МИРФ. Ч. 11. С. 393–394.

287

В тексте, опубликованном в МИРФ (Ч. 11. С. 393), вместо капитана Семена Захаровича Кривцова (1737–1777) появляется, вероятно ошибочно, фамилия капитана Степана Жемчужникова. О С. З. Кривцове см.: ОМС. Ч. 2. С. 209–210; Феофанов. С. 91. Правда, в ОМС ошибочно указано, что в 1769 г. Кривцов, командуя пинком «Св. Павел», имел плавание с эскадрою адмирала Спиридова от Кронштадта до Портсмута.

288

Согласно Морскому уставу (книга 4, глава 3, «О раздаче провианта на кораблях») русским морякам выдавалось на 28 дней 45 фунтов сухарей (примерно 655 г в день из учета, что русский фунт составляет 400,9 г). Ср. стандартный рацион в Англии в 1750‐е гг. (во время Семилетней войны), по ведомостям провиантской экспедиции (Victualling Board): на человека в неделю выдавалось 7 фунтов хлеба и 7 галлонов пива (450 г хлеба и 4,5 л в день), 4 фунта говядины, 2 фунта свинины, 2 пинты гороха, 3 пинты каши, 6 унций масла, 12 унций сыра (Rodger N. A. M. The Wooden World. P. 82–83).

289

Восстановлено по публикации: МИРФ. Ч. 11. С. 393.

290

Чернышев Захар Григорьевич (1722–1784), граф, с 1762 г. генерал-аншеф, с 1763 по 1773 г. вице-президент, а с 1773 по 1774 г. президент Военной коллегии. Брат Ивана Григорьевича Чернышева. В оригинале Элфинстона его имя, соединившись с отчеством, упоминается как Zacarich.

291

Пален Иван Алексеевич (фон дер Пален, 1740–1817), барон, до Архипелагской экспедиции участвовал в походах в Пруссию в 1760–1761 гг. (Марков М. И. История лейб-гвардии Кирасирского Ея величества полка. СПб.: Гос. тип., 1884. С. 87 прилож). С 13 августа 1769 г. он произведен в секунд-майоры 3‐го кирасирского полка и командирован в «некоторую секретную экспедицию». Был тяжело ранен в Чесменском сражении. Вышел в отставку 31 декабря 1773 г. в чине подполковника и служил на статских должностях в Ревеле (его биографию см.: Сборник биографий кавалергардов. 1762–1801 / сост. под ред. С. Панчулидзева. СПб.: Экспедиция заготовления гос. бумаг, 1904. Т. 2. С. 83–84; сведения, приводимые Элфинстоном, позволяют внести коррективы в известные биографические свидетельства об И. А. Палене).

292

Об участии кирасирского полка в Семилетней войне см., например: Марков М. И. История лейб-гвардии Кирасирского Ея величества полка. С. 83–97. Поименный список (из 21 имени) офицеров и унтер-офицеров кирасирского полка на 1 января 1770 г. см.: РГА ВМФ. Ф. 189. Оп. 1. Д. 3. Л. 1.

293

500 рублей – сумма очень большая: годовое жалованье капитана первого ранга в период правления Екатерины II составляло 600 рублей, а капитана второго ранга – 480 рублей (см.: Гребенщикова Г. А. Балтийский флот. С. 111).

294

Поливанов Афанасий Тимофеевич (род. ок. 1732 – после 1783), обучался в Морской академии и Московской школе математических и навигацких наук, уже в 1746 г. стал гардемарином, в 1751 г. – мичманом, с 1764 г. капитан-лейтенант; капитан второго ранга – с 5 июня 1769 г., капитаном первого ранга становится по указу от 1 марта 1770 г. В 1769–1770 гг. командовал фрегатом «Надежда»; затем капитан флагманского корабля «Европа». Уволен от службы 29 апреля 1776 г. с награждением бригадирским рангом (ОМС. Ч. 2. С. 330–332; Феофанов. С. 135).

295

Клеопин Михаил Андреевич (род. ок. 1731 – ум. после 1775), ученик Морской академии (1746), лейтенант (1762), 30 июля 1769 г. капитан второго ранга, а в 1770–1771 гг. капитан фрегата «Африка»; в 1773–1774 гг. плавал на Балтике. В январе 1775 г. уволен от службы с рангом бригадира и пенсией (ОМС. Ч. 2. С. 178–179; Феофанов. С. 80).

296

В решении Адмиралтейств-коллегии от 31 августа 1769 г. было записано: «По самотрудной их при том работе для лутчаго в здоровье их подкрепления доколе пробудут при порте и на рейде производить в порцию свежее мясо и, покупая оное настоящими ценами бес передачи, отпускать»; по просьбе Элфинстона здесь же записано требование выдавать на эскадру свечи не из плохого свиного, а из «хорошаго говяжья сала» (РГА ВМФ. Ф. 212. Оп. 4. Д. 57. Л. 219 об.), 1 сентября в Адмиралтейств-коллегии было принято решение кормить свежим мясом также работающих на погрузке (Там же. Л. 222, 223, 226).

297

В Морском уставе: «ундер офицеров».

298

Решение Адмиралтейств-коллегии «о переменах в каютах во всех окнах стекол толстыми стеклами» вскоре последовало (РГА ВМФ. Ф. 212. Оп. 4. Д. 57. Л. 297).

299

С эскадрой были отправлены офицеры инженерного корпуса: инженер-полковник Семен Борисов, капитан Карл Реан, поручик Михаил Можаров, прапорщик Петр фон Толь (РГА ВМФ. Ф. 189. Оп. 1. Д. 3. Л. 81; см. журналы этих инженер-офицеров: РГВИА. Ф. ВУА846. Оп. 16. Д. 1860, 1948).

300

Из нижних чинов морской артиллерии в ведомости по эскадре Элфинстона попали имена унтер-лейтенанта Ивана Ершова, констапелей Дмитрия Карпова и Тимофея Хадыкина, сержанта Василия Возницына, а также морской артиллерии лейтенанта Ивана Иванова (РГА ВМФ. Ф. 189. Оп. 1. Д. 3. Л. 35).

301

В связи с увеличением личного состава на судах Элфинстону пришлось издавать приказ: «Понеже на кораблях Ея императорского величества <…> теснота велика от сухопутнаго войска, от аммуниции и протчаго, видя же, что благополучие секретной экспедиции требует и чтоб здравие всех служителей сохранено было по возможности, того ради, дабы более место было полезнейшим служителем, сим велено определить число каждому офицеру слуг <…>, а затем оставших числом слуг отсылать на берег». Положено было для капитана первого ранга – 3 слуги; для капитан-лейтенанта – 2 слуги; лейтенантам, мичманам, шкиперам – по 1 слуге (РГА ВМФ. Ф. 189. Оп. 1. Д. 3. Л. 79).

302

Бешенцев Петр Федорович (род. ок. 1729 – 1797?), из кашинских дворян, в 1743 г. поступил в Морскую академию, с 1745 г. имел большой опыт плавания от Архангельска в Кронштадт и по Балтике, с 1766 г. – капитан первого ранга. В 1770–1771 гг. командовал кораблем «Саратов», в 1772 г. – кораблем «Ростислав»; вернулся в Санкт-Петербург из Архипелага в начале 1773 г. За участие в Чесменской битве награжден орденом Св. Георгия 4-й степени. Уволен со службы в 1782 г. в чине капитана бригадирского ранга. Похоронен в с. Григорково Кашинского уезда. В 1766 г. за ним было 160 душ крепостных (ОМС. Ч. 2. С. 66–68; Феофанов. С. 23; Шереметевский В. Русский провинциальный некрополь. Т. 1. М.: Типо-лит. Т-ва И. Н. Кушнерев и К°, 1914).

303

Игнатьев Петр Андреевич (род. ок. 1731), выпускник Морской академии и с 1766 г. капитан первого ранга, был, кажется, небогат и владел 50 душами (ОМС. Ч. 2. С. 148–150; Феофанов. С. 66).

304

В варианте, приведенном Элфинстоном, – «чтобы вы ежедневно обучали обязанностям моряка несведущих из любого класса, в особенности установке и сборке парусов, до тех пор, пока каждый человек не станет превосходно исполнять свои обязанности».

305

См. этот приказ в сборнике приказов по эскадре Д. Элфинстона: РГА ВМФ. Ф. 189. Оп. 1. Д. 9. Л. 8 об. – 9.

306

13–15/24–26 сентября 1769 г. корабли «Тверь», «Саратов» и фрегаты «Надежда» и «Африка» «вытянулись на Кронштадтский рейд»; 19/30 сентября корабль «Не Тронь Меня» «вытянулся на Кронштадтский рейд». На корабле «Саратов» подняли брейд-вымпел. 20 сентября/1 октября контр-адмирал Элфинстон поднял свой флаг на корабле «Не Тронь Меня». Вытянулось из гавани судно «Чичагов» (МИРФ. Ч. 11. С. 443–444).

307

19/30 сентября 1769 г. Элфинстон отдал приказ капитану С. П. Хметевскому: «Завтрешняго числа при восхождении солнца поднять вам на корабле Ея императорского величества, называемом Не Тронь Меня, под вашей командой флаг контр адмиралской Ея императорского величества флота на крюс-стенге, а иметь вам на корабле в готовности доволное число, чтоб салютование отвечать, с которых кораблей учинены будут» (РГА ВМФ. Ф. 189. Оп. 1. Д. 9. Л. 11).

308

В Камер-фурьерском журнале 1769 г. отмечались «поздравление» «музыкою и барабанным боем», во время обеда в Адмиралтейской крепости была пушечная пальба – 51 выстрел, ужин «на 110 кувертах», «в продолжение стола играла италиянская инструментальная и вокальная музыка с хором певчих» (КФЖ 1769. С. 197).

309

Элфинстон ошибается: 20 сентября/1 октября – день рождения великого князя Павла Петровича; в 1769 г. ему исполнилось 15 лет; именины же Павел Петрович праздновал на день памяти свв. апостолов Петра и Павла 29 июня/10 июля.

310

Об Оперном доме, построенном по проекту Растрелли, написано немало. «В зрительном зале были партер и 4 яруса лож. В партере размещались трон, 5 стульев и 53 больших и малых деревянных скамьи, обитые красным сукном. В ярусах имелось по 14–19 лож с двумя, как правило, скамейками каждая. Ложа императрицы находилась на 2-м ярусе напротив сцены (в ней – изразцовая печь, позади три покоя), на том же ярусе имелась ее вторая, боковая, ложа» (Петровская И., Сомина В. Театральный Петербург, нач. XVIII в. – окт. 1917 г.: Обозрение-путеводитель / Под общ. ред. И. Ф. Петровской; Рос. ин-т истории искусств. СПб.: РИИИ, 1994. C. 53). См. также: Комелова Г. Н., Побединская А. Г. «Оперный Дом»» Зимнего дворца // Зимний дворец. Очерки жизни императорской резиденции. Т. 1. СПб., 2000.

311

Это ближайшая ложа к сцене, находящаяся на уровне сцены (совр. первая ложа бенуара). Возможно, Элфинстон имел в виду state box, или king’s box, королевскую ложу в Ковент-Гарден, ближайшую к сцене.

312

22 сентября (ст. ст.) 1769 г. давали премьеру героического балета-пантомимы «Armide et Renauld» («Армида и Ренольд») на музыку Г. Ф. Райпаха в постановке Г. Анджолини (см.: Огаркова Н. А. Церемонии, празднества, музыка русского двора XVIII – начала XIX в. СПб.: Дмитрий Буланин, 2004. С. 245).

313

Элфинстон Самьюэл Уильям (род. 11 марта 1758 г.) стал мичманом 1 октября 1769 г. одиннадцати лет от роду (МИРФ. Ч. 11. С. 605). В «Общем Морском Списке» ошибочно указана дата получения мичманского чина 5 февраля 1770 г. (ОМС. Ч. 5. С. 401–402). Подробнее о Самьюэле Уильяме см. выше с. 25.

314

Мичман, согласно Табели о рангах, относился к 14‐му классу, в 1769 г. чин мичмана соответствовал чину прапорщика в пехоте.

315

В камер-фурьерском журнале за 23 сентября 1769 г. записано: «В вечеру Ея величество и Его высочество покоями изволили проходить в оперный дом смотреть представленной там комедии при одном балете, по сем изволили возвратиться в аппартаменты свои, и в парадной комнате Ея величество всемилостивейше изволила жаловать к руке отъезжающего в море контр-адмирала господина Елфинстона и сыновей его от флота господ офицеров» (КФЖ 1769. С. 199).

316

Эти суммы были зафиксированы в решениях Совета при Высочайшем дворе от 24 сентября 1769 г. (АГС. Т. 1. С. 362).

317

Козлянинов Тимофей Гаврилович (1739–1798) с 1756 г. учился в Морском шляхетском кадетском корпусе; в 1763–1768 гг. стажировался в Англии, Голландии и на Мальте, участвовал в походах в Ост-Индию и Америку. Очевидно, выбор Элфинстона пал на Козлянинова не случайно, т. к. Т. Г. Козлянинов должен был владеть английским. В 1769–1775 гг. Козлянинов участвовал в Архипелагской экспедиции (с 1775 г. капитан второго ранга). Он дослужился до вице-адмиральского звания (1789) и был главным командиром Архангельского порта (1797), умер в Архангельске (ОМС. Ч. 2. С. 184–187; Лурье. С. 121; Феофанов. С. 82).

318

Рескрипт, данный контр-адмиралу Джону Элфинстону 25 сентября 1769 г., см. в бумагах Кабинета Екатерины II: РГА ВМФ. Ф. 179. Оп. 1. Д. 147. Л. 2–16 об.; Там же. Д. 148. Л. 280–310 (на русском и на французском с подписями Екатерины и с печатями), л. 367–380 на английском в переводе Джонсона Ньюмана. Текст рескрипта был частично издан в кн.: МИРФ. Ч. 11. С. 402–405. Здесь мы приводим Рескрипт полностью по русскому оригиналу, сверив с текстом, приводимым Элфинстоном в английском переводе. К рескрипту был приложен список необходимых бумаг, передаваемых в распоряжение Элфинстона и упомянутых в рескрипте, включая выписки из инструкции Г. А. Спиридову, обращение к Великому магистру Мальтийского ордена, торговый договор с Британией, шифры, обращение Екатерины II к единоверным в Османской империи (РГА ВМФ. Ф. 179. Оп. 1. Д. 147. Л. 178; на французском языке).

319

Хотинский Николай Константинович (1727–1811) в 1767–1773/1774 гг. находился в Париже в качестве советника российского посольства.

320

У Элфинстона: Plenipotentiary Minister. Барон Отто Магнус Штакельберг с 1766 по 1771 г. был в Мадриде в ранге посланника. О нем см.: Российские дипломаты в Испании 1667–2017 / отв. ред. О. В. Волосюк. М.: Международные отношения, 2016. С. 66–76.

321

Об отношениях с Бурбонскими домами см., например: Черкасов П. П. Двуглавый орел и королевские лилии. Становление русско-французских отношений в XVIII веке. 1700–1775. М.: Наука, 1995; Черкасов П. П. Франция и русско-турецкая война, 1768–1774 гг. // Новая и новейшая история. 1996. № 1. С. 50–76.

322

Пано (Павел) Маруцци (1730? – 10.07.1801 или 1799), маркиз. В Санкт-Петербурге 10 марта 1768 г. было официально объявлено о назначении Маруцци российским поверенным в делах при Венецианской Республике и при других торговых городах Италии. О нем подробнее: Россия в Средиземноморье. С. 56–62, 227–273 и др.; Фадеева Т. М. Отношения Россия – Венеция в конце XVIII века и маркиз Пано Маруцци (1730–1799), венецианский «грек» на службе России. Материалы к биографии // 1000 лет вместе: ключевые моменты истории России и Греции. М.: Ин-т славяноведения, 2018. С. 130–149.

323

См.: Макушев В. В. Материалы для истории дипломатических сношений России с Рагузской республикой. М.: Университетская типография (Катков и К°), 1865.

324

Из этого можно заключить, что в 1769 г. Россия признавала значительную часть Средиземного моря как «Турецкие воды». Османская империя добивалась того же от Англии, Франции и других держав. Об этом см.: Talbot M. Ottoman Seas and British Privateers // Well-Connected Domains: Towards an Entangled Ottoman History / ed. Pascal W. Firges et al. Leiden: Brill, 2014. P. 54–70.

325

В русском оригинале к этому предложению добавлено: «так, с другой стороны, в противном случае, то есть: когда еще никого тут нет, надобно будет, удаляясь несколько от оных, старатся узнать место пребывания самого графа Орлова и возиметь с ним безпосредственное сношение, где и как учинить вам высаживание и выгрузку на берег всего, к нему назначеннаго» (РГА ВМФ. Ф. 179. Оп. 1. Д. 147. Л. 12; МИРФ. Ч. 11. С. 404). Можно предположить, что Элфинстон намеренно исключил эту часть, так как не выполнил ее и за то обвинялся А. Г. Орловым.

326

Европейские державы XVIII в. долго не могли прийти к единому пониманию «доброго приза». Воюющие державы приписывали себе право досмотра нейтральных судов не только в неприятельских территориальных водах, но и в «открытых морях» («открытое море» считалось по дальности пушечного выстрела). Досмотр проводился, чтобы убедиться, что нейтральное судно не везет запрещенные боеприпасы или (в некоторых случаях) груз врага, или даже что судно действительно принадлежит нейтральной стране, а не маскируется нейтральным флагом. Поскольку досмотр часто замедлял торговое судно и в случае, когда на нем находился сомнительный груз, вообще мог спровоцировать судебное разбирательство, практика досмотра часто приводила к жалобам нейтральных держав. См.: Kulsrud Carl J. Maritime Neutrality to 1780: A History of the Main Principles Governing Neutrality and Belligerency to 1780. Boston: Little, Brown, & Co., 1936. P. 156–202. «Неприятельские воды», указанные Екатериной, – это не только территориальные воды османских владычеств, но и все Эгейское море. Согласно договоренностям и обещаниям Османской империи европейским державам (Британии и Франции), Российское государство считало воды Восточного Средиземноморья османскими территориальными водами и, соответственно, в военное время открытые воды здесь не отличались от «неприятельских». О понятиях османских территориальных вод см.: Talbot M. Ottoman Seas and British Privateers P. 54–70. О российских интерпретациях см.: Leikin J. Prize law, maritime neutrality, and the law of nations in imperial Russia, 1768–1856. P. 112–113.

327

Условия торгового трактата с Англией 1766 г. установили, какие грузы считались контрабандными; эти определения Екатерина II сочла возможным применить к грузам нейтральных стран.

328

Т. е. суда, принадлежащие христианским подданным Османской империи. Действительно, «греческие» суда доставляли немало проблем регулярным силам флота в Архипелаге в 1769–1774 гг.; в продолжение войны в адмиралтейском суде проводились весьма тщательные разбирательства того, какие из греческих судов исполняли «противные действия». Не случайно Екатерина написала А. Г. Орлову в своем рескрипте еще 6 мая 1769 г.: «опасаюсь, что они в грабеже своем не сделают различия между единоверных и Наших и прочих турецких подданных; большое же число кораблей, кои ходят в Архипелагии, все суть греческие, а турецких гораздо меньше» (Рескрипты и письма имп. Екатерины II на имя графа А. Г. Орлова-Чесменского / Сообщ. кн. Н. А. Орловым // СИРИО. СПб.: Тип. Траншеля, 1867. Т. I. С. 19).

329

Ср.: Адмирал Г. А. Спиридов на эскадру получил наличными 20 тыс. ефимков [серебряных талеров], 18 тыс. рублей и 22 137 голландских гульденов. Снабдили его и векселями (Гребенщикова Г. А. Балтийский флот. С. 210).

330

О нем см.: Россия в Средиземноморье. С. 76–78.

331

Вероятно, ошибочно от «redessiné» или «redissé» – передано, сообщено.

332

Франц.: «Сличено с подлинником».

333

Набоков Андрей Иванович, советник канцелярии коллегии иностранных дел.

334

Издано: МИРФ. Ч. 11. С. 374.

335

Официальной датой ухода эскадры принято считать 9/20 октября.

336

На пинке «Св. Павел» изначально было 12 орудий (далее Элфинстон указал, что 9 орудий). Из Кронштадта этот пинк шел под командой капитана Семена Кривцова, а уже из Портсмута под командой британца Джеймса Престона. Летом 1770 г. в Архипелаг пришел еще и английский фрегат «Св. Павел» (будем для ясности фрегат называть далее «St. Paul»); о нем подробнее см. ниже. Пинк «Св. Павел» был размонтирован в 1772 г. в Аузе на Паросе.

337

Если судить по шканечным журналам, это был корабль «№ 1 Всеволод» эскадры вице-адмирала П. П. Андерсона, и этот корабль Элфинстон встретил на два дня раньше – 11/22 октября (МИРФ. Ч. 11. С. 444).

338

Или 48 дюймов, т. е. примерно 120 см!

339

Макензи Томас (Фома Фомич) (Мак Кензи, Мекензи, MacKenzie, Thomas род. в Архангельске в 1740 г., умер в Севастополе 10/21 января 1786 г.), шотландец (его отец был приглашен на российскую службу и стал контр-адмиралом). Мичман российского флота (с 1765 г.), дослужился до контр-адмирала (1783 г.). О нем см.: Усольцев В. С. Фома Фомич Мекензи. Севастополь: Арт-Принт, 2001.

340

Первый «толстяк», очевидно, капитан С. П. Хметевский.

341

Палка для промера глубины.

342

Донесение капитана Хметевского об этом случае от 18 ноября 1769 г. с комментариями Элфинстона издано: МИРФ. Ч. 11. С. 410–411.

343

Филосóфов Михаил Михайлович (1732–1811), служил в армии в Семилетнюю войну, затем выполнял отдельные дипломатические поручения Н. И. Панина в Европе; в 1766 г. возглавил Сухопутный шляхетский корпус. В 1768 г. направлен посланником в Данию. Пользовался расположением датского премьер-министра графа Бернсторфа, по после отставки Бернсторфа в 1770 г. вернулся в Россию. С 1774 по 1796 г. в отставке, жил уединенно. В конце 1796 г. Павел I произвел М. М. Философова в генералы от инфантерии и назначил его военным губернатором смоленским и псковским.

344

Это письмо с рейда Эльсинора, датированное 21 октября/1 ноября 1769 г., сохранилось (АВПРИ. Ф. Копенгагенская миссия. Оп. 54/1. Д. 214. 2 л.).

345

Письмо опубликовано, но с сокращениями и разночтениями (МИРФ. Ч. 11. С. 413–414). Здесь публикуется перевод текста, приведенного в «Повествовании» Д. Элфинстона.

346

В изданном в МИРФ тексте предложение продолжено: «В этот промежуток времени суда могли бы сделать 60 немецких миль».

347

Донесение капитана С. Хметевского и Замечания на него изд.: МИРФ. Ч. 11. С. 410–411.

348

Ответом на это стала записка императрицы графу Панину: «Напишите Элфинстону, что он может ожидать „Африку“ и „Святослава“, но что его любезный „Чичагов“ погиб, а „Тверь“ вернулся в Ревель, за что командир будет примерно наказан, что за поздним временем он придет к нему только весною, что, если он чувствует себя очень слабым, то посоветуйте ему приискивать, где только возможно, арматоров, и что граф Орлов имеет мои приказания относительно патентов» (МИРФ. Ч. 11. С. 417).

349

В Дании большая помощь незадолго до того уже была оказана эскадре Спиридова. О приеме эскадры Спиридова в Копенгагене см.: Гребенщикова Г. А. Балтийский флот. С. 216–219.

350

В шканечных журналах стоит дата 27 октября.

351

М. М. Философов, вероятно весьма удрученный состоянием, в котором пришла в сентябре эскадра Спиридова, в своем донесении от 24 октября/4 ноября 1769 г. расхваливал Элфинстона и сообщал о том, как по согласию с Элфинстоном он делал выговор капитанам: «Из поездки моей в Гелсинор вчерась возвратился. Нашол контр адмирала Элфинстона эскадры находящиеся при нем карабли генерально говоря в исправном состоянии, служба исправляется с порядком и точностию, и руския пословицы ну как нибудь и через пень колоду валить, кажется, что уже в команде ево истребляются, словом сказать <…> от сей эскадры е. и. в. успехов ожидать, конечно, может, а та полезность уже и очевидна, что наши офицеры и матрозы прямо морскую службу узнают, и что не гораздо авантажных в теснении в пользу наших морских знаний и разрядов, произведенныя проходом и пребыванием здесь прежней эскадры, полезнейший переворот в разгласке публики получают. Дацкие лучшие морские офицеры уверяют, что сия эскадра в таком исправном состоянии, что они никогда лучшего в своих ожидать не могут. Проворство в переворотах судов, легкость в плавании, а особливо оснастку весьма хвалят, чистота на судах и все меры к збережению здоровья людей строго наблюдают, больных почти нет, и все в том устройстве, что всегда готово к бою. А те суда, которыя или курс не по порядку держат, или медлительно испущением сигналами повеленное отправляют, наказываются выстрелом по ним ядром, что сперва казалось многим из наших удивительно, однако, наконец, из того польза службы роптания пресечением послужила. По несчастию, наши мореплаватели в таком невежестве и в таком ослабном порядке отправлять своя службы приобвыкли быть, что контр адмирал весьма большия трудности в негодованиях, роптаниях и в беспрестанных ссылках от офицеров на Регламент находит, а больше всего с огорчением видит, что желание большей части офицеров к возврату, а не к продолжению экспедиции клонится, и что безпрестанно делается ему в том представлении аб непрочности судов и тому подобном, единственно из сего приметы произходят, а из того тот большей вред следует, что нижние служители и весь екипаж теряют бодрственную надежность, столь нужную при столь трудной експедиции. К отвращению сего по общему совету с контр-адмиралом я за нужно признал, собрав капитанов, им от имени е. и. в. строгое увещевание зделать и притом объявил, что Ея и. в. в полную власть контр-адмирала препоручила их без вскаго суда не только отрешать <…>, но и чинов лишать, а напротиву и всякое такое награждение за отличную ревность к службе, которое им от контр адмирала обещано будет, от них действительно признаваемо бывало, как буде бы и оное из собственных уст ея получали. А как из всех капитанов господин Хметевской с сей стороны наибольше погрешил, то и весь вид к его точному разжалованию зделан, и по усмотрению в нем большаго о том устрашения и раскаяния, он на прежднее восстановлен» (АВПРИ. Ф. Копенгагенская миссия. Оп. 54/1. Д. 152. Л. 179–179 об.).

352

Опубликовано: МИРФ. Ч. 11. С. 414–415.

353

Здесь, вероятно, намеренно Элфинстон выпустил все технические детали, которые между тем имеются в опубликованном послании (см.: там же).

354

Всего в Копенгагене были проведены работы на сумму 2058.38 ½ Dannish current Rix dollars (ригсдаллеров). Отчет о проведенных работах см.: РГА ВМФ. Ф. 189. Оп. 1. Д. 1. Л. 25–25 об.

355

31 октября/11 ноября 1769 г. М. М. Философов писал в Петербург: «Вчерась на куртаге представлен был от меня королю контр адмирал [Элфинстон], и принят от Его величества и от всего здешняго двора с отличностию» (АВПРИ. Ф. Копенгагенская миссия. Оп. 54/1. Д. 152. Л. 181). Ранее в своих сентябрьских посланиях Философов также отмечал, что во время пребывания в Дании эскадры Спиридова «Елманов и командующия кораблями капитаны были на куртаге представлены их дацким величествам и, как от короля, так и от королевы весьма милостиво приняты, и от всего здешняго двора весма учтиво обласканы», но адмирал Спиридов «за болезнию» королю так и не был представлен и, кажется, на берег не сходил (Там же. Л. 91 об.). Британский посол в Копенгагене Роберт Ганнинг cообщал 11 ноября 1769 г. в реляции о прибытии Элфинстона и о милостивом приеме, оказанном ему при дворе («Admiral Elphinston being obliged to wait for the remaining part of his squadron, came here a few days ago from Elseneur. He was yesterday presented at Court, and has received the highest Marks of attention from every body here» – TNA. SP. 75/122. Fol. 236).

356

Кристиан VII (дат. Christian VII; 1749–1808), король Дании и Норвегии с 14 января 1766 г., официально до смерти в 1808 г. Когда он взошел на трон, обнаружилась его психическая нестабильность. В 1770 г. была совершена первая попытка переворота и Кристиана отстранили от власти, по сути с 1770 по 1772 г. страной управлял доктор Йохан Фридрих Струенсе. – Oakley S. P. Christian VII // Dictionary of Scandinavian History / ed. Byron J. Nordstrom. Westport, CT: Greenwood Press, 1986. P. 69–70, 562–564.

357

Вдовствующая королева София Магдалена Бранденбург-Кульмбахская (1700–1770), жена Кристиана VI, бабушка Кристиана VII. Принцем, очевидно, Элфинстон называет Фредерика, сына короля Фредерика V и его второй супруги Юлианы Марии. Впрочем, к этому времени у Кристиана VII и его супруги Каролины Матильды уже родился сын Фредерик, который в 1808 г., после смерти его отца, стал королем Дании Фредериком VI.

358

Как сообщал другой очевидец политических интриг в Дании, вдовствующая королева появлялась при Дворе только в так называемые Public Days (Consett M. A Tour Through Sweden, Swedish-Lapland, Finland and Denmark In a Series of Letters. London: J. Johnson, 1789. P. 141).

