Марк Уральский, Генриетта Мондри

Достоевский и евреи

К 200-летию со дня рождения Ф. М. Достоевского

© М. Л. Уральский, Г. Мондри, 2021

© С. Алоэ, Л. Сальмой, предисловие, 2021

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2021

* * *

Предисловие. От табуирования к парадоксальности

В любой науке, тем более гуманитарной, «недосказанность» порождает искажения и очень часто становится почвой для опасных легенд и значимых лакун, мешающих адекватному и полноценному подходу к изучаемым вопросам. При любых (сознательных или неосознанных, добросовестных или тенденциозных) стараниях пренебрегать некоторыми данными/темами или отводить от них взгляд, недосказанность насылает тень на научное исследование. А тень, со временем, может легко превратиться в «темное пятно». Пятно образовывается тогда, когда продолжительная недосказанность принимает характер запрета, «табу».

Борьба против наследия культурного и идеологического запрета требует, с одной стороны, смелости и навыков, а с другой — особенно осторожного и тщательного анализа проблем, связанных с находящимися в тени сюжетами или предметами. Запрет, одним словом, находится на основе несостоявшейся, «заглушенной» дискуссии. К «просветительному» действию против запрета исследователю следует всегда подходить наподобие реставратора, внимательно наблюдающего тусклые наслоения, наложившиеся на «фресковую роспись», для того, чтобы восстановить ее подлинный вид и вернуть его к достоверному историческому контексту.

Борьба с запретными темами представляется еще сложнее в том случае, если они касаются общепризнанных, представительных и «глубокоуважаемых» личностей отечественной культуры. Именно в таких случаях можно ожидать вмешательство некоего инстинкта защиты со стороны соратников «чистоты» своих идолов, ставших символами той или иной национальной «истины». Характерным в этом плане является табу, касающееся отношения Федора Михайловича Достоевского к еврейскому вопросу.

Достоевского знают, читают и почитают во всем мире. Так было полтора века независимо от смены эпох и культур. С появлением на свете его первой повести, писатель оставался неизменно предметом исследований, доходящих порой до самых тонких деталей и нюансов. К тому же Достоевский к концу своей жизни и деятельности уже занял на родине позицию ориентира «русской мысли» и был присвоен себе самыми разнородными идейными и идеологическими направлениями. Не последнюю роль в этом сыграла его публицистика, в особенности «Дневник писателя», в котором писатель непосредственно касался (как бы неохотно) еврейского вопроса и где, как и в «Пушкинской речи», открыто говорил о пресловутой «арийской расе».[1]

Достоевского привлекала и к нему подходила роль «властителя дум» в историческом контексте, в котором готовились эпохальные политические и культурные перемены. Он не просто это чувствовал, он это по-своему «знал», пытаясь раскрывать сильные противоречия, управлявшие как социальными группами, так и индивидами. Уникальное наследие Достоевского заключается, скорее всего, в его неугасаемой способности своими произведениями провоцировать читателей, возбуждать у них гипертрофическое мышление посредством сомнения, парадокса, озарения и спора. Он заставляет читателя зависать над «пропастью».

Беспрецедентная «пронзительность» Достоевского привела к тому, что еще сегодня он глубоко противен тем, кто его страстно не любит. Не все читатели и литературоведы готовы сталкиваться со сложным опытом парадоксальности, касающейся в том числе и биографии писателя. Большое количество исследований о его жизни убеждали читателей в том, что самые важные аспекты его жизни в общем-то хорошо известны и что с ними непосредственно связано толкование его творчества. На самом деле дела обстоят иначе.

Не все было одинаково объективно изучено в биографии и творчестве Достоевского и много элементов из жизни писателя непросто сочетать с его искусством. Кроме того, даже читатели, намеревающиеся узнавать больше о Достоевском, готовы все-таки узнавать только «то», что подходит к уже сформировавшемуся «имиджу» писателя. Поэтому идти против установившихся мнений и предубеждений требует смелости со стороны как биографов, так и литературоведов. Но, если противоречия художника вызывают более или менее естественную, уравновешенную реакцию филологов (ведь широкая публика ими не занимается), то общественная фигура Достоевского, сконструированная посредством публицистики, переписки и воспоминаний современников, поддается своего рода идеологической цензуре сознания с целью сохранить вокруг писателя некую пророческую ауру.

Именно так можно интерпретировать ряд явно запретных тем, о которых редко встречаются отклики в бесчисленных, постоянно появляющихся статьях и книгах о писателе. Среди них выделяется тема отношений Достоевского к евреям и к «еврейскому вопросу», в частности и вопрос антисемитизма, который характеризовал, между прочим, современную ему среду. В этой связи существуют вопросы, на которые попробовали отвечать крайне немногие исследователи, притом они это делали неохотно или же совсем пристрастно: был ли Достоевский антисемитом? Если его можно назвать таковым, то в чем заключался его антисемитизм? Отличался ли он от антисемитизма других его современников (в Российской империи и за рубежом)?

Скудные ответы на эти вопросы предлагались с разных, порой противоположных позиций — для некоторых Достоевский был лютым антисемитом, а для других он был совсем лишен этого свойства. Поэтому подавляющее большинство исследователей оставляло этот вопрос вне поля своего рассмотрения, т. е. умалчивали о существовании самого вопроса, как будто испытывая дискомфорт, риск обострять нежеланные дебаты и «осквернять» фигуру любимого писателя. Усугублению этого запрета помогла «удобная» (в этом плане) идея, что обсуждение этой темы не может быть ни серьезным, ни объективным, ни перспективным. Победила недосказанность, ставшая главной составляющей в упразднении дискуссии о связи Достоевского с еврейским вопросом и о его предполагаемом антисемитизме. Год за годом, как в публицистике, так и в науке такой запрет закреплялся и приобрел форму тоже недосказанного «академического вето».

Следует по этому поводу подчеркнуть элементарный и антропологически неоспоримый факт, что любая форма табу отражает некую незрелость общества и связанный с ней неразрешенный «страх». А страх всегда чреват конфликтами. По этой причине любая попытка нарушить запрет, разоблачить недосказанное, тем более при применении научного метода и отсутствии тенденциозного настроения, — дело мужественное и общественно полезное. Гласность — наилучшее противоядие от страха и с ним связанных латентных конфликтов.

Главная заслуга книги «Достоевский и евреи» Марка Уральского и Генриетты Мондри — мощное и убежденное нарушение запрета, представляющее удачную и перспективную попытку осветить тему-табу при соблюдении научного дискурса. Книга не только раскрывает щекотливые вопросы об антисемитизме Достоевского, но и предоставляет читателям богатый инструментарий для проверки вероятных заключений как в плане документов и реконструкции контекста, так и в плане самого анализа источников в их взаимном сопоставлении. Предложенный авторами анализ относится к разным уровням вопроса — историческому, идейному и философскому, с главной целью привлечения читателей к продуктивной дискуссии, ознакомив их с текстами, которые находятся у истоков предубеждений, «полуправд» и табуирования. Предвзятые мнения и искажения (настоящей или мнимой) идеологии Достоевского распространялись на протяжении полутора столетий в виде «испорченного телефона», т. е. непроверенных, вторичных, аж десятеричных источников. Разоблачение любой «лже-правды» — самое благородное задание науки.

Авторы книги о Достоевском и евреях считались с трудами и мнениями предшествующих исследователей данной темы, ссылаясь на прямые источники: на полное собрание сочинений Ф. М. Достоевского и на широчайший объем документов современников писателя, так или иначе связанных с «еврейским вопросом». Стоит, следовательно, остановиться на методе работы двоих авторов, ибо его специфика поможет читателю оценить некоторую «нестандартность» данного труда и ее, так сказать, «типологию».

Следует предварительно заметить, что авторы составили книгу, работая самостоятельно и параллельно в четко определенном, личном направлении. Объем каждой их двух частей значительно отличается от объема другой.

Писатель-документалист Марк Уральский посвятил свою часть еврейской тематике в публицистике и переписке Достоевского, проанализировав все имевшиеся в его распоряжении тексты на сопоставительном фоне исторических, культурных, философско-политических событий и споров его эпохи. Он реконструировал исторический контекст «еврейского вопроса» в Российской империи как необходимую исходную точку для обоснованного и аргументированного обсуждения высказываний и мнений Достоевского, но также и некоторых ключевых (с данной точки зрения) эпизодов из его биографии.

Филолог Генриетта Мондри обратилась к художественным произведениям Достоевского, используя инструментарий герменевтики, предлагая анализ как персонажей-евреев, как и намеков на еврейскую тему в корпусе его романов, повестей и рассказов.

Следует заметить, что около двух третей книги принадлежит перу Марка Уральского, а страницы Генриетты Мондри выглядят скорее детальным дополнением к главной части ее соавтора. Причина этого явного дисбаланса — структурная. Она связана исключительно с объемом и типологией изучаемого материала.

Дело в том, что «еврейская тема» довольно редко встречается в художественной прозе Достоевского, в то время как она занимает видное место в публицистике и переписке писателя. Тема важна, прежде всего, для реконструкции личности русского корифея и определения его роли в формировании общественного мнения как при его жизни, как и в десятилетия, следующие за его смертью (ср. [VASSENA (I), (II), (III)]). Ввиду указанной структуры книгу можно считать в одно время единым всеобъемлющим трудом и сочетанием двух разных по стилю, объему и задачам эссе. В этом не следует обнаруживать противоречие. Напротив, авторское «двуголосие» действует динамичным фактором, благодаря которому читателю предоставляется возможность рассматривать затронутые вопросы с двух автономно представленных перспектив, которые никак не исключают несовпадающих заключений. Объективная невозможность однозначной оценки некоторых текстов и биографических событий высказывается в несоответствии взглядов двух авторов, хотя, пусть и следуя каждый своей красной нити, культуролог и филолог приходят чаще всего к примерно единым выводам. Этот факт придает убедительности их общим заключениям.

По мнению Марка Уральского, главы, им написанные, принадлежат к жанру «документальной прозы» (нон-фикшн), который пользуется широкой читательской популярностью современной России. В рамках этого жанра появлялись не только издания чисто популяризаторского характера, но и вполне научные оригинальные работы, способные внести новый вклад в исследуемый предмет. В этом отношении настоящая книга отвечает требованиям разнородной аудитории, поскольку исследовательское и публицистическое начала находятся в ней в диалогичной взаимосвязи, а изредка вступают в научный конфликт. В подобном жанре исследовательский элемент сочетается с ясным и живым стилем, ибо среди адресатов находятся не только специалисты-литературоведы, но и широкий круг образованных интеллигентов, для которых органичная реконструкция исторической и биографической среды является прерогативой. В частях книги, написанных Уральским, смесь подходов высказывается более значительно, чем на страницах Мондри, придерживающейся канонической формы филологического дискурса.