359

Каролина Матильда Великобританская (англ. Caroline Matilda of Great Britain, дат. Caroline Mathilde; 22 июля 1751, Лондон – 10 мая 1775, Целле), сестра британского короля Георга III, супруга датского короля Кристиана VII и мать короля Фредерика VI. Действительно, судя по депешам Роберта Ганнинга и другим свидетельствам, в это время Каролина Матильда серьезно болела.

360

София Магдалена Бранденбург-Кульмбахская родилась 28 ноября 1700 г. В депеше Роберта Ганнинга из Копенгагена 28 ноября 1769 г. сообщается: «This being the Birth Day of the Queen Mother who enters into her 70th Year, it is to be observed as usual at Court» (TNA. SP 75/122. Fol. 246).

361

Ср. с переводом Джонсона Ньюмана (РГА ВМФ. Ф. 179. Оп. 1. Д. 148. Л. 421–428 с датой «21 ноября 1769 г.»; МИРФ. Ч. 11. С. 419–421).

362

В оригинале: «round house сabin»; переведено Ньюманом как «капитанский кают». В сентябре – ноябре 1769 г. к обсуждению работ на «Святославе» Адмиралтейств-коллегия возвращалась неоднократно; адмирал Нагаев предлагал «снять гютъ и борты во все шканцы и мачты убавить фута на четыре или как коллегия разсудит» (РГА ВМФ. Ф. 212. Оп. 4. Д. 57. Л. 276–277); после того как были произведены «снятие гюта и бортов во все шканцы и убавление мачт и протчия поправления учинены, фор и грот руст опущена ниже на пять фут», Адмиралтейств-коллегия 5/16 ноября 1769 г. постановила, что «преждебывшая в том корабле валкость истреблена» (РГА ВМФ. Ф. 212. Оп. 4. Д. 57. Л. 276–277 и др.). Однако, как покажет дальше повествование Элфинстона, проблемы с кораблем все еще оставались, и их пришлось вновь решать в Портсмуте.

363

Подготовка «Святослава» в Ревеле не напрасно вызывала беспокойство Адмиралтейств-коллегии. 21 сентября/2 октября 1769 г. в Ревель был отправлен курьер и строжайше приказано «Святослав» к 1 октября вывести (л. 254); 25 сентября Адмиралтейств-коллегия рассматривала рапорт адмирала Нагаева о том, что все, кто должен был работать на «Святославе», начиная с Ламбе Ямеса до командиров Барша и Степанова, «сказались больны», и Адмиралтейств-коллегия приказывает заменить Барша и Степанова, если они больны, а корабль скорейшим образом все-таки закончить; 28 сентября последовал новый приказ: закончить «Святослав» и выходить с Элфинстоном, а если Барш и Степанов все еще «больны», назначить на корабль командиром капитана Мусина-Пушкина, а Барша и Степанова прислать в Санкт-Петербург в коллегию; напомню, что выше указывалось, что у Барша на борту возник конфликт с офицерами (РГА ВМФ. Ф. 212. Оп. 4. Д. 57. Л. 254, 261, 276–277, 282). Словом, корабль, без сомнения, выходил из Ревеля в большой спешке!

364

Т. е. корабль будет разгружен и его осадка станет не более 23 футов. О том же доносил в Петербург из Копенгагена М. М. Философов 14/25 ноября: «Корабль Святослав, будучи уравнен на 23 фута глубины, еще до здешней рейды доведен быть не может за противными и крепкими ветрами да силными течениями и болшим убавлением воды»; российский посланник также добавлял, что на «бригадира Баржа никакой надежности полагать не можно», да и весь «экипаж» корабля доведен «в робость» (АВПРИ. Ф. Копенгагенская миссия. Оп. 54/1. Д. 152. Л. 182).

365

Капитан «Не Тронь Меня» С. П. Хметевский оставил скупой рассказ об этом случае: «16‐го числа великим NW крепким ветром и волнением корабль, стоя на глубине 5 сажень <…> доставал рулем до земли, да и килем весьма чувствительно, лишней воды в корабль от тех ударов не прибавилось, для чего, выпустя один канат с якорем, отошли ближе Ельцыннорскаго берега, на глубине 9 сажень легли на якорь» (Россия в Средиземноморье. С. 575).

366

«Не Тронь Меня» был спущен на воду в 1763 г., т. е. кораблю было всего шесть лет. Корабль до конца был на плаву в Архипелагской экспедиции, только в 1775 г. его за ветхостью продали на слом в Ливорно.

367

Приказ Джона Элфинстона от 26 ноября 1769 г. гласил, в частности: «приказать болным поносом страждущим отпустить каждому человеку всякой день по две чарки рома смешено с осми чарками воды, а все здоровыми всякаго чина служителям, порцыонных денег не получаемым, отпустить по одной чарки рома смешено с четырьмя чарками воды, а сию выдачу учинить им перед обедом, сверх того им, здоровым (а отнюдь не больным), велеть вам отпустить всякой день по одной чарке рускаго вина, как скоро, что все руское вино издержено будет, тогда выдавать всем вышеписанным здоровым так, как болным всякой день по две чарки рома, смешено с осми чарками воды. А сие питье им выдавать уже смешено, а отнюдь не разделно, ниже, чтоб они сами смесь сей составляли» (РГА ВМФ. Ф. 189. Оп. 1. Д. 9. Л. 19–19 об.).

368

Текст приводится по: РГА ВМФ. Ф. 189. Оп. 1. Д. 9. Л. 20.

369

Именины императрицы праздновались в день памяти св. Екатерины Александрийской 24 ноября/5 декабря.

370

Текст приводится по: РГА ВМФ. Ф. 189. Оп. 1. Д. 9. Л. 17–17 об.

371

Cтень-вынтрепы – снасти, с помощью которых опускается и поднимается стеньга на мачту.

372

Кат-блоки – снасти для поднятия якоря из воды.

373

Не ясно, какого «капитана» имел здесь в виду Д. Элфинстон – себя, контр-адмирала, или своего сына Джона, лейтенанта.

374

Издано с разночтениями: МИРФ. Ч. 11. С. 421.

375

Этот эпизод с разбитой шлюпкой описан у С. П. Хметевского. См.: Россия в Средиземноморье. С. 575.

376

Гордон Джон, британский моряк. Элфинстон взял Гордона лоцманом на «Святослав», так как был осведомлен, что ранее Гордон служил в британском флоте и ходил в Средиземном море. «Чтобы придать вес на его посту», Элфинстон присвоил ему ранг лейтенанта (АВПРИ. Ф. Лондонская миссия. Оп. 36/1. Д. 308. Л. 5–5 об.). В 1770–1771 гг. после потери «Святослава» Гордон предстал перед военным судом (об этом см. ниже с. 476–477).

377

1/12 декабря М. М. Философов писал в Петербург: «Здесь адмирал принял на суда трех надежных пилотов англичан для проводу ескадры через канал [Ла-Манш], да одного в офицерской чин весьма искуснаго пилота и мореплавателя, которой последней определен на Святослав, где еще к ево распаряткам совсем не привычны, а господин Барж [Барш], по несчастию, весьма слаб, а больше всего робок» (АВПРИ. Ф. Копенгагенская миссия. Оп. 54/1. Д. 152. Л. 185–185 об.).

378

Westley William (Весли) 2 декабря 1769 г. был принят обер-боцманом на эскадру Элфинстона и находился на корабле «Не Тронь Меня»; 26 февраля 1770 г. был произведен Элфинстоном в лейтенанты; в 1771 г. ушел из российской службы «по состоянию здоровья» и вернулся в Англию (см.: РГА ВМФ. Ф. 189. Оп. 1. Д. 4. Л. 3, 4; Ф. 190. Оп. 1. Д. 5. Л. 55 об.). Переводчик на русский Authentic Narrative, как представляется, ошибочно считал именно Уэстли автором этого сочинения (Весли В. Воспоминания участника Архипелагской экспедиции / перевод В. С. // Морской сборник. 1914. Т. 382. № 5. С. 1–53).

379

Залив при входе в Ярмут (Yarmouth). В английских географических словарях даются вариации: Leostoff, Lestoff, Lowestoff; в русских – упоминается как Лоцтофские маяки. Далее Элфинстон указывает ориентир «Leostoff Church».

380

Примечательно, что С. П. Хметевский в своих Записках этот эпизод опускает вовсе, однако в Материалах для истории флота на основании судовых журналов отмечается, что 17 декабря (ст. ст.) «По приказу контр-адмирала командир корабля капитан Хметевский арестован в каюте с постановкою при ней часового, а командование поручено капитан-лейтенанту Козлянинову словесным приказом» (МИРФ. Ч. 11. С. 445). Однако уже 22 декабря по прибытии на Портсмутский рейд Хметевскому будет возвращено право командовать кораблем. Хметевский считал, что Элфинстону наговаривали на него «небылицы» и неправильно переводили его слова (см.: Россия в Средиземноморье. С. 580).

381

18 декабря фрегат «Африка» получил повреждение руля и отстал. 21 декабря он стал на якорь у острова Норд-Фольма, где находился по январь 1770 г. (МИРФ. Ч. 11. С. 445).

382

Мусин-Пушкин Алексей Семенович (1730–1817). С конца декабря 1765 г. по июль 1768 г. – посланник (полномочный министр) в Великобритании, затем на короткое время (1768–1769) полномочным министром в Лондон был прислан граф Иван Григорьевич Чернышев, заключавший соглашение с Элфинстоном об условиях его приглашения на русскую службу, однако в августе 1769 г. Чернышев был назначен вице-президентом Адмиралтейств-коллегии и отозван из Лондона, и Алексей Семенович Мусин-Пушкин, формально переведенный на время в Гаагу, вновь стал полномочным министром в Великобритании на десятилетие (указ о назначении 12/23 августа 1769 г.; указ об отзыве 5/16 мая 1779 г.). Подробнее о роли А. С. Мусина-Пушкина в Лондоне см.: Кросс Э. Г. У Темзских берегов. Россияне в Британии в XVIII веке. СПб.: Академический проект, 1996. С. 34–35 и др.; Александренко В. Н. Русские дипломатические агенты в Лондоне в XVIII в. Варшава: Тип. Варшавскаго учебнаго округа, 1897. Ч. 2. С. 41–42, 387–390 и др.

383

Beachy Head, Истборн – мыс на южном побережье Великобритании.

384

Dunnose – мыс на южном берегу острова Уайт.

385

Официальное название – Royal Hospital Haslar (в Портсмуте).

386

Российский посланник А. С. Мусин-Пушкин отправил русский перевод этого письма Н. И. Панину, этот перевод имеет некоторые отличия в предлагаемой информации и трактовке событий: «Ветр, которым прошли мы мимо Дувра, недолго продолжался к сему месту, однако ж имели мы щастье прибыть, откуда нужно будет воитить в Портсмутскую Гавань, чтоб исправлятся, да и в док надобно будет, может быть, иттить, чтоб корабль окиловать, потому что по капитанскому репорту он на Эльсинорском рейде четырнатцать раз о землю ударился. Естли б время годовое дозволило, чтоб осмотрен был и в Копенгагене, но поздно было.

Что до меня касается, видя, [что] по сем случае более течи в карабле не зделалось, как прежде я думаю, что он ничего или мало очень повредился. Не взирая на сие, все офицеры и служители объемлены страхом о великом онаго повреждении. Чаятельно, нам нужно будет поджидать других кораблей, и так между тем о килование нашего корабля ничему бы не препятствовало.

Когда Святослав карабль прибудет, то его совсем выгрузить надобно, дабы баласт его перекладывать, как я укажу, чтоб он не валок был и плотнее на воде лежал.

Сожалею объявить Вашему превосходительству, что прочия карабли со мной, действительно, не находятся по притчине, что командиры их не внимали моих сигналов и в ночное время не шли под довольными парусами.

Ежели возможно, я надеюсь, что получено будет позволение больных наших в Гаслерской госпиталь здесь впустить для востановления их здоровья и для прочищения карабля, потому что у них на карабле сверх комплектных находится сто с лишним человек» (АВПРИ. Ф. Сношения с Англией. Оп. 35/6. Д. 231. Депеши Мусина-Пушкина Н. И. Панину за январь–апрель 1770 г. Л. 3–3 об.).

387

Письмо на французском сохранилось: РГА ВМФ. Ф. 179. Оп. 1. Д. 148. Л. 314–317.

388

Рапорты Адмиралтейств-коллегии о возвращении «Твери» в Ревель и о потере «Чичагова» см.: РГА ВМФ. Ф. 179. Оп. 1. Д. 145. Л. 82–84.

389

Это письмо во фрагментах и с разночтениями издано: МИРФ. Ч. 11. С. 531.

390

Рапорт, поданный капитаном «Саратова» Петром Бешенцовым по прибытии на Портсмутский рейд, показывает всю остроту ситуации, когда во время шторма течь увеличивалась, хотя «лили во все помпы, ведра, ушаты и котлы», «о той опасной течи деланы были сигналы – палили беспрерывно из пушек», но никакого «ответствования» от Элфинстона не было; вода попала в крюйт-камору, в критической ситуации пришлось сбросить за борт часть балласта, бочек с водой и подмокшим порохом (РГА ВМФ. Ф. 179. Оп. 1. Д. 152. Л. 14–15 об.).

391

Просмоленный парусиновый чехол у руля, защищающий от ударов волны.

392

Northsand Head – северная часть местности, которая называется The Downs. Все английские офицеры знали это место; чтобы туда пройти, надо было миновать в море Goodwin Sands, которые, вероятно, и делятся на северную и южную части. В русском переводе использовано название Норд-Фольма (МИРФ. Ч. 11. С. 445).

393

Отчет капитана Клеопина о переходе «Африки» от Эльсинора в Ширнесс датирован 6/[17] января 1770 г.; см.: РГА ВМФ. Ф. 179. Оп. 1. Д. 152. Л. 10–11.

394

В самом деле, императрица была довольна действиями Элфинстона и именно в это время, 8 января 1770 г., писала А. Г. Орлову об Элфинстоне: «Трудолюбие, радение и ревность сего достойного человека не можно довольно похвалить, он, конечно, все на свете препятствия преодолеет» (МИРФ. Ч. 11. С. 527). Элфинстон убедил в своих способностях в это время и британского посла лорда Каткарта, который писал из Петербурга своему коллеге Джону Марри в Константинополь 23 октября/3 ноября 1769 г.: «Эта эскадра удивительно оснащена и командуется» – NLS. MD. Acc. 12686/12 (Papers of the family of Cathcart). Листы не нумерованы.

395

Английские правила салютации были прописаны в официальной инструкции Regulations and Instructions Relating to His Majesty’s Service at Sea, издававшейся с 1731 г. 24 октября 1769 г., когда в Портсмут прибыла эскадра адмирала Спиридова, ограничения, касающиеся салютации, были обговорены с послом России И. Г. Чернышевым: не вывешивать командного флага, входить в гавани, как торговые суда, и, «конечно, салютоваться на четыре выстрела меньше» – копия письма от 26 октября 1769 г. NLS. MD. Acc. 12686/9 (Papers of the family of Cathcart). Претензии Элфинстона вызвали новую волну неудовольствия британского правительства. 2 марта 1770 г. британский гос. секретарь лорд Рочфорд писал в Санкт-Петербург послу Каткарту о том, что «сожалеет говорить об Элфинстоне», так как тот палит из пушек в Портсмутской гавани при смене караула, что не дозволяется английскими правилами. Этого не пробовали делать ни адмирал Спиридов, ни другой командир российских кораблей, а Элфинстона пришлось просить через посланника Мусина-Пушкина прекратить пальбу, но адмирал Гири сообщил, что после некоторого перерыва пальба возобновилась. Наконец, Элфинстону объявили, что подобное поведение оскорбляет короля и в этом случае Элфинстону придется покинуть порт, так как эскадру в Портсмуте принимали только как «купеческие суда» – NLS. MD. Acc. 12686/12 (Papers of the family of Cathcart). О том же см.: TNA. SP 91/83. Fol. 160–164, 180–182.

396

Элфинстон дважды повторяет суждение о том, что русские «плодят» под кожей вшей (см. также с. 472). Это суждение он, вероятно, мог услышать и от русских моряков: оно вполне соответствует распространенным славянским поверьям о том, что «вши исходят из тела человека» (Славянские древности. Этнолингвистический словарь. М., 1995. Т. 1. С. 447).

397

Описание Королевского госпиталя в Портсмуте, поразившего капитана С. П. Хметевского, см. также: Россия в Средиземноморье. С. 579.

398

Это письмо мы перенесли согласно указанию автора со стр. 69 оригинала.

399

Оливер Тулмин (Oliver Toulmin) был видной фигурой в флотском мире Лондона во второй половине XVIII в. Он был «флотским агентом», т. е. посредником разных офицеров и в их финансовых делах, в том числе собирании призовых денег. Тулмин, видимо, находился в этом деле с 1740‐х гг. до самого конца века. О нем и подобной работе см.: Wilcox M. The «Mystery and Business» of Navy Agents, c. 1700–1820 // International Journal of Maritime History. 2011. Vol. XXIII. No. 2 (December). P. 41–68.

400

Trinity House – правление маячно-лоцманской корпорации.

401

Выписки из этого письма изданы: МИРФ. Ч. 11. С. 531–534.

402

Об усовершенствованных помпах конструкции Уильяма Кола и Джона Бентинка и их испытании в Портсмуте писали британские газеты (например: Gentleman’s Magazine. 1768. Vol. 38. P. 442; The London Magazine. 1768. Vol. 37. P. 499). См. также о судовых помпах: Oertling Th. J. Ship’s Bilge Pumps: A History of Their Development, 1500–1900. College Station: Texas A&M University Press, 1996.

403

О лорде Томасе Говарде третьем графе Эффингеме (Thomas Howard, 3rd Earl of Effingham, 1746–1791) подробнее см. выше с. 69–73.

404

В оригинале: «2 tons of water». При одной демонстрации этими помпами выкачивали одну тонну воды за 43,5 секунды в отличие от старых помп, которые этот же объем с таким же количеством людей выкачивали за 83 секунды. Думается, что Элфинстон ошибся, указывая «14 человек», скорее всего, нужно читать: 4 человека. Помпы описаны в кн.: Falconer W. An universal dictionary of the marine: or, A copious explanation of the technical terms and phrases employed in the construction, equipment, furniture, machinery, movements, and military operations of a ship. [S. l.], 1780. Статья «pump» (режим доступа https://archive.org/details/universaldiction00falc/page/n233 свободный).

405

Согласно этимологическому словарю Макса Фасмера, камель – инструмент для поднятия судна с мели (от голланд. kameel).

406

Мастера портсмутского дока составили подробные рапорты о состоянии кораблей эскадры Элфинстона в январе 1770 г.; перевод их рапортов был отправлен в Санкт-Петербург и сохранился в бумагах императрицы (РГА ВМФ. Ф. 179. Оп. 1. Д. 152. Л. 1–9).

407

Элфинстон по ошибке пишет часто Monseigneur и Мусин одинаково.

408

О том, что «Святослав» едва не сел на мель на Фламандских банках, писали газеты. В Амстердаме было опубликовано сообщение из Остенде (Нидерланды) о том, что голландские моряки видели большой русский корабль из трех орудийных палуб и 100 пушек [на самом деле на «Святославе» было 86 пушек!], который заблудился и того гляди мог сесть на песчаные отмели. Этот корабль проводили в Ла-Манш, за что получили деньги и сертификат на греческом (?! – вероятно, на русском) языке. В корреспонденции делается вывод, что «по характеру – главный там Элфинстон» (Gazette d’Amsterdam. 1770. № 4).

409

В действительности в Портсмуте 10/21 января 1770 г. скончался капитан «Европы», а не «Северного Орла», Иван Алексеевич Корсаков (ОМС. Ч. 2. С. 200–201; Феофанов. С. 88).

410

См. это письмо ниже.

411

Лорды Адмиралтейства – т. е. английская версия Адмиралтейств-коллегии, в которую в Британии входили от 3 до 7 членов (Lord Commissioners of the Admiralty – Board of Admiralty).

412

В декабре 1769 г. Екатерина собственноручно писала Н. И. Панину, чтобы Элфинстону было приказано, когда он прибудет в Англию, «чтоб он сухопутных офицеров на обмундирование их людей снабдил деньгами, а сюда прислал вексель на вас, для того что мои кирасирские офицеры сюда пишут из Копенгагена, что люди обносились, а Элфинстон на них суммы не имеет и им отказал, офицеры же надежные и лишнее не истратят, означьте сумму тысяч пять рублев, а по нужде и более» (Дипломатическая переписка Императрицы Екатерины II… // СИРИО. СПб.: Унив. тип., 1895. Т. 87. С. 546).

413

Вероятно, Элфинстон путает имя: Ричард Хьюс (Sir Richard Hughes, 1st Baronet of East Bergholt, ок. 1708–1779).

414

Слейд Томас (1703/4–1771), английский архитектор кораблей и кораблестроитель. За 16 лет его службы на королевских доках под его начальством или надсмотром было построено более 100 кораблей. Один из них, который был заложен в 1758 г., стал кораблем «Виктория» под командой адмирала Горацио Нельсона. О нем см.: Jones A. G. E. Sir Thomas Slade 1703/4–1771 // Mariner’s Mirror. 1977. Vol. 63. No. 3. P. 224–226.

415

А. С. Мусин-Пушкин писал об этом Н. И. Панину 5/16 февраля: «Ездя на прошлых днях в Ширнес для осмотра починяющейся тамо фрегаты Африки, имел я честь представить его [Элфинстона] Его величеству королю, а вчера королеве, тем наипаче, что упущение того могло бы инако быть истолковано яко природному аглинскому подданному неполезным образом» (АВПРИ. Ф. Сношения с Англией. Оп. 35/6. Д. 231. Депеши Мусина-Пушкина Н. И. Панину. Л. 51 об.).

416

Apothecary Hall – главное здание гильдии аптекарей в Лондоне.

417

А. С. Мусину-Пушкину пришлось по этому поводу оправдываться не только в Лондоне, но и написать Н. И. Панину, что капитан «Не Тронь Меня» [С. П. Хметевский] – человек «скоропостижной и грубой» (АВПРИ. Ф. Сношения с Англией. Оп. 35/6. Д. 231. Депеши Мусина-Пушкина Н. И. Панину. Л. 70 об.).

418

Сэр Фрэнсис Гири (1709–1796) стал командующим Портсмутом с ноября 1769 г.

419

С того дня, как Элфинстон вошел в Портсмут, в британских государственных учреждениях началась переписка относительно этих выстрелов и в целом салютации. Адмиралтейство жаловалось Министерству иностранных дел с 1 февраля. Переписка продолжалась весь месяц, пока секретарь северного отдела Рочфорд не намекнул А. С. Мусину-Пушкину, что, если Элфинстон будет продолжать поступать в той же манере, то русской эскадре придется покинуть Портсмут (см.: TNA. SP 91/83. Fol. 52, 160, 162, 164–164 об.). Гири сообщил: «На этом основании я приказал капитану Филдингу отправиться на корабль к капитану Элфинстону, который, как утверждается, является контр-адмиралом на российской службе, выяснить, почему он палит из пушек; он ответил, что палят при начале и конце вахты и что у него есть право так поступать, на это я послал капитана Филдинга опять к нему с приказом прекратить палить по этому поводу в будущем, так как я не рассматривал его суда как адмиральские и даже как военные, так как ни флага, ни вымпела над ними не было. Его ответ на это послание заключался в том, что мне нечего вмешиваться ни в его дела, ни в дела его эскадры и что он будет продолжать палить, что он и проделал этим вечером» (TNA. SP 91/83. Fol. 162–162 об.). Мусин-Пушкин также доносил об этом в Петербург 18 февраля/1 марта 1770 г., отмечая, что дело можно было бы уладить, и не передавая в Лондон, но адмиралы Гири и Хок/’Гак’ к Элфинстону «не доброжелательны» (АВПРИ. Ф. Сношения с Англией. Оп. 35/6. Д. 231. Л. 65–72).

420

То, что дело о вахтенной пальбе на российских кораблях в Портсмуте чуть не вызвало кризис в российско-британских отношениях, лишний раз указывает на важность салютации в XVIII в. Как замечает историк британского флота, у Англии с XVII в. споры о знаках уважения к ее флагу неоднократно приводили к проблемам в отношениях почти со всеми европейскими державами. См.: Davies D. The Birth of the Imperial Navy?: Aspects of English Naval Strategy c. 1650–90 // Parameters of British Naval Power, 1650–1850 / ed. Michael Duffy. Exeter: University of Exeter Press, 1992. P. 23–24.

421

«The Narrow Seas» – юридический термин, означающий моря, которые король Британии считал своими владениями. Имеются в виду: Ла-Манш и южная часть Северного моря, которые отделяют Англию от Франции и Голландии. Господство над этими морями включали и право настаивать на салютации от всех иностранных кораблей, которые встречались английским военным кораблям в этих водах («Narrow Seas» // The Oxford Companion to Ships and the Sea / ed. by Dear I. C. B. and Peter Kemp. Oxford: Oxford University Press, 2006). Юрист Ласса Оппенгейм перечисляет St. George’s Channel, the Bristol Channel, the Irish Sea и the North Channel как часть понятия английских территориальных вод (Oppenheim L. International Law: A Treatise / ed. by Ronald Roxburgh. 3rd edition. Clark, NJ: Lawbook Exchange, 2005. Vol. 1. P. 348). Об истоках этого исторического и юридического понятия см.: Armitage D. The Ideological Origins of the British Empire. Cambridge: Cambridge University Press, 2000. P. 100–124.

422

В Морском Уставе (кн. 2, гл. 4 (о салютах), статья 10) записано: «Каждому чужими областьми, какие есть трактаты о салютации, или впредь учинены будут, то должно каждому поступать по оным». Вопрос о салютации был так или иначе решен еще летом 1769 г. Договоренность о салютации (чтобы разходились и не салютовали) содержится в письме Н. И. Панина гр. Чернышеву в Лондон от 18 июля 1769 г. (Дипломатическая переписка Императрицы Екатерины II…// СИРИО. Т. 87. С. 475–476).

423

Элфинстон опасается, что такой гвоздь может высечь искру о камни причала и порох взорвется.

424

Издано с разночтениями и неверной датировкой «21 января»: МИРФ. Ч. 11. С. 540–541.

425

Вариант, изданный в МИРФ: «до 14 числа».

426

Вариант, попавший в МИРФ, имеет дополнение: «и удивительно, как он не пошел ко дну».

427

Это письмо, согласно указанию в рукописи, перемещено на это место со стр. 68 оригинала.

428

Об этом событии А. С. Мусин-Пушкин сообщал Н. И. Панину 23 февраля/6 марта 1770 г.: «По доставлении контр-адмиралу Элфинстону всемилостивейшаго <…> рескрипта согласились мы о образе и времени к собранию на карабль Нетронь меня всех офицеров ради прочтения онаго со всевозможным торжеством. Первое по тому их движение походило несколко на устрашение, но по растолкованию содержания онаго все вообще столко были порадованы всемилосердным Ея императорскаго величества о всей экспедиции их попечения, что тогда же приносили они всеискреннейшие господину контр-адмиралу поздравления о такой новой и знатной высочайшей <…> к нему милости и доверенности с наиусерднейшими уверениями всеми силами все его приказания исполнять со всеусерднейшею поспешностию и со всетщательнейшею охотою <…> и, словом, высочайшей сей рескрипт произвел вдруг всенаилутчия действия. В то же время должен я отдать равное пред Вашим сиятельством свидетельство и похвалной господина контр-адмирала Элфинстона при том умеренности и воздержанию, сокращая все требования свои толко в доброй от подчиненных ему охоте и в показателном тщании их к скорому и рачителному исполнению должностей по чину и званию каждого. В наиболшее всем им доказателство, сколь много он о каждом доброхотствовать намерен, употребил он первой час новой такой монаршей к нему доверенности и власти на милосердие и прощение на сей раз одного в некотором беспорядке прилучившаго офицера» (АВПРИ. Ф. Сношения с Англией. Оп. 35/6. Д. 231. Л. 75–76).

429

Имеется в виду орден Св. Георгия Победоносца, учрежденный Екатериной II 26 ноября/7 декабря 1769 г. для награждения только за отличие в военных подвигах.

430

Высочайший рескрипт контр-адмиралу Элфинстону 1770 года января 24. Издан: МИРФ. Ч. 11. С. 758–759.

431

Оригинал письма вместе с переводом на русский см.: РГА ВМФ. Ф. 179. Оп. 1. Д. 152. Л. 34–36 об. (изд. с сокращениями: МИРФ. Ч. 11. С. 544).

432

Глагол запомнить в языке XVIII в. имел значение «забыть, запамятовать». См.: Словарь русского языка XVIII в. Вып. 8. Залезть–Ижоры. СПб.: Наука, 1995. С. 62.

433

Этот ответ Элфинстона М. М. Философову на французском от 4 марта 1770 г. (н. ст.) сохранился не полностью в делах Копенгагенской миссии (АВПРИ. Ф. Копенгагенская миссия. Оп. 54/1. Д. 230).

434

Разумовский Андрей Кириллович (1752–1836), граф, третий сын гетмана Кирилла Григорьевича Разумовского. С 1764 г. учился в Страсбургском университете и по окончании курса наук поступил на службу в английский флот, а по другим сведениям – «путешествовал в Англии» (ОМС. Ч. 4. С. 650–651; Кросс Э. Г. У Темзских берегов. Россияне в Британии в XVIII веке. С. 357). Об образовании и дальнейшей дипломатической карьере А. К. Разумовского см.: Васильчиков А. А. Семейство Разумовских. СПб.: тип. Т. Рис, 1882. Т. 3. Ч. 1; СПб., 1887. Т. 4. Ч. 2; СПБ., 1894. Т. 5. Примечательно, что Васильчиков не располагал сведениями о службе А. К. Разумовского при Элфинстоне.

435

Томпсон Джон (John Thompson), купец, видный представитель британской фактории в Санкт-Петербурге. О нем см: Кросс Э. Британцы в Петербурге: XVIII век. С. 54, 59, 84, 98.

436

Приказ от 14/25 марта приводится в переводе Джонсона Ньюмана (РГА ВМФ. Ф. 189. Оп. 1. Д. 9. Л. 27–28).

437

Концовка в версии Элфинстона отличается от помещенной в переводы его приказов, в ней не упоминается о том, что контр-адмирал готов отдавать свою «осьмину». Элфинстон приводит такую концовку приказа: «И ни один другой корабль или офицер любого ранга не может быть включен в число тех, кому положены деньги за неприятельские головы и оружие за исключением тех, которые принимали непосредственное участие или внесли свой вклад в уничтожение врага» (РГА ВМФ. Ф. 189. Оп. 1. Л. 28).

438

Частично издано (с разночтениями, явными ошибками и сокращениями): МИРФ. Ч. 11. С. 545–546.

439

Ср. с описанием из отчета Элфинстона Панину от 3/14 марта 1770 г., которое не приводится в сочинении Элфинстона: РГА ВМФ. Ф. 179. Оп. 1. Д. 152. Л. 40–43; МИРФ. Ч. 11. С. 543–544.

440

В тексте, изданном в МИРФ, вместо «рядовых» – «офицеры».

441

Жемчужников Степан Васильевич (ок. 1733 – после 1798). На фрегате «Северный Орел» вынужден был вскоре вернуться в Портсмут, дождаться покупки нового фрегата, также названного «Северный Орел», на котором отправился в Архипелаг. В 1772 г. вернулся в Санкт-Петербург. Служил далее по интендантской части и в Казанской адмиралтейской конторе. Дослужился до генерал-лейтенанта (1795), в 1798 г. был уволен от службы с мундиром и полным жалованьем (ОМС. Ч. 2. С. 135–137; Феофанов. С. 60–61).

442

Вероятно, Безумов Денис Фокич (ок. 1738 г. р.), лейтенант с 1765 г.; чин капитана первого ранга получил только в 1779 г. (ОМС. Ч. 2. С. 41–42; Феофанов. С. 21).

443

Ратерфурд Роберт (Robert Rutherford / Rutherfurd of Fairnington, 1719–1794), англичанин, более 40 лет живший в Ливорно. 15/26 октября 1769 г. был назначен А. Г. Орловым русским агентом «в Ливорно и Тоскане» с жалованьем и деньгами на содержание (РГАДА. Ф. 1263. Оп. 1. Ед. хр. 2045. Л. 24–24 об.; РГА ВМФ. Ф. 179. Оп. 1. Д. 148. Л. 218–220). Ратерфурд был рекомендован Орлову британской дипломатической миссией в герцогстве Тосканском (в частности, консулом Джоном Диком), и ему надлежало снабжать русский флот денежными средствами (выступая ответственным посредником между Орловым и банкирами Лондона, Амстердама и Венеции), заниматься закупками продовольствия и оружия, а также выполнять любые поручения российского военно-морского начальства. Ратерфурд выполнял и прочие представительские и секретные обязанности в Тоскане (см.: Россия в Средиземноморье. С. 228, 306 и др.). В благодарность за его службу российский агент в Тоскане «Роберт Ратерфурд» именным указом Екатерины II в 1777 г. был возведен в баронское достоинство Российской империи (Непорожнев Н. Списки титулованным родам и лицам Российской Империи. Издание Департамента Герольдии Правительствующаго Сената. СПб., 1892. С. 253; Фонд семейства Ратерфурдов хранится: NLS. MD. Acc. 7676; Acc. 7843/11).

444

Имеется в виду, сколько людей на борту и сколько пушек.

445

Так называли серебряные монеты различного достоинства, чеканенные в Швеции в подражание немецкому талеру (благодарим за это уточнение Д. Г. Федосова).

446

Элфинстон привел только краткую выдержку из этого письма, дополнив ее сведениями о распределении денег между капитанами. Н. И. Панин прочитал это письмо так: «Милостивый государь, Я щастие имею донесть Вашему сиятельству, что Ея императорского величества эскадра, состоящая под моею командою, отправляется в море при способном ветре, которой Господь Бог да продолжит, ибо я нужду имею отдохновение взять на море, в чем вооружение эскадры мне препятствовало [на берегу]. В писме моем от 28 марта/8 апреля намерен был я переслать все щеты и притом список о состоянии флота, но за неполучением надлежащей от кораблей ведомости не мог того учинить, а в состоянии токмо генерално предъявить, что они столь хорошо вооружены, как можно было, так же снабдены съестными припасами по крайней мере на шесть месяцев, кроме коровьяго масла и водки и говяжьим мясом, и свининой, чаятельно, на 10 месяцев. Останется у меня токмо 5000 червонных по моему молчанию в Кронштате, кроме тех червонных, кои для графа Орлова. Господин Нюман меня провел в изготовлении своих щетов, кое дело он подлинно исправить в состоянии был бы, а теперь переслать их не могу, не задерживая эскадры от выступления в море, по крайней мере, на 24 часа. И так я не сумневаюся, что выступление флота приятнейшим будет известием вашему сиятельству. А как на Нортлише [Северном Орле?] не доставало экипажа, то я с корабля „Святаго Павла“ матросов на оной посадил, следовательно, на четырех транспортных экипаж состоит из англичан. А как теперь время не дозволяет мне более о чем-либо упоминать, то прошу покорнейше токмо ваше сиятельство представить Ея императорскому величеству, что я все мое неболшее искусство употребил к вооружению Ея величества эскадры. Помолитеся о моем успехе, которой, уповаю, соответствует вашим желаниям. А кроме инвалидов никто из экипажа не останется в гошпитале, как токмо несколко человек, кои сказывают небрежением своим на берегу засели. Я же имею честь с совершеннейшим почтением и преданностию быть вашего сиятельства благоговейнейший и вернопокорнейший слуга Джон Элфинстон. PS В судно, назначенное к свозу инвалидов, нагружены уже пушки и порох, и оное скоро отправится в Россию» (перевод письма см.: РГА ВМФ. Ф. 179. Оп. 1. Д. 152. Л. 44–47).

447

St. Helens – поселение на восточной оконечности острова Уайт.

448

При отправлении эскадры Элфинстона 2/13 апреля 1770 г. в спешке на берегу забыли посланных за хлебом мичмана Георга Сиверса и еще нескольких человек, которых вместе с больными и со снятыми с «Северного Орла» боеприпасами пришлось отправить в Россию (РГА ВМФ. Ф. 212. Оп. 4. Д. 57. Л. 306–306 об.; Д. 59. Л. 327–327 об.; см. также депешу Мусина-Пушкина от 7/18 апреля 1770 г. в: Родзинская И. Ю. Русско-английские отношения 60–70‐х гг. XVIII в. (1762–1775): дис. … канд. ист. наук. М., 1967. С. 260).

449

Примечательно, что именно в это время 15/26 апреля 1770 г. Адмиралтейств-коллегия решает отправить в Средиземное море холст и сукно для мундиров. Был произведен точный расчет, кому и сколько, каких цветов и каких мундиров полагается: «Всего с подлежащими за годовой мундир 43 886 рублей 90 3/4 копеек на 4091 человек» (РГА ВМФ. Ф. 212. Оп. 4. Д. 58. Л. 284–289, 292–292 об.). О закупленных для пошива мундиров и белья тканях, нитках, пуговицах и проч. см.: РГА ВМФ. Ф. 189. Оп. 1. Д. 3. Л. 109 об. – 111.

450

Этот эпизод описан и в соч.: Authentic Narrative. P. 18.

451

Ла-Манш британцы называют Английским каналом (the English Channel), что далее обыгрывается в тексте.

452

Вероятно, весть об убийстве британского консула относится к разряду слухов, подтверждения этой информации в европейской прессе и в доступной литературе нами не обнаружено.

453

Сигнал, по которому с кораблей съезжались вызванные для «списывания приказов» чины. Ср., например: «Учинен сигнал мичманам съезд… для списывания приказов» (из вахтенного журнала корабля «Всеволод» (РГА ВМФ. Ф. 870. Оп. 1. Д. 1167. Л. 16 и др.)).

454

Текст приводится по оригиналу: РГА ВМФ. Ф. 189. Оп. 1. Д. 9. Л. 30–30 об.

455

См. этот и следующий приказы в переводе Джонсона Ньюмана: РГА ВМФ. Ф. 189. Оп. 1. Д. 9. Л. 28–29 об. От 3/[14] мая 1770 г.

456

В рукописи Элфинстона: mizen peak.

457

Информация весьма преувеличенная. В мае 1770 г. корпус генерала Н. В. Репнина находился в катастрофическом положении, зажатый татарами на Пруте у кургана Рябая Могила. Армия П. А. Румянцева пришла к нему на подкрепление только 16 июня, и тогда соединенные силы одержали победу. Однако расстояние до Стамбула для российской армии все равно превышало «шестидневный переход» (более 900 км).

458

О том же ср.: Authentic Narrative. P. 18–19.

459

В районе совр. города Йитион (Gytheio).

460

См., например, атлас 1680 г.: Wit Frederick de. Peloponnesus Hodie Moreae Regnum Distincte Divisum in Omnes suas Provincias … Insulae Cefalonia, Zante, Cerigo et St. Maura Acore F. De Wit. Amsterdam, 1680.

461

Элфинстону давались указания о том, что граф Орлов отвечает на сигналы эскадры «разтворением дыма в три равно отстоящые места на берегу и поднятием белаго флаг посреди того дыма», затем Элфинстону следовало отправить бот и вручить письмо «графу Орлову или кому от него приказано будет». См. приказ по эскадре от 5/16 мая 1770 г. (РГА ВМФ. Ф. 189. Оп. 1. Д. 9. Л. 30 об. – 31; Ф. 179. Оп. 1. Д. 148. Л. 95–95 об., он же: МИРФ. Ч. 11. С. 387).

462

Карты Архипелагской экспедиции восполнили этот пробел в 1770‐е гг. Об этом см.: Атлас Архипелага и рукописные карты Первой Архипелагской экспедиции русского флота 1769–1774 гг. М.: Индрик, 1997; Фрумин Д. В. Картографические работы русских военных моряков в Восточном и Южном Средиземноморье в конце XVIII века. Электронный ресурс. Режим доступа https://rgavmf.ru/sites/default/files/lib/frumin_maps.pdf, свободный.

463

Это место в документах именуется Кастель-Рампано (Рупина) – ныне г. Плитра.

464

Псаро Антон Константинович (1735 – ок. 1822), уроженец острова Миконос, в 1764 г. вошел в контакт с братьями Орловыми, был принят на русскую службу и впоследствии проявил себя во время сухопутных операций в Морее, при осаде Лемноса, в морской блокаде Бейрута в 1772 г. В январе 1771 г. в качестве «генерального депутата от островов» стал осуществлять управление островами Архипелага, принявшими подданство Екатерине II (с перерывом до 1774 г.). А. Псаро сделал не только военную, но и дипломатическую карьеру: в 1783–1784 гг. он был назначен российским поверенным на Мальту, прослужив при Ордене иоаннитов до 1797 г. В 1787–1791 гг., во время Русско-турецкой войны 1787–1791 гг., Псаро дослужился до чина капитана генерал-майорского ранга, принимал участие в действиях экспедиции в Средиземном море, в том числе в Архипелаге. Последние годы жизни провел, судя по всему, в Триесте. Подробнее о Псаро см.: Смилянская Е. Б. Греческие острова. С. 48, 74, 75 и др.; Blondy A. L’ Ordre de Malte au XVIIIe siècle. Des dernièrs splendeurs à la ruine. Paris, 2002. P. 256–257; Захарова И. М. Антон Константинович Псаро // Вопросы истории. 2015. № 11. С. 19–33; Захарова И. М. Антон Константинович Псаро: материалы к биографии // 1000 лет вместе: ключевые моменты истории России и Греции. М.: Ин-т славяноведения, 2018. С. 129–154.

465

В Журнале поручика Шлиссельбургского полка Карла-Людвига фон Толя приведены выдержки из дневника участника этих событий, подтверждающие приведенные Элфинстоном сведения, а также с дополнением: «Адмирал дал сигнал десанту, который сошёл на землю одновременно со всех кораблей под командованием майора барона Палена. 11/[ 22 мая]. Он продвинулся на 4 версты от берега к деревне Стефания. Сегодня высадился инженерный отряд и [были выгружены] все необходимые десанту военные припасы, они, однако, остались лежать на берегу из‐за высоких скал и гор, окружающих это место. 100 человек морских солдат, которых адмирал уступил для прикрытия, он забрал в тот же вечер назад, чтобы идти в Наполи ди Романья, так как стало известно, что там стоит турецкий флот. А для прикрытия артиллерии пришёл майор Пален» (Смилянская Е. Б. Греческие острова. С. 303).

466

Близкое описание см.: Authentic Narrative. P. 20.

467

фон Кнорринг Карл Федорович (1746–1820), выпускник Кадетского корпуса, в 1769 г. – ротмистр (капитан) Кирасирского полка под командованием майора фон дер Палена (Список офицеров и нижних чинов этого полка см.: РГА ВМФ. Ф. 189. Оп. 1. Д. 3. Л. 1 от 2 января 1770 г.); отмечен у С. П. Хметевского в числе отправившихся из Англии на «Святославе» (Россия в Средиземноморье. С. 581). Вышел в отставку в 1803 г. в чине генерал-лейтенанта.

468

Вероятно, семья Леонардо Папазоли в ходе войны пострадала за сочувствие и помощь русским и вынуждена была уехать из Наполи ди Романия. 30 ноября 1774 г. А. Г. Орлов писал А. В. Елманову на Парос: «Просил меня Леонардо Папазоли, чтоб ево семью, состоящую из 17 персон, перевезти из о. Сериго в Ливорно», – и Орлов распоряжается перевезти и «довольствовать» эту семью (РГА ВМФ. Ф. 188. Оп. 1. Д. 92. Л. 304). Положительную рекомендацию давал Леонардо Папазоли барон И. А. фон дер Пален (РГАДА. Ф. 10. Оп. 1. Д. 645. Л. 33). Не вполне ясно, имелись ли у этой семьи какие-то родственные связи с артиллерии поручиком российской армии Григорием Михайловичем Папазоли, с 1762 г. участвовавшим в секретных поездках на Балканы (см.: Россия в Средиземноморье. С. 55–66).

469

Вероятно, не Кнорринг, а греческий посланник первым принес А. Г. Орлову весть о прибытии Элфинстона. С. К. Грейг вспоминал, что это произошло 15/26 мая (Собственноручный журнал капитан-командора С. К. Грейга. С. 102).

470

Из предосторожности и нежелания нарушать нейтралитет в Русско-турецкой войне король не дал лорду Эффингему разрешения служить в российской экспедиции в своем чине армейского капитана. Английский государственный секретарь лорд Уэймут в послании британскому послу в Константинополе Джону Мюррею 27 июля 1770 г. отмечал, что в случае если Эффингем или другие британские подданные будут сражаться против Османской империи, Британия не будет оказывать им защиты: «То, что лорд Эффингем просил короля отпустить его с российским флотом, правда, но правда и то, что лорд получил безоговорочный отказ, и я не думаю, что после такого отказа он будет столь неосмотрителен, что допустит опрометчивость и поступит по своему желанию, но если он все-таки появится, я призван сообщить Вам, что таким своим шагом он не только лишится королевской службы, но и лишится защиты, на которую в ином случае мог бы рассчитывать как подданный» (27 июля 1770 г. Weymouth to Murray, TNA. SP 97/46. Fol. 127).

471

Его имя в бумагах написано по-разному: McGuiron/McQuison, Kingslay, валентир Атора Кинзли.

472

Со спутниками лорда Эффингема многое неясно. В распоряжениях Элфинстона значится, что Kingslay, Stapleton and Howard Jun. [3rd Earl of Effingham] являются тремя волонтерами. По мнению Э. Кросса, один из этих волонтеров был братом Томаса Говарда лорда Эффингема – Ричардом (Кросс Э. Британцы в Петербурге: XVIII век. С. 209.). Согласно распоряжениям по эскадре, известно, что Кинсли/Кинзли следовало заплатить деньги на провизию как лейтенанту, так как он «опытный и способный инженер, который в случае надобности, без сомнения, может быть полезен эскадре». Элфинстон приписал также, что Кинсли получил денежное содержание от Спиридова. Относительно Эффингема и Стейплтона указано, что они в эскадре являются только молодыми наблюдателями (as young spectators), тем не менее они регулярно требовали деньги на провизию, «как любой из наиболее полезных членов эскадры…». При этом «молодой Говард», т. е. граф Томас Говард Эффингем, имеет чин сержанта («serjant») Российской армии (РГА ВМФ. Ф. 189. Оп. 1. Д. 4. Л. 7–7 об.).

473

Здесь заканчивается первая тетрадь «Повествования» Элфинстона; продолжение письма помещено уже во вторую тетрадь, имеющую продолжающуюся пагинацию со стр. 101. Перед началом второй тетради помещены схемы «ночного телеграфа».

474

Далее текст приказа приводится по оригиналу: РГА ВМФ. Ф. 189. Оп. 1. Д. 9. Л. 32 об. – 33.

475

Книпель – снаряд морской артиллерии во времена парусного флота, состоявший из двух ядер, соединенных между собой стержнем или цепью. Таким снарядом было легче попасть в мачту, чтобы, сломав ее, лишить корабль и хода, и способности маневрировать.

476

В 1770 г. капудан-пашой, главой флота Османской империи, около трех месяцев был Мандалзаде Хюсамеддин-паша (Mandalzade Husameddin), но в июле 1770 г. после поражения при Чесме на его место был поставлен Джезаирли Гази Хасан Паша.

477

Данное письмо является ответом Орлова на первое послание Элфинстона.

478

В архиве Элфинстона сохранились 16 ненумерованных страниц с этими «заметками» (JEP. Box 1. Copy of the Remarks taken upon the quarterdeck of <…> Svatoslav…).

479

В Authentic Narrative имеется подробное описание сражения и указывается, что корабли эскадры Элфинстона наступали, подняв флаги, под барабанную дробь и звуки труб. Автор нарратива в целом подтверждает информацию, приводимую Элфинстоном, и указывает, что только потому, что турки сочли «нас сильнее, чем мы были», они отступили в гавань Наполи (Authentic Narrative. P. 24–26).

480

Кратко эти события (16/27 мая 1770 г. по ординарному, не морскому, счислению времени) с тех же шканцев корабля «Святослав» описывает и С. П. Хметевский, поместивший план этого сражения (Россия в Средиземноморье. С. 283; см. в наст. изд. цветную вкладку ил. 6).

481

С. К. Грейг кратко описывает сражение при Наполи ди Романия, хотя не был его участником и свидетелем (Собственноручный журнал капитан-командора С. К. Грейга. С. 103–104).

482

Palnita – Форт Буртзи, совр. Нафплиона.

483

Palmeto – Паламиди, верхняя крепость Нафплиона.

484

Ср. у Хметевского: «С моево корабля бранспугилем на большом турецком карабле зазжон был бушприт, и сей карабль немедленно выведен был за фрунт и огонь погашон» (Россия в Средиземноморье. С. 583).

485

Ср. с описанием, которое приводит С. К. Грейг (Собственноручный журнал капитан-командора С. К. Грейга. С. 104–105).

486

С. П. Хметевский приводит дополнительные подробности этого дня сражения, отметив, что «Елфистон не прежде подал ему [«Саратову»] шлюпками помощь, как ночью; но весьма удивительно, что турки ево не осмелились атоковать и взять в полон, что он поблизости их лежал не менее полусуток, однако по щастию отошел и пришел к нам в ескадру, не причиняя себе никакова вреда» (Россия в Средиземноморье. С. 583).

487

С. К. Грейг отмечает: «20‐го числа [мая 1770 г.] к эскадре [Спиридова] прибыл лейтенант Гололобов, посланный от адмирала Элфинстона к графу Орлову. Он сообщил адмиралу Спиридову о действии эскадры адмирала Элфинстона против турецкого флота, что еще более увеличило его нетерпение вступить под паруса» (Собственноручный журнал капитан-командора С. К. Грейга. С. 105).

488

Роксбург Василий (Уильям) Васильевич (Роксборо, англ. William Roxburgh; ? – 1782), был принят на российскую службу в 1764 г. с чином капитана 2‐го ранга, с 1766 г. капитан 1‐го ранга. В 1773 г. был награжден орденом Св. Георгия Победоносца 4-й степени. Участвовал в Архипелагской экспедиции до ее завершения и в 1775 г. вернулся в Кронштадт с эскадрой С. К. Грейга. В 1776 г. произведен в капитаны генерал-майорского ранга.

489

Бойд Уильям (William Boyd; убит 28 августа 1770 г.), лоцман линейного корабля «Саратов». Приказ Элфинстона от 1 июля 1770 г. гласил: «Командующему корабля Саратова. Сим велено вам назначить для употребления господина Вилима Бойда, лоцмана под вашею командою, место или каютя, которое под шканцом перед лезницею находится яко место надлежащее ему, чтоб ввести свой журнал и во оном подчивать» (РГА ВМФ. Ф. 189. Оп. 1. Д. 9. Л. 35 об.).

490

Вероятно, имеется в виду Иван Сергеевич Гагарин (1752–1810), который в 1763 г. был переведен из Измайловского полка в Морской кадетский корпус и отправлен на обучение в Англию; в феврале 1769 г. продолжал там находиться (МИРФ. Ч. 11. С. 53, 132, 456); в июне 1770 г. среди лейтенантов «Святослава» был написан: «князь Иван Гагарин». Но был среди мичманов и князь Василий Андреевич Гагарин (РГА ВМФ. Ф. 189. Оп. 1. Д. 11. Л. 79), о котором см. ниже.

491

В Authentic Narrative автор, описывая отказ командора Барша следовать приказу Элфинстона, сообщает, что, «согласно самой необычной статье Морского устава», капитан не обязан следовать за командующим, чтобы атаковать превосходящие силы противника (Authentic Narrative. P. 32).

492

Элфинстон использует идиоматическое выражение: «devil take the hindmost with the rest of the squadron».

493

Фрегат «Св. Николай» капитана Александра Поликути. В Authentic Narrative на нем указаны 20 пушек (Authentic Narrative. P. 34); в др. источниках – 26 пушек.

494

Капитаном этого судна был Роберт Броун, «английский корабельщик», который на своем транспортном корабле «Тартар» (чаще его называли «Броунов фрегат») оказывал услуги Архипелагской экспедиции с 1769 г. (Россия в Средиземноморье. С. 93, 105, 200 и др.).

495

Cerbirus – вероятно, имеется в виду остров Элафонисос (стар. Cervi) в Лаконийском заливе.

496

Ср. с описанием у С. П. Хметевского: Россия в Средиземноморье. С. 585.

497

В дальнейшем А. Г. Орлов, обвиняя Элфинстона, указывал, что «бросать» сухопутные части было нельзя. В той ситуации Наварин был уже неприятелем отрезан (МИРФ. Ч. 11. С. 553).

498

Эти укрепления строились под руководством И. А. Ганнибала, и на русских картах остров в Наваринской бухте получил название «Ганнибалов остров».

499

Т. е. русские, как и голландцы, не решаются постоянно поднимать и спускать паруса в зависимости от направления ветра, что, видимо, было более принято в британской школе навигации.

500

Клод Рюльер, не указывавший на источники своей информированности, приводит яркое описание разногласий в османском лагере между капудан-пашой и Хасан-беем после первого столкновения с эскадрой Элфинстона при Наполи ди Романия. Рюльер писал, что флот покинул Наполи, когда паша Мореи пригрозил начать стрелять по османскому флоту из пушек своих крепостей, если флот не отправится в море. Эту информацию нередко цитируют и русские авторы (Rulhière C. C. de. Revolutions de Pologne. 4 ed., revue sur le texte et completee par Christien Ostrowski. Paris: Librairie de Firmin Didot Freres, Fils et C-ie., 1862. T. 3. P. 198).

501

Зефер Бей (Сефер-бей, Cafer Bey; в англоязычных источниках иногда Jafer Bey или Jaffer Bey), Riyale (ранг контр-адмирала) в Османском военно-морском флоте, был также беем Родоса.

502

По свидетельству Authentic Narrative (P. 41), в 9 вечера (вторника 5 июня) адмирал Элфинстон отправил капитана Хметевского (!) с сообщением для Спиридова, и тот остался там до 4 часов следующего утра. Сам С. П. Хметевский пишет, что он 24 мая/4 июня уже перешел капитаном на «Три Святителя» (Россия в Средиземноморье. С. 585).

503

Погоню за турецким флотом кратко описал С. К. Грейг, который в этой погоне не участвовал, но посчитал, что «корабли адмирала Элфинстона, вышедшие недавно из дока и еще не обросшие, на значительное расстояние опередили корабли адмирала Спиридова» [курсив мой. – Е. С.]; Грейг также описал раздор между командующими: «Происшествия этого дня были причиною некоторого недоразумения и разногласия между адмиралами Спиридовым и Элфинстоном. Последний обвинял первого, что он не приложил возможного старания подойти к неприятельскому флоту и атаковать его» (Собственноручный журнал капитан-командора С. К. Грейга. С. 105–106).

504

С. К. Грейг отмечал: «Хотя турецкие корабли имеют мало верхних легких парусов, но нижние паруса и марсели огромные и весьма легкие (они сделаны из бумажной парусины): это дает им большое преимущество в ходу при таком [тихом] ветре» (Там же. С. 107).

505

Фондезин Вилим Петрович (ок. 1739 – 1826), поступил кадетом в Морской корпус в 1754 г.; 30 июля 1769 г. произведен в капитан-лейтенанты и отправился на «Св. Евстафии» в Средиземное море. В Архипелагской экспедии пробыл до 1774 г., затем занимался архивом Архипелагской экспедиции. Дослужился до адмирала (1797) и члена Государственного совета (ОМС. Ч. 2. С. 446–448).

506

Федор Орлов писал в этот день 26 мая /6 июня не только брату, но и императрице, в частности, что «он со Спиридовым в подкрепление Элфинстону гоняется за турецким флотом, который после двух сшибок бежит, сломя голову, от них, но они его добудут, хотя бы то было в Цареграде» (так!) – Письма и записки Императрицы Екатерины второй к графу Никите Ивановичу Панину // ЧОИДР. 1863. Кн. 2. С. 45–46.

507

В оригинале: «отдал столько визитов мадам Нант»; имеется в виду нантская марка бренди.

508

Приводим текст письма по его русскому оригиналу (NRS. GD 156/69. № 32).

509

Инструкция адмиралу Спиридову издана. Данный отрывок: МИРФ. Ч. 11. С. 374.

510

Речь идет о событиях в заливе Лаконикос, который в русских источниках именуется «Колотинской» бухтой, «Колокотронским» заливом.

511

Спиридов отмечал также: «Турецкие же корабли, по примечанию, ходят наших скорее и на буксире легче» (МИРФ. Ч. 11. С. 557).

512

«К турецкой кордебаталии» (Там же).

513

Послужной список Г. А. Спиридова весьма значителен. Он родился в 1713 г. и был записан во флотскую службу в 1723 г., в 1733 г. был произведен в мичманы, с 1741 г. стал командиром линейного корабля. Участвовал в Русско-турецкой войне (1735–1739), Семилетней войне (1756–1763). При осаде Кольберга Спиридов командовал двухтысячным морским десантом. С 1762 г. Спиридов – контр-адмирал, в 1764 г. – главный командир Ревельского, в 1766 г. – Кронштадтского порта. В 1769 г. Спиридов становится адмиралом. О Спиридове см. выше с. 62–65.

514

Борисов Иван Антонович (1719/или 1728–1786/или 1790) (приводятся разные даты жизни: Лурье. С. 37–38; Феофанов. С. 26–27), в 1741 г. поступил в сухопутный шляхетский корпус, в 1743 г. перешел на морскую службу гардемарином. В 1763–1765 гг., уже будучи капитаном, отправился для «морской практики» в Англию. В Архипелагской экспедиции командовал кораблем «Св. Ианнуарий». С 1775 г. контр-адмирал, с 1782 г. вице-адмирал. В 1786 г. уволен от службы (ОМС. Ч. 2. С. 52–53).

515

Клокачев Федот Алексеевич (1739–1783), в 1745 г. поступил в Морскую академию. До 1769 г. плавал преимущественно на Балтике; в 1769–1771 гг. в Архипелагской экспедиции плавал на кораблях «Северный Орел» и «Европа», затем вернулся в Россию. С 1776 г. контр-адмирал, с 1782 г. вице-адмирал (ОМС. Ч. 2. 179–181; Феофанов. С. 80–81).

516

Приводим здесь перевод, попавший в Сборник приказов по эскадре: РГА ВМФ. Ф. 189. Оп. 1. Д. 9. Л. 33. Правда, в Сборнике приказов по эскадре стоит, вероятно, ошибочно дата «15/26 мая».