Метод Уральского можно назвать «ткань и глосса». «Тканью» является скрупулезное, логично обоснованное накопление документальных данных, свидетельств, сведений, в некоторых местах носящих почти хрестоматийный характер. «Глосса» же состоит из преимущественно кратких авторских комментариев, связующих документальные данные с разъяснением возникающих из них вопросов. Сочетание «ткани» и «глосс» обеспечивает диалог между прошлым и настоящим. В отличие от широко распространенных исторических реконструкций современными идеологами, подход Уральского предотвращает риск анахронизмов, вызываемых применением к событиям прошлого тех оценочных параметров дискурса, понятий и терминов, которые относятся не к изучаемому контексту, а к эпохе данного исследователя.

В книге самые щекотливые идеологические аспекты изучаемых вопросов истолковываются авторами честно и разумно. Читатель может соглашаться или не соглашаться с авторами, но рассказ ведется вне всякой тенденциозности или попытки манипуляции в пользу тех или иных тезисов. Напротив, в ряде случаев подобные попытки прежних исследователей разоблачаются Марком Уральским, независимо от их установок, держась неизменного принципа проверки фактов и сопоставления текстов с контекстом. Именно контекст стал главным объектом анализа Уральским, что положительно отличает его работу от трудов предшествующих исследователей еврейской темы у Достоевского. Подобный «майевтический подход» к теориям, позициям, идеям и толкованиям (самого Достоевского, его современников и потомков) — едва ли не лучшее качество исследовательского метода Уральского.

Стоит еще заметить, что особенно парадоксальный аспект «антисемитизма» заключается в том, что от обвинения в нем пытается отделаться представитель любой культуры, а открытое признание собственного антисемитизма со стороны интеллектуала — редкий случай, относящийся к представителям политического или религиозного экстремизма.

На протяжении давней истории антисемитизма имели место особенно интересные случаи ярых антисемитов, которые (порой искренно этому веря) отрицали свою неприязнь к евреям, вуалируя ее своим «честным» националистическим усердием. Очевидно, в развитой культурной среде антисемитизм никогда не считался достоинством и редки случаи, когда писатель, поэт или филолог афишировали публично подобные взгляды, особенно после «J’accuse…!» («Я обвиняю!») Эмиля Золя в 1898 году. Именно поэтому дело представляется особенно щепетильным, когда подозрение в антисемитизме касается фигуры общенационального масштаба, с которой идентифицируется целая национально-народная группа, а Достоевский для многих является именно эмблемой национальных добродетелей «русского» народа. В этом смысле реакции перед антисемитизмом подобной личности напоминают о реакции перед порнографией — если «нарушение» происходит «публично», то всем инстинктивно хочется отвести глаза, если даже не перенести неприязнь от антисемита к его разоблачителям. Этим тоже объясняется невысказанный, но четкий призыв к умалчиванию неудобной темы. Из этого следует, что, как антисемиты, так и «анти-антисемиты» обычно предпочитают считаться с этим вопросом «за кулисами» или, вообще, сохранить в себе мысли и доводы об этом.

Публично затрагивать тему антисемитизма по отношению к Федору Михайловичу Достоевскому является довольно смелым поступком, особенно если цель исследования не поверхностный эпатаж, а строгое обсуждение вопроса. А подобное обсуждение касается не только понимания предполагаемого антисемитизма великого писателя, но и самой специфики шаблонного русского «жидофобства», которое в России всегда было государственной, политической, бытовой, психологической или религиозной, но никогда сугубо «расисткой» (как это было в фашистских Германии и Италии). Это не поможет, пожалуй, освободить Достоевского от подозрения в антисемитизме, но может объяснить, почему в его текстах встречаются открытые неблагоприятные высказывания в адрес «жидов», в том числе и ссылки на столь болезненное понятие «арийского племени», исключающей одних евреев.

Смелому решению авторов данной книги обратиться к этой теме можно предложить разные объяснения. Во-первых, они являются специалистами по истории русско-еврейских культурных и литературных взаимоотношений. Во-вторых, будучи далеки от бульварного эпатажа или от какой-либо идеологии, они могли без труда придерживаться аналитического подхода, несовместимого ни с упрощенчеством, ни с тенденциозностью. В-третьих, они накопили уникальный по объему материал, касающийся этого вопроса, который, безусловно, позволял им разрушить «круговую поруку» уже установленного «режима умалчивания». Кто-то обязательно должен был это сделать. Книга Уральского и Мондри заполняет пресловутый исследовательский пробел. Но данная книга ценна не только по этой причине, а потому еще, что ее авторы не побоялись затронуть и другую, более скользкую запретную тему, непосредственно связанную с антисемитизмом Достоевского. Речь идет о восприятии творчества и личности русского корифея в среде германского национализма до и после учреждения Третьего Рейха. Подобного рода предмет выглядит по-настоящему одиозным, ибо касается «присвоения» русского писателя сначала теоретиками немецкой «консервативной революции», а затем мелкими и крупными идеологами национал-социализма.

Именно публицистика Достоевского, с которой связана репутация автора как реакционера, юдофоба и «мистического националиста», пусть и в значительно искаженном виде способствовала успеху писателя среди идеологов нацизма. Тем, кто знаком с немецким достоевсковедением, хорошо известны, например, страстная любовь Геббельса к романам Достоевского и манипуляция его именем нацисткой пропагандой на советском фронте во время Великой отечественной войны. Вряд ли об этом можно найти след в фундаментальных российских исследованиях, что отчасти объясняется вышеупомянутым старанием не осквернить образ писателя. Однако «оберегание» образа Достоевского посредством умалчивания или игнорирования — затея наивная, ибо на самом деле он находится выше любого уровня риска, в то время как недосказанность может потенциально становиться своего рода «культурным самовредительством».

В послевоенное советское время табу об историческом развитии антисемитизма в России совсем не подрывалось, а скорее подкреплялось. СССР пропустил важный позыв истории: для подкрепления многонационального государства и созревания самосознания общества он выбрал недосказанность и по поводу еврейской Катастрофы и однозначно отстранился от любой ответственности. Международной пропагандой нацисты стали представляться единственными палачами, хотя целая Европа, включая Россию, так или иначе, носила ответственность за массовое истребление еврейского народа. Парадоксально, одна Германия пошла на «гласность» и как-то, более-менее, смогла считаться со своим «темным пятном». Как известно, уже давно в Германии принято изучать скользкую тематику антисемитизма откровенно и даже болезненно, т. е. с чувством, присущим обществу, желавшего разоблачить свою кровавую ответственность и разработать с ней связанную историческую травму. Одни немцы преднамеренно и усердно старались, не щадя боли, превратить опыт коллективной вины в повод для морального преобразования и созревания.

Исследование отношений культурной политики тоталитарных режимов к творчеству Достоевского отнюдь не второстепенное дело в дискуссии об его роли в антисемитизме. Это исследование тоже связано с моральной ответственностью зрелого общества. Освещение темных страниц в истории восприятия Достоевского соратниками фашизма поможет, между прочим, и рассеять некоторые тучи вокруг славы писателя, ведь идеологическая эксплуатация его имени и его творчества во имя кровавых целей, безусловно, вызвали бы у него самого глубокое чувство отвращения. Это предположение можно аргументировать на основе личной и творческой морали писателя. Все зависит, опять-таки, от добросовестного внимания к контексту их сочинения и их интерпретации.

Дело в том, что у Достоевского действительно можно найти все и всему противоположное. С одной стороны, можно читать его художественные шедевры с филологической точки зрения, а с другой можно произвольно объединить элементы вымысла художника с идеологическими мнениями публициста и с отрывками личной переписки. Никто больше Достоевского не поддается упрощенной или ядовитой манипуляции. Кого-то поражает его милосердие, сочувствие к человеку, склонность к скепсису и неприязнь к злоупотреблению любой власти; иные любят в его произведениях «пророческий дух». Третьи изнемогают от его шаблонных представлений и предпочитают не вникать. Лишь немногие могут сосредоточиться на противоречивом сочетании предполагаемых крайностей в поиске «художественной логики».

В «Бесах» и «Братьях Карамазовых», например, Достоевский предвещал механизмы развития тоталитарного мышления. Интуицией художника он прогнозировал кровавое направление в эволюции классовой борьбы и «идеалов» западного материализма; его публицистика явно указывает на готовность писателя выступить голосом традиционной православной России на общественно-политической арене Российской Империи при Александре II (погибшем, кстати, несколько недель спустя его смерти). Этого было достаточно, чтобы возбудить живой интерес у идеологов реакционных тоталитаризмов, захвативших почти всю Европу в первой половине ХХ века. Между прочим, ситуацию с восприятием Достоевского-политика мастерски резюмировал итальянский славист Витторио Страда:

если весомость сложной политической концепции Достоевского хочется определить не с точки зрения исчерпывания ее комплексной сложности, а лишь с целью определения ее доминантного направления, то говорить о национализме станет возможно. Но этот термин требует в свою очередь бесконечных уточнений, поскольку «русская идея» Достоевского, столь конкретная в политических проявлениях как в России, так и за рубежом, является прежде всего мощным мифом, родившимся не в лоне грубого собственнического провинциализма тривиальных национализмов, а от утопического поиска какого-то ubi con-sistam, т. е. прочного ориентира в ужасном беспорядке современного мира. Парадокс Достоевского-мыслителя и, одновременно, романиста заключается в том, что он, будучи автором самых гениальных разоблачений утопий нашего времени, искал свой приют в архаичной утопии, эмблемой которой являлась православная Россия. А вторичный парадокс в том, что именно в своей обожаемой России Достоевский проанализировал те нигилистические бациллы, которые доведут ее до гибели. Читая романы Достоевского, трудно отделаться от амбивалентного чувства пылкой надежды в реальную и вымышленную Россию, но и отчаянного представления ей предназначенной катастрофы. Разрушая гибельные утопии современности, Достоевский разрушал и собственную спасительную «контр-утопию традиционности» [STRADA. P. IX–X].