517

Степанов Петр Андреевич (ок. 1731 – после 1796), в 1745 г. поступил на службу гардемарином; капитан-лейтенант (с 1764 г.), в апреле 1770 г. произведен в капитаны 2‐го ранга; уволен от службы капитаном 1‐го ранга с пенсионом (1774); кавалер ордена Георгия 4-й степени (ОМС. Ч. 2. С. 407; Феофанов. С. 164).

518

Ср. у Хметевского о том, что они осматривали «идущие французские купеческие 4 судна» (Россия в Средиземноморье. С. 586).

519

У Элфинстона остров ошибочно назван Sciros.

520

Александр [Иванович] Поликути – грек, венецианский подданный, примкнул на своем фрегате «Св. Николай» к эскадре Спиридова в заливе Витуло на юге Пелопоннеса. О нем и о недовольстве Венеции его поступком подробнее см.: Россия в Средиземноморье. С. 263–266; а также примечания ниже. Здесь Элфинстон русифицировал фамилию, назвав капитана «Поликутин».

521

У Элфинстона: Porto Rati. Порто-Рафти, или Лимани-Месогион, порт Месогион.

522

Из этого ясно, что лорд Эффингем действительно был высажен на берег при Эстафано вместе с кирасирами, артиллерией и инженерными службами, как предполагалось, чтобы проследовать на соединение с графом А. Г. Орловым.

523

Об этой операции рассказал и С. К. Грейг: «Лорд Эффингем сделал на нескольких вооруженных гребных судах высадку на Негропонт и привез несколько старых медных орудий из древней крепости, оставленной турками при приближении русских. Лорд Эффингем служил волонтером на корабле адмирала Элфинстона. Он присоединился к этой экспедиции с разрешения короля единственно из любви к военному ремеслу» (Собственноручный журнал капитан-командора С. К. Грейга. С. 107–108). О захвате пушек в Негропонтском проливе знала и Екатерина, просившая для награждения сообщить: «Из элфинстоновой эскадры, кто из Негропонта две пушки взял?» (Рескрипты и письма имп. Екатерины II на имя графа А. Г. Орлова-Чесменского // СИРИО. Т. 1. С. 53).

524

Мыс на южной оконечности Эвбеи/Негропонта.

525

В этот день последовал приказ о перевозке больных. В переводе Ньюмана приказ записан так: «Всем командующим караблей и других судов. Как скоро, что подымю я на кормовом флагштоке желтой флаг, то сим велено вам послать на пинке „Санкт Павле“ всех тех из болных ваших, которые в опаснейшем состоянии находятся, лекаря вашего, с ими послать же и запасныя паруса для покрытия их от погоды. А „Нетронм[е]ня“ немедленно послать свой барказ на „Граф Орлов“, а „Саратову“ своиж барказ на „Граф Панин“, с лейтенантом и мичманами» (РГА ВМФ. Ф. 189. Оп. 1. Д. 9. Л. 33 об.).

526

Приводим текст письма по его русскому оригиналу (NRS. GD 156/69. № 32а).

527

Приводим текст письма по его русскому оригиналу (NRS. GD 156/69. № 33а). Элфинстон, правда, выпустил начало этого письма, подписанное Ф. Г. Орловым: «Из залива Наполи деромани от 9 июня. 1770. По разсказам греков, Вами присланных, вероятно, что брат мои пошел нас искать и держит путь свой к острову Паросу. Адмирал и я согласно думаем, что и нам туда же путь свой держать и поспешить как возможно скорее. Вашего превосходительства покорной слуга Федор Орлов» (Там же. № 33).

528

Известно, что А. И. Поликути в середине июня был на островах Миконосе (18/29 июня) и Милосе с письмами от А. Г. Орлова. Об этом см.: Смилянская Е. Б. Греческие острова. С. 73.

529

Вероятно, Дубровин Иван Иванович (даты жизни неизвестны), с 1764 г. кадет Морского корпуса, мичман с февраля 1770 г.; отправился в Архипелагскую экспедицию на корабле «Св. Евстафий» с адмиралом Спиридовым и прослужил всю Архипелагскую экспедицию до 1775 г., позднее плавал в Средиземном море. Вышел в отставку в 1799 г. в чине капитана 1‐го ранга (ОМС. Ч. 3. С. 508–509).

530

Действительно, адмирал Спиридов был расположен к Поликути, характеризовал его как «добросердечного и усердного к службе» (МИРФ. Ч. 11. С. 651). Спиридов, указывая на то, что Поликути стал лейтенантом российского флота благодаря заслугам, отваге в сражении за Наварин, отличным качествам моряка, в категоричной форме отказался выдать Поликути венецианским властям по их требованию в июле 1770 г. (Россия в Средиземноморье. С. 265–266).

531

Руины святилища Посейдона на мысе Сунион (Cape Colloni) на оконечности Аттики. Святилище было построено на вершине скалы в 490 г. до н. э. и разрушено в 480 г. до н. э.

532

Вертлюжная пушка – небольшое поворотное артиллерийское орудие.

533

Эту информацию затруднительно подтвердить турецкими источниками, хотя данные об османском флоте, его вооружении и экипажах сохранили некоторые западные свидетельства (см.: Soucek S. Ottoman Maritime Wars 1700–1914. Istanbul: The Isis Press, 2013. P. 43. Сноска 58). Эмир Йенер сообщает, что не существует османских послужных списков кораблей на 1770 г., но описывает структуру, вооружение и экипажи подобных кораблей (Yener E. Ottoman Seapower and Naval Technology during Catherine II’s Turkish Wars 1768–1792 // International Naval Journal. 2016. Vol. 9. No. 1. P. 4–15). Правда, данные в разных источниках расходятся. В частности, османские силы в Хиосском проливе 24 июня/5 июля 1770 г. состояли из 6 линейных кораблей, в том числе 86-пушечного «Burc-i Zafer»; 84-пушечного «Hisn-i Bahri»; «Ziver-i Bahri», а также 70-пушечных «Muskaddeme-i Seref», «Semend-i Bahri», «Mesken-i Bahri», «Peleng-i Bahri», «Tilsim-i Bahri», «Ukaab-i Bahri», «Seyf-i Bahri»; 60-пушечного «Rhodos», а также 5 кораблей безымянных, 6 фрегатов, 50 малых судов (Russian Warships in the Age of Sail, 1696–1860: design, construction, careers, and fates / ed. John Tredrea & Eduard Sozaev. Barnsley, S. Yorkshire: Seaforth Pub., 2010).

534

Свидетель отступления С. К. Грейг описал уход из Наварина не так мрачно, как Элфинстон: «Корабль „Трех Иерархов“ подтянулся вплоть к берегу, чтобы прикрывать перевоз войск, и 23‐го числа укрепления наваринские взорваны, пушки разорваны порохом и все войска забраны на суда. Около полудня того же дня турки пришли из Модона и заняли крепость, в которой нашли три пушки не разорванные, и из этих пушек начали действовать по кораблю „Трех Иерархов“. По силе дувшего прямо на берег ветра корабль не в состоянии был оттянуться. Крепкий ветер стоял до 26‐го числа. В течение этого времени неприятель продолжал по временам стрелять по кораблю, но как скоро с корабля начинали отвечать на огонь, турки оставляли свои орудия» (Собственноручный журнал капитан-командора С. К. Грейга. С. 109).

535

Действительно, формально еще 20 декабря 1762 г. генерал-адмиралом и главой российского флота, выступающим под кайзер-флагом, стал вел. князь Павел Петрович (об этом см.: Морской сборник. 1854. № 3. С. 296–302).

536

Элфинстон именует графа А. Г. Орлова лордом верховным адмиралом только в те моменты, когда Орлов действует под кайзер-флагом. Когда кайзер-флаг спускали, А. Г. Орлов вновь становился просто «графом».

537

С. К. Грейг позднее вспоминал: «Здесь кстати упомянуть, что адмиралу Элфинстону при отправлении его из России было дано обещание не подчинять его адмиралам Спиридову и Елманову, хотя они и были старше его чином, но состоять только в команде у графа Орлова, как главнокомандующего всей экспедицией. Хотя и нет причины думать, чтобы некоторые из министров в Санкт-Петербурге не могли дать ему подобного словесного обещания, но между тем в письменных, полученных им инструкциях, об этом ничего не упоминалось. На этом основании адмирал Спиридов не принимал над ним начальства, хотя он был полным адмиралом, а Элфинстон только контр-адмиралом. Это объясняет некоторые обстоятельства при первой их встрече, которые без того были бы военному читателю непонятны» (Собственноручный журнал капитан-командора С. К. Грейга. С. 108). Эту информацию Е. В. Тарле интерпретировал весьма вольно, и именно оценка Тарле стала кочевать из одной работы в другую: «Эскадры Спиридова и Элфинстона стояли в Рафти, ждали известий о том, куда направится главнокомандующий граф Орлов из Наварина, а пока жестоко между собой ссорились. Спиридов выражал свое неудовольствие по поводу недостаточно энергичных действий Элфинстона, а тот полагал, что он Спиридову не подчинен и что Спиридов не имеет права делать выговоры. Виновата была отчасти Екатерина: отпуская флотоводцев в далекое, трудное и опасное плавание, она склонна была давать им слишком широкие полномочия и лестные напутствия и инструкции, и это кружило им головы и сбивало иногда с толку» (Тарле Е. В. Чесменский бой и первая русская экспедиция в Архипелаг 1769–1774 / Соч.: В 12 т. М.: Изд-во Акад. наук СССР, 1959. Т. 10. С. 39–40).

538

Кн. Долгоруков Юрий Владимирович (1740–1830), участник Семилетней войны, уже генерал-майором был направлен к А. Г. Орлову в Италию в 1769 г. для подготовки Архипелагской экспедиции; руководил десантом в Черногории (см.: Россия в Средиземноморье. С. 79–84). Князь получил ранения при отступлении под Модоном и Наварином («Будучи ранен в руку, продолжал отступление, потом ранен в ногу, но, по счастию, уже все достигли дефилеи, в которой турки не осмелились преследовать» (Долгоруков Ю. В. Записки князя Юрия Владимировича Долгорукова. 1740–1830 / Сообщ. В. Безносов // Русская старина. 1889. Т. 63. № 9. С. 497)).

539

Ворота храма Аполлона на Наксосе (VI в. до н. э.); в XVIII в. считались воротами храма Бахуса.

540

Имеется в виду Порто-Трио (совр. Дриос), где три необитаемых островка неподалеку от берега имеют хорошие источники пресной воды и образуют прикрытие для судов. Эти острова были и местом, где стоял в Архипелаге османский флот, приходящий за ежегодной податью с островов. Подати с островов Архипелага собирал капудан-паша.

541

Текст приводится по оригинальному переводу из Сборника приказов по эскадре: РГА ВМФ. Ф. 189. Оп. 1. Д. 9. Л. 34–34 об.

542

Текст приводится по оригинальному переводу из Сборника приказов по эскадре: РГА ВМФ. Ф. 189. Оп. 1. Д. 9. Л. 33 об. – 34.

543

Текст приводится по оригинальному переводу из Сборника приказов по эскадре: РГА ВМФ. Ф. 189. Оп. 1. Д. 9. Л. 34–34 об.

544

Примечательно имеющееся расхождение в датах выпуска приказа. Элфинстон указывает дату 15/26 июня, а в Сборнике приказов по эскадре стоит дата 6/17 июня 1770 г.; та же путаница дат и с приказом капитану «Надежды» Петру Андреевичу Степанову (Там же. Л. 34).

545

Ганнибал Иван Абрамович (1735/36–1801), бригадир артиллерии, сын арапа Абрама Петровича Ганнибала, крестника Петра I. C 1772 г. генерал-майор; с 1776 г. генерал-цейхмейстер (Лурье. С. 58–59).

546

Имеется в виду широко распространившаяся история о захвате российским судном семьи турецкого сановника; восхищенный красотой девочки – дочери сановника, Орлов приказал отправить семью в Константинополь на судне нейтрального государства, за что благодарный отец прислал А. Г. Орлову в подарок арабского жеребца. Об этом см.: Authentic Narrative. P. 110–112; Коптев В. И. Столетний юбилей в честь графа Алексея Григорьевича Орлова-Чесменского в память основанной им породы лошадей верховых и рысистых в 1775 г., празднованный в Москве в 1875 г. по высочайшему Ея императорского величества соизволению. М.: Унив. тип., 1875; Плугин В. А. Алехан, или человек со шрамом (жизнеописание графа Орлова-Чесменского). М.: Междунар. отношения, 1996. С. 277.

547

Письмо опубликовано с сокращениями (МИРФ. Ч. 11. С. 551–553). Ср. с письмом графа А. Г. Орлова Н. И. Панину, датированным на два дня позднее 20 июня/1 июля, где излагается иная версия событий и рукой графа Орлова приписано: «Если бы Элфинстон хоть чуть проиграл, от бешенства его могли бы все в порте [при Наполи ди Романия] быть заперты и неизбежно погибнуть, а теперь все мы вместе, что Бог даст» (МИРФ. Ч. 11. С. 554). Письма были отправлены в Россию на «Броуновом судне», «Тартар», 22 июня (Петров А. Н. Война России с Турцией и польскими конфедератами в 1768–1774 гг. СПб.: тип. Э. Веймара, 1866. Т. 2. С. 378).

548

Бакстер Александер (Baxter of Glassel, ок. 1730 – 1808), крупный шотландский коммерсант из графства Абердин, с 1752 г. член Российской компании в Лондоне. С 19 января 1773 г. первый генеральный консул России в Великобритании. Благодарим Д. Г. Федосова за это примечание.

549

Согласно одним данным, пинк «Св. Павел», оказавшись у острова Сериго, обратился к греку Афанасию Лазареву с просьбой «отвезти его в российский флот». На пинке, исходя из донесения грека, помимо капитана Престона были 27 человек команды, которую греки «довольствовали», пока пинк не присоединился к эскадре Элфинстона 4/15 июля (или 4/15 августа) 1770 г. В Authentic Narrative представлены два варианта спасения «Св. Павла» (РГА ВМФ. Ф. 189. Оп. 1. Д. 3. Л. 277; Authentic Narrative. P. 90, 114–120).

550

В Порт-Маоне (в документах XVIII в. чаще Магоне) на Менорке устройством госпиталя и размещением больных ведал Теодор (Федор) Алексиано, совмещавший с начала 1770 г. пост российского консула и английского начальника порта. О нем подробнее см.: Уляницкий В. А. Российские консульства за границею в XVIII веке. М.: Состоящая при Моск. глав. архиве М-ва ин. дел Комис. печатания гос. грамот и договоров, 1899. С. 392–393; Россия в Средиземноморье. С. 70, 102–105.

551

Версия событий этого и предшествующих дней в изложении кн. Ю. В. Долгорукова звучит несколько иначе. Вероятно, это связано с тем, что Долгоруков писал много лет спустя и желал показать свою важную роль в принятии решений: «<…> на наш корабль созван был совет, состоящий: два графа Орлова, адмирал, контр-адмирал, капитан нашего корабля Грейг и я. Увидев, что начали колебаться, мы с Грейгом решительно сказали, что(б) нам искать турецкий флот и атаковать. На cиe мнение мы, хотя с трудностию, вовлекли и графа Алексея Григорьевича. По счастию, что мы имели капитана Грейга, столь искуснаго мореходца, какого желать можно. Он сделал диспозицию…» (везде курсив наш. См.: Долгоруков Ю. В. Записки. С. 497–498).

552

Боуди Джеймс Стюарт (Bodie, Boddey, Бодлей, ок. 1745 – 1780), шотландец. 8 марта 1770 г. принят в Российский флот капитан-лейтенантом, командиром транспорта «Граф Панин», и вместе с транспортом в июле 1770 г. отбыл в Британию. 19 августа 1771 г. Грейг докладывает о том, что он вновь принят на службу А. Г. Орловым к качестве капитан-лейтенанта (МИРФ. Ч. 11. С. 735); в 1777 г. произведен в капитаны 2‐го ранга (ОМС. Ч. 3. С. 187–188 под именем Бодлей); Cross A. On the Banks…Neva… P. 191).

553

Арнолд Джордж (Arnould, Arnolld George), капитан транспорта «Граф Орлов», нанятого в Англии весной 1770 г.; 19 августа 1771 г. Грейг докладывал о том, что он вновь принят на службу А. Г. Орловым в чине лейтенанта (МИРФ. Ч. 11. С. 735). Состоял на российской службе до 1778 г. (ОМС. Ч. 3. С. 67).

554

Дишингтон (Dishington), капитан-лейтенант (упомянут: МИРФ. Ч. 11. С. 582), фамилия шотландского происхождения.

555

Вероятно, имеется в виду митрополит Паронаксинский Анфим (Вардис). См. об отношениях с ним командования Архипелагской экспедиции: Смилянская Е. Б. Греческие острова Екатерины II. C. 89.

556

Приказы А. Г. Орлова относительно сигналов см.: Список с подлинных приказов графа Алексея Григорьевича Орлова… по флоту, действовавшему в Архипелаге в 1770 году… // Морской сборник. 1853. № 4. С. 265–267. Опубликованы также: Лебедев А. А. Хиос и Чесма в свете шканечных журналов // Гангут. 2014. № 80. С. 28; Он же. Тактическая парадигма русского парусного флота XVIII – середины XIX века // Гангут. 2014. № 82. С. 79.

557

Приводим текст приказа по его русскому оригиналу (NRS. GD 156/69. № 35).

558

С. К. Грейг пишет об этом подробно. См.: Собственноручный журнал капитан-командора С. К. Грейга. С. 110–111. Ср. с текстом Вахтенного журнала корабля «Трех Иерархов» в кн.: Гребенщикова Г. А. Балтийский флот. С. 263–264.

559

Лупандин Василий Федорович (ок. 1727 – 1779), во флоте с 1743 г. учеником Морской академии. В 1761 г. стал капитаном 1‐го ранга, в этом чине командовал кораблем «Ростислав» в Архипелагской экспедиции до марта 1772 г. Уволен от службы в 1776 г. с чином контр-адмирала (ОМС. Ч. 2. С. 239–240; Феофанов. С. 104).

560

Барон Пален незадолго до его перемещения на «Ростислав» приказом А. Г. Орлова вместе с двумя офицерами кирасирами был переведен с корабля «Св. Евстафий» на «Трех Иерархов» (Список с подлинных приказов графа Алексея Григорьевича Орлова… по флоту, действовавшему в Архипелаге в 1770 году… С. 265). Он остался на «Ростиславе» до Чесменской битвы, во время которой был ранен на этом корабле, между тем как многие кирасиры погибли при взрыве «Св. Евстафия» (РГВИА. Ф. ВУА846. Оп. 16. Д. 1860. Л. 22–30).

561

Ю. В. Долгоруков вспоминал: «Накануне атаки Грейг ко мне подошел и просит, чтобы я взял команду над кораблем Ростиславом, но он зачал меня очень убеждать и я переехал на Ростислав. Генерал Пален, подполковник Перет и многие просились и со мной переехали. На другой день мы увидели турецкой флот в канале между островов при азиятском береге на якоре, но один корабль капитан-паши в той же линии, но отдален кабельтов на шесть или несколько больше» (Долгоруков Ю. В. Записки. С. 498). Е. В. Тарле в своей известной книге «Чесменский бой…» считает рассказ Долгорукова о переезде командовать кораблем «Ростислав» хвастливой ложью мемуариста. Между тем очевидно, что в этом случае (как и в ряде других, связанных со спорами Спиридова и Элфинстона) Тарле был неправ (Тарле Е. В. Чесменский бой и первая русская экспедиция в Архипелаг. С. 42).

562

Это произошло в 10 часов, и на «Трех Иерархов» Элфинстон пробыл полтора – два часа. См.: Шканечный журнал «Святослава» (Лебедев А. А. Хиос и Чесма в свете шканечных журналов. С. 43).

563

Подобный план ведения боя, по мнению А. А. Лебедева, был хорошо отработан на британском флоте к середине XVIII в. – подробнее см.: Лебедев А. А. Тактическая парадигма русского парусного флота XVIII – середины XIX века. С. 55–88 (благодарим А. А. Лебедева за этот комментарий).

564

С. П. Хметевский пишет: «приехал ко мне на корабль Ефстафии предводительствующей под кеизер флагом его сиятельство граф Алексей Григорьевич Орлов, и обще положили: пришед уже на ближний вид неприятельскаго флота, не смотря на превосходнюю его силу и ни на что, зная искусство и храбрость российских войнов, тогда помогающу нам и ветру, оной великой турецкой флот нашими российскими кораблями отаковать, а именно были наши корабли моей ескадры в кордебаталии у графа Алексея Григорьевича Орлова: 3 Иерарха, Аннуарий и Ратислав; у меня в авангардии Ефстафий, Европа и Три Святителя; в ариергардии, у контр адмирала Елфистона, ево ж ескадра: Святослав, Саратов и Нетронь Меня; и того девятью линейными кораблями и отаку зделать на лежащия неприятельския корабли к северу, начав с передняго, которой был под флагом капитан паше, перваго и турецкаго адмирала» (Россия в Средиземноморье. С. 595).

565

Приказ А. Г. Орлова от 23 июня 1770 г. о готовности к Хиосскому сражению изд.: В память Чесменской победы. Сборник документов. Одесса: тип. П. Францова, 1886. С. 15–16; Список с подлинных приказов графа Алексея Григорьевича Орлова… по флоту, действовавшему в Архипелаге в 1770 году… С. 269–271. Г. А. Гребенщикова ошибочно пишет, что перед Хиосским сражением Орлов созвал военный совет и что на этом совете присутствовали Элфинстон и Грейг (Гребенщикова Г. А. Балтийский флот. С. 265).

566

Ср.: «В 11‐м часу наша линия была выстроена и, подняв Иерусалимский флаг (на фор стеньге), корабли один за одним, впереди „Европа“, стали спускаться на неприятеля» (Соколов А. Архипелагские кампании 1769–74 // Записки Гидрографического департамента Морского министерства. СПб.: Морская тип., 1849. Ч. VII. С. 288). «Мы, следуя кораблю 3-х Иерархов, который лег в дрейф правым галсом для поджидания идущих позади нашего флота кораблей и фрегатов и прочих транспортных судов. В 9 часов взяли у нас фок на гитовы и гордени, закрепили грот и отдали брамсели и бом-крюйсель фалы, которые и закрепили и спустили все стеньг-стаксели и легли под грот-марселем на правый галс в дрейф. Следуя оному, как мы, так и прочие корабли, подходя ложились в дрейф. В ысходе часа корабля 3-х Иерархов при выстреле из пушки учинен сигнал, чтоб всему флоту лечь в линию де баталии бейдевинд, иметь расстояние корабль от корабля не более кабельтова, по которому и стали подходить задние корабли, по данной диспозиции приходить в линию, и поехал от нас с корабля Его Превосходительство господин контр-адмирал Элфинстон на корабль 3-х Иерархов» (Из шканечного «Святослава» – Лебедев А. А. Хиос и Чесма в свете данных шканечных журналов русских линейных кораблей. С. 43).

567

Галс-кламп (chesstree) – деревянная плита, установленная на внешней стороне борта и украшенная резьбой, изображавшей иногда голову льва, через пасть которого проходил галс грота.

568

С. К. Грейг сообщает, что Спиридов даже в пылу боя угрожал Клокачеву разжалованием, прокричав: «Поздравляю вас матросом!» (Собственноручный журнал капитан-командора С. К. Грейга. С. 113). С. П. Хметевский не считал маневр Ф. А. Клокачева трусостью (Россия в Средиземноморье. С. 587, 589).

569

То же видели с «Трех Иерархов», как сообщает С. К. Грейг: «Св. Евстафий», «уваливаясь под ветер, навалил на передовой турецкий корабль „Реал Mуcтафа“ под командою Гасан-паши. Пушечный и ружейный огонь несколько времени продолжался с большой живостью; турецкий корабль вскоре загорелся под шканцами, и пожар в несколько минут распространился по всему кораблю» (Собственноручный журнал капитан-командора С. К. Грейга. С. 113).

570

В российской историографии этот корабль называют «Реал Мустафа», в турецкой – «Burc-i-Zafer». На этом корабле был флаг капудан-паши, а командовал им Джезаирли Гази Хасан-паша. Турецкие историки сообщают, что Хазан-паша здесь проявил смелость и прыгнул на русский корабль «Св. Евстафий» с тридцатью моряками, он сражался до того, как серьезное ранение заставило его вернуться на свой корабль. Когда его корабль загорелся, он прыгнул в воду и его спасли (Soucek S. Ottoman Maritime Wars. P. 41–42).

571

По другим сведениям, Алексей Спиридов был отправлен капитаном Крузом позже в другой шлюпке просить помощи от ближних кораблей (Россия в Средиземноморье. С. 597; Глотов А. Я. Чесменский бой // Отечественные записки. 1820. Ч. 3 № 5. С. 62). Алексей Григорьевич Спиридов (1753–1828) еще при Короне был взят А. Г. Орловым в генеральс-адъютанты, после спасения со «Св. Евстафия» он участвовал в Чесменской битве, а затем вместе с кн. Ю. В. Долгоруковым был отправлен в Петербург с вестью о Чесме (см.: Смилянская Е. Б. Греческие острова. С. 252). В 1771 г. А. Г. Спиридов стал генеральс-адъютантом графа И. Г. Чернышева. Дослужился до вице-адмирала (1793 г.). См. подробнее: Лурье. С. 257–258; Феофанов. С. 162–163.

572

Нестеров Павел Матвеевич (ок. 1745 – после 1788), генеральс-адъютант Г. А. Спиридова. Сын М. В. Нестерова, денщика А. Д. Меншикова, а затем вальдмейстера, коллежского ассесора. Павел Матвеевич был родным братом жены Г. А. Спиридова Анны Матвеевны. С 1773 г. П. М. Нестеров получает чин капитан-лейтенанта, а в 1776 г. был уволен со службы уже в чине капитана 2‐го ранга (Феофанов. С. 123; Смилянская Е. Б. Греческие острова. С. 138–139).

573

Донесение о потере «Св. Евстафия», составленное А. Г. Орловым Екатерине II, содержало похвалы «терпению и неустрашимости» команды корабля: «кроме адмирала и капитана и 40–50 членов разных чинов никого с оного не спаслося» (В память Чесменской победы. Сборник документов. Одесса, 1886. С. 9). Ю. В. Долгоруков видел Хиосское сражение и потерю «Св. Евстафия» иначе: «По сигналу вступили мы в атаку. Первый корабль Европа, пришед в дистанцию, поворотил вдоль турецкаго флота, производил пальбу; за оным корабль Евстафий – тоже, а потом Януарий. Европа, пришед против капитан-пашинскаго корабля, увидел пред собою мель; опасаясь потерять корабль, повернул назад. Потом Евстафий думал то же сделать, но его паруса были весьма повреждены – начало корабль дрейфовать на капитан-пашинский, и думали, что будет ручной бой. Адмирал и граф Федор Григорьевич сели в шлюпку и погребли на фрегаты, стоящие в отдалении от флота, забыв на корабле: адмирал своего сына, а граф Орлов своего друга князя Козловскаго. Наш корабль [«Ростислав»] сцепился с турецким; капитан Круз, увидя турецкий корабль пустой, послал на последней при нем имеющейся шлюпке адмиральскаго сына к графу Алексею Григорьевичу с поздравлением, что он взял турецкий корабль, но когда наши взошли на корабль, увидели внизу дым и второпях не старались гасить, а перебежали на свой корабль. Вскоре турецкой корабль был весь в огне и наши люди в изумлении ожидали своего жребия, как вдруг турецкаго корабля мачта упала на наш корабль и искры упали в крюйт-камеру, которая была открыта по причине сражения, и мгновенно наш корабль подняло совсем на воздух и на обломки попали капитан Круз, штурма(н) и человека четыре; прочие все погибли и князь Козловский, а потом и турецкий корабль сгорел и тоже на воздух взлетел, а турки все (с него) перебрались на берег. Третий корабль из авангарда, Януарий, еще прежде поворотил из бою вон» (Долгоруков Ю. В. Записки. С. 499). Сравнение шканечных журналов дает более сложную картину Хиосского сражения. См.: Лебедев А. А. Хиос и Чесма в свете данных шканечных журналов русских линейных кораблей. С. 25–52.

574

По описанию С. К. Грейга, так поступил не только Элфинстон: «Как скоро „Святой Евстафий“ навалил на турецкий корабль, всем гребным судам флота был сделан сигнал идти к нему для подания помощи, но шлюпки успели спасти только капитана Круза, одного кирасира и артиллерийского офицера, коих сняли с обломков взорванного корабля» (Собственноручный журнал капитан-командора С. К. Грейга. С. 113). А. Я. Глотов приводит список спасшихся, их 58 человек, кроме Г. А. Спиридова и Ф. Г. Орлова, и в большинстве своем они покинули «Евстафий» до взрыва (Глотов А. Я. Чесменский бой. С. 72–76). Подробное изложение событий с турецкой стороны со ссылками на рассказы Хасан-паши («Хасан-бея») приводит Клод Рюльер (Rulhière C. C. de. Revolutions de Pologne. T. 3. P. 200–207).

575

О действиях Элфинстона во время битвы в Хиосском проливе С. П. Хметевский пишет: «Контр адмирал Елфистон с своею ескадрою в сражении с турецким флотом не был. Да и за бегущим оным погони не чинил, для чего от графа Орлова велено оному контр адмирал и бомбадирскому „Грому“ лечь в устье самой бухты, и наблюдать, чтоб из оной турецкия корабли выттить не могли, но и весь наш флот лег полумесецом рогами в бухту Чесмы, чтоб никак неприятель прорваться не мог» (Россия в Средиземноморье. С. 589). Зато никак не упомянутый Элфинстоном в этом бою и как будто бездействовавший корабль «Три Святителя», на котором командовал Хметевский, по словам мемуариста, «вытерпливая от четырех 90 пушечных турецких караблей и одной шембеки жестокую пальбу так, что ни один кроме, может быть, „Ефстафия“ другой не терпел….» (Россия в Средиземноморье. С. 588). Не заметил участия Элфинстона и кн. Ю. В. Долгоруков (Долгоруков Ю. В. Записки. С. 499). С. К. Грейг более взвешенно оценивает действия: «Вскоре арьергард вступил в бой с задними неприятельскими кораблями, так что в половине первого часа пополудни сражение сделалось общим и весьма жарким с обеих сторон» (Собственноручный журнал капитан-командора С. К. Грейга. С. 113). О том, что с эскадры Элфинстона была «сильная картечная пальба», но что потом корабли этой эскадры «поворотили оверштаг» посередине сражения, см: Глотов А. Я. Чесменский бой. С. 52.

576

Ср. подробное изложение событий Хиосского сражения у С. К. Грейга с указанием кораблей российской и турецкой сторон (Собственноручный журнал капитан-командора С. К. Грейга. С. 111–112).

577

Состояние А. Г. Орлова описывали и другие свидетели. Ю. В. Долгоруков вспоминал: «В cиe время, как наш корабль взорвало, граф Алексей Григорьевич бросил имевшую в руках бриллиантовую табакерку и только выговорил: „ах, брат!“» (Долгоруков Ю. В. Записки. С. 499). В других изложениях вместо табакерки потерянным оказывается бриллиантовый перстень с портретом императрицы. В поэтической форме у Хераскова («Чесменский бой») и в драме Павла Потемкина «Россы в Архипелаге» также обыгран сюжет с «потерей» и обретением брата Федора.

578

В конце 1770 г. британский ежегодник «Annual Register», описывая Чесменское сражение, воздавал особые похвалы соотечественникам – шотландцам Элфинстону и Грейгу, был отмечен и лейтенант Дагдейль (его геройство описано особенно): «Адмирал Элфинстон был незамедлительно использован для подготовки четырех зажигательных судов (брандеров)<…> с таким русские были незнакомы, это казалось ужасным и они показали себя весьма отсталыми, предпринимая это: один британский лейтенант, который покинул британскую службу из‐за недостойного поведения, горячо взялся за управление и организацию брандеров, а командор Грейг, другой британец, с равным чувством взял на себя командование кораблями прикрытия». Далее в статье описывается, как Р. Дагдейль, поджигая турецкое судно, обгорел и едва спасся (Annual Register. 1770. P. 35, 36). Неясно, однако, на «недостойное поведение» какого «лейтенанта» намекает британский ежегодник.

579

См. о разногласиях в источниках и историографии на с. 43–46 наст. изд. В историографии обычно идею снарядить зажигательные суда приписывают С. К. Грейгу (например: Гребенщикова Г. А. Балтийский флот. С. 278). В изложении не менее пристрастного, чем Элфинстон, кн. Ю. В. Долгорукова именно Долгоруков с Грейгом являются авторами Чесменской победы: «Тут опять мы с Грейгом переговорили, как сей флот истребить; тотчас сделали четыре брандера и ночью, под прикрытием корабля „Европы“, капитан Колкачев вошел и стал на якорь в самой ближней дистанции на турецком флоте. Еще с перваго сражения (турки) не опомнились и великая суматоха (была), так что иной корабль кормой к нам стоял. С нескольких выстрелов брандскугелями Колкачев предал огню весь турецкой флот. К этому вдобавок, из четырех брандеров – один, Ильина, прицепил свой брандер к фланговому турецкому кораблю, что пожар усугубило. Мы с Грейгом на шлюпки, разъезжая на разсвете, увидели, что один корабль „Родос“ не горел, вытащили его и привезли в наш флот. Другой корабль хотели вытащить, но с горелова корабля мачта на него упала и он загорался; мы принуждены были его оставить» (Долгоруков Ю. В. Записки. С. 499–500). Не случайно и то, что Екатерина II, которая услышала первый подробный рассказ о Чесме именно от Ю. В. Долгорукова, выделяла упомянутых им героев и особенно лейтенанта Дмитрия Ильина. С. К. Грейг также не упоминает Элфинстона в связи с подготовкой брандеров. О роли Элфинстона в Чесменской битве вовсе не упомянуто и в развернутом первом отчете о победе, полученном в Санкт-Петербурге еще до прибытия Ю. В. Долгорукова – 13 сентября 1770 г.; тогда как в том же отчете сказано, что в Хиосском сражении корабли Элфинстона «были в некотором отдалении» (В память Чесменской победы. Сборник документов. Одесса, 1886. С. 54).

580

Дагдейль (в России чаще именуемый Дугдаль) Роберт Карлович (Robert Dugdale, ? – после 1790) принят на российскую службу лейтенантом в 1769 г. За участие в Чесменской битве награжден орденом Георгия Победоносца 4-й степени и повышен до капитана 2‐го ранга. Командовал кораблем «Минерва» при Лемносе, далее в Архипелагской экспедиции до 1775 г. В 1783 г. стал контр-адмиралом. Вышел в отставку в 1790 г. (ОМС. Ч. 3. С. 510–511).

581

В приказе А. Г. Орлова о брандерах и о плане сражения не упомянуто имени Элфинстона: вся организация доверяется С. К. Грейгу и И. А. Ганнибалу. Приказы перед Чесменской битвой 25 июня/6 июля 1770 г. см.: Список с подлинных приказов графа Алексея Григорьевича Орлова… по флоту, действовавшему в Архипелаге в 1770 году… С. 272–277.

582

Вскоре Макензи передал два письма о своем участии в Чесменской баталии, из которых в Британии узнали о подробностях Хиосского и Чесменского сражений. Письма были опубликованы в нескольких британских периодических изданиях, в частности: Middlesex Journal. 1770. September 14; General Evening Post. 1770. September; Scots Magazine. 1770. Vol. XXXII. P. 504–505. Макензи утверждал, что А. Г. Орлов после успешного поджога брандера поздравил его с капитанским чином и что якобы и Орлов, и Элфинстон написали рекомендательные письма, ходатайствуя о его повышении в чине. Но капитан-лейтенантом Томас Макензи стал только в 1773 г. (ОМС. Ч. 4. С. 301).

583

По приказу А. Орлова команда была наказана (см.: Соколов А. Архипелагские кампании. С. 300).

584

28 июня 1770 г. Томас Макензи подал Элфинстону следующий рапорт о его участии с брандером при Чесме: «Сего июня 25 дня по самоизволному моему желанию послан я был от вашего превосходителства на зделанной из шебеки брандер для сожжения неприятелскаго турецкаго флота з самопроизволными на оном брандере с корабля Святослава матрозами Сергеем Андреевым, Федором Ворониным, Григорием Котовым, Нестором Сорокиным, салдатами Терентием Сорокиным, Козмою Поповым, всего с шестью человеками [позднее был добавлен еще боцман Бенджамен Дайер], и того ж числа в ночи и во время сражения онаго турецкаго флота с российскими караблями „Не Тронь Меня“ и „Ростиславом“, приближась я з брандером к турецкому флоту, зажог оной брандер, а как оной, становясь у одного турецкаго корабля, которой загорелся, а потом от него горели и протчия турецкия корабли, что я, видя и не находя инаго способу, кроме что приехать обратно Вашего превосходительства на корабле Святославу, на которой и з помянутыми служителями прибыл благополучно, означенныя бывшие при мне служители в подхождении з брандером в зазжении онаго и турецкаго флота поступали храбро и неустрашимо, и со очаенною для себя жизни, как о том, так и о себе сим вашему превосходителству покорнейше доношу, а при том прошу обещанное мне и под моею командою находящимся служителям в силе регламента награждения так и повышение чинов учинить. Лейтенант Томас Макензи». На обороте рапорта рукой Элфинстона написано: «Pay the above <…> sailors and soldiers who were in with the fire ship to destroy the Turkish fleet five holland ducates each by the desire of Сount Alexey Orlov». На документе стоит подпись Д. Элфинстона и дата 23 августа 1770 г. Bay St. Paul (РГА ВМФ. Ф. 189. Оп. 1. Д. 3. Л. 149–149 об.). Данные, приводимые Элфинстоном, таким образом, значительно расходятся с документальным свидетельством, подписанным Макензи и самим Элфинстоном, о том, что с Макензи были английские волонтеры; сумма наградных денег также странным образом в сочинении Элфинстона выросла вдвое!

585

Гагарин Василий Андреевич (1749–1791), князь, в 1770 г. мичман на «Святославе»; дослужился до капитана второго ранга (1777) и в 1779 г. уволен от службы. Небогат: в 1772 г. показал за собой 25 душ, в 1780‐е гг. – 14 душ в Пронском уезде. Награжден орденом Св. Георгия Победоносца 4-й степени (1771) (ОМС. Ч. 3. С. 335–336, правда, здесь указано, что В. А. Гагарин шел на корабле «Три Святителя» в эскадре Спиридова; Феофанов. С. 41; о том, что В. А. Гагарин был мичманом на «Святославе», см.: РГА ВМФ. Ф. 189. Оп. 1. Д. 11. Л. 79).

586

Рапорты князя Гагарина и Томаса Ньюберри от 28 июня/9 июля 1770 г. о выплате наградных денег за управление брандером см.: РГА ВМФ. Ф. 189. Оп. 1. Д. 3. Л. 151.

587

Ср. описание Чесменского боя в шканечном журнале корабля «Трех Иерархов», которые приводит Е. В. Тарле (Чесменский бой и первая русская экспедиция в Архипелаг. С. 53–55). Руководил гребными судами лейтенант Я. Т. Карташев (Гребенщикова Г. А. Балтийский флот. С. 280).

588

С. К. Грейг пишет о том, что на «Не Тронь Меня» капитан Бешенцев принял 22 пушки (Собственноручный журнал капитан-командора С. К. Грейга. С. 122).

589

И. Я. Барш в 1753 г. женился на княжне Екатерине Владимировне Долгоруковой (она умерла в 1755 г.). Возможно, в память о ней Ю. В. Долгоруков просил у Элфинстона за Барша. Впрочем, и в дальнейшем через жену И. Я. Барш мог иметь и других покровителей: сестры Екатерины Владимировны вышли замуж за весьма влиятельных людей екатерининского царствования: Прасковья Владимировна была женой тайного советника Ивана Ивановича Мелиссино, Александра Владимировна была замужем за бригадным командиром Яковом Алексеевичем Козловским и Наталья Владимировна (1737–1812) была супругой фельдмаршала князя Николая Ивановича Салтыкова.

590

Приказы о возвращении Барша командиром «Саратова», Поливанова – капитаном «Надежды» и Степанова – капитан-поручиком на «Саратов» датированы 27 июня 1770 г. (РГА ВМФ. Ф. 189. Оп. 1. Д. 9. Л. 35).

591

Письмо Элфинстона Ю. В. Долгоруков оставил в Ливорно, не доставив в Санкт-Петербург. Письма А. Г. Орлова и Г. А. Спиридова, датированные 28 июня 1770 г. (ст. ст.), были доставлены императрице в сентябре, через несколько дней после того, как Екатерина II получила известие о Чесменской победе от маркиза Кавалькабо. Донесения адмирала Спиридова и А. Г. Орлова описывают Хиосское сражение и Чесменскую битву несколько иначе, чем это делает Элфинстон. Помимо прочего письмо А. Г. Орлова заканчивалось: «Всемилостивейшая Государыня, наперед прошу прощения: ежели контр-адмирал Элфинстон не переменит своего поведения, я принужден найдуся для пользы службы Вашего величества отнять у него команду и поручить оную флота капитан-бригадиру Грейгу, котораго достоинства, верность, усердие, прилежание и благоразумие уверяют меня, что под его предводительством дела пойдут гораздо успешнее» (МИРФ. Ч. 11. С. 560). Судя по всему, с этого момента Екатерина II кардинально меняет свое мнение об Элфинстоне. Добавил ей негативных оценок Элфинстона, судя по всему, и князь Долгоруков. Он прибыл в Санкт-Петерубрг лишь 3/14 ноября 1770 г. (его задержал карантин в Ливорно), его появление во дворце отмечено в Камер-фурьерском журнале. Узнав о приезде Долгорукова, императрица оторвалась от слушания концерта и беседовала с князем «близ часа времени» наедине (КФЖ 1770. С. 312–313).

592

Капитан «Winchelsea» является автором донесения о событиях в Морее и обо всем произошедшем до Чесменской битвы включительно. Это донесение вскоре оказалось в распоряжении британского правительства. Вполне вероятно, что часть сведений поведал капитану Гудоллу Ю. В. Долгоруков. Документ издан: Дипломатическая переписка английских послов и посланников при русском дворе, с 1770 по 1776 г. включительно // СИРИО. СПб.: Тип. Имп. Акад. наук, 1876. Т. 19. С. 81–92. Примечательно, что из этого документа в Лондоне узнали: «Турки, по всей вероятности, не менее озлоблены против англичан, считая их не только причиной того, что русские появились в этих морях, но то, что большинство команд и офицеров на русских кораблях англичане. Мнение это, как я слышал, старательно внушено им французами» (Там же. С. 88. Курсив наш).

593

Грейг пишет, что два судна, «нагруженных сухарями для турецкого флота», захватил фрегат «Св. Николай» Александра Поликути, и это «оказалось весьма полезным призом для русского флота» (Собственноручный журнал капитан-командора С. К. Грейга. С. 124).

594

Войнович Иван Васильевич (? – ум. в 1791 г. в Триесте), граф, родом серб, принадлежал к дворянству Венецианской республики, в российской службе находился с 1769 г.: он был назначен Орловым сопровождать Ю. В. Долгорукова в его экспедиции в Черногорию. Принимал участие во многих событиях Архипелагской экспедиции, затем был генеральным консулом России в Архипелаге (о нем подробнее см. примеч. на с. 451 наст. изд.). Возможно И. В. Войнович был с братом Григорием Васильевичем Войновичем. В оригинале Элфинстона назван Count Vilonitz.

595

Cовр. Мирина; в 1770 г. на русских картах назывался Литоди или Литодка; крепость сохранилась до наших дней.

596

Этот форт в журнале инженер-офицеров флота описывается так: «Крепость Лемнос стоит на превысокой горе, строения древняго, форштадт имеет каменной изрядной величины» (РГВИА. Ф. ВУА846. Оп. 16. Д. 1860. Л. 37).

597

Е. В. Тарле неизвестно откуда взял информацию о том, что Орлов «направил контр-адмирала Элфинстона к острову Тенедосу, где греческое население с ликованием встретило русских» (Тарле Е. В. Чесменский бой и первая русская экспедиция в Архипелаг. С. 58). Хорошо известно, что Тенедос сопротивлялся и последующим атакам российских моряков.

598

Клод Рюльер на основании, вероятно, свидетельств из противоположного лагеря сообщает, что Элфинстон один вошел в канал, другие корабли за ним не последовали, а он «в своем бешенстве, довольный, что имеет подтверждение своим словам, довольный, что можно свалить вину на малодушие русских генералов, которая вырвала из их рук столь блистательную победу», спокойно приблизился к батарее и бросил якорь в проливе, на берегу слышали музыку, барабанную дробь – это сервировали чай. И после того, как он так оскорбил малодушие русских, а также слабость османов, он повернул корабль и, несмотря на встречный ветер и направление течения, присоединился к своей эскадре (Rulhière C. C. de. Revolutions de Pologne. Т. 3. P. 215–216).

599

Вероятно, Иван Белич, капитан греческого фрегата «Слава», получивший аттестат А. Г. Орлова (Аттестаты греческим капитанам, принятым на русскую службу – Список с подлинных приказов графа Алексея Григорьевича Орлова… по флоту, действовавшему в Архипелаге в 1770 году… С. 285–277 (ошибочно назван Иван Гувлич)). Но в Архипелаге был также майор Ефим Белич, который выполнял миссии курьера при А. Г. Орлове (Россия в Средиземноморье. С. 69, 664, 669).

600

Ср. с замечаниями инженера Ф. Тотта о состоянии замков (Tott Fr. de. Mémoires du Baron de Tott sur les Turcs et les Tartares. Amsterdam: [?], 1785. T. 3. P. 31; и соображения на основании этого: Соколов А. Архипелагские кампании. С. 307. Впрочем, о действиях Элфинстона Соколов судит только по Authentic Narrative и не очень им доверяет!).

601

На основании мемуаров Тотта яркий рассказ о состоянии Дарданелл до начала модернизации обороны замков Тоттом приводит Рюльер, соглашающийся с мнением Элфинстона, что перемена ветров и течений спасла Константинополь от появления у его стен эскадры Элфинстона (Rulhière C. C. de. Revolutions de Pologne. T. 3. P. 216–221).

602

О «жалюзии», ревности, держав писала Екатерина II и многие писатели, отдававшие дань меркантилизму. Наибольшее влияние на дискурс о «жалюзии» оказал философский трактат Дэвида Юма «Of the Jealousy of Trade». Об этом см.: Hont I. Jealousy of Trade: International Competition and the Nation State in Historical Perspective. London: Belknap, 2005. Понятия «жалюзии» и представления о конкуренции держав распостранялись в России через Вольное экономическое общество и в переводах иностранной литературы. Cм. также: Костин А. Между протекционизмом и свободной торговлей // «Люблю тебя, Петра творенье»: Фестшрифт в честь Эммануэля Вагеманса / ред. Pieter Boulogne, Wim Coudenys, Tatjana Soldatjenkova, Lien Verpoest. Amsterdam: Pegasus Oost-Europese Studies, 2016. P. 283–307.

603

Очистка и окраска наружного борта у ватерлинии.

604

М. Г. Коковцов описал этот залив так: «Изрядная на южной стороне рейда для пресной воды названа от россиян Свято Екатерининскою, а на возток находится другая, для летняго времени довольно выгодная, где стояли российския военныя суда для преграждения входа в Дарданеллы» (Смилянская Е. Б. Греческие острова Екатерины II. С. 347).

605

Текст обращения депутации из Смирны приводит С. П. Хметевский (Россия в Средиземноморье. С. 602–605). Об этой встрече с делегацией Смирны с удовлетворением писали в европейских газетах. 16 октября 1770 г. «Gazette d’Amsterdam» опубликовала ответ Орлова депутатам Смирны, в котором говорилось о хорошем отношении к пленным и освобождении плененных при Чесме турок (№ 83). О встрече с этой депутацией гр. Орлова см. также: Петров А. Война России с Турцией. Т. 2. С. 384; Гребенщикова Г. А. Балтийский флот. С. 297; ответ Орлова – С. 395.

606

Речь здесь идет о турецких военнопленных, которые были переданы депутации, чтобы англичане могли потом их освободить или обменять.

607

Об этих беспорядках сообщал британский посол в Константинополе Джон Мюррей, в том числе лорду Каткарту в Санкт-Петербург. См.: NLS. MD. Acc. 12686/14 (Papers of the family of Cathcart). Шифрованные письма из Константинополя. Листы не нумерованы.

608

В отпуске этого письма есть дополнение: «так как корабли недостаточно сильны, чтобы выполнять крейсирование зимой» (JEP. Вох 2. Лист не нумерован).

609

С середины августа вино в эскадру стали поставлять весьма регулярно; так, 13 августа на корабли Элфинстона покупают мускатное вино («вино мышкателное 7000 ок, каждых два ока ценою по 7 пар[ад] – на российские ден[ь]ги по 10 копеек с денежкою»), вино покупали и позднее (РГА ВМФ. Ф. 189. Оп. 1. Д. 3. Л. 223–239). Помимо того что вино давалось для поддержки настроения и предотвращения бунта команды, оно также считалось важным средством борьбы против цинги.

610

Об истории отношений с Рагузой (Дубровником) см.: Макушев В. В. Материалы для истории дипломатических сношений России с Рагузской республикой. М.: Унив. тип. (Катков и К°), 1865.

611

Чтобы предотвратить «блокады на бумаге», в договорах и трактатах публицистов XVIII в. появляются статьи об эффективных или действительных блокадах. Имелось в виду, что воюющие державы должны применить силу для блокады порта, чтобы иметь право останавливать или предотвращать нейтральную торговлю в порту. О развитии этого понятия см: Kulsrud С. Maritime Neutrality to 1780. P. 238–243.

612

Термин «неутральные» (нейтральные) обычно встречается в документах этого времени.

613

Как и во многих других случаях, письма, скопированные в Тетрадь копий (отпусков) корреспонденции Элфинстона (JEP. Box 2), несколько отличаются от приводимых в тексте «Повествования». Фразы, поставленной в скобки, в копии письма нет.

614

Вопрос о допуске провиантов в Константинополь и другие блокированные порты был в это время весьма спорным. По трактатам XVIII в. провизия обычно не считалась контрабандой и нейтральные корабли имели право ее подвозить во все порты, кроме действительно заблокированных. Во время Архипелагской экспедиции между 1770 и 1772 гг. официальные решения по этому вопросу часто менялись, и адмиралтейские суды российского флота были единственными, кто мог решать эти вопросы. Об этом см.: Leikin J. Prize law, maritime neutrality, and the law of nations in imperial Russia, 1768–1856. P. 37–44.

615

Приводим текст письма по его русскому оригиналу (NRS. GD 156/69. № 37 а).

616

Данное письмо по указанию Элфинстона должно быть помещено под 4 августа на с. 384.

617

Приводим текст письма по его русскому оригиналу (NRS. GD 156/69. № 37).

618

В самом деле, защищенная гавань Лемноса находится на юге острова – это Порто-Мудро (совр. Мудрос), а форт Пелари/Литоди (совр. Мирина), который осаждали под руководством А. Г. Орлова, находится на западной стороне Лемноса.

619

Капитан С. П. Хметевский на корабле «Три Святителя» пришел на о. Тассо 20/31 августа 1770 г.; 30 августа/10 сентября на Тассо заходил и адмирал Спиридов на корабле «Европа» (об этом см.: Журнал С. П. Хметевского // Россия в Средиземноморье. С. 600–606).

620

Перевод приводится по Сборнику приказов Д. Элфинстона: РГА ВМФ. Ф. 189. Оп. 1. Д. 9. Л. 39 об. – 40.

621

Перевод приводится по Сборнику приказов Д. Элфинстона: РГА ВМФ. Ф. 189. Оп. 1. Д. 9. Л. 40 об.

622

В тексте Журнала Элфинстона эти сигналы опущены; в оригинале они таковы: «Дневный сигналы для переговоров с „Саратовым“: подимю я галандской флаг на флагштоке с грот брам стенги и выстрелю из двух пушек. Ночной сигнал для тогоже выпалю из четырех пушек явственно, которым „Саратову“ отвечать выстрелом явственно ж из двух пушек» (Там же).

623

Текст приказа см.: РГА ВМФ. Ф. 189. Оп. 1. Д. 9. Л. 41.

624

Судя по всему, речь идет о поландре «Вольность», которой командовал греческий капитан Дмитрий Езоп/Эзоп. В 1773 г. А. Г. Орлов рекомендовал Дмитрия Езопа, сообщив, что Езоп прибыл в Архипелаг «из Америки на собственной своей бригантине и в российскую службу вступил с начала прибытия флота в Морее, и был присылаем в разные крейсерства, взял несколько призов и службу продолжал с усердием добропорядочно». Данный Орловым Езопу чин лейтенанта утвердили, в 1775 г. Езоп переехал в Крым, в 1776 г. был из службы исключен (МИРФ. Ч. 12. СПб., 1888. С. 101; ОМС. Ч. 3. С. 520; Россия в Средиземноморье. С. 627, 629).

625

Приказ от 11/22 августа 1770 г. командующему вооруженного судна «Либерте»: «Сим велено вам итить немедленно с порученным вам вооруженным судном к порту Еннисию и стараться взять или разорить столько, сколько можно, турецких или греческих судов», а если встретится с «Надеждой», то быть под командой «Надежды» (РГА ВМФ. Ф. 189. Оп. 1. Д. 9. Л. 42).

626

Перевод приводится по Сборнику приказов Д. Элфинстона: РГА ВМФ. Ф. 189. Оп. 1. Д. 9. Л. 41 об.

627

Приводим текст письма по его русскому оригиналу (NRS. GD 156/69. № 36).

628

Престон Яков Иванович (Preston James; 1737/8–1813), британец, был нанят Элфинстоном командиром на пинк «Св. Павел» в Ливорно; уволен в 1771 г., затем вновь в 1788 г. вернулся на русскую службу и дослужился в 1797 г. до контр-адмирала, уволен в 1799 г. (ОМС. Ч. 4. С. 613–614; Кросс Э. Британцы в Петербурге: XVIII век. С. 210). Благоларим Д. Г. Федосова за уточнение.

629

Вероятно, за барил (бочонок или бурдюк) – единица измерения жидкости различной величины.

630

О пропусках и других документах, имевших хождение в Средиземноморье, см.: Stein T. Passes and Protection in the Making of a British Mediterranean // Journal of British Studies. 2015. Vol. 54 (July). P. 602–631.

631

Цифры свидетельствуют о сокращении рациона по сравнению с первоначальными расчетами Элфинстона (ср. с. 145).

632

На поле карандашом Александер Фрэнсис Элфинстон приписал: «моего отца, Самьюэла Элфинстона».

633

В рукописи стоит ошибочно «1773» год, возможно, эта описка свидетельствует о времени составления данного списка «Повествования» Элфинстона.

634

В копии письма (JEP. Box 2. Тетрадь отпусков писем Элфинстона, листы не нумерованы) содержится более подробное описание маневров этого турецкого военного корабля, который, по заключению Элфинстона, выходил из Дарданелл, скорее всего, по причине какого-то происшествия и не намеревался сражаться.

635

Анонимный английский мемуарист писал: «22‐го она [эскадра Элфинстона] понесла великую утрату – погиб мистер Бойд, мастер (или лоцман) „Саратова“, который был смертельно ранен при попытке отрезать от берега небольшое турецкое судно при Анатолийском побережье. Он был человеком гуманным, смелым и рассудительным моряком. Его любили и оплакивали все, кто знал его» (Authentic Narrative. P. 123).

636

Речь идет о победе П. А. Румянцева 21 июля (1 августа) 1770 г. при Кагуле, после чего в течение месяца были взяты Измаил и Килия, а турецкая армия бежала за Дунай.

637

Речь идет об уже упоминавшемся фрегате «Слава» под командой Ивана (Ефима?) Белича, правда, этот фрегат не был «нанятым». В приказах он значился как добровольно присоединившийся к российскому флоту фрегат, командир которого получил патент от графа А. Г. Орлова (см. выше).

638

Пара флагов – обычно один флаг султанский, а второй либо местный, либо командира воинского отряда.

639

Марков Михаил (ок. 1736 – 11 авг. 1770), выпускник Морской академии, лейтенант с 1766 г. (Феофанов. С. 108).

640

Примечательно, что в это время в Западной Европе значительно преувеличивали успехи Элфинстона в блокаде Дарданелл. 11 сентября 1770 г. «Gazette d’Amsterdam» сообщала: «После важной победы русские становятся абсолютными хозяевами в этих морях. Письма подтверждают, что Элфинстон у Дарданелл уже задержал 14 судов (12 Рагузы и 2 Франции), идущих в Константинополь с боевыми припасами» (1770. № 73. P. 6).

641

См. об этом далее.

642

«Fresh wind», т. е. ветер со скоростью 29–38 км в час.

643

О работах барона Тотта см., например: Tóth F. La guerre Russo-Turque (1768–1774) et la défense des Dardanelles. L’extraordinaire mission du baron de Tott. Paris: Economica, 2008. О том, как работы Тотта и его мемуары повлияли на оценку состояния вооружений Османской империи, см.: Aksan V. Breaking the Spell of the Baron de Tott: Reframing the Question of Military Reform in the Ottoman Empire, 1760–1830 // International History Review. 2002. Vol. 24. No. 2. P. 253–277.

644

Имеются в виду Кроличьи острова (Tavşan Adası, Yılan Adası, Orak Adası, Pırasa Adası).

645

Стоп‐анкер (Stream-anchor) составляет одну треть веса станового якоря, служит для удержания судна в определенном направлении, заводится обычно с кормы.

646

Река знаменита тем, что описана в «Илиаде» Гомера, совр. Карамендерес.

647

Вопрос о том, сколько британцев служило в Архипелагской экспедиции, живо дебатировался современниками и остается спорным. Помимо Элфинстона и его сыновей, а также перешедших на российскую службу капитанов С. К. Грейга, В. Роксбурга, Р. Дагдейля, а также Т. Макензи (родившегося в России), были команды трех упоминавшихся выше английских транспортов «Граф Панин», «Граф Орлов» и «Граф Чернышев», команды пинка «Св. Павел» и фрегата «St. Paul». Так, в списке британской команды пинка «Св. Павел» числились 20 человек: капитан Дж. Престон (жалованье 10 фунтов в месяц), а также Will Whites – первый «штюрман» (c жалованьем 3 фунта в месяц) и 2-й «штюрман» Rob Glasgow (3 фунта в месяц); слуга капитана Will Ellis; матросы: Coote Chambers, Nath. Norris, John Chapman, John Donagham, John Murphy, Will Pool, Will Quinlon, Rob. Shannon, George Gunn, Wil. Serjeant, John Allen, Robert Shall, John Thomas, Rich. Molloy, Will Pearce, Jas. Bottom – все с жалованьем 1 фунт в месяц (РГА ВМФ. Ф. 189. Оп. 1. Д. 4. Л. 8). Напомним, что в Архипелагской экспедиции служили, как уже указывалось, три британских волонтера (лорд Эффингем, Кинзли и Стейплтон), при Эффингеме был «слуга милордский», были и лекари, а также мичманы Томас Ньюберри и Гендерсон, 2 лоцмана и канонир Джеймс Бишоп. Так что мнение И. Ю. Родзинской о том, что в Русско-турецкую войну 1768–1774 гг. на российском флоте офицерами служили 35 англичан, подтвердить непросто (Родзинская И. Ю. Русско-английские отношения 60–70‐х гг. XVIII в.).