Эти слова подсказывают читателю, что нельзя обоснованно заключить, что основной ориентацией политических взглядов Достоевского был национализм, ибо как идейный, так и художественный ракурс его творчества не оправдывают подобного упрощения. Философское наследие Достоевского раскрывает широкую палитру порой расходящихся между собой интерпретаций, каждую из которых можно отчасти аргументировать одним или другим произведением художника или посредством его публицистики или биографических сведений:

гетерогенный и разрывный характер размышлений Достоевского находит подтверждение как в политических событиях из жизни русского писателя, с ее бурным плаванием между скалами царского самодержавия и радикальной интеллигенции, так и в отсутствии прямых его наследников… [VALLE (I). P. 9].

Не только в российском, но и в зарубежном достоевсковедении тоже еще отмечаются недосказанность и своего рода «табулирование» по отношению к еврейской тематике, объяснимые желанием не раскрывать самые черные страницы европейской истории ХХ века. По этой главной причине внимание, выделяемое Уральским восприятию Достоевского, как в среде экстренного немецкого консерватизма, так и в реакционных, антисемитских кругах России и западной Европы, является новейшим, важным вкладом в российское, в том числе, достоевсковедение.

Настоящую потребность в раскрытии этой междисциплинарной тематики показывали лишь несколько отдельных и отрывочных исследований. Пример Италии, в этом смысле, кажется особенно уместным. Можно без преувеличений сказать, что влияние Достоевского было фундаментальным для установления итальянской культуры ХХ века. Оно сказывалось не только в области художественной литературы, но и для развития философского и религиозного мышления с отражением на общественно-политические споры [АЛОЭ].

Итальянское достоевсковедение активно интересовалось различными аспектами творчества писателя и немалое внимание выделялось вопросам, так или иначе связанным с политической концепцией (таким, как социализм, нигилизм, Великий Инквизитор, отношение писателя к католицизму и т. п.). Многое писалось о восприятии творчества Достоевского итальянскими писателями, мыслителями, интеллектуалами, о переводах и изданиях его произведений, об отношении к нему в журналах и в определенных культурных кругах. Оказывается, однако, что до сих пор отсутствуют обстоятельные исследования о восприятии Достоевского в Италии за двадцатилетие фашистского режима, хотя в отдельных трудах авторы указывают на ключевое и постоянное присутствие имени писателя в культурном дискурсе тех лет ([ADAMO], [BASELICA], [SORINA] и др.). Пока предоставлены учеными лишь фрагментарные данные, которые могут, однако, оказаться интересными для сопоставления обстановки в Италии с ситуациями в нацистской Германии и сталинском СССР.

В фашисткой Италии роль культуры сильно отличалась от роли, которую она играла как в Советском Союзе, так и в нацистском Рейхе. В двадцатые годы, в первой фазе своего существования, итальянский фашизм во многом видел модель новорожденного Советского Союза как образец для организации своей культурной политики. Однако только в следующее десятилетие культурная политика фашистской партии полностью дистанцировалась от ориентира на уже явного восточного врага. В общем современные историки фашизма склонны выявить в культурной политике режима Муссолини отсутствие органичной и всеохватывающей концепции [GHINI. P. 13–23]. Культура не была стержнем политики, ее не наделяли общественно-воспитательными функциями, поэтому не звали литераторов на миссию обоснования новой «фашистской» культуры. Сама система цензуры была не столь удушливой, как это происходило в СССР и в Германии. При фашизме главный интерес выделялся массовой культуре с целью не привлечения, а отвлечения от политики, в то время как за культурными элитами признавалась относительное право на свободе слова во всем том, что не имело прямого отношения к идеологическим постулатам режима.

В первое десятилетие фашисткой Италии распространение русской и даже советской литературы не только не встречало особых препятствий, но и росло стремительно; так продолжалось до середины 30-х годов, когда все изменилось в связи с антисоветской (и в целом, ксенофобской) националистской пропагандой; цензура стала заметно проявляться лишь в те годы, допуская минимальное количество публикаций, связанных с Россией (не раз арестовывались уже изданные тиражи) [RE. P. 74].

В этом контексте, среди русских авторов имя Достоевского занимает первое место по количеству изданий и цитат в статьях [SORINA]: его произведения многократно переводились для крупных и мелких издательств, его тиражи были самыми значительными, писателю посвящались статьи в журналах и газетах, на него ссылались не только литераторы, но и философы и журналисты. Роль Достоевского-мыслителя никак не уступала его успеху романиста — именно в те годы издавались впервые в итальянском переводе не только художественные произведения, но и «Дневник писателя», письма и отдельные публицистические произведения. Они вызывали отзывы и рецензии.

Политические взгляды Достоевского, таким образом, могли получать довольно широкое распространение в итальянском обществе, хотя самого Достоевского не причисляли к корифеям фашисткой реакционной и антикоммунистической «революции» так, как это происходило в те же годы в Германии. Вероятно, на восприятие писателя как пророка христианского гуманизма, а не как представителя реакционного националиста, повлияли католическая среда вместе с авторитетными оценками Н. Бердяева и, в особенности, Вячеслава Иванова, проживающего тогда в Риме, активно участвовавшего в деятельности итальянской интеллигенции. Именно в тридцатые годы, между прочим, Луиджи Парейсон, один из самых известных представителей итальянского экзистенциализма, начинал свое долголетнее исследование о философском начале художественного наследия Достоевского. Это способствовало тому, что философско-христианское веяние его романов стало доминантным элементом в итальянских отзывах о русском писателе.

В этом процессе, фашистский режим не играл непосредственной роли. Двое главных представителей официальной культуры той эпохи, т. е. фашист Джованни Джентиле и не-фашист Бенедетто Кроче, в общем недооценивали как Достоевского, так и русскую словесность. Кроче явно не понимал и не принимал творчества Достоевского, причисляя его к литературному направлению итальянского реализма («веризма») или французского натурализма конца XIX века (ср. [ADAMO. P. 89]). Более проницательным оказался подход Джентиле, ставшего настоящим основоположником культурной политики фашизма. Признание им первостепенного значения творчества Достоевского (и русской литературы) стало проявляться после 1932 г., когда его назначили главным редактором флорентийского издательства «Сансони». В издательскую программу Джентиле внес публикацию главных романов Достоевского и фундаментальной «Истории русской литературы» Этторе Ло Гатто [VITTORIA. P. 197].[2]

Однако и в основном, неотвратимое проникновение Достоевского в глубину итальянской культуры следует приписать интеллектуалам и писателям, далеким от фашисткой идеологии, или ее активным оппонентам (таким, к примеру, как Пьеро Гобетти, Леоне [Лев] Гинцбург, Альберто Моравиа). Профашисткие же интеллектуалы стремились объявлять самодостаточность «италийского духа», отрицая потребность в любом взаимоотношении с «чужими» культурами, тем более с «чумовой» культурой большевистской России. Характерны в этом отношении демонстративные высказывания тогда воинствующего писателя-фашиста Курцио Малапарте, такими словами охарактеризовавшего Достоевского: «одержимый эпилептик, я его не знаю» (а Толстого — «старик, который решил умереть в третьеклассном зале ожидания на маленькой станции России»). Малапарте считал вообще, что «нельзя читать не-латинских писателей», что это «бесполезно и вредно» [LAGARDE. P. 84–85]. В те времена он на самом деле уже очень хорошо знал Россию и ценил русскую литературу, но придерживался куражного и провокационного подхода «революционных» фашистов, унаследованного от «правых авангардов», в первую очередь от итальянского футуризма.[3]

В тридцатые годы все-таки встречались в Италии попытки «фашистизации» Достоевского,[4] но фигура русского писателя оказывалась, по всей видимости, слишком глубокой, сложной и потенциально «опасной», чтобы она была канонизирована на культурном поприще тоталитарной Италии.[5] Об этом пишет Серджия Адамо, тщательно изучившая восприятие Достоевского в итальянских журналах того времени:

Фашистское государство <в 30-е годы> нуждалось в органической культуре, способной принимать в любом виде общеполитический облик <…>, способной выражать единое и всеохватывающее фашистское мировоззрение <…>. Непременное приближение к Достоевскому происходило на основе такого предопределенного контекста, при предварительном понижении степени той проблематичности, которая стала постепенно проявляться в течение 20-х годов. Оно основывалось на систематическом вытеснении самых проблематичных интерпретаций ХХ века <…> итак почти полностью застыло внимание периодических изданий к русскому писателю <…>. Операция нейтрализации в отношении Достоевского была особенно тонкой — русского писателя заставили воплотить основные позывы фашистской пропаганды и одновременно его отстранили как от предварительных средств создания консенсуса, так и от наиболее оживленных культурных веяний <…>. На этих основах, Достоевского наделили одновременно функцией сторонника бюрократизированной государственной религиозности, нацеленной на империалистское первенство, и разоблачителя истинной природы большевизма. Концепция Достоевского о русско-православном примате могла становиться моделью для империалистической миссии фашизма [ADAMO. P. 193–195].

Сближение режима Муссолини с гитлеровской Германией во второй половине тридцатых годов привело к заимствованию многих поведенческих черт общественно-политического характера у мощного союзника. Это привело к обострению этно-национальной коннотации итальянского национализма и так наз. «империализма с цивилизационной целью». Речь идет в первую очередь о возникновении и быстром распространении еврейской темы, до того момента почти отсутствующей в итальянских общественных дебатах. Неслучайной является, в сентябре 1938 г., в соответствии с появлением в Италии антиеврейских «законов о расе», публикация анонимной статьи под громким заглавием «Русская (еврейская) революция и пророчество Достоевского». Она появилась в венецианской газете «Gazzetta di Venezia» и ссылалась на авторитет Достоевского, настаивая на пагубную роль евреев в мировой экономике [GAZZETTA]. До того момента лишь один раз антисемитские высказывания Достоевского прозвучали в итальянской прессе: в фашистском культовом журнале «Il Selvaggio» («Дикарь»), опубликовавший в 1927 году перевод отрывка из статьи «Дневника Писателя» («Status in statu») [SELVAGGIO].

В итальянском общественном дискурсе и раньше затрагивалась связь между еврейским вопросом и большевистской революцией, но спор был количественно и качественно гораздо спокойнее, чем это происходило во многих других странах. В любом случае творчество Достоевского не занимало такой ключевой роли, как пресловутые «Протоколы Сионских мудрецов», имевшие в Италии тоже заметное распространение [DE MICHELIS (I), (II)], [CIFARIELLO]).