648

См. подробнее об этом эпизоде: Authentic Narrative. P. 125.

649

Перевод приводится по Сборнику приказов Д. Элфинстона: РГА ВМФ. Ф. 189. Оп. 1. Д. 9. Л. 42 об. – 43.

650

Там же. Л. 43–43 об.

651

В письме графу Панину (МИРФ. Ч. 11. С. 576–578) Элфинстон сообщает: «На другой день по утру в 5 часов или при рассвете звонил я в колокол; тогда сын мой Иван, пришед, сказал мне, что лишь поворотили корабль на фордевинд и были в 17 саженях глубины, поныне де в 22 саженях находятся».

652

В опубликованной версии: «что корабль лежит носом от берега» (МИРФ. Ч. 11. С. 577). См. также: Шканечный журнал корабля «Святослав» (РГА ВМФ. Ф. 870. Оп. 1. Д. 990).

653

В изданном письме Панину Элфинстон сообщал: «но примечал он (Роксбург) при том, что лейтенант Кривцов сказал, что мы были очень далеко под ветр, чтобы с северу идти, а что де он у зюйднаго мыса никогда не бывал» (МИРФ. Ч. 11. С. 577).

654

«С передними парусами обстеньг» (МИРФ. Ч. 11. С. 577).

655

В письме к Н. И. Панину Д. Элфинстон писал так: «Потом велел я убрать паруса и вывести на ветр 2 якоря и 2 кабельтова, но как стали подвертывать, то кабельтов порвался, причем же и ветр весьма усилился» (МИРФ. Ч. 11. С. 577).

656

Потом Элфинстон стал писать в отчетах и письмах только об одном матросе, «якорями задавленном, [который] утопился» (МИРФ. Ч. 11. С. 577). В Шканечном журнале записано, что из 14 человек на перевернувшемся вверх килем баркасе утонул только матрос 2-й статьи Емельян Пустов (РГА ВМФ. Ф. 870. Оп. 1. Д. 990. Л. 101 об.).

657

Ок. 180 см; в письме к Н. И. Панину Элфинстон указывает даже больше: «до 9 фут, не взирая на то, что лили во всех помпах» (МИРФ. Ч. 11. С. 577).

658

Планширь – брус вдоль верхней кромки борта.

659

В Шканечном журнале «Святослава»: «При срублении грот мачты грота реи правой нок воткнулся в землю, а левой нок остался на борте <…>, которой с качки корабля о шкафут терся, от чаго и показался дым, которой вскорости неоднократно заливали водою» (РГА ВМФ. Ф. 870. Оп. 1. Д. 990. Л. 103). В Authentic Narrative анонимный автор сообщает, что этот пожар был потушен матросом, залившим его «квасом (ликером, сделанным из муки и воды), который они обычно пьют» (p. 130). Автор Authentic Narrative был хорошо осведомлен (или присутствовал на месте кораблекрушения?), он сообщил, что капитан Роксбург последним покинул корабль, описал, что обнаружилось при расследовании крушения, что сказали капитан и лоцман (Authentic Narrative. P. 131–133).

660

В Шканечном журнале «Святослава»: «В исходе часа поехали от нас на Нетроньской шлюпке на фрегат Надежду лейтенанты граф Разумовской, Джон Элфинстон, мичман Самоил Елфинстон», далее вслед за этой шлюпкой на «Надежду» была послана капитанская шлюпка, на которой был иеромонах с иконами и святыми книгами, «с ним от солдат сержант и матрозов 29 человек» (РГА ВМФ. Ф. 870. Оп. 1. Д. 990. Л. 104).

661

«Распад порядка и нравственности» на тонущем корабле, когда командир теряет управление над командой, когда офицеры и команда пьяны, ярко описал другой британец, современник Элфинстона Бенджамен Тиздейль (ср.: Записки командира корабля Мария Магдалина капитана Тизделя 1771–1793 / изд. с сокращ. Р. Севериков // Морской сборник. 1863. № 10. С. 33–47. Неофиц. часть). Бунты на кораблях в XVIII в. происходили не часто, но, как отмечает историк флота Николас Роджер, при кораблекрушении или пожаре дисциплина и порядок могли нарушаться. Само понятие о дисциплине в XVIII в. Роджер считает иллюзией, и капитан мог быстро лишиться авторитета в кризисной ситуации (об этом см.: Rodger N. A. M. The Wooden World. P. 208. О дисциплине на российском флоте см.: Лупанова Е. М. Офицерский корпус русского флота: норма и девиация повседневной жизни, 1768–1812. СПб.: Лема, 2011. C. 107–130).

662

фон Штофельн Христофор Федорович (1720–1770) еще 4 февраля 1770 г. взял приступом Журжу, потом вступил в Бухарест. В мае 1770 г. Штофельн умер, вероятно, от чумы. Но в послании, отправленном с курьером Волконским из Петербурга, очевидно, об этом еще не сообщалось. Элфинстон называет его general Stoffell.

663

Издано частично со значительными разночтениями по переводу письма, отправленного и подписанного Элфинстоном (РГА ВМФ. Ф. 179. Оп. 1. Д. 152. Л. 49–50 об.; МИРФ. Ч. 11. С. 569–570); здесь приводится наш перевод.

664

Элфинстон писал Н. И. Панину также в сентябре (б/д), 1770 г.: «…нашел корабль с передними парусами обстеньг и, не слушая руля…» (МИРФ. Ч. 11. С. 577); или в том же письме в переводе, полученном Н. И. Паниным: «Течение так хватило Святослава, что он руля не слушал, а в ту же ночь течение снесло все корабли так близко вместе, что мы, было, все запутались» (Письмо Элфинстона Н. И. Панину от о. Имброса, 1770 года сентября 13. – МИРФ. Ч. 11. С. 569–570).

665

Борец с пьянством, Элфинстон прибавил в письме к Панину: «которое мы всегда смешивали с водой» (МИРФ. Ч. 11. С. 570).

666

Вероятно, этот вариант и издан (МИРФ. Ч. 11. С. 576–579) и завершается словами: «Причину потеряния корабля Святослава приписываю я офицерам, командующим средняго и утренняго фахта: капитану Роксбургу и английскому лоцману [Джону] Вилиму Гордону, которых и, надеюсь, при первом случае публично за то судить станут» (С. 579).

667

Жалобы французского двора были темой переписки А. Г. Орлова с Н. И. Паниным (Русский архив. 1878. № 12. С. 431–434), а также все жалобы французов относительно досмотра и конфискации судов и людей за 1770–1774 гг. см.: РГАДА. Ф. 1261. Оп. 1. Д. 453.

668

Екатерина II в рескриптах от 20 июля и 12 августа 1770 предупреждала и А. Орлова об осторожности, особенно с французскими судами после жалоб капитана французского корабля «Heureux» Жордана (см. рескрипт: Рескрипты и письма имп. Екатерины II на имя графа А. Г. Орлова-Чесменского // СИРИО. Т. 1. С. 43–47). Франция угрожала послать военные корабли конвоировать свои торговые суда и защищать свою торговлю в Леванте. Этому по мере сил противодействовала Британия. Уляницкий В. А. Дарданеллы, Босфор и Черное море в XVIII веке. М.: тип. А. Гатцука, 1883. С. CXXII–CXXIII; Anderson M. S. Great Britain and the Russo-Turkish War of 1768–74 // English Historical Review. 1954. Vol. 69. P. 54–55.

669

Точно такой же рескрипт был тогда же адресован адмиралу Спиридову, его текст опубликован: Рескрипты и письма имп. Екатерины II на имя графа А. Г. Орлова-Чесменского // СИРИО. Т. 1. С. 123–124. Текст рескрипта контр-адмиралу Элфинстону мы приводим в первоначальном русском варианте.

670

Копии писем, датированных апрелем 1770 г., от Александера Бакстера к мистеру Ратерфурду с перечнем счетов на сумму 50 тысяч 130 фунтов стерлингов, потраченных Джоном Элфинстоном в Портсмуте, вложены между листами «Повествования».

671

Издано с сокращениями и разночтениями: МИРФ. Ч. 11. С. 571–572. В частности, во фразе «с балластом из Константинополя, направлявшееся к Энезу» напечатано вместо Энеза «в Хио».

672

В переводе, опубликованном в МИРФ, говорится: «военных верющих писем». Один вариант патента изд.: МИРФ. Ч. 11. С. 385–386. Патенты выдавались некоторым кораблям, но большинство жителей Архипелага, которые служили в российском флоте, считали себя «волонтерами». О том, почему их не стоит считать арматорами, см.: Leikin J. Greeks into Privateers: Law and Language of Commerce Raiding under the Imperial Russian Flag, 1760s–1790s // Ideologies of Western Naval Power, 1500–1815 / ed. J. D. Davies, Alan James, and Gijs Rommelse. London: Routledge, 2019. P. 209–225.

673

Этим волонтером, без сомнения, был граф Эффингем. Как отмечалось выше, его записи («Журнал») стали одним из источников и для опубликованного в 1772 г. и посвященного графу Эффингему Authentic Narrative.

674

Действительно, «Родос» был первым линейным кораблем, захваченным русским флотом у Османской империи. Однако на Балтике российские моряки уже захватывали шведские линейные корабли. Так, в бою у острова Эзель/Сааремаа еще в 1719 г. эскадра Н. А. Сенявина помимо фрегата и бригантины взяла в плен 52-пушечный корабль «Вахтмейстер»/«Wachtmeister» (благодарим за примечание А. А. Лебедева).

675

Приказы А. Г. Орлова о назначении на «Родос» капитана А. И. Круза и о снаряжении «Родоса» необходимыми материалами и провизией см.: Список с подлинных приказов графа Алексея Григорьевича Орлова… по флоту, действовавшему в Архипелаге в 1770 году… // Морской сборник. 1853. № 4. С. 279–283. В 1776 г. комиссия, которая считала награды за призы, взятые в Архипелагскую экспедицию, включила награду и за корабль «Родос», отправленный в Россию, но погибший в ноябре 1770 г. у южной оконечности Пелопоннеса (МИРФ. Ч. 12. С. 376–377).

676

Этими «тремя англичанами», судя по Аuthentic Narrative (p. 90–91, 114–120), были капитан Престон и члены команды пинка «Св. Павел», отставшего еще неподалеку от Наполи ди Романия и доплывшего до уже оставленного русскими Наварина. Правда, в Аuthentic Narrative сведения о злоключениях «Св. Павла» приводятся дважды под 15 июля и под 15 августа и весьма противоречивы.

677

Это судно названо settee, т. е. 2–3-мачтовое судно с косыми парусами, которое использовалось в Средиземном море.

678

Очевидно, что третьим был лорд Эффингем; выше у Элфинстона об этом написано: «с графом/эрлом Эффингемом, мистером Стейплтоном и мистером McQuison». И с этого места в Authentic Narrative появляются многочисленные текстуальные совпадения с приводимым Элфинстоном «Журналом волонтера».

679

Он же Мак-Кинзли; о том, что имя этого волонтера имеет в «Повествовании» и архивных документах несколько написаний, см. выше.

680

См. о вооружении батарей и прочих укреплениях на Лемносе в Журнале инженер-офицеров флота (РГВИА. Ф. ВУА846. Оп. 16. Д. 1860. Л. 29–38). Следует отметить, что инженер-поручик Келхен, составивший описание событий на Лемносе, ни разу не упомянул об англичанах и волонтере лорде Эффингеме.

681

Очевидно, речь идет о победе при Кагуле (21 июля/1 августа 1770 г.).

682

Фрегат «St. Paul» с английской командой (капитан Томас Паркман) вышел из Ливорно в середине июля 1770 г. под английским флагом и только в море должен был поменять флаг на российский. Об озабоченности тосканских властей, связанной с приобретением и выходом в море этого фрегата, см.: Россия в Средиземноморье. С. 307. В том же 1770 г. командовать фрегатом «St. Paul» стал лейтенант Панайоти Алексиано (ОМС. Ч. 3. С. 32).

683

Это самое опасное, а потому и самое почетное место для атакующих.

684

О нем указывалось: «Captain Edmund Shrieve of the Vestal armed ship» (Authentic Narrative. P. 146–150).

685

Битва при Квебеке (битва на полях Авраама) – одно из решающих сражений Франко-индейской войны; произошло 13 сентября 1759 г.; после этого победного для Британии сражения французы капитулировали 18 сентября 1759 г. (см. выше).

686

Войнович Иван Васильевич проявил себя при осаде Лемноса («Он первой со славянами вышел на неприятельской берег, прогнал в город неприятельскую, устремившуюся на него, вылазку, при чем отнял неприятельское знамя, победоносное же российское водрузил близ крепостных ворот, по знаку коего высажено на берег войско» – см.: Прошения греков и др. иностранцев о награждении за русско-турецкую войну 1776–1778 гг. РГАДА. Ф. 10. Оп. 1. Д. 645. Л. 196–198 об.). В ноябре 1770 г. А. Г. Орлов оставил И. В. Войновича надзирать за островами в Архипелаге. И. В. Войнович впоследствии участвовал в важных сражениях (под Патрасом и Бейрутом) и использовался А. Г. Орловым в тайных сношениях с Али-беем и шейхом Захиром ал-Омаром. После войны граф И. В. Войнович был назначен российским генеральным консулом в Архипелаге и имел резиденцию на Миконосе (см. о нем подробнее: Смилянская Е. Б. Греческие острова. С. 40–48, 83 и др.; Арш Г. Л. Россия и борьба Греции за освобождение: от Екатерины II до Николая I. М.: Индрик, 2013. С. 55–63; Соколовская О. В. Некоторые аспекты внешней политики царской России в Греческом Архипелаге во второй половине XVIII в. Электронный ресурс. Режим доступа // http://www.hecucenter.ru/word-files/KERIE%20BOP.pdf свободный). О том, что фрегатом «Слава»/«Glory» в 1770 г. командовал не «брат Войновича», а Иван Белич, писал выше Элфинстон – см. выше.

687

Паркман (Parkman) Томас, английский офицер, командовал фрегатом «St. Paul/Св. Павел».

688

Этот день подробно описан в Журнале инженер-офицеров флота: «В полдень в крепости Лемнос на цитадели выкинул неприятель бел с черным крестом флаг <…> в то самое время прибежал в десант к командующему оным полковнику Обухову грек со объявлением о идущем неприятельском турецком сикурсе, а в коликом оной числе, о том точно не знает»…, затем сняли лагерь, и узнав, что от форштата турецкий сикурс «в крайне близости», подорвали батареи, погрузили две пушки и порох на плоты. 26 сентября/7 октября все из десанта переправились на суда (ранее в том же Журнале указывалось, что помимо албанцев, славонцев и греков – российских военных было 606 человек); кроме того, переправили на суда всех находящихся в деревне Плате больных лихорадкой – 103 человека (РГВИА. Ф. ВУА846. Оп. 16. Д. 1860. Л. 33 об., 35 об. – 36 об.).

689

См. об этом инциденте подробнее ниже.

690

Элфинстон пишет имя Bakacoff/Backacoff. Вероятно, имеется в виду Федор Петрович Булгаков, который в 1770 г. был произведен в капитаны 2‐го ранга, но он командовал не бомбардирским судном, а фрегатом «Почтальон» (о нем: ОМС. Ч. 2. С. 58–60).

691

Приказ А. Г. Орлова от 29 сентября 1770 г. содержал следующее: «Необходимые нужды для пользы службы Ее императорского величества принудили меня отделенную эскадру господина контр-адмирала Элфинстона соединить с эскадрой, под моим ведением находящуюся, и препоручить обе в точную команду его высокопревосходительства господина адмирала и кавалера Григория Андреевича Спиридова, о чем господа начальники судов да будут известны» (Список с подлинных приказов графа Алексея Григорьевича Орлова… по флоту, действовавшему в Архипелаге в 1770 году… С. 285).

692

Parliament Heal – кренгование, т. е. ремонт, когда корабль наклоняют под небольшим углом, ремонтируют и чистят дно, но не «валят», как при серьезном ремонте (килевании).

693

Есть распоряжение адмирала Спиридова об эвакуации женщин и детей с Лемноса на греческих судах и об опасении, чтобы турки не использовали эти суда как брандеры (РГА ВМФ. Ф. 190. Оп. 1. Д. 37. Л. 49); эти приказы также приводит Г. А. Гребенщикова (Балтийский флот. С. 312).

694

«Капитан солдатской команды» Николай Нежегородов (умер на Паросе 5 сентября 1771 г.). О нем см.: Россия в Средиземноморье. С. 574; Смилянская Е. Б. Греческие острова Екатерины II. С. 210; РГА ВМФ. Ф. 189. Оп. 1. Д. 3.

695

По прибытии в Ливорно А. Г. Орлов распространил совсем иную версию событий при Лемносе. См. с. 48–49 наст. изд.

696

Приказ адмирала Спиридова о передаче ему казенных денег от Элфинстона датирован 2[/13] октября (РГА ВМФ. Ф. 190. Оп. 1. Д. 37. Л. 45–45 об.).

697

О судьбе «Родоса» см. подробно: Гребенщикова Г. А. Балтийский флот. С. 315–319.

698

Граф Алексей Орлов после посещения Пароса отбыл в Ливорно, а граф Федор Орлов был надолго задержан на Сицилии в порту Мессины. Находясь на карантине в Ливорно, А. Г. Орлов в декабре 1770 г. написал российскому послу в Париже Н. К. Хотинскому, как и посланнику А. С. Мусину-Пушкину в Лондон, изложение своей версии оставления Лемноса, утверждая, что о неудаче при Лемносе все газеты «врут» и правда только то, что «господин контр-адмирал Элфинстон посадил на мель корабль „Святослав“» (Рескрипты и письма имп. Екатерины II на имя графа А. Г. Орлова-Чесменского // СИРИО. Т. 1. С. 67).

699

Между тем у других членов Архипелагской экспедиции жители острова доверия не вызывали после того, как А. Поликути был на Тассо жителями обманут. См.: МИРФ. Ч. 11. С. 652.

700

Сам С. П. Хметевский упоминает об этой бане кратко: «На протекающем с гор немалом ручье поставлена была разделяющая служительская от афицерской не малая баня, печи для сушения сухарей, кузница, зделанной горн из мраморнаго гробу и не большая верфь, которая служила для делания разбитых не годных мачт, стенгов и реев» (см.: Россия в Средиземноморье. С. 601).

701

В это же время Annual Register в Британии опубликовал заметку: «Также видно, что русские, хоть и рожденные в северном климате и от природы крепкие и имеющие сильные тела, теряют больше людей из‐за болезней в кампании, нежели любые другие армии в мире; это в значительной мере может быть связано с постоянной привычкой к чрезвычайно горячим паровым ваннам, которыми они пользуются регулярно, дважды в неделю, будучи дома, и тем самым вызывают насильственное потение, и которыми невозможно снабдить их в лагере. Тяжесть их постов, которые занимают более чем полгода, также способствует этой смертности; ибо, хотя духовенство не только обходится без этих постов во время военной службы, но по указам двора прилагает усилия, чтобы рекомендовать противоположное, они столь суеверно привержены постам, что готовы сносить все, даже смерть, нежели быть виновными в малейших нарушениях правил» (Annual Register. 1770. P. 8).

702

Примечательно, что в редакции Александера Фрэнсиса Элфинстона баня описана значительно подробнее, в описании упоминается и о вениках, и о том, как «поддают пару» (JEP. Box 2. P. 228).

703

О русской бане писали многие иноземцы; об этом см., например: Cross A. The Russian Banya in the Descriptions of Foreign Travellers and in the Depictions of Foreign and Russian Artists // Oxford Slavonic Papers. New Series. 1991. Vol. 24. P. 34–59.

704

Кница – консоль, служащая для «скрепы между собою карабельных членов» (В. И. Даль).

705

Английская золотая монета, равная примерно 20 шиллингам.

706

Здесь Элфинстон путается, ниже именно Кейси был назван лоцманом «Надежды», но здесь, кажется, речь идет о двух лоцманах.

707

Карантин продлился 56 дней и закончился только в середине января 1771 г. Его описание, рисунки Мессины и горы Этна см.: РГВИА. Ф. ВУА846. Оп. 16. Д. 1860. Л. 42–48.

708

См. также об этом пребывании на карантине в Мессине: Россия в Средиземноморье. С. 276, 277. О ремонте «Ростислава» на Мальте см.: там же. С. 110, 111.

709

В морскую комиссию вошли капитан И. А. Борисов (презус), капитаны М. А. Клеопин, С. П. Хметевский, П. А. Степанов, Ф. П. Булгаков, капитан-лейтенанты Исай Муратов и А. П. Муромцев, всего 7 человек. Комиссии было приказано заседать на корабле «Святой Ианнуарий». Морская комиссия по тому же приказу должна была исследовать, каким образом 24 сентября вышел из Дарданелл «турецкой сикурс о 23 судах» и 25 числа пристал к северо-восточной части Лемноса, ответственность за это возлагалась на командора Барша, капитанов Поливанова и Клеопина. Дело было прекращено в марте 1772 г., решений по нему принято так и не было. См.: Приказ адмирала Спиридова о создании комиссии по делу капитана Роксбурга и о потоплении «Святослава» от 1 ноября 1770 г. (РГА ВМФ. Ф. 190. Оп. 1. Д. 37. Л. 87–90). Протоколы заседаний суда и допросов по делу «Святослава» см.: Там же. Д. 42. Л. 213 об. – 228 и др.; Там же. Д. 45. Л. 63–65; частично опубликованы: Гребенщикова Г. А. Чесменская победа: триумф России в Средиземном море: флот, война, политика. С. 290–291.

710

Как указывалось выше, капитан И. А. Борисов знал английский, так как стажировался в Англии; он входил в группу волонтеров, отправленных на стажировку на Британский королевский флот в 1762 г.

711

Джонсон Ньюман, переводивший морской комиссии по требованию адмирала Спиридова, перевел слова Элфинстона о Гордоне так: «я очень уверен был в ево достоинствах, будучи воспитан в аглинском флоте, он был мастер или капитан на партикулярном военном корабле в прошедшей войне в Архипелаге, но что он никогда не был столь далеко, как Лемнос, мне нужно ему сию справедливость делать, говоря что он весьма трезвой человек, хорошей мореправатель (!) и искусник, а российския офицеры никогда мне о нем не жаловались <…>» (РГА ВМФ. Ф. 190. Оп. 1. Д. 42. Л. 154). Гордон также дал показание, что капитан Роксбург не прислушался к его советам и во время перехода «Святослава» на Лемнос не назначал его лоцманом. Тем не менее Гордона 15 ноября перевели на корабль «Св. Ианнуарий» и запретили возвращаться в отечество вместе с другими англичанами. Однако с отъездом переводчика Ньюмана допросы Гордона прекратились. Только в июне 1771 г. Гордона за нездоровьем отпустили на берег на о. Парос, а вскоре он сумел бежать и наняться на купеческое судно (РГА ВМФ. Ф. 190. Оп. 1. Д. 45. Л. 63 об. – 65; см. также: Гребенщикова Г. А. Чесменская победа: триумф России в Средиземном море: флот, война, политика. С. 291).

712

Адмирал Спиридов по этому поводу писал графу А. Г. Орлову 2 февраля 1771 г.: «В потерянии корабля „Святослава“, в чем комиссия и ныне продолжается и за раскомандированиями некоторых офицеров, о которых господину контр-адмиралу Грейгу ныне от меня писано, не начаюсь, чтоб скоро и окончиться могла. От Элфинстона по некоторым от меня истребованиям ответы поданы по большей части ведущие к продолжению, что уже вину полагает на капитан-лейтенанта Кривцова, яко бы он взял вместо лоцмана корабль вести, чему ни по какому образу статься не можно, как он сам, Элфинстон, знал и знает, что Кривцов, кроме как прошел командиром на пинке „Св. Павел“, более никакой лоции не знал и не знает, чтоб 80‐й корабль осмелился вместо лоцмана проводить, да хотя б Кривцов и просил о вручении ему, то со всем тем не надобно бы ему поверить, а почесть за безрассудное и безумное желание. Бедный же капитан Роксбург, хотя и знает, что он, по совести, не виноват, но излишне подобострастен, когда начал сомневаться, докладами своими промедлил бросить якоря и тем корабль спасти, чаятельно, будет обвинен, и от печали или так от припадков находился и находится больным, как сказывается, едва и не скоро ли умрет» (МИРФ. Ч. 11. С. 653–654).

713

В османской и современной турецкой интерпретации Чесменское поражение также оценивается как случайное и нередко называется «чесменский инцидент» или случай. См., например: Zorlu T. Innovation and Empire in Turkey: Sultan Selim III and the Modernisation of the Ottoman Navy. London: Tauris Academic Studies, 2008. P. 4, 9, 113.

714

В беловой версии Александера Фрэнсиса Элфинстона-внука записано, вероятно, ради «красного словца»: «Поливанов дал ему чек на условиях, которые сам Кейси и выставил».

715

Приказ адмирала Спиридова к отходу всех судов от острова Тассо в порт Аузу на Паросе датирован 21 ноября ст. ст. 1770 г. В приказе назван порядок следования, как российских судов, так и судов рагузинских, идриотских, миконских, призовых и волонтерских (РГА ВМФ. Ф. 190. Оп. 1. Д. 37. Л. 139–141 об.). Приказ Спиридова от 24 ноября/5 декабря 1770 г. в ожидании ветра также подписан при острове Тассо, где расписан был порядок празднования дня тезоименитства государыни (Там же. Л. 148–149). В распоряжениях Спиридова Элфинстону было указание следовать в Аузу «особо» от прочих кораблей (Там же. Д. 42. Л. 177).

716

Дульциниоты – албанцы, жившие в городах Химара и Улцынь на побережье Адриатического моря.

717

Из рагузинских судов, захваченных в 1770 г. и переименованных, в составе российского флота числился только 14-пушечный фрегат «Зея» (рагузинское торговое судно «Реджинестер»), но он был разломан за ветхостью в Аузе в 1772 г.

718

В Журнале, который вел инженер-поручик Михаил Можаров, записано: «4/[15] декабря по утру в 8 часов прибыл сюда в гавань [Ауза] со своею эскадрою господин контр-адмирал Элфистон, а в эскадре ево состояли корабли „Не Тронь Меня“, „Саратов“ и фрегат „Надежда“, да еще приведены оным взятыя у Дарданеллей в приз рагузинский небольшей 1 фрегат и 5 мелких судов» (РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 1860. Л. 128); C. П. Хметевский пишет, что Спиридов пришел в Аузу в тот же день позже: «4‐го числа вышли из Миконы и пришли в порт Аузу, где нашли стоящих кораблей Елфистона с ескадрой, да пришедшаго из порт Маона контр-адмирала Елманова на фрегате „Надежде Благополучии“ с пинкой „Сатурной“» (Россия в Средиземноморье. С. 608–609).

719

В Журнале инженер-поручика Можарова под 11[/22] декабря записано: «11 декабря получено известие, что Цефир-бей [Зефер], который вместо капитан паши командует турецким флотом, в 60 судах из Дарданелов вышел и находится в Архипелаге, а меж оными судами имеются 4 линейные корабля, 2 алжирских фрегата, каждой от 40 пушек, 4 судна от 20 до 26 пушек, 4 дулциниотские шебеки…». Это сообщение позднее не подтвердилось (РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 1860. Л. 128 об.).

720

Арф Иван Николаевич (Arf Johan Gerhard, 1723–1781), датский морской офицер, был на российской службе в чине контр-адмирала в 1771–1772 гг., возглавлял вторую эскадру Архипелагской экспедиции (Dansk biografisk leksikon / ed. C. F. Bricka and Svend Dahl. Copenhagen, 1933–1944. P. 511; ОМС. Ч. 3. С. 70).

721

Сигнальная вышка была установлена на высокой скале при входе в Наусский (Аузский) залив. См. о ней: Смилянская Е. Б. Греческие острова Екатерины II. C. 200.

722

Приказ адмирала Спиридова об увольнении 33 человек англичан, отбывающих «на бриге Газарте», помещен под 23 декабря ст. ст. 1769 г., на отбывающих адмирал велел выделить провиантов «без ызлишества на шесть недель, а надлежало бы и больше отпустить в разсуждении будущаго их в Ливорне карантина»; специально Спиридов просил «волонтеру милорду» Эффингему выделить хорошую каюту (РГА ВМФ. Ф. 190. Оп. 1. Д. 42. Л. 190–191). Однако бриг с англичанами задержался на Паросе, и в Журнале инженер-поручика М. Можарова (обычно точно сообщавшего даты и события) стоит дата отъезда англичан 3 февраля 1771 года (!): «Английское судно, называемое брегантина, отправленная с письмами от адмирала к графу Алексею Григорьевичу Орлову в Ливорну, снявшись с якоря, вышло из гавани, на котором все аглинские матросы, кои в Портсмуте нанеты были контр адмиралом Элфистоном, отпущены, тож и находящейся при флоте волонтиром англинской милорд Эффингам отправился» (РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 1860. Л. 133 об.). Через месяц англичане уже были в Ливорно («Пиза, 5 апреля. <…> лорд Эффингем, который служил в качестве волонтера в их армии в прошлую кампанию, прибыл тоже сюда» – Caledonian Mercury. 1771. May 4). В апреле новости об отбытии из Архипелага Эффингема и других англичан появились и в других британских газетах (например, The Leeds Intelligencer (Leeds, England). 1771. No. 926. April 16. P. 3). Впрочем, информация, сообщенная той же газетой, о том, что лорд Эффингем прибыл в Лондон из Петербурга в конце мая 1771 года, подтверждений пока не находит (The Leeds Intelligencer (Leeds, England). 1771. No. 932. June 4. P. 3).

723

Здесь Элфинстон намекает прежде всего на свой авторитет флотоводца, и, вероятно, этот авторитет у греков и у турок после сражения при Наполи ди Романия был высок. Об этом может свидетельствовать и приводимая Э. Кроссом греческая песня, в которой есть слова об Элфинстоне, рожденном сеять страх и заставившем даже французов себя почитать (Cross A. The Elphinstones in Catherine the Great’s Navy // Mariner’s Mirror. 1998. Vol. 84. No. 3. P. 272). Возможно, здесь также отражается недоверие Спиридова к грекам после неудач в Морее. См., например: Смилянская Е. Б. Греческие острова Екатерины II. С. 39–56; об этом см. также: Соколов Ал. Архипелагские кампании. С. 255, 260; Гребенщикова Г. А. Балтийский флот. С. 258.

724

«Секретность» своего отъезда Элфинстон явно преувеличил, во всяком случае, в Журнале инженер-поручика Михаила Можарова под 1 января 1771 г. появилась запись: «Ветр тихой от ZW, погода чистая, сияние солнца, сего числа господин контр адмирал Элфи[н]стон на фрегате Северном Орле отправился в Ливорн» (РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 1860. Л. 129 об.).

725

Примечательно, что и здесь инкогнито Элфинстона быстро было раскрыто, и 28 января/8 февраля 1771 г. консул Джон Дик сообщал в Лондон российскому послу А. С. Мусину-Пушкину: «Я совсем забыл сообщить Вашему сиятельству, что фрегат „Северный Орел“ прибыл в Ливорно и контр-адмирал Элфинстон на борту, но он хочет сохранить это в секрете, что сделать нелегко, так как все знают, что он там находится; отсюда он проследует в Санкт-Петербург» (АВПРИ. Ф. Лондонская миссия. Оп. 36/1. Д. 294. Л. 7 об.; перевод с англ.).

726

Вполне вероятно, что имя Howard Элфинстон взял в честь своего друга графа Томаса Говарда Эффингема (имя Howard было вторым именем этой ветви лордов Эффингем).

727

Оригинал приказа за подписью А. Г. Орлова сохранился: Пиза 26 января 1771 года. Его превосх. господину контр-адмиралу Элфинстону. Ордер. По получении сего имеете Вы вручить подателю сего российскому агенту господину Рутерфорду все находящиеся у Вас вексели на казенныя денежныя суммы для той эскадры, какова в команду Вашу поручена была. При отдаче же векселей имеете Вы истребовать от помянутого агента в приеме тех обыкновенную расписку и как оную, так и всех расходов с начала получения Вами денежных наличных сумм и вексельных переводов прислать ко мне при репорте обстоятельные ведомости с показанием, коликое число казенных денег и векселей Вами принято и во все время кампании издержано и на какия именно надобности. Я уповаю, что не трудно будет в непродолжительном времени прислать требуемые ведомости, имея расходныя книги в надлежащем порядке. Граф Алексей Орлов (NRS. GD 156/69. № 53).

728

С. П. Хметевский отмечает, что «Северный Орел» пришел в Аузу из Ливорно 13 марта 1771 г. «и привез господину адмиралу Спиридову орден Андрея Первозваннаго», а не только необходимые адмиралу «вещи» (Россия в Средиземноморье. С. 612).

729

Дик Джон (сэр Джон Дик оф Брэд, баронет, John Dick, 1719–1804), шотландец, британский консул в Ливорно. В декабре 1770 г. британский посланник во Флоренции Хорас Манн (Sir Horace (Horatio) Mann, 1st Baronet, 1706–1786) и консул Джон Дик навещали А. Г. Орлова в период его карантина и устраивали ему торжественный прием после окончания карантина в Ливорно и Пизе. А. Г. Орлов с 1769 г. снабдил Джона Дика шифрами, и тот вел интенсивную переписку с российскими министрами в Лондоне и Вене А. С. Мусиным-Пушкиным и Д. М. Голицыным, писал донесения в Санкт-Петербург, принимал курьеров и обеспечивал доставку корреспонденции в Архипелаг, выполняя множество и других поручений. Джон Дик очень тепло писал о братьях Орловых, и Орловы действительно были к нему расположены: в доме Дика Орлов обычно останавливался в Ливорно; в 1772 г. Джон Дик сопровождал А. Г. Орлова в Рим, в 1775 г. он помог Орлову в истории с княжной Таракановой. 25 марта 1774 г. Джон Дик был награжден российским орденом св. Анны (см.: АВПРИ. Ф. Сношения с Англией. Оп. 35/6. Д. 59. Отпуски писем Н. И. Панина Джону Дику; Там же. Ф. Лондонская миссия. Оп. 36/1. Д. 294 переписка 1771 г. и др.; Россия в Средиземноморье. С. 295, 297, 306–309 и др.).

730

Приводим текст письма по его русскому оригиналу (NRS. GD 156/69. № 43). На обороте оригинала: «Получено в Ливорне февраля 10/21 дня 1771 году».

731

В 1771 г. последние два дня карнавала перед «пепельной средой» падали на 18–19 февраля (н. ст.). Элфинстон покинул карантин только 8/19 или 9/20 февраля и, следовательно, едва ли успевал поучаствовать в карнавале во Флоренции.

732

Эти письма все-таки дошли до Н. И. Панина; они сохранились и были изданы в МИРФ.

733

Rosenberg Francesco Orsini von (6 апреля 1723–14 ноября 1796), влиятельный политик при венском дворе, с 1766 по 1770 г. был обер-гофмейстером великого герцога Тосканского Пьетро Леопольдо.

734

Инкогнито Элфинстона действительно ни для кого не было секретом. О его передвижении по Европе писали даже во франкоязычной Gazette d’Amsterdam: «Берлин. 21 марта. С двумя сыновьями проехал в Санкт-Петербург Элфинстон» (1771. № 27. P. 1). Поездку Элфинстона в Санкт-Петербург одно время связывали с подготовкой новой эскадры. В мае 1771 г. в амстердамской газете сообщалось, что в Петербурге готовят новую эскадру, состоящую из 5 вооруженных судов (galiotes à bombes), и, судя по всему, командующим будет назначен Джон Элфинстон (Ibid. 1771. № 38. P. 1).

735

26 апреля [/7 мая] 1771 г. граф И. Г. Чернышев представил в Адмиралтейств-коллегию ордер графа А. Г. Орлова, по которому Элфинстон прибыл в Санкт-Петербург, и коллегия постановила «отныне его числить» в столице (РГА ВМФ. Ф. 212. Оп. 4. Д. 59. Л. 313; МИРФ. Ч. 11. С. 713).

736

Судя по всему, речь идет о Страстном понедельнике 21 марта/1 апреля. Камер-фурьерский журнал за этот день отметил: императрица и наследник «слушали литургию Преждеосвященных даров из столовой комнаты» и воротились в свои апартаменты (КФЖ 1771. С. 115).

737

А. Г. Орлов действительно был в Санкт-Петербурге недолго, всего две недели, но за это время были приняты важные решения относительно российского присутствия в Эгейском море и относительно возможных условий мира с турками. На Совете при Высочайшем дворе 8/19 марта 1771 г. А. Г. Орлов «описывал нравы архипелагских жителей, и сколь мало на них полагаться можно», высказывая сомнения в том, что владение островами сулит серьезные выгоды. 14/25 марта обсуждение продолжилось, и Орлов «изъяснился, что приобретение в Архипелаге острова находит он несходственным с пользою и весьма разорительным». Но в это время в Петербург доставили реляции Г. А. Спиридова от 2/12 февраля о том, что 14 греческих островов уже присягнули Екатерине II. 22 марта/2 апреля, получив рескрипт императрицы с новыми требованиями к Порте и новыми задачами в Архипелаге, А. Г. Орлов отбыл из Петербурга через Берлин и Вену в Пизу. 18–19/29–30 апреля А. Г. Орлов был в Вене и беседовал с императрицей Марией Терезией и графом Кауницем. Через десять дней его уже видели в Тоскане (см.: Россия в Средиземноморье. С. 296; Смилянская Е. Б. Греческие острова Екатерины II. С. 32–34).

В этом месте внук Элфинстона Александер Фрэнсис вставил примечание, стремясь добавить красочности документальному повествованию деда: «Из-за дурного состояния корабля адмирала Элфинстона было неплохо, что он более не оставался в море и в порту Ливорно, рекомендованном ему императрицей в его инструкциях. Если предположить, что он бы туда скоро приехал и надолго задержался, то [Элфинстон] мог бы стать свидетелем постыдного и бесчеловечного поведения и сцены, имевшей место на шутовской свадьбе очаровательной княжны Таракановой с графом Алексеем Орловым, и это было, возможно, одним из резонов, чтобы адмирал Элфинстон был выдворен в таком секрете. Описание этого варварского действа будет найдено на странице [не указано, и обрывается]» (JEP. Box 2. P. 249). Александер Фрэнсис, правда, значительно передергивает, чтобы придать красок повествованию. В 1771 г. о «княжне Таракановой» еще никто не знал (она сама в это время именовалась госпожой де Тремуйль), а захват «княжны Таракановой» на корабле адмирала Грейга «Святой Исидор» произошел только через 4 года, в феврале 1775 г. (см.: Курукин И. Княжна Тараканова. М.: Молодая гвардия, 2011).

738

Очевидно, что таким образом Чернышев передавал нежелание императрицы встречаться с Элфинстоном. В камер-фурьерском журнале записано, в частности, что всю Страстную и Светлую седмицы императрица находилась во дворце, 30 марта/10 апреля у нее обедали и граф И. Г. Чернышев, и контр-адмирал Ч. Ноулс (КФЖ 1771. С. 127). В «женский монастырь» (Смольный монастырь и Институт) императрица отправилась только 3/14 апреля и в тот же день вернулась во дворец (Там же. С. 132–133).

739

Ноулс Чарльз (Ноульс, Sir Charles Knowles, ок. 1704 – 9 декабря 1777), контр-адмирал Британского королевского флота. Ноулс прибыл в Санкт-Петербург за несколько дней до возвращения туда Элфинстона и сразу был отмечен знаками расположения императрицы, продолжавшей связывать преобразования на флоте с приглашением британских экспертов и высокопоставленных моряков. О приезде Ноулса в Петербург писал в Лондон посол лорд Каткарт 4/15 марта 1771 г.: «Вчера ночью прибыл сюда адмирал Ноулс, утром он был у меня и показывал разрешение от короля на службу здесь, он клялся в верности королю и обещал, что не сделает здесь ни шага, не согласовав его с мною <…> Я обещал всегда давать советы и помогать <…>» (NLS. MD. Acc. 12686/11 (Papers of the family of Cathcart). Листы не нумерованы). Подробнее о сэре Чарльзе Ноулсе см. с. 87–89.

740

Посланником Швеции в Петербурге в 1766–1773 гг. был барон Карл Риббинг (Carl Ribbing), но он никогда не был шведским министром в Копенгагене; вероятно, Элфинстон что-то путает.

741

Екатерина отправилась в Царское Село 7/18 апреля из дворца, а не из монастыря; произошло это в 5 часов после обеда, и часть пути по Санкт-Петербургу она проехала в своем городовом экипаже, чему Элфинстон или его сыновья вполне могли быть свидетелями. Ее путь до Царского Села занял два часа, и в 7 вечера она уже играла в карты в Янтарных комнатах (КФЖ 1771. С. 136).

742

Лорд Каткарт напрямую связывал прием у вел. князя Павла Петровича со стремлением опровергнуть клевету и слухи о недостойном поведении Элфинстона. Британский посол писал в Лондон 12/23 апреля 1771 г., что граф Панин жаловался на серьезное противодействие в отношении Элфинстона, что «дело адмирала Элфинстона вне его возможностей (it was out of his road)». Каткарт получил уверения от Панина, что граф считает намерения Элфинстона «благими», но что после его приезда в Петербург «сильные течения возникли против него», что Панин, не находя никаких подтверждений обвинениям против Элфинстона, сам решил разбить лед и представить Элфинстона великому князю. Далее он сообщал: «Контр-адмирал Элфинстон на прошлой неделе был представлен великому князю и был очень милостиво принят, и ему было приказано на следующий день быть, чтобы быть представленным императрице, но из‐за нездоровья великого князя в это время представление не состоялось. Я упоминаю эти обстоятельства, так как они открыто разрушают отчеты в зарубежных газетах о том, что адмирал был сюда вызван по делу о предполагаемом должностном преступлении (misconduct)». Каткарт сообщил также, что Панин убедил его в том, что во избежание последствий будет оказывать щедрое покровительство «этому джентльмену [Элфинстону] до того, как все хорошо разрешится, но это непростая задача» (TNA. SP 91/87. Fol. 182–183 – Каткарт лорду Галифаксу, 12/23 апреля 1771 г.).

743

О регалиях капудан-паши см. с. 44.

744

Явный намек на то, что Элфинстон не хотел демонстрировать свое британское подданство, будучи на российской службе. Элфинстон был знаком с Каткартом по меньшей мере с июля 1769 г., когда Каткарт взял Элфинстона в свою карету для поездки на праздник в Петергофе (NLS. MD. Acc. 12686/13 (Papers of the family of Cathcart). Fol. 782).

745

Об отношении британского посла к делу Элфинстона и о предпринятых им шагах говорят реляции в Лондон. 25 марта/5 апреля 1771 г. лорд Каткарт сообщает: «Прошлой ночью сюда прибыл адмирал Элфинстон, получивший приказ отправиться в Ливорно и оттуда отбыть сюда, с чем он немедленно согласился <…>. Адмирал не знает ничего, зачем его позвали, говорит, что ему не в чем себя обвинить, принужден молчать, пока с ним не будет разговора, и не похоже, что он вообще что-либо понимает из того, что против него может быть или будет сказано. Некоторое время назад, когда у меня появился отчет о намерении провести расследование, я пробовал сказать, что обвинения его столкнутся со встречными обвинениями и что мне кажется, что самым мудрым будет избежать первых, чтобы не быть втянутым в разбирательство последних, что военный суд может быть связан с бесконечными затратами, никогда не закончится и при любом исходе не принесет удовлетворения, так как даже если удастся собрать всех свидетелей, останется много неясностей в показаниях свидетелей произошедшего. С тех пор я ничего об этом не слышал и льщу себя надеждой, что таких намерений более нет» (NLS. MD. Acc. 12686/11 (Papers of the family of Cathcart). Листы не нумерованы). 5/16 апреля 1771 г. лорд Каткарт написал в Лондон шифрованное донесение: «Я не перестаю замечать Вашей светлости, милорд, что мне представляется, что против адмирала Элфинстона были затеяны какие-то козни, если не сказать несправедливости. Я сделал все что мог, чтобы успокоить его, и нашел его более сговорчивым, чем мог ожидать в этих обстоятельствах. Я сообщил здешнему двору в частном порядке о том, что сделал, но в то же время уверил их, что они должны либо хорошо принять его, либо сообщить ему о его преступлении, в иных случаях невозможно будет предотвратить с его стороны возмущений по этому поводу и объяснений, которых, если бы они дружески послушались меня, я бы посоветовал им избежать. Граф Панин кажется мне обязанным и вследствие того, о чем я сказал, представил его [Элфинстона] великому князю, и был назначен день для представления его императрице, но незначительное недомогание великого князя заставило это отложить, так как Его императорское высочество не был при дворе. Это, однако, разрушило сообщения о том, что он [Элфинстон] считается преступником. Я позабочусь о том, чтобы ему была предоставлена возможность обнародовать правду. Вчера я имел удовольствие узнать от адмирала Элфинстона, что лорд Эффингем и британские лекари и лоцманы прибыли в Ливорно» (TNA. SP 91/87. Fol. 176–177).

746

О семейсте Каткарт – сэре Чарльзе, 9-м графе Каткарте, его супруге Джейн, их детях – см. с. 67–69 наст. изд.

747

Карантинный дом, или Лазарет Сан-Рокко в Ливорно («Lazzeretto di S. Rocco»). А. Г. Орлов к моменту приезда Элфинстона уже провел там положенный двадцатидневный карантин, 20/31 декабря 1770 г. он покинул госпиталь и «осуществил задуманное ранее намерение – как можно роскошнее обставить торжественный въезд в Тоскану» (подробнее см.: Велижев М. Б. Русские в Италии: повседневная жизнь русской колонии в Тоскане // Россия в Средиземноморье. С. 295–296).

748

См. список расходов на 8090 руб. (JEP. Box 1); копии переписки Бакстера и Ратерфурда о платежах, совершенных Элфинстоном в Англии в апреле 1770 г.; копии расписок и список расходов в копиях Александера Фрэнсиса Элфинстона XIX в. (Ibid. Box 2).

749

Вероятно, в Морском шляхетском кадетском корпусе (до 1752 г. называвшемся Морской академией).

750

Варшавской «Hambro Gazette» не существовало. Элфинстон имеет в виду немецкую газету «Staats– und gelehrte Zeitung des Hamburgischen Unpartheyischen Correspondenten», называемую в России по-французски «Gazette de Hambourg». В № 55 от 5 апреля 1771 г. было опубликовано следующее: «Есть сведения о вызванном в Петербург адмирале Элфинстоне, в вину которому вменяется то, что он, покинув вверенную ему позицию, допустил проход кораблей с провизией в Константинопль и нападение на Лемнос, в котором он даже потерял свой корабль. К нему будет применен закон военного времени» (перевод с немецкого А. Фризен).

751

Трудно судить, насколько широко по Европе газеты распространили очерняющие Элфинстона сведения, но до его родной Шотландии эти сведения дошли и были так представлены в прессе: «Гаага 19 марта [1771 г.]. В печати появились упоминания о споре между главнокомандующим российским флотом в Средиземноморье графом Орловым и адмиралом Элфинстоном, но причина несогласия никогда не объяснялась. Согласно последним письмам из Ливорно, граф Орлов приказал адмиралу Элфинстону отправиться в секретную экспедицию, что последний счел нужным отклонить, вследствие этого между ними произошла большая ссора, Элфинстон настаивал на своем отказе, и граф Орлов посадил его под арест и отправил курьера, чтобы сообщить императрице о том, что он сделал. Граф находится в столь высокой милости у Ее величества, что все думают, что адмирал Элфинстон дорого заплатит за свое неподчинение» (Scots Magazine. 1771. Vol. XXXII (March). P. 153).

752

Лорд Каткарт к этому времени составил довольно ясное представление о ведущих фигурах в окружении Екатерины. Особенно Каткарт был критически настроен против И. Г. Чернышева, считая обоих братьев Чернышевых деятельными, тонкими и хитрыми. Особую нелюбовь британского посла заслужил именно И. Г. Чернышев, с которым Каткарт имел дело еще тогда, когда тот был российским послом в Лондоне (см.: Дипломатическая переписка английских послов и посланников при русском дворе, с 1770 по 1776 г. включительно // СИРИО. Т. 19. С. 163, 201 и др.).

753

И. Г. Чернышев не сам принимал решения по Элфинстону. Он передал на решение Совета при Высочайшем дворе прошение Элфинстона разрешить тому посетить Англию, и Совет 18 апреля 1771 г. принял решение: «Как полученные здесь известия его [Элфинстона] во многом обвиняют, то и нужно ему остаться здесь, пока собраны будут потребныя к сему изъяснения». Совет пожелал получить всю корреспонденцию между А. Г. Орловым и Элфинстоном, а также судовые журналы из Архипелага (АГС. Т. 1. С. 373).

754

Примечательно, что капитаны этих транспортных судов Боуди (Бодай, Boddie) и Арнолд были в это время наняты А. Г. Орловым на службу, следовательно, их стоянка на Мальте никак не повлияла на отношение к этим капитанам в дальнейшем (см.: Журнал Адмиралтейств-коллегии от 19 августа, что слушали рапорт Грейга 31 мая о принятых графом Орловым в службу английской нации «флота капитан-лейтенанте Джемсе Боде, лейтенанте Джорже Арнолде, мичмане Скоте Гендерсоне, означены чинами и приняты в службу 25 мая 1771 г.» – МИРФ. Ч. 11. С. 735).

755

В апреле–июне 1771 г. графа И. Г. Чернышева часто видели у императрицы. Он побывал в Царском Селе на праздновании дня рождения Екатерины II и присутствовал на обеде (21 апреля 1771 г.). Далее И. Г. Чернышев упоминается среди посетителей Царского Села 17 мая, 6 июня, 13 июня. Камер-фурьерский журнал сообщает, что императрица прибыла в Санкт-Петербург 9 июня на один день, посетила наследника, побывала в Новодевичьем монастыре и вернулась в Царское Село; 18 июня императрица переехала в Петергоф из Царского Села и разместилась в Монплезире; 20 июня у нее обедал И. Г. Чернышев; 26 июня она вернулась в Зимний дворец в Санкт-Петербург, где в честь дня восшествия на престол устраивались большие празднества и, вероятно, Элфинстон мог бы на них присутствовать в числе генералитета, если бы не его болезнь. Все даты по ст. ст. (КФЖ 1771).

756

А. Ф. Элфинстон (внук) в своей сокращенной версии написал: «наказать его in a Russian manner».

757

В документах Адмиралтейств-коллегии есть распоряжение И. Г. Чернышева допускать Ньюмана в судейской комиссии до бумаг Элфинстона (РГА ВМФ. Ф. 212. Оп. 4. Д. 59. Л. 313). Едва ли Чернышев мог уволить Ньюмана, который находился в ведомстве графа Н. И. Панина переводчиком Коллегии иностранных дел.

758

Решение запросить Элфинстона о «своевольном разжаловании Барша» было принято 30 мая на Совете при Высочайшем дворе после обсуждения вопросов об увольнении «неспокойного офицера» Элфинстона от службы и выдаче ему остатка жалованья и столовых денег (АГС. Т. 1. С. 374).

759

Примечательно, что по решению Совета при Высочайшем дворе от 30 мая в Адмиралтейств-коллегии 11 июня 1771 г. слушали всевысочайший указ, данный коллегии 10 июня, «коим повелено выдать контр-адмиралу Элфинстону определенныя ему на время бытности его в море столовыя деньги с последней ему во флоте выдачи по приезде сюда минувшаго мая по 1 число и поставить на счет чрезвычайных той коллегии расходов и постановили выдать 1200 рублей» (РГА ВМФ. Ф. 212. Оп. 4. Д. 59. Л. 314–317; МИРФ. Ч. 11. С. 720; АГС. Т. 1. С. 374).

760

Французский перевод этого письма сохранился в бумагах Коллегии иностранных дел. См.: АВПРИ. Ф. Сношения с Англией. Оп. 35/6. Д. 580. Л. 104–105 об.

761

В сохранившейся англоязычной копии письма стоит «заковать в железо».

762

В Главе 1 § 24; 26 Морского устава «О наказаниях командирам, допустившим во время боя нарушения» допускается применять наказания «смерть, лишение чина, ссылку на галеры по рассмотрению воинского суда» – Книга Устав морской: О всем что касается доброму управлению, в бытности флота на море / Напечатася повелением царскаго величества. – 5-м тиснением. – Санктпетербург: При Имп. Акад. наук, 1778.

763

На флоте изменения статуса командора Барша были заметны, так как Баршу полагалось вывешивать на своем судне брейд-вымпел. То, что 25 мая 1770 г. брейд-вымпела на «Саратове» «стало не видно», а 29 июня этот брейд-вымпел снова «показался», отметил в своем журнале С. П. Хметевский, правда, Хметевский писал «а почему столько времени ево [брейд-вымпела Барша] было не видно, также и командовал на корабле Саратове в сражении с не приятелем при нем, господине Барше, капитан Поливанов, о том флоту знать не дано» (Россия в Средиземноморье. С. 586, 591).

764

Примечательно, что в этот день 28 июня (ст. ст.) во время празднования восшествия на престол Екатерины II, как отмечает камер-фурьерский журнал, лорд Каткарт был допущен в «аудиенц-камеру на приватную беседу»; на следующий день британский посол был удостоен чести сидеть, как обычно, по правую руку от императрицы на торжественном ужине в день свв. апп. Петра и Павла (КФЖ 1771. C. 222, 236).

765

Записка на французском сохранилась в бумагах Коллегии иностранных дел с пометой «к записке аглинского посла 31 мая 1771 г.» (АВПРИ. Ф. Сношения с Англией. Оп. 35 /6. Д. 580. Л. 91–94).

766

Имеется в виду, что ни Орлов, ни Спиридов не издавали приказа об отзыве Элфинстона.

767

Во французской версии здесь добавлено, что турки стали укреплять Дарданеллы – «les fortifier par tout».

768

Обвинения Элфинстона в том, что из‐за его ухода на «Святославе» от Дарданелл к Лемносу был пропущен сикурс, высадившийся на Лемнос и прогнавший российские части и балканских добровольцев, впервые были выдвинуты А. Г. Орловым и Г. А. Спиридовым, и они стали доминирующими в историографии, как остаются таковыми до настоящего времени. См., например: Гребенщикова Г. А. Чесменская победа: триумф России в Средиземном море: флот, война, политика. С. 249, 290–292.

769

В материалах архива Элфинстонов сохранился текст этой записки (Memorial) Джона Элфинстона на французском с пометкой: «Представлено графу Панину лордом Каткартом в июле 1771 г.» и с карандашной правкой лорда Каткарта (JEP. Box 1).

770

Элфинстон преувеличивает длительность своего ожидания в июле 1771 г. Решение Совета при Высочайшем дворе выдать Элфинстону абшит датировано 18/29 июля 1771 г. и увязано с получением объяснения в отношении понижения Барша (АГС. Т. 1. С. 374–375).

771

В Журналах Адмиралтейств-коллегии за 21 июля 1771 г. записано о выдаче «находящемуся в службе нашей контр-адмиралу Элфинстону, исключа его из службы нашей, дать обыкновенный абшит, который того ж числа за подписанием собственныя руки Ея императорского величества и дан; приказали: контр-адмирала Элфинстона из списков выключить и заслуженное жалование за один месяц и 10 дней выдать». 22 июля/2 августа выданы были и «абшиты» сыновьям контр-адмирала – лейтенантам Джону и Самьюэлу Элфинстонам (МИРФ. Ч. 11. С. 731).

772

Вот что сообщал лорд Каткарт государственному секретарю лорду Саффолку в послании от 26 июля/6 августа 1771 г.: «<…> Во вторник бывший адмирал Элфинстон получил официальное письмо от графа Чернышева и без каких-либо объяснений свою отставку со службы Ее императорскому величеству. Клянусь, что я не перестаю желать, чтобы ежедневный опыт удержал подданных Его королевского величества от безрассудного переезда сюда, если у них нет определенной договоренности служить у своих соотечественников. Ни один британский подданный не может хоть с каким-то удовлетворением находиться в услужении в русской семье. Ни один британский ремесленник не может здесь торговать произведениями своих ремесел с уверенностью в спросе или в том, что ему заплатят за то, что он продает, покуда есть спрос. Ни один офицер без весьма особенных преимуществ не может вступить на эту службу без потерь, а те, кто благодаря высочайшим заслугам или рекомендациям сохранят свой ранг или достигнут более высокого, будут вынуждены часто идти на жертвы и выполнять свои обязанности во зло или из коварства тех, кто не желает, чтобы кто-то превосходил их. Разительный пример тому – адмирал Элфинстон. Ни один человек не был столь обласкан, ни один не выполнял столь исключительной службы, ни один человек не был столь коварно выманен из Архипелага в Санкт-Петербург с таким искусством. В Петербурге ему сказали, что против него имеются подозрения, которые следует прояснить; что из Архипелага ожидают ради этого бумаги, и вдруг теперь ему неожиданно дают отставку, не оправдав и не обвинив. Я до сих пор не смог узнать, как столь скорое решение было принято; до болезни великого князя я имел все основания предполагать, что такое едва ли возможно. По моему мнению, его отставка – это самое лучшее, что могло с ним произойти, так как существует множество примеров, при которых подобные дела погрязали в волоките до тех пор, покуда всю историю не оставляли и не забывали». Каменный остров, 26 июля/6 августа 1771 г. (TNA. SP 91/88. Fol. 82 об. – 83 об.).

773

Имеется в виду Левантийская торговая компания (Levant Company, основанная в 1581 г. и существовавшая до 1825 г.), представители торговых домов которой боялись экономических потерь от вмешательства Британии на стороне России в политику Османской империи. До 1825 г. представители компании и являлись дипломатическими представителями Великобритании в Леванте. О потерях британской торговли в это время см.: Anderson M. S. Great Britain and the Russian Fleet, 1769–1770. P. 149; Idem. Great Britain and Russo-Turkish War of 1768–74. P. 39–58; Laidlaw Ch. British in the Levant: Trade and Perceptions of the Ottoman Empire in the Eighteenth Century. London: I. B. Tauris, 2010.