Это детальное, но все-таки синтетическое отступление из истории фашистской Италии свидетельствует о том, насколько важной являлась и продолжает являться фигура Достоевского за границами России. Гораздо больше Пушкина (известного на западе лишь элитам) именно Достоевский является главной эмблемой русской культуры за рубежом. Его произведения использовались неустанно для манипуляции и мистификации (предполагаемого) его мышления, притом в совершенно разные, порой противоположные направления. Этот немаловажный факт указывает, с одной стороны, на необходимость заполнить — на основе текстов, документов, писем, воспоминаний — лакуны, продиктованные недосказанностью; с другой стороны, он говорит и об ответственности и трудностях тех, кто решается писать об отношениях Достоевского к евреям. Эти сугубо исследовательские сложности проявляются в немногих предыдущих попытках анализа этой тематики.

До настоящей книги немногие публикации пытались вызвать интерес к щепетильной теме «Достоевский и евреи» и, фактически, никто еще не сумел обосновать научную дискуссию. Среди этих публикаций, многим известна книга Дэвида И. Гольдштейна «Достоевский и евреи», опубликованная впервые в Париже в 1976, переведенная на английский (с предисловием знаменитого биографа Достоевского Джосефа Франка) и на сербский языки.

В своем предисловии к сербскому переводу книги Гольдштейна Миодраг Радович пишет, что «в принципе, антропология героев Достоевского артикулируется этично, а не этнично» [RADOVIC. S. 12]; в этих словах заключается имплицитная критика Гольдштейну, направлявшему свой взгляд на те места произведений Достовского, где мелькает еврейская тема. Он тщательно их просмотрел тематически, но в целом недооценивал их соотношения с историко-общественным контекстом. В результате анализ, проведенный Гольдштейном, вызывает фундаментальное сомнение о том, не преувеличил ли автор значение еврейского вопроса в глобальной концепции Достоевского.

Еще более обстоятельную критику книги Гольдшейна обнаруживается в предисловии Франка к американскому изданию. Однако, именно на этих кратких страницах знаменитого достоевсковеда впервые открыто ставится капитальный вопрос о «двух Достоевских», т. е. о возможности трактовать писателя-художника и публициста-человека совершенно отдельно друг от друга [FRANK. P. IX–XV]). Гольдштейн предусмотрел этот подход, но его озвучил сам Франк, раскрывая таким образом эксплицитно самый значительный «узел» эпистемологической дискуссии об изучении разнородных произведений и текстов Достоевского.

Марк Уральский и Генриетта Мондри в своем подходе к еврейской тематике внимательно считались с предыдущим опытом как Давида Гольдштейна, так и иных предшественников. Их понимание рискованности одностороннего взгляда позволило им подойти к столь острому вопросу с беспристрастием научных исследователей. В книге «Достоевский и евреи» поражает детальнейшее изучение исторических материалов, которое предотвратило их от погрешностей инициатора. Это отнюдь не означает, что читатель новой монографии не будет сталкиваться при чтении со спорными местами. Напротив, именно разносторонний характер «расследований» сопровождается у авторов прекрасным сознанием о разнице между «данными» и «мнениями». Уральский, к примеру, решился обрисовать подробный психологический портрет Достоевского, исходя из свидетельств и биографических данных о нем. Подобная операция не лишена рисков, потому что автор неизбежно идет по лезвию ножа между научнодоказуемыми фактами и субъективной интерпретацией. Самому читателю предоставляется решить, насколько предложенный портрет Достоевского представляется убедительным или спорным. Каким бы ни оказалось мнение читателя, портрет писателя, созданный Уральским, представляется живым и интересным именно в плане соприкосновения с «реальным человеком» Достоевским. Обнаруживаются и другие моменты, когда дух публициста берет верх над сугубо научным дискурсом — некоторые ноты полемичности и личной вовлеченности становятся почти неизбежными перед столь болезненной темой. Но это бывает лишь изредка и даже оживляет чтение, подтверждая соответствие книги жанру «документальной нон-фикшн» без претензий на безукоризненное «безличие» академического стиля (не всегда, кстати, присущее исследованиям «гуманитариев»).

Парадоксальным образом, именно благодаря трезвости обоих авторов и избранному ими методу работы, хочется признать за ними некоторое право намеренно «вступать в арену споров». На наш взгляд подобное, принципиально сложное сочетание исследовательского и критического подходов авторам удалось. Поскольку в книге спорность высказывается честно и в неизменном сопровождении логично разработанных аргументов, то «борьба» рассуждений не ведет в беспорядок, а способствует раскрытию или разрешению важных запутанных «узлов».

Нельзя согласиться с Марком Уральским лишь в неоднократном выражении скептического отношения к российскому современному достоевсковедению в целом. По мнению автора, казалось бы, сегодняшние исследователи творчества Достоевского в России принимают априорную позицию апологетов патриотических и православных взглядов писателя. Так обстоят дела в некоторых случаях, реже у текстогов и филологов. На самом деле в трудах российских достоевсковедов обнаруживаются разные направления — светские и религиозные, православные и не православные, философские и политические, притом не всегда выбранное направление становится «тенденцией».

Для современного российского достоевсковедения высокого профиля не характерны модные «околоцерковные» толкования творчества писателя (часто эфемерные, ибо основанные на недостаточно глубоких знаниях в области богословия); скорее замечается в них внимание к текстологическим вопросам, к рукописным источникам, к источниковедению (нередко при использовании новой технологии). Обобщающий взгляд Уральского объясняется тем, что он имеет в виду не «науку», а немалое количество псевдонаучных, поверхностных или явно конъюнктурных публикаций, тенденциозно направленных на прославление Достоевского как главного кумира русского православия. Неприязнь к подобной лженауке — небезосновательна, но необходимо отдать должное самым серьезным российским исследователям, что наука о Достоевском в России не отстает (впрочем, сам Уральский имплицитно это признает, ссылаясь на значительное количество ценных академических исследований).

Подходя к заключению, стоит вернуться к особенности этой книги, способной вызвать чувство благодарности. Речь идет о вышеуказанном «двуголосье» или, лучше сказать, «многоголосье». Двое авторов работали самостоятельно, обмениваясь информацией и мнениями, но не подчинялись к единой, монологической концепции. Это становится большим «плюсом» их труда, который, вопреки всей тенденции нашей эпохи, умеет разыскивать и разъяснять тонкости, больше чем подавать просторные «полуфабрикатные» ответы. Благодаря многоголосью, в этой книге читатель не найдет на поставленные вопросы однозначного, окончательного и безоговорочного ответа. В этом заключается безусловная заслуга монографии, отражающей глубокое родство с наукой, ведь настоящая наука занимается не «правдой» или «истиной», а разоблачением ошибок, лакун, противоречий и (все чаще и чаще распространенной) явной неправды.

Мнения Уральского и Мондри насчет отношений Достоевского к евреям и еврейскому вопросу, насчет уровня его знаний о еврейской и иудейской культуре не во всем сходятся, а в чем-то даже сильно расходятся. Читателям предоставляется задача раскрывать эти ценнейшие места и переживать то состояние парадоксальности, к которому их приучило само творчество Достоевского.

Как все парадоксы, связанные с Достоевским и им самим умышленно инициированные, чтение этой книги предусматривает умственную зарядку и действует противоядием от тривиальной однолинейной «правды», неизбежно закрепляющей то самое манихейство, против которого самый тонкий и дерзкий русский гений воздвигнул свою мощную художественную крепость. Мир Достоевского был создан в «подземной вселенной» человеческой психики; этот мир является неэвклидовым пространством, в котором «дважды два — пять — премилая иногда вещица». В том-то и дело, что иногда, ибо все, в многомерной вселенной Достоевского, относится к латентной возможности быть не так, как кажется (или… хочется).

Еще раз, но гораздо глубже данная книга раскрывает вопрос о ценнейшей двойственности наследия Достоевского, о вопросе несоответствия художественного и публицистического корпусов его текстов. Еще раз ставится здесь спорный вопрос о том, насколько можно отличить великого художника от историко-общественной фигуры или тонкого и великодушного аналитика меандров человеческой психики от русофила, явно не лишенного юдофобских предубеждений. Ответ останется столь же открытым, как и сам вопрос. А в этом, все же парадоксально, Достоевский походит на ученого раввина, способного терпеливо разыскивать в Торе все новые и новые вопросы и покорно считаться с очень вероятным отсутствием окончательного, человеческого ответа.

Стефано Алоэ и Лаура Сальмон

Италия, март 2021 года

Вступление

Настоящая книга является очередной из многотомной серии произведений авторов, раскрывающих одну из ярких страниц русской культуры — полувековую историю взаимоотношений классиков русской литературы с еврейством. За последние двадцать лет из под пера Марка Уральского и Генриетты Мондри вышли в свет следующие книги: «Бунин и евреи», «Горький и евреи» (2018), «Марк Алданов: писатель, общественный деятель и джентльмен русской эмиграции (2019), «Чехов и евреи», «Лев Толстой и евреи» (2020) [УРАЛ (I–V)], «Писатели-народники и евреи. Г. И. Успенский и В. Г. Короленко (по следам «Двести лет вместе»)» (2005) [МОНДРИ (I)] и «Василий Розанов и евреи» (2000) [КУРГ-МОНДРИ]. Логическим продолжением этой тематики является книга «Достоевский и евреи», поскольку именно эпоха российской истории, на которую приходится жизнь и деятельность Достоевского»: конец 1850-х — начало 1880-х годов, относится ко времени начала тесных контактов между представителями русского и еврейского культурных сообществ. Эти годы отмечены появлением на русской культурной сцене литераторов, художников и музыкантов еврейского происхождения и одновременно возникновением непрерывного русско-еврейского дискурса, по поводу которого Василий Васильевич Розанов, характеризуя его как «спор», писал (В. В. Розанов — М. О. Гершензону, ок. 14 января 1913):

Вообще «спор» евреев и русских или «дружба» евреев и русских — вещь неоконченная и, я думаю, — бесконечная [ПЕРЕП: РОЗ-ГЕР. С. 238].

В приложении к Достоевскому, как, впрочем, и самому В. В. Розанову, это замечание имеет особое «наполнение», предполагающее разъяснения, уточнения, а значит и особого рода оценочное отношение — «позицию» или угол зрения. По этой причине вопрос об отношении Достоевского к евреям в научном достоевсковедении, как никакой другой, сильно идеологизирован. При его рассмотрении необходимо обращать особое внимание на соблюдение «принцип Вебера»[6], постулирующего обязательность строгого разграничения между исследованием фактов, с одной стороны, и оценочными суждениями — с другой. Именно такой подход и был выбран нами как методологическая основа для написания данной книги

Поскольку свое отношение к евреям, еврейству в целом и «еврейскому вопросу» в России в частности Достоевский высказывал лишь в письмах и публицистических статьях, его замечания долгое время привлекали внимание исключительно русских читателей, мыслителей и историков литературы. В СССР, начиная с 1930-х годов еврейская проблематика была полностью выведена из исследовательского поля научного достоевсковедения. На Западе же серьезный интерес к ней возник — во многом как результат симпатии к Достоевскому нацистов и трагедии Холокоста, в 70-х годах прошлого века. Начало полемическому дискурсу положил выход в свет англоязычной версии книги Дэвида Гольдштейна «Достоевский и евреи» [GOLDSTEIN] в 1981 г.

Поскольку тема отношения Ф. М. Достоевского к евреям и еврейству до сих пор является актуальной, авторами особое внимание уделено истории вопроса, ее аналитическому осмыслению и иллюстрации различных точек зрения.

Главы I–VIII настоящей книги полностью написаны Марком Уральским, главы IX–XI — филологом-славистом, профессором Генриеттой Мондри.

Авторы выражают свою искрению признательность профессорам Барри Шерру (Чикаго) и Анжею де Лазари (Познань), которые взяли на себя труд прочесть манускрипт и сделали ценные замечания, а также Андрею Тесля (Калининград) и профессору Михаэлю Р. Катцу (Миддлбери) за их консультации по отдельным вопросам.

Глава I. Парадоксы и антиномии Федора Достоевского

В человеке могут ужиться с благородством всякие мерзости.

Н. Н. Страхов — Л. Н. Толстому,

26 ноября 1883 г.

Раз акты воли человека эмпирически обусловлены и необходимы, то человек за них ответственности не несет. Но поскольку нам кажется, что эти акты воли определены идеями разума, которые ничем не обусловлены, а являются «свободной причинностью», постольку мы возлагаем на человека ответственность за его поступки. На этой мнимой свободной причинности, на этом «кажется» основывается ответственность за поступки. Человек ни в чем не виноват, но нам кажется, что он виноват — потому-то он для нас и есть виноватый.

Голосовкер Я. Э.

Достоевский и Кант

Мой дорогой муж <…> представлял собою идеал человека! Все высшие нравственные и духовные качества, которые украшают человека, проявлялись в нем в самой высокой степени. Он был добр, великодушен, милосерд, справедлив, бескорыстен, деликатен, сострадателен — как никто!

Достоевская А. Г.

Воспоминания

Федор Михайлович Достоевский — самый противоречивый, выпадающий из репрезентативной галереи «великих русских писателей» классик. В первую очередь, это утверждение касается одного из знаковых качеств его художественной прозы — ее семантической парадоксальности. Парадокс[7] в произведениях Достоевского, будь то роман, повесть или же очерк, выступает как литературный прием, посредством которого писатель вводит новые смысловые акценты, соединяя их с привычным для читателя «старым» содержанием. Противоречие (антиномия), содержащееся в парадоксе, актуализирует старое знание, «остраняет»[8] новую идею и вовлекает читателя в орбиту сознания героя. Понятие парадокса и парадоксального впервые вводятся Достоевским в статье «Г-н — бов и вопрос об искусстве» (1861) для характеристики идей радикального критика Николая Добролюбова, которые, как он справедливо отмечал, «часто бывают парадоксальны», затем мы встречаем их в «Записках из Мертвого дома» (1862), «Записках из подполья» (1864) и, наконец, в главке «Парадоксалист» «Дневника писателя» за 1876 г. Его герои-парадоксалисты — это всегда мечтатели, которые живут в сфере мысли. Их парадокс — «приключения сознания»; т. о. они провоцируют читателя осознать собственную позицию по отношению к сфере идей, являющихся выражением их, как героев данного литературного произведения, сокровенных субъективных мнений[9]. Парадоксальность в частности — непременный атрибут такого типа личности в человеческом общежитии, как чудак. По убеждению Достоевского, которое он декларирует «От автора» в начале романа «Братья Карамазовы»:

чудак «не всегда» частность и обособление, а напротив, бывает так, что он-то, пожалуй, и носит в себе иной раз сердцевину целого, а остальные люди его эпохи — все, каким-нибудь наплывным ветром, на время почему-то от него оторвались… [ДФМ-ПСС. Т. 14. С. 5].

В силу своей противоречивости, фантастичности, а подчас и нелепости парадоксальными выглядят многочисленные высказывания Достоевского в его письмах, черновых записях и полемических статьях «Дневника писателя». Касается это и обсуждавшейся Достоевским «еврейской темы», интерес к которой у него был не случайным, а идейно мотивированным.

Парадокс, парадоксалист[10] и производные от них определения, столь часто прикладывающееся Достоевским к сфере идей или форме умствования той или иной персоны, справедливы и в отношении его самого, как характеристики, которые, формируют взгляды и психофизический портрет его личности. В этом качестве они доминируют также в оценке биографии Достоевского и его художественной прозы — причем как со стороны современников, так и последующих поколений читателей, мыслителей и ученых-достоевсковедов [ЦАЦЕНКИНА], [ВОЛГИН], [До-ФМВП].

При анализе философских подтекстов в беллетристике Достоевского исследователи особо выделяют в них ситуации, в которых противоречащие друг другу высказывания об одном и том же объекте имеют логически равноправное обоснование, а от оценки их истинности или ложности автор уклоняется, как бы предоставляя это делать читателю. Но и читатель не в силах это сделать, поскольку каждое его умозаключение касательно такого рода сентенций приводит к взаимоисключающим выводам, которые нельзя отнести ни к истинным, ни к ложным. Таким образом, речь идет об антиномиях[11] — философских понятиях учения Иммануила Канта о неразрешимых противоречиях чистого разума, которые он развил в своем одноименном труде [КАНТ].

Знаком ли был Достоевский с «Критикой чистого разума» — с антиномиями Канта, или он вполне самостоятельно поставил те же вопросы, что и Кант, и независимо от доводов и противодоводов Канта ответил на них в романе «Братья Карамазовы»? На это ответ будет дан не антиномический. Достоевский не только был знаком с антитетикой[12]«Критики чистого разума», но и продумал ее[13]. Более того, отчасти сообразуясь с ней, он развивал свои доводы в драматических ситуациях романа. Более того, он сделал Канта, или вернее антитезис его антиномий, символом всего того, против чего он боролся (и в себе мыслитель. Более того, он сам вступил в поединок с Кантом-антитезисом, не брезгая никаким оружием: ни сарказмом, ни риторикой, ни внушением, ни диалектической казуистикой, создавая в этой борьбе гениальные трагедии и фарсы, какими являются главы романа. Читателю незачем даже прибегать к изучению биографии писателя, чтобы убедиться в его знакомстве с Кантом. Текст романа и текст «Критики чистого разума» — здесь свидетели достоверные. Если полагать, что — по Канту, — речь в тезисе антиномий идет о «краеугольных камнях» морали и религии, а в антитезисе о «краеугольных камнях» науки, то о тех же «краеугольных камнях» идет речь и в романе. Стоит только вывести первые две антиномии из космологического плана науки и перевести все положения антиномий на язык морали и религии, чтобы полное совпадение стало очевидным [ГОЛОСКОВЕР С. 37–38], см. также [КАПЕЦ-ШИШХОВА].

Такого рода мыслительные конструкции в прозе Достоевского, имеющие отношении к еврейским персонажам, будут проанализированы отдельно в последней главе нашей книги. Когда же нас интересует не беллетристика, а публицистика Достоевского, главным образом его статьи по «еврейскому вопросу», то рассматриваемые тексты оказываются «площе» и проще. В отличие от художественных текстов, в них нет той многослойности, что позволяет говорить о глубинном или герменевтическом прочтении. Кроме того, горячая пафосность и провокативная актуальность публицистических текстов Достоевского — эта, образно говоря, «активная поверхность», закрывает и затрудняет проникновение вглубь, на те уровни его мысли, где антиномически сталкиваются и пересекаются самые разные субъективные значения. Известный русский мыслитель и литературный критик Федор Степун писал по этому поводу:

Достоевский был не только художником, но и очень страстным, горячим, на все отзывающимся публицистом <…>. Казалось бы, поэтому, что в публицистике Достоевского и надо искать его миросозерцание. Но <…> всякая публицистика, как форма творчества, не может, как бы талантлив не был публицист, дышать на той высоте, на которой дышит художественное произведение. Как не блестящ и умен «Дневник писателя», он все же не дает нам того, что дают «Идиот», «Бесы», «Подросток» и «Братья Карамазовы». Вражда к католичеству слышится, конечно, и в «Легенде о Великом инквизиторе», но это не помешало «Легенде» вырасти в одно из самых значительных художественных произведений, рядом с которым так неприятно кустарно звучат рассуждения о том, что коммунизм победит в Европе лишь тогда, когда свергнутый буржуазией со своего престола Папа возглавит коммунистическую революцию.

Не иначе обстоит дело и с национализмом Достоевского. Как ни ложно и опасно убеждение Шатова, что вера в сверхнационального Бога неизбежно ведет за собой духовную смерть народа, оно все же неизмеримо выше публицистического силлогизма: второе пришествие должно произойти в Палестине, но одновременно и в последней христианской стране Европы, которую «Царь небесный исходил, благословляя». Из этого следует, что Палестина должна стать нашей.

Этих двух примеров достаточно, чтобы убедиться в том, до чего опасно превращать публициста Достоевского в истолкователя его миросозерцания. На этом пути можно легко снизить и исказить его глубокие мысли [СТЕПУН].

Уже само происхождение Федора Достоевского по отцовской линии представляется — в свете манифестируемых им русского национализма, истового православия (sic!) и полонофобии — достаточно необычным для «корневого» русского человека. Отец будущего великого русского писателя Михаил Андреевич Достоевский происходил из униатского духовенства. Ныне реконструировано генеалогическое древо рода Достоевских, согласно которому родоначальником фамилии

является Данило (Данилей) Иванович Иртищ (Ртищевич, Иртищевич, Артищевич), боярин Пинского князя Федора Ивановича Ярославича… 6 октября 1506 года князь Пинский… пожаловал своему боярину Даниле Ивановичу Иртищевичу несколько имений, в том числе “Достоев”, расположенный к северо-востоку от Пинска, между реками Пиной и Яцольдой, на границе бывшего Кобринского уезда [САРАСКИНА (II)].

С 1320 г. Пинск, как и все Полесье[14] вошел в состав Великого княжества Литовского, а с 1569–1793 гг. входил в состав Речи Посполитой, после второго раздела которой отошел вместе со всей Восточной Польшей к Российской империи. Впоследствии шляхтичи Достоевские[15] переселились в Малороссию, где перешли в духовное сословие. Михаил Андреевич Достоевский — отец будущего писателя, родился в Малороссии (село Войтовцы Подольской губернии) в семье священника-униата. В 1802 г. он был определен в православную духовную семинарию, а в 1809 г. отправлен, по окончании класса риторики, в московское отделение Медико-хирургической академии на казенное содержание. В августе 1812 г. Михаил Андреевич был командирован в военный госпиталь, с 1813 г. служил в Бородинском пехотном полку, в 1816 г. был удостоен звания штаб-лекаря, в 1819 г. переведен ординатором в Московский военный госпиталь, в январе 1821 г. после увольнения в декабре 1820 г. из военной службы, определен в Московскую больницу для бедных на должность «лекаря при отделении приходящих больных женск<ого> пола».

Таким образом, великий русский писатель Федор Михайлович Достоевский

был исторически молодым гражданином России. Только одно поколение отделяло его от предков, живших на территории соседнего государства, в перекрестье наречий и вер. Болезненно обостренное отношение к Польше, вдохновенная защита вселенской миссии православия, глубокое недоверие к намерениям римской курии… Все это, помимо прочего, могло быть еще и следствием «отказа от наследства» — тем более мучительного, чем глубже переплелись старые и новые корни… [ВОЛГИН (I). С. 43].

Хотя сам Достоевский явно не имел точного представления об истории своего рода, поляки, отбывавшие каторгу вместе с ним в Омском остроге, полагали, что демонстрируемая их товарищем по несчастью полонофобия, отчасти связана с его польским происхождением [ТОКАРЖЕВСКИЙ], [МАЛЬЦЕВ].

Мать Ф. М. Достоевского — Мария Федоровна (урожд. Нечаева; 1800–1837) являлась дочерью московского купца 3-й гильдии.

На Машу Нечаеву большое культурное влияние оказывала разночинная[16] интеллигентная среда ее матери Варвары Михайловны Котельницкой, отец которой служил корректором в Московской духовной типографии еще во времена знаменитого Н. И. Новикова. Во всяком случае Мария Федоровна была не чужда поэзии, любила музыку, да и сама была достаточно музыкальна, зачитывалась романами[17].

Итак, будущий великий русский писатель родился в разночинной семье, имеющей потомственные — по отцовской линии, корневые связи с униатской церковью[18] и приказавшей к тому времени долго жить Речью Посполитой. Достоевские стали дворянским родом, записанным в третью часть родословной книги московского потомственного дворянства только в 1828 г., когда Федору Михайловичу было неполных семь лет. Это позволило Достоевскому-отцу приобрести пару имений и, выйдя после кончины жены в отставку, стать в одном из них помещиком.

Знаменитые русские писатели, современники Достоевского, как правило, являли собой, говоря его словами, «продукт нашего барства», gentilhomme russe et citoyen du monde[19] [ФМД-ПСС. Т. 21. С. 8], ибо все они — Дмитрий Григорович, Иван Тургенев, Иван Панаев, Алексей Писемский, граф Лев Толстой, Николай Некрасов, Федор Тютчев, Николай Лесков, Александр Герцен, Михаил Салтыков-Щедрин — были представителями родовитых дворянских семей. Деятели позднего славянофильского движения, которым симпатизировал Достоевский с конца 1850-х гг.,

были богатые русские помещики, просвещенные, гуманные, свободолюбивые, но очень вкорененные в почву, очень связанные с бытом и ограниченные этим бытом. Этот бытовой характер славянофильства не мог не ослабить эсхатологической стороны их христианства. При всей вражде их к империи они еще чувствовали твердую почву под ногами и не предчувствовали грядущих катастроф [БЕРДЯЕВ (II)].

В обществе этих литераторов Федор Достоевский, происходивший из разночинцев, несомненно, чувствовал себя некомфортно. Худородность — по тем аристократическим временам, когда разночинная молодежь еще только начинала осваивать русскую литературную сцену, была болезненным для самолюбивого человека фактом его биографии. Сознание своей социальной незначительности — один из психологических парадоксов личности Достоевского. Скорее всего именно это обстоятельство явилось в молодости причиной застенчивости и сопутствующей ей чрезмерной амбициозности молодого писателя. Когда:

Из убогой обстановки Марьинской больницы, из замкнутого мирка Инженерного замка, из бедности и неизвестности, болезненно-самолюбивый литератор вдруг попадает в «высший свет» [МОЧУЛЬСКИЙ. С. 378],

— он буквально опьянен очарованием своих новых друзей. С каким, например, пиететом молодой Достоевский описывает свою первую встречу с Тургеневым:

Но, брат, что это за человек! Я тоже едва ль не влюбился в него. Поэт, талант, красавец, богач, умен, образован, 25 лет — я не знаю, в чем природа отказала ему [ФМД-ПСС. Т. 28. С. 115].

Примечательно, что именно богатство и аристократизм Тургенева поражают малообеспеченного разночинца Достоевского[20] в первую очередь. Как начинающий литератор он вдохновлен тем, что его дарование может открыть ему двери в избранные литературные салоны, приобщить к культурной элите. Разочарование, последовавшее за этим, общеизвестно. Достоевскому пришлось жестоко поплатиться за наивную веру в то, что ум и талант позволят обеспечить разночинному литератору почетное место в тогдашнем аристократическом по своему статусному состоянию русском литературном сообществе. Как уже отмечалось, он быстро стал предметом насмешек со стороны собратьев по перу. И если Белинский и Некрасов исходили из чисто человеческого неприятия заносчивости Достоевского, которую он демонстрировал в обществе, то высокомерная ирония Тургенева, Панаева, Сологуба включала в себя, несомненно, еще и сословную неприязнь литературной аристократии к разночинцу, вознамерившемуся занять равноправное с ними положение на российском литературном Олимпе. Урок был жестоким и Достоевский запомнил его на всю жизнь, компенсируя в зрелые годы, когда он уже «достиг апогея своей славы, — славы, может быть, не вполне хвалебной, но очень громкой всероссийской»[21], свои былые унижения жесткой критикой «помещичьей литературы» — см., например, его письмо Н. Страхову от 18/30 мая 1871 г. [ФМД-ПСС. Т.29. С. 216], и злейшей пародией на Тургенева в своем романе «Бесы».

В социально-историческом плане важно отметить, что в то время как Толстой был аристократом и (единственный из своих литературных современников) был культурно укоренен во французской цивилизации и в XVIII-вековой цивилизации русского дворянства, Достоевский был плебеем и демократом до мозга костей. Он принадлежал к той же исторической и общественной формации, что создала Белинского, Некрасова и Григорьева, и отсюда идет, среди прочего, отсутствие всякой грации, всякого изящества, внешнего и внутреннего, характерное для всего его творчества, вместе с отсутствием сдержанности, дисциплины, достоинства и патологическим избытком застенчивости и неловкости[22].

Самым парадоксальным образом в его душе плебейская неприязнь к русским барам из числа своих собратьев по литературному ремеслу:

Писатели-аристократы, писатели-проприетеры. Лев Толстой и Тургенев — проприетеры[23] (1876) [ФМД-ПСС. Т. 245. С. 99].

— одновременно уживалась с тягой к аристократии и мечтой стать помещиком: только ранняя смерть помешала Достоевскому приобрести имение! Пафос Достоевского еще и антиномичен, т. к. из уничижительного в его устах замечания «проприетеры», следует, что эти его коллеги в своем творчестве свободные люди, т. к. материально не зависят от работодателей — редакторов, владельцев журналов и издательств, а он сам, по сути, — «пролетарий литературного труда». Здесь явно борются между собой плебейский гонор и бытийная горечь человека подневольного труда. Для правильной оценки материального положения русских литераторов следует учитывать, что

до середины 1890-х гг. писатели (за немногими исключениями) с трудом обеспечивали себе прожиточный минимум. Как правило, достаточно зарабатывали только литераторы, которым удалось стать редакторами или постоянными сотрудниками журнала или газеты, регулярно получающими жалованье и имеющими гарантированный сбыт своей литературной продукции. Приведем несколько примеров. Н. Г. Чернышевский и Н. А. Добролюбов за редакционную работу в «Современнике» получали в начале 1860-х гг. по 5–6 тыс. р. в год, <…> соредакторы «Отечественных записок» (М. Е. Салтыков-Щедрин, <…> и Н. К. Михайловский) в начале 1880-х г. только за редактуру (не считая гонораров за публикации) — около 10 тыс. р. в год каждый; <…> редактор «Гражданина» Ф. М. Достоевский — 3 тыс. р. в год; А. С. Суворин в 1872 г., работая публицистом и фельетонистом в «Санкт-Петербургских ведомостях», — 4,5 тыс. р. в год и т. п. Авторы, не входившие в состав редакций периодических изданий, зарабатывали меньше. Даже И. С. Тургенев, чьи произведения оплачивались по максимальной ставке, получал за год 4 тыс. р., Н. С. Лесков — 2 тыс. р., А. П. Чехов в конце 1880-х и в 1890-х гг. — 3,5–4 тыс. р. И. А. Гончаров считал (еще в 1858 г.), что женатому человеку «в Петербурге надо получать не менее двух тысяч руб. серебром, чтобы жить безбедно» (Достоевские, например, издерживали в год более 3 тыс. р.), однако средние профессиональные литераторы зарабатывали за год не более 1–1,5 тыс. рублей. Это означает, что писатель, получающий по ставкам 1870–1880-х гг. 60 р. за печатный лист, должен был написать за год 20 печ. л. (то есть целую книгу), чтобы заработать 1200 р.232. Если учесть, что часть его текстов могла не попасть в печать из-за внутриредакционных или цензурных причин, то реально ему приходилось писать еще больше, не говоря уже о том, что периодические издания нередко затягивали выплату гонорара. Для сравнения укажем, что в описываемый период столоначальник (чиновник среднего ранга) получал в год более 1500 р., старший учитель в гимназии — более 1000 р., даже земские врачи и статистики — 1000–1200 р. Невысокие гонорары беллетристов в России можно объяснить тем фактом, что социальная потребность в отечественной литературе была не очень сильной: одни (более 80 % населения) вообще не читали, другие читали иностранную книгу в подлиннике, третьи — в переводе. Читатели русской книги (интеллигенция, чиновничество, купечество, мелкое и среднее провинциальное дворянство) были немногочисленны и не очень платежеспособны. Поскольку беллетристу, исходя из существовавших ставок, трудно было заработать себе на жизнь, он был обречен на многописание и спешку. <…> Н. С. Лесков писал: «В России литературою деньги добываются трудно, и кому надо много — тому приходится и писать много <…>». И даже о периоде конца XIX в. Вас. И. Немирович-Данченко вспоминал в таких выражениях: «Нам, литературному пролетариату, время — деньги, и уж очень-то щедро тратить его не приходилось. Случалось продавать самые дорогие сердцу авторскому произведения на корню, и наша совесть маячила, потому что работалось впроголодь и впрохолодь. Да еще на каждый наш рубль десяток ртов было разинуто» [РЕЙТБЛАТ].

Достоевский жил исключительно литературным трудом (sic!): величина его максимальной гонорарной ставки составляла 125 (1860-е гг.) — 250 (1870-е гг.) рублей печ. лист, тогда как у коллег-проприеторов — Тургенева и Льва Толстого, 300 600 рублей печ. лист, соответственно [РЕЙТБЛАТ][24]. Достоевский же только в 1880 г. за «Братьев Карамазовых» стал получать у прижимистого Каткова[25] по 300 рублей за лист.

Ещё в 1877 году Достоевский писал жене: «Мне <он> 250 р. не мог ли сразу решиться дать, а Л. Толстому 500 заплатили с готовностью! <за «Анну Каренину»>. Нет, уж слишком меня низко ценят, а оттого что работой живу» [ДФМ-ПСС. Т. 30. Кн. I. С. 67]. Очевидно, этот вопрос поднимался Достоевским и раньше. В неопубликованном письме к нему (от 4 мая 1874 года) Н. А. Любимов, говоря о своём и Каткова желании, чтобы Достоевский сохранил связь с «Русским вестником» и на будущее время, как было до сих пор, обещает разрешить денежный вопрос удовлетворительным для автора образом: «Если бы было возможно, сохранив номинальный гонорарий, <…> прибавить Вам круглою суммою столько, чтобы общее получение соответствовало Вашему желанию, то дело уладилось бы <…> Необходимо только это прибавление сохранить в тайне между нами». Боясь, чтобы подобная прибавка «не обратилась бы в общее правило», Любимов <Н. А.>, по сути дела, предлагает Достоевскому негласную сделку, довольно для того унизительную [ВОЛГИН (II). С. 320].

Всю свою жизнь Федор Достоевский, будучи ко всем своим обременительным в материальном отношении семейным проблемам еще и азартным неудачливым игроком, постоянно нуждался в деньгах, а значит — опять-таки зависел от щедрот сильных мира сего. В профессионально-бытовом плане он, как беллетрист, оставался обреченным «на многописание и спешку», а на стезе общественно-политической публицистики являлся, конечно, «не продажным писакой», но, несомненно, сугубо ангажированным власть имущими литератором. Его охранительская риторика, ура-патриотизм и монархизм во многом определялись требованиями вельможного «социального заказа»[26], по сути, он стал к концу жизни, так сказать «идейным рупором и символом» царского правительства. На сей счет имеется такой, например, интересный мемуарный сюжет, записанный со слов близкого друга семьи Достоевских поэта Алексея Плещеева:

H. M. Безобразов, по распоряжению графа Лорис-Меликова, тотчас же после смерти писателя, ездил к вдове его выразить соболезнование и пожелание, чтобы похороны происходили на государственный счет. Вдова писателя, по словам Безобразова, возмутилась и категорически протестовала против этого. Безобразов уговаривал ее, прося исполнить желание графа Лорис-Меликова, со свойственным ему умом и тактом желавшего показать обществу, как правительство относилось к Достоевскому. Правительство, как говорили тогда, дипломатично желало использовать кончину Достоевского как симпатичный жест со своей стороны по адресу общественности. Чем все это кончилось — мне неизвестно [ПЛЕЩЕЕВ].

При всем этом существует общее мнение, что в своем верно-падданическом рвении Достоевский отнюдь не угодничал, а был совершенно искренен:

Чему он верил, он верил со страстью, он весь отдавался своим мыслям; чего он не признавал, то он часто ненавидел. Он был последователен и, раз вышедши на известный путь, мог воротиться с него только после тяжелой, упорной борьбы и нравственной ломки[27].

Высказывается также предположение, что, являясь ангажированным писателем, Достоевский вместе с тем

предпринял последнюю в русской литературе попытку осуществить «идейное опекунство» над властью. Но почему сама тенденция оказалась столь живучей? Русское самодержавие, как это ни странно, на протяжении веков так и не выработало своей собственной, адекватной себе и закреплённой «литературно» идеологии. Оно строит свою моральную деятельность на традиции и предании, на силе исторической инерции или, в лучшем случае, на эффектных формулах вроде уваровской[28]. Как историческая данность оно вовсе не совпадает с тем, что «предлагали» ему — в разное время — <…> Карамзин, Пушкин, Гоголь и Достоевский. В момент кризиса (а именно такой момент имеет место в 1880 году) могло казаться, что в силу собственной «безыдейности» власть примет и санкционирует одну из предлагаемых ей «чужих» идеологических доктрин. И славянофилы вроде Ивана Аксакова, и либералы «тургеневского» типа могли надеяться (и надеялись), что выбор падёт именно на них. Мог надеяться на это и Достоевский. Он предлагает свою собственную «подстановку». Но всерьёз принять идеал<ы Достоевского, высказанные им в частности в > Пушкинской речи, означало бы для самодержавия изменить свою собственную историческую природу [ВОЛГИН (II). С. 363][29].

Однако сановная элита и не собиралась опираться в своей практике на проекты Достоевского. Для нее он был не политик, а, что называется, «политический мыслитель». В этом качестве Достоевский оперировал представлениями, по большей части являвшимися плодами его богатой писательской фантазии, а его футуристические идеи носили чисто визионерский характер. Поэтому никакого влияния на государственную политику Достоевский не оказывал и, пребывая в мире своего артистического воображения, не мог оказывать.

Успешную «попытку осуществить “идейное опекунство” над властью» реализовали в эпоху царствования Александра III друзья-покровители Достоевского — политики из консервативно-охранительного лагеря, такие, в частности, как Катков[30], кн. Мещерский и Победоносцев. Для придания особого идейного содержания своим политическим амбициям они умело использовали и гениальное перо Достоевского-публициста, и его имидж «христианского мыслителя». Катков, например, щедро оплачивает его наиболее резонансное публицистическое выступление — знаменитую Пушкинскую речь, немало не смущаясь несовпадением ряда выказанных в ней концептуальных идей с пропагандируемым им и Победоносцевым политическим курсом[31]. Для его партии эта речь Достоевского была нужна

только как временное подспорье, как идущая в руки карта в их тактической игре. <А вот сам Достоевский> нужен Победоносцеву и нужен Каткову. Он — их формальный союзник, единственная серьёзная литературная сила с их стороны. Они ни в коем случае не желают обострять разномыслие. <…> Появление Речи в газете Каткова воспринималось как политический жест, как акт идейной солидарности. <…>

Охранительная пресса настойчиво сопрягает <их> имена [ВОЛГИН (II). С. 364, 363 и 725].

Естественно, что как писатель Достоевский завидовал творческой свободе и финансовой независимости собратьев по перу из числа проприеторов. Об этом, в частности, свидетельствует Всеволод Соловьев:

Скажите мне, скажите прямо — как вы думаете: завидую ли я Льву Толстому? <…> обвиняют в зависти… И кто же? старые друзья, которые знают меня лет двадцать… <…> Эта мысль так в них засела, что они даже не могут скрыть ее — проговариваются в каждом слове. <…> И знаете ли, ведь я действительно завидую, но только не так, о, совсем не так, как они думают! Я завидую его обстоятельствам, и именно вот теперь… Мне тяжело так работать, как я работаю, тяжело спешить… Господи, и всю-то жизнь!.. <…> Я не говорю об этом никогда, не признаюсь; но это меня очень мучит. Ну, а он обеспечен, ему нечего о завтрашнем дне думать, он может отделывать каждую свою вещь, а это большая штука — когда вещь полежит уже готовая и потом перечтешь ее и исправишь. Вот и завидую… завидую, голубчик! [СОЛОВЬЕВ Вс. С.].

В свете вышеприведенного свидетельства Вс. Соловьева особо интересна запись Достоевского в «Рабочих тетрадях 1875–1877 гг.» [ФМД-ПСС. Т. 24. С. 109–110], касающаяся сатирической поэмы Д. М. Аверкиева[32] — популярного в то время литератора, сотрудничавшего когда-то с его журналом «Эпоха». В частности, писатель выделяет в ней «Два чрезвычайно странных стиха»:

У нас сейчас есть Лев Толстой

Сей Лев породы царской[33],

— определяя их как «чрезвычайно глупые» и полагая восхваление гр. Толстого в той форме, что использовал для них его бывший сотрудник и единомышленник[34], отнюдь не «рекламой», а «наивностью». Свои рассуждения о ляпсусе Аверкиева Достоевский заканчивает парадоксальным высказыванием:

Граф Лев Толстой — конфетный талант и всем по плечу,

— не сопровождая его каким-либо комментарием. Можно полагать, что таким образом Достоевский, обладавший, как литератор, незаурядным чувством юмора, маскирует свое раздражение восхвалением собрата по перу — пусть и в форме «чрезвычайно глупого стиха», придумывая другую «типовую глупость». Тем самым он явно пародирует бытовавшую со времен Гомера в критике манеру хамски-оскорбительного подтрунивания над писателями[35]. Как ни парадоксально, но именно Виктор Буренин, ставший на русской литературной сцене символом «беспардонного зоила» и «охотника до журнальной драки», пользовался симпатией Достоевского[36]. Писатель дорожил его мнением о своих произведениях и поддерживал с ним личные отношения. Об этом, в частности, свидетельствуют слова А. Г. Достоевской в ее письме Буренину от 15 мая 1888 г.:

Покойный муж мой так уважал Вас; он ценил Ваши отзывы о нем и находил, что Вы, из всех писавших о нем, наиболее понимали его мысли и намерения…[37].

В свете этого заявления не иначе как парадоксальной нельзя не охарактеризовать статью Буренина в «С.-Петербургских ведомостях» (1873. 20 янв. № 20), в которой он крайне уничижительно отзывается о Достоевском публицисте, философе, моралисте (см. Гл. II), и то обстоятельство, что писатель, обычно болезненно реагирующий на литературную критику, в этом случае предпочел промолчать[38]. Здесь же отметим, что Виктор Буренин в отличие от друживших с Достоевским поэтов — Плещеева, Майкова и Полонского, на смерть писателя откликнулся стихотворением «У гроба Ф. М. Достоевского» («Новое время». 1881. № 1771).

Что же касается до самого определения «великого дарования» гр. Толстого — «конфетный талант», то это характерный для Достоевского гротескный — до смешного в силу своей нелепости, литературный прием. Использовав его, писатель мастерски «кусанул» и коллегу-проприетера, то бишь «Льва породы царской», и, одновременно, постоянно досаждавших и его самого литературных зоилов. Не вдаваясь в тонкости очень сложных, противоречивых отношений Достоевского и Толстого друг к другу, где немалую роль играли как свойственная писателям тщеславная «ревнивость», так и обоюдные претензии на «истину в последней инстанции», отметим, что в своей публицистике Достоевский выказывал в отношении собрата по перу исключительный пиетет. Так, например, в самом «Дневнике писателя» за тот же 1877 год (Глава вторая. IV. Русская сатира. «Новь», «Последние песни». Старые воспоминания) имеется такое высказывание:

Граф Лев Толстой, без сомнения, любимейший писатель русской публики всех оттенков [ФМД-ПСС. Т. 25. С. 27].

Подспудная неприязнь Достоевского к Толстому являлась опять-таки следствием уязвленного самолюбия: и из-за несправедливой, как ему представлялось, оплаты литературного труда, низводящей его на «средний» уровень в рейтинге русских писателей, и из-за попадание в мощное поле толстовского притяжения самых близких его друзей-единомышленников — Николая Страхова, Аполлона Майкова и Якова Полонского:

Страхов[39] становится фанатическим поклонником Толстого и изменяет старой дружбе с автором «Бесов». Он и Майков до смешного восторженно говорят о новом произведении их кумира — «Анне Карениной». Огромная фигура Толстого преграждает литературный путь Достоевского, как некогда преграждала его фигура Тургенева [МОЧУЛЬСКИЙ. С. 408].

Возвращаясь к теме «происхождение», особо подчеркнем то обстоятельство, что, в публичной сфере Достоевский особо педалировал традиционалистский характер своего воспитания в отчем доме. Так, например, в «Дневнике писателя» за 1873 г. он писал о себе:

Я происходил из семейства русского и благочестивого. С тех пор как я себя помню, я помню любовь ко мне родителей. Мы в семействе нашем знали Евангелие чуть не с первого детства <…>. Каждый раз посещение Кремля и соборов московских было для меня чем-то торжественным [ФМД-ПСС. Т. 21. С. 134].

В этом заявлении ясно прочитывается вызов в сторону оппонентов и язвительных обидчиков из литературного сообщества: вы, мол-де, аристократы, от рождения не имеете «национального лица», а я-то хоть из простых, да «всегда был истинно русский»[40], плоть от плоти — «корневой», сын русского народа[41]. В этом качестве он заявлял себя и в кругах сановной бюрократии, и в Высшем свете, и при Дворе[42].

Достоевский дважды приобщался к ходу современной политики: в начале и в конце своего литературного пути. Если в 40-е годы он принимает заметное участие в кружках русских фурьеристов и даже оказывается замешанным в революционную пропаганду петрашевцев, <…> то в последнюю эпоху своей биографии <он> входит в среду государственных деятелей царской России и в согласии с общим направлением петербургских правительственных кругов ведет свою публицистику и заостряет идеологически свои художественные произведения. В беседах с представителями династии, в общении с министрами, в очередных выпусках «Дневника писателя», наконец, в своих общественных романах Достоевский становится своеобразной и крупной политической силой: активным деятелям момента он вырабатывает общие философские идеи, во имя которых возможно проведение той или иной практической меры. Под деловые задачи текущей государственности он подводит широкие исторические принципы и обобщающие политические гипотезы о всеславянском единении, о призвании русских в Азии и на Босфоре, о святости войны, о цивилизаторской миссии России на Ближнем Востоке. Он как бы вменяет себе в задание привести отвлеченную мысль на службу царизму и укрепить его верховное влияние своим авторитетным словом знаменитого писателя. Это та особая «политика идей», которая часто как бы парит над фактами и делами, не вникая в детали и не занимаясь проблемами осуществлений, но обобщая патриотические предания и маскируя исторической философией программу и практику правящих кругов. Свойственная биографии Достоевского контрастность эпох и моментов с особенной силой сказалась под конец его жизненного пути. Участник социалистического кружка 40-х годов, где обсуждались вопросы о цареубийстве, об истреблении всей царской фамилии и всего высшего правительства, Достоевский в 70-е годы входит в придворные круги и находится в близких отношениях с виднейшими представителями царствующего дома. Малоизвестный эпизод его духовного руководительства младшими великими князьями, его знакомство с братом царя генерал-адмиралом Константином Николаевичем, его дружба с молодым Константином Романовым и, наконец, непосредственное общение с наследником престола и «государыней-цесаревной» завершают целую полосу его идейных и личных сближений с такими деятелями эпохи Александра II, как К. П. Победоносцев, Тертий Филиппов и М. Н. Катков. В третьем поколении царизм, приговоривший в 1849 г. Достоевского к расстрелу и каторге, не только снимает с него всякие подозрения в оппозиционном образе мыслей, но возводит его в степень выразителя своих основоположных воззрений и предначертаний. Внуки Николая I относятся к Достоевскому с почтительнейшим вниманием, стремясь сберечь для своего политического дела такого крупного и влиятельного союзника, как известнейший из писателей старшей плеяды русских романистов. Недаром на другое утро после смерти Достоевского, 29 января 1881 г., наследник пишет К. П. Победоносцеву: «…очень и очень сожалею о смерти бедного Достоевского, это большая потеря и положительно никто его не заменит».

Близость к верховной власти широко раскрывает перед Достоевским и замкнутые круги столичной аристократии. Никогда не принадлежавший ни по своему происхождению, ни по профессии, ни по сложившемуся быту к высшему дворянству, Достоевский под конец жизни преимущественно вращается в этом кругу, стремясь стать выразителем его социально-политических воззрений. В качестве редактора «Гражданина» он сближается с рядом крупных правительственных деятелей, сотрудничающих в органе Мещерского и участвующих в политических салонах столицы. Отдел «Гражданина» — «Еженедельная хроника», являясь преимущественно обзором великосветской и правительственной жизни в духе известных обозрений французской газеты «Фигаро», в свою очередь приближал Достоевского к высокопоставленному Петербургу. Здесь постоянно назывались имена представителей этого мира, среди которых мы встречаем ряд фамилий будущих титулованных корреспонденток Достоевского. Если в начале 70-х годов Достоевский сближается с государственными публицистами, конец десятилетия ознаменован его непосредственным общением с высшими представителями власти и знати. Верный своим сложившимся политическим убеждениям и принятой им в последнюю эпоху общественной программе, Достоевский сближается в свои последние годы с обширными слоями петербургского света, сословные и государственные интересы которого он считает себя призванным защищать. <…> И как многие случайные и спорные представители господствующего класса, Достоевский чрезвычайно дорожил своей принадлежностью к нему; <…> по свидетельству его дочери: «Отец мой высоко ставил свое дворянское звание, и перед смертью просил мою мать внести нас, детей, в ту же книгу, что ею и было исполнено» (речь идет о книге московского дворянства, в которую был записан Достоевский).

Так отчетливо определял сам писатель свою классовую природу, словно отводя от себя будущую тенденцию исследователей относить его к «мелкому мещанству». И действительно, сын мелкопоместного дворянина, владевшего именьицем в Тульской губернии, Достоевский и сам оставался всю свою жизнь бедным дворянином, тоскующим в капиталистическом городе по усадебному быту, страстно мечтающим о большом поместье, чтоб выйти из материального и сословного упадка и слиться наконец с крупным дворянством. К концу жизни цель эта была им в значительной степени достигнута. Он умирает среди забот о приобретении имения, накануне получения по наследству земельного владения, войдя в придворные круги и лично общаясь с представителями царствующего дома. Но все это уже не в состоянии изменить его прочно установившейся сословной психологии и социального характера. Несмотря на столь успешное материальное и общественное восхождение, Достоевский по своему внутреннему облику остается до конца «бедным рыцарем», убогим потомком литовских маршалов, мелким российским дворянином.

Под конец жизни выраженное сословное самосознание писателя заметно сказывается на его личных связях. Сравнительно мало общаясь с литературным Петербургом конца 70-х годов, Достоевский преимущественно вращается в эту эпоху в кругах петербургской знати, весьма сочувственно принимающей знаменитого романиста в свою неприступную среду. Великосветские верхи столицы, круг придворной или служилой олигархии — вот человеческое окружение его старости. В конце 70-х годов Достоевский постоянно общается с гр. С. А. Толстой (вдовой поэта Алексея Константиновича), с Е. А. Нарышкиной, гр. А. Е. Комаровской, женой начальника Главного управления по делам печати Ю. Ф. Абаза, с княгиней Волконской, женою видного дипломата С. П. Хитрово, с бывшим попечителем Виленского учебного округа И. П. Корниловым, со славянофильствующим генералом Черняевым, будущим министром финансов И. А. Вышнеградским, дочерью дворцового архитектора Е. А. Штакеншнейдер, с председательницей Георгиевской общины графиней Е. А. Гейден, председательницей Общества ночлежных приютов Ю. Д. Засецкой и пр. Некоторые либеральные знакомства допускаются лишь в том же кругу, как например с А. П. Философовой или А. Ф. Кони[43]. Так создавался в последние годы его жизни особый «Петербург Достоевского», уже ничем не напоминающий нищие кварталы, отображенные в его ранних повестях и первом большом романе. Произошла резкая перестановка декораций и в плане его политической жизни. Скромная обстановка его молодых выступлений в бедных кварталах столицы сменилась теперь парадным фоном царской резиденции. Покосившийся деревянный домик в Старой Коломне с чадящим ночником и разодранным диваном, где учился социализму и проповедовал молодой Достоевский, уступил место залам Мраморного дворца и приемным палатам Аничкова и Зимнего. Последняя глава биографии Достоевского приобретает от этого столь несвойственный всей его бродячей, каторжной и трудовой жизни пышный и торжественный колорит, что сам писатель скрывал