774

О котором Коллегия приняла решение еще 11 июня 1771 г. (МИРФ. Ч. 11. С. 720).

775

Пожизненную пенсию, как считал Элфинстон, ему должны были выплачивать после отставки, а английское жалованье (half-pay) платили всем английским капитанам, которые оказывались без назначения (в запасе). См. статьи соглашения Элфинстона с графом Чернышевым в начале настоящего «Повествования».

776

Примечательно, что со своей стороны на Панина давил лорд Каткарт, давая понять, что в случае неудовлетворения просьб Элфинстона тот, защищаясь, вынужден будет разгласить государственные секреты. Об этом разговоре лорд Каткарт докладывал лорду Саффолку 2 августа/13 августа 1771 г.: «…Я сообщил ему [Панину], что он всегда знает, где меня искать, но что я не могу с ним расстаться, не попросив некоторых разъяснений по поводу дела адмирала Элфинстона. Он протестовал, сказав, что у него не было возможностей препятствовать его отставке. Я сказал ему, что верю, но надеюсь, что он позаботится о том, чтобы Элфинстона допустили попрощаться с императрицей и получить письмо с его публичным оправданием, что предотвратило бы необходимость оправдываться дома и пред всей Европой, что не может произойти без открытия обществу того, что лучше оставить тайным. Он просил меня поговорить с графом [Григорием Григорьевичем] Орловым, не упоминая его [Панина] имя; что Г. Г. Орлов может получить поддержку тогда, когда встанет этот вопрос. Я говорил с графом Орловым и имел удовольствие обнаружить, что он весьма расположен услужить адмиралу Элфинстону, которого, по его словам, почитает очень смелым, честным и доблестным человеком и чья единственная беда заключается в незнании законов России, что и привело к [неверному] поведению и к невозможности ему нести службу с теми, кого он покинул. Об этом я сообщил графу Панину запиской, и время покажет, что они сделают. Я счел, что моя должность не позволяет мне слишком давить на них обоих, говоря о несправедливости и суровости процедуры и последствиях для России, если дело не уладится» (TNA. SP 91/88. Fol. 90–91).

777

Хотя из записей Элфинстона трудно узнать точную дату этой встречи с Н. И. Паниным и последующей аудиенции в Зимнем дворце, весьма вероятно, что речь идет о событиях 13–15 августа (ст. ст.): 15 августа, в понедельник, в день Успенья Богородицы, императрица после службы в придворной церкви в «предопочевальной комнате придворных кавалеров к руке жаловать изволила», на обеде в этот день присутствовал и адмирал Ноулс (КФЖ 1771. С. 283–284).

778

Указом 19 января 1765 г. предписывалось тем, кто, «не бив челом о своих делах прежде в учрежденных на то правительствах, прошения свои подавать будут Самой Ея величеству»: если они имеют чины, «штрафовать за первую подачу вычетом за треть по окладу его годоваго жалованья, за вторый раз арест на месяц, котораго и содержать при команде…». Такое наказание, соответственно, могло ждать и контр-адмирала Элфинстона. Указы 31 мая 1767 г. и 22 августа 1767 г., в сущности, уже без оговорок запрещали подавать просьбы императрице лично «в собственныя руки». Прошения на имя Екатерины II, когда они относились до ее ведома, следовало подавать «особым персонам», то есть секретарям Кабинета Ее величества. Если контр-адмирал все же пожелал бы обратиться к Екатерине II «беспосредственно», как говорили в XVIII в., то ему следовало, согласно Манифесту 14 июня 1763 г., запечатать доношение и написать на пакете «в собственныя [Ее императорского величества] руки», после чего передать этот пакет в одну из канцелярий Кабинета. См.: ПСЗ. Собр. 1-е. Т. 16. № 11606. С. 17–18 (12 июля 1762 г.); ПСЗ. Собр. 1-е. Т. 16. № 11867. С. 303 (14 июня 1763 г.); ПСЗ. Собр. 1-е. Т. 17. № 12316. С. 12–13 (19 января 1765 г.); ПСЗ. Собр. 1-е. Т. 18. № 12903. С. 133–134 (31 мая 1767 г.); ПСЗ. Собр. 1-е. Т. 18. № 12966. С. 334–336 (22 августа 1767 г.). Об этом см. также: Madariaga I. de. Catherine II and the Serfs: A Reconsideration of Some Problems // Slavonic and East European Review. 1974. Vol. 52. № 126 (January). P. 48–50; Марасинова Е. Н. «Закон» и «гражданин» в России второй половины XVIII века: очерки истории общественного сознания. М.: Новое литературное обозрение, 2017. С. 328–329, 387. Выражаем благодарность Е. Ю. Морякову за этот комментарий.

779

Последняя встреча Элфинстона с Екатериной II в дальнейшем обросла «анекдотами», и осенью 1771 г. «Scots Magazine» опубликовал примечательную заметку, сведения из которой позднее перекочевали даже в научную литературу: «Лондон 8 октября [1771 г.]. Мотивы, по которым российская императрица уволила адмирала Элфинстона со своей службы, возможно, объясняются следующим анекдотом, который, по нашему мнению, соответствует действительности. Когда адмирал появился при дворе незадолго до своего увольнения в форме английского капитана, императрица, как слышали, сказала сопровождавшим ее, что настало время для человека, скинувшего ее форму, покинуть и ее службу» (Scots Magazine. 1771. Vol. XXXII. P. 549).

780

Совет при Высочайшем дворе постфактум 8/19 сентября 1771 г. принял решение: «чтобы успокоить его [Элфинстона] и отпустить его отсюда довольным», выдать 5 тысяч рублей и просить А. С. Мусина-Пушкина употребить «свои в пользу его старания» (АГС. Т. 1. С. 376). Вероятно, российский посланник приложил старания, передав новость в газеты. Во всяком случае, в английской прессе было напечатано об этих милостях императрицы: «В письме из Санкт-Петербурга отмечается, что Ее императорское величество весьма удовлетворена службой контр-адмирала Элфинстона и после того, как он получил отставку, оплатила ему все назначенное и дала 1000 фунтов в качестве подарка, а также что его призовые деньги будут выданы ему, когда будет произведено распределение между остальными офицерами» (Derby Mercury. 1771. November 8).

781

Это правило публикации в «Санкт-Петербургских ведомостях» должно было предотвратить отъезд иностранцев, имевших задолженности в России.

782

Примечательно, что среди множества положительных оценок Н. И. Панина современниками встречаются и весьма ядовитые. Французский дипломат М. Д. де Корберон 11 апреля 1778 г. так характеризовал его: «Сибарит по темпераменту и ленивый столько же по своим наклонностям, сколько и по привычке, он старается таким образом вознаградить себя за незначительность своего влияния на ум государыни. Величавый по манере держаться, любезный и учтивый в общении с иностранцами, которых очаровывает при первом знакомстве, он никогда не говорит „нет“, но редко держит данное слово, и если открыто вам ни в чем не противоречит, то и полагаться на его обещания не стоит. Его характеру присуще особое лукавство, но это вовсе не то обдуманное и чудовищное лицемерие, которое было свойственно Мазарини и которое скорее следовало бы назвать двуличием; дипломатичность Панина более тонка: она заключается в обходительности, которая при помощи тысячи приятных мелочей заставляет говорящего с ним о делах забывать, что он имеет дело с первым министром императрицы, упуская таким образом из виду предмет своей миссии и забывая об осторожности, которую следует соблюдать в этой пленительной и опасной беседе». 11 avril 1778. Esquisse rapide de la Cour de Russie, ou Lettre à M. Le Cte. de Vergennes, écrite pendant La Réexpedition d’un Courrier du Cabinet que ce Ministre m’envoia à Petersbourg touchant les affaires de Constantinople (AAE. Mémoires et documents, Russie. Vol. 31. Fol. 243r° (copie du 12 juillet 1787)). Благодарим С. Я. Карпа за данный перевод и указание на оригинал. См. также: Лебедев П. Графы Никита и Петр Панины. (Сер.: Опыт разработки новейшей русской истории по неизданным источникам). СПб.: Д. Е. Кожанчиков, 1863. С. 45–46; здесь же и другие характеристики Н. И. Панина.

783

Внук Александер Фрэнсис Элфинстон добавил к этому: «Я предполагаю, что он должен иметь в виду 5 тыс. рублей, тогда как в это время российское правительство задолжало мне 8 тысяч рублей» (JEP. Box 4. P. 184).

784

Stangate Creek в устье реки Медуэй, рядом с устьем реки Темзы. В британской прессе следили за возвращением Элфинстона, там сообщалось, что 9 ноября 1771 г. Элфинстон еще был в Эльсиноре на пути в Англию (Caledonian Mercury. 1771. December 9), 27 ноября (н. ст.) корабль «Friendship» с Элфинстонами прибыл в Англию (Newcastle Courant. 1771. December 7), наконец, 18 декабря Элфинстон был «милостиво принят» королем в Сент-Джеймсском дворце (Oxford Journal. 1771. December 21).

785

В Англии только в 1753 г. ввели постоянный закон о карантине. Хотя в Санкт-Петербурге чумы не было, но в сентябре 1771 г. чума бушевала в Москве, так что предосторожности английских властей были не напрасными. Замечание Элфинстона «о позднем времени года» указывает на то, что в XVIII в. считали, что чума распространялась в теплое время года или в теплом климате.

786

Как в это время во многих странах Европы, включая Россию, карантин в Британии контролировало государственное казначейство.

787

Как отмечает Джон Букер, во время карантинного срока экипаж корабля оплачивал все расходы, включая гонорар за завершение срока карантина. См.: Booker J. Maritime Quarantine: The British Experience, 1650–1900. Aldershot: Ashgate, 2007.

788

Кейси (Casey), лоцман с «Надежды» (или пинка «Св. Павел»), неоднократно упоминается в повествовании Элфинстона, но он не был оставлен под командой адмирала Спиридова, а отбыл вместе с лордом Эффингемом и другими на бриге «Hazard» 25 декабря 1770 г. (см. выше). В декабре 1771 г. о лоцмане с фрегата «Надежда» Джоне Кейси ходатайствовал перед И. Г. Чернышевым из Лондона сам российский посланник А. С. Мусин-Пушкин, упоминая, что Кейси был ранен при Чесме, что пуля еще не вынута и он служить не может, что находится «в крайней болезни». Мусин-Пушкин считал, что неудовлетворение просьбы Кейси может «поднять здесь в публике не весьма полезные мысли», а потому просил Чернышева о выплате Кейси десяти гиней (РГА ВМФ. Ф. 172. Оп. 1. Д. 157. Л. 21–21 об.).

789

Тауни Пол, исследовавшая систему долгов и кредита в Англии XVIII в., объясняет, что кредиторы обращались к аресту и требованию поручительства перед судебным процессом. Арест даже стал предпочтительным методом (более дешевым, быстрым и надежным) заставить должников выплатить долги. Угроза ареста могла заставить должника расплатиться имуществом, которое при судебном процессе могло не подлежать изъятию. См.: Paul T. The Poverty of Disaster: Debt and Insecurity in Eighteenth Century Britain. Ch. 1 (в печати). Благодарим Тауни за то, что она поделилась рукописью своей монографии.

790

И. Г. Чернышев писал в связи с этим А. С. Мусину-Пушкину в Лондон 2 ноября 1771 г.: «Какия отзывы Элфинстон делать будет, прошу уведомить. Впрочем, бывшее ево поведение во флоте не заслуживало той милости и женероства, с каким отпущен, но сево говорить, конечно, не надобно, буде же он неблагодарности оказал, тогда о всем, уже вам знаемым, уведомлю, в прочем, достоинства храбраго и искуснаго офицера от него отнеть нельзя» (РГА ВМФ. Ф. 172. Оп. 1. Д. 157. Л. 17 об.).

791

Элфинстон ошибался. В 1772 г. А. Г. Орлов в Санкт-Петербурге не появлялся: в конце февраля – начале марта 1772 г. Алексей Орлов предпринял поездку в Рим, где имел переговоры с герцогом Глостером, затем был на Мальте, осень и зиму провел в Архипелаге, и только в августе 1773 г. Орлов вновь отправился в Санкт-Петербург (Россия в Средиземноморье. С. 297–298).

792

В Инструкции, данной Екатериной II Элфинстону, ничего не говорится об особых полномочиях А. Г. Орлова и о данном ему кайзер-флаге. Но в Инструкции сказано: «Мы рекомендуем вам единожды навсегда содержать с графом Орловым частое и точное сношение, дабы вы его мерам по возможности содействовать могли, а особливо по незнанию видов его и положения дел на сухом пути, не предприняли чего оным противнаго и предосудительнаго» (здесь выделено нами. – Перев.).

793

Саффолк Генри Говард, 12‐й граф (Henry Howard, 12th Earl of Suffolk, 5th Earl of Berkshire, 1739–1779), глава палаты лордов и в 1771–1779 гг. государственный секретарь по делам Северной Европы.

794

Джон Элфинстон и Чарльз Ноулс действительно были отпущены в Россию на разных основаниях. Элфинстон получил разрешение отправиться в Россию, оставаясь в Королевском флоте, но в случае с Ноулсом британское правительство было осторожней, опасаясь нарушения своего декларируемого нейтралитета в отношении Османской империи. В собственном докладе Ноулса написано, что он не мог вступить в русскую службу, не покинув английскую, а этого он сначала не хотел делать, так как мог стать главой Британского Адмиралтейства. Когда он позднее обратился к королю за отставкой, он был весьма разочарован, узнав, что, исходя из позиции нейтралитета Британии в войне, разрешения перейти на российскую службу ему не было дано, а потому он лишился своего половинного жалованья и назначения, в общей сложности потеряв около тысячи фунтов в год (National Maritime Museum. LBK/80. Fol. 1). О нужде просить у короля разрешение и о случае Ноулса см.: Александренко В. Н. Русские дипломатические агенты в Лондоне в XVIII в. Ч. 1. С. 305; Ч. 2. С. 183–184.

795

Речь идет об Уильяме Идене (William Eden, 1st Baron Aukland, 1744–1814), который в 1772 г. стал заместителем (under-secretary) лорда Саффолка по делам Северной Европы.

796

Бейзингстоук (Basingstoke) – город в графстве Гэмпшир, ок. 50 миль от Лондона.

797

В дело пришлось вмешаться британскому посланнику в России Роберту Ганнингу: 24 апреля 1773 г. он направил ноту в Коллегию иностранных дел, заявив, что по делу Элфинстона решений по какой-то причине нет; только 14 июля 1773 г. Ганнингу пришло известие от лорда Саффолка, что господин Элфинстон вручил господину Мусину-Пушкину все свои бумаги и русскую корреспонденцию, что лорд Саффолк не может не похвалить то чистосердечие, прямодушие и сдержанность, которую господин Элфинстон выказал в данной ситуации, и надеется, что, когда придет время раздела призовых денег, он не будет обойден. Ганнинг тут же сообщил об этом Коллегии (АВПРИ. Ф. Сношения с Англией. Оп. 35/6. Д. 585. Л. 41–41 об.).

798

Вопрос о третейском суде в это время уже подробно был описан Уильямом Блэкстоуном (Commentaries on the Laws of England. Book 3. Chapter 1).

799

Документы по этим денежным расчетам сохранились. См., например: АВПРИ. Ф. Лондонская миссия. Оп. 36/1. Д. 319 (1773 г.); д. 308 (1772–1773). Из выплаченных 1074 фунтов стерлингов лоцман Джонсон Келли получил 208 фунтов стерлингов, лоцман со «Святослава» Джон Гордон – 105 фунтов, лекарь Роллин – 60 фунтов, вдова покойного Бойда Энн – 95 фунтов, оставшееся было выплачено по требованиям Берда (АВПРИ. Ф. Лондонская миссия. Оп. 36/1. Д. 308. Л. 4 об.).

800

Вероятно, Элфинстон здесь вспоминает, что его прошение (петиция) в Петербурге при целовании руки императрицы было вручено неподобающим путем. См. комментарий выше.

801

В редакции внука Александера Фрэнсиса Элфинстона помещено еще одно письмо к Владимиру Орлову, написанное в это время: «12 ноября 1773 г. Так как я ничего не слышал от Вашего сиятельства в том, что касается Вашего брата, а также ничего о моем прошении, отправленном в Санкт-Петербург, когда Вы уезжали из Англии, это заставляет меня напомнить Вам о Вашем обещании, данном мне, относительно того, что я смогу получить удовлетворение в том, что касается любого рода справедливости и компенсации за мою уязвленную честь и репутацию. Мне сказали, что Ваш брат Алексей был в Санкт-Петербурге, и Вы меня заверили, что он никогда не очернял меня Ее императорскому величеству, да меня бы поразило, если бы он это сделал, покуда я не имел с ним ни малейшего спора или ссоры, хотя в Англии сходятся во мнении, что мое разногласие с ним было причиной [дурного] обращения со мной и моего ухода с российской службы. Поэтому считаю его обязанностью восстановить справедливость. Также трудно понять несправедливость, что офицеры вообще и даже рядовые были отмечены почестями после столь образцовой победы, а что командующий с его сыновьями-офицерами оказался отвергнут и забыт. Таким образом, даруя почести всем прочим во флоте, кроме нас, всей Европе демонстрируют, что мы не были достойны таких почестей. Признательность, кою я имею к Ее императорскому величеству, препятствует тому, чтобы я добивался сам справедливости, публикуя сведения о том, что приключилось со мной, поэтому я надеюсь, что Ваш брат своим вмешательством добьется для меня справедливости и предотвратит то, что я вынужден буду сделать, чтобы открыть глаза императрице. Надеясь вскоре услышать ответ Вашего сиятельства или Вашего брата. Имею честь оставаться и проч. и проч. Джон Элфинстон» (JEP. Box 4. Fol. 192–193).

802

Исходя из указанного расстояния – примерно 1300 км от Санкт-Петербурга – А. Г. Орлов мог находиться в своем имении с. Хреновое (совр. Воронежской области), которое было им получено в награду за Чесму.

803

То, что А. Г. Орлов не написал Элфинстону сам, оскорбило контр-адмирала и заставило сделать эту явно тенденциозную приписку. Между тем А. Г. Орлов, конечно, умел писать, и, хотя многое он диктовал своим секретарям и адъютантам, его многочисленные автографы хорошо известны.

804

Речь идет об Уильяме Фрейзере (William Frazer, умер в 1802 г.), который служил в Министерстве иностранных дел в разных должностях (его послужной список можно увидеть в документах о назначениях в изд.: Office-Holders in Modern Britain / ed. J. C. Sainty. London, 1973. Vol. 2: Officials of the Secretaries of State 1660–1782. Р. 22–58). Примечательно, что его сын Чарльз Генри Фрейзер в 1787–1788 гг. станет секретарем и поверенным в делах британского посольства в Санкт-Петербурге, но это случится уже после смерти Элфинстона.

805

Оукс Ричард (Oakes Richard) – секретарь британского посольства, chargé d’affaires (поверенный в делах) в Санкт-Петербурге в 1776–1778 гг. (Horn D. B. British Diplomatic Representatives 1689–1789. London: Royal Historical Society, 1932. P. 118).

806

Ганнинг Роберт (Robert Gunning, 1731–1816) в ранге чрезвычайного и полномочного министра от Британского двора находился в Санкт-Петербурге с июня 1772 по ноябрь 1776 г. Ему на смену только в 1778 г. в Санкт-Петербург прибыл сэр Джеймс Гаррис (James Harris, 1746–1820), остававшийся при дворе Екатерины II до 1783 г. (см.: Horn D. B. British Diplomatic Representatives 1689–1789. P. 117, 118).

807

В Британии Джон Элфинстон вернулся на службу в чине капитана, британские газеты пророчили ему повышение до контр-адмирала Королевского флота перед отправкой в поход (Caledonian Mercury. 1772. April 13; Manchester Mercury. 1772. April 14), однако этого не произошло.

808

Оригинал письма Джона Элфинстона графу И. Г. Чернышеву от 22 августа 1776 г. сохранился в бумагах Чернышева. В нем Элфинстон выражает надежду на справедливое распределение призов или в качестве эквивалента просит пенсию, как у Ноулса. Он сообщает о том, что его сыновья произведены в лейтенанты: «Старшей Иван – командир шхуны в Новосысканной земле [так переведен Ньюфаундленд], а Самуель – [во]оруженного судна в городе Квебеке» (РГА ВМФ. Ф. 172. Оп. 1. Д. 189. Л. 50–51; перевод на русский л. 52–52 об.).

809

Решение по распределению пожалований Адмиралтейств-коллегия приняла 27 июля 1776 г., но некоторые детали оставались неясными, для чего коллегия предлагала призвать «бывших тогда флагманов, которые случатся быть налицо и некоторых капитанов» (МИРФ. Ч. 12. С. 375–377).

810

London Gazette. 1776. № 11696 (August, 27–31). P. 3.

811

В постановлении Адмиралтейств-коллегии значатся 25 больших и малых судов (МИРФ. Ч. 12. С. 375).

812

По подсчетам Адмиралтейств-коллегии от 27 июля, сумма получалась иная: 364113 руб. 87 ½ коп. (МИРФ. Ч. 12. С. 377).

813

В редакции Александера Фрэнсиса Элфинстона: «Настоящий флаг турецкого командующего капудан-паши вместе с его жезлом были взяты адмиралом Элфинстоном, им доставлены в Санкт-Петербург великому князю, который является верховным адмиралом флота [президентом Адмиралтейств-коллегии]. Таким образом, адмирал Элфинстон должен был быть пожалован за эти регалии. Это „справедливое“ распределение, которым в своем вышеприведенном письме граф Чернышев хвастается и пишет, что он столь любезно организовал его на благо адмирала Элфинстона, тогда как он превосходно был осведомлен, что адмиралу полагалась одна восьмая призовых денег как главнокомандующему, что было санкционировано и одобрено Ее императорским величеством, когда эскадра стояла в Портсмуте» (JEP. Box 4. P. 430).

814

Здесь намек на то, что адмирал Спиридов утратил свой флагманский корабль.

815

Bury House близ Госпорта (на побережье неподалеку от Портсмута), вероятно, стал домом семьи Элфинстона, и корреспонденция последних лет его жизни помечена этим местом. Датировка данного письма основана прежде всего на сохранившейся копии письма Элфинстона о том, что граф Чернышев заплатил ему в 1783 г. сумму в 306 рублей 86 копеек (это, наверное, недоплаченные деньги по выплатам лоцманам и лекарям), но Элфинстон выставил встречное требование на 4677 рублей 52 копейки, включив в него и деньги за проезд из Ливорно в Санкт-Петербург, и столовые деньги, и свою ежегодную «пенсию» (JEP. Box 2. Листы не нумерованы.). В архиве Элфинстона хранятся копии этого и близкого по содержанию следующего письма на имя И. Г. Чернышева. Первое, как указывает Элфинстон, было отправлено через курьера российского посланника в Лондоне И. М. Симолина (Симолин находился в Лондоне с 1779 по 1784 г.). Элфинстон умер в 1785 г., так и не дождавшись пенсии. Эти средства с процентами безуспешно будет пытаться получить из российской казны его внук Александер Фрэнсис в 1820–1830‐х гг.

816

JEP. Box 2. P. 3–17, 376–379.

817

Хау Ричард (Richard Howe, 1st Earl Howe, 1726–1799), лорд, адмирал Британского королевского флота.

818

Об этой известной экспедиции см.: Middleton R. The British Coastal Expeditions to France, 1757–1758 // Journal of the Society for Army Historical Research. 1993. Vol. 71. No. 286. P. 74–92.

819

На самом деле речь идет о событиях 23–24 января (н. ст.) 1761 г. О них много писали в европейской прессе. Только в британских газетах появилось более 30 заметок и статей, в которых капитан Элфинстон описан героем. См., например: Derby Mercury. Friday, January 30, 1761; Derby Mercury. Friday, February 6, 1761; Aberdeen Press and Journal. Monday, February 16, 1761 (здесь опубликовано письмо самого Элфинстона об этом событии); Bath Chronicle and Weekly Gazette. Thursday, February 5, 1761. За свою смелую акцию в середине февраля 1761 г. Д. Элфинстон был представлен королю и милостиво принят в Лондоне (Oxford Journal. Saturday, April 11, 1761). Французский протест на эти действия Элфинстона был также широко известен: Bath Chronicle and Weekly Gazette. Thursday, February 5, 1761.

820

Этот текст был взят А. Элфинстоном из газетной публикации: Caledonian Mercury. Wednesday, February 4, 1761.

821

Газеты отмечают, что жители Гааги, «все иностранные министры» и даже принц Оранский с берега наблюдали этот бой. Но в начале 1761 г. российского министра в Гааге не было, А. Р. Воронцов был назначен туда лишь с октября. Ни в одной газетной публикации также не упоминается о российских свидетелях этого смелого и искусного маневра.

822

Поукок Джордж (Sir George Pocock, 1706–1792), с 1761 г. адмирал Британского флота.

823

Дуглас Джеймс (Sir James Douglas, 1st Baronet, 1703–1787), шотландец, морской офицер Британского флота, адмирал с 1778 г.

824

Кеппел Джордж (Keppel George, 3rd Earl of Albemarle, 1724–1772), британский генерал, более всего известный взятием Гаваны в 1762 г. во время Семилетней войны.

825

Байрон Джон (John Byron, 1723–1786), вице-адмирал Британского флота с 1778 г.

826

д’Эстен Жан-Батист Шарль-Анри Эктор, граф (Jean Baptiste Charles Henri Hector, comte d’Estaing, 1729–1794), французский генерал и адмирал.

827

де Гишен (Luc Urbain de Bouëxic, comte de Guichen, 1712–1790), адмирал, командовал французским флотом в Войне за независимость Американских штатов; прославился в битвах при Уэсане (1778) и при Мартинике (1780).

828

Через десять лет, в 1789 г., на Ямайку будет назначен губернатором друг Д. Элфинстона лорд Томас Говард Эффингем, и 15 ноября 1791 г. Эффингем там и умрет, пережив Джона Элфинстона на пять с половиной лет.

829

К этому времени относится последняя попытка Д. Элфинстона обеспечить себе российскую пенсию (4 июля 1782 г. из своего дома (Bury House близ Госпорта) он написал, вероятно, на имя британского посла Джеймса Гарриса послание о том, что хотел бы, согласно Уставу Петра Великого, получить пенсию в России и готов даже был бы приехать, но ожидает отправки за границу (JEP. Box 2)). Э. Кросс пишет, что Элфинстон просил Джеймса Гарриса ходатайствовать перед князем Потемкиным, но Потемкин счел, что с Элфинстоном уже расплатились сполна. Кросс ссылается на: National Records of Scotland. GD156/69. Letters from James Harris, later Lord Malmesbury, giving details of his efforts to enquire about recipient’s pension and the reason for the nonpayment of it. Petersburgh, 1782 (Cross A. The Elphinstones in Catherine the Great’s Navy // Mariner’s Mirror. 1998. Vol. 84. No. 3. P. 268–277).

830

Об особенностях судов различных типов см., например: Морской энциклопедический словарь. СПб.: Судостроение, 1994; Самойлов К. И. Морской словарь. М.; Л., 1941.

Content

«Русская верность, честь и отвага» Джона Элфинстона Повествование о службе Екатерине II и об Архипелагской экспедиции Российского флота Исследование, перевод с английского и комментарии Елены Смилянской и Юлии Лейкин

ВВЕДЕНИЕ

Исследование

ДЖОН ЭЛФИНСТОН И НАСЛЕДНИКИ ЕГО АРХИВА

ПОВЕСТВОВАНИЕ О ВЗЛЕТЕ И ПАДЕНИИ РОССИЙСКОЙ КАРЬЕРЫ ДЖОНА ЭЛФИНСТОНА

СОБЫТИЯ АРХИПЕЛАГСКОЙ ЭКСПЕДИЦИИ, КАК ИХ УВИДЕЛ ДЖОН ЭЛФИНСТОН

«СВОИ» И «ЧУЖИЕ»: ДРУЗЬЯ И ВРАГИ КОНТР-АДМИРАЛА ДЖОНА ЭЛФИНСТОНА

БРИТАНСКИЙ ОПЫТ ЭЛФИНСТОНА И ЕГО УЧАСТИЕ В ОБНОВЛЕНИИ РОССИЙСКОГО ФЛОТА

КОЛЛЕКЦИЯ ЭЛФИНСТОНОВ В ПРИНСТОНЕ: АРХЕОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА

Русская верность, честь и отвага, представленные в правдивом повествовании контр-адмирала Джона Элфинстона, командовавшего эскадрой кораблей Ее императорского величества и капитана флота Его королевского величества, о российской морской экспедиции 1769 и 1770 годов, составленном из подлинных писем, документов и журналов, с описанием приема, ему оказанного Санкт-Петербургским двором, и всего случившегося с ним, когда он покинул этот двор, сочиненном, чтобы добиться справедливости от Императрицы за его признанную службу, иллюстрированное планами и картами различных морских предприятий и случайного сожжения почти всех османских морских сил, посвященное Ее императорскому величеству императрице всероссийской 1773 год

Приложение АЛЕКСАНДЕР Ф. ЭЛФИНСТОН

ИЛЛЮСТРАЦИИ

ПЕРЕВОД МЕР, ВЕСОВ И ДЕНЕЖНЫХ ЕДИНИЦ

ПЕРЕВОД ТИПОВ МОРСКИХ СУДОВ, УПОМИНАЕМЫХ ЭЛФИНСТОНОМ

СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ

СПИСОК ИСТОЧНИКОВ И ЛИТЕРАТУРЫ

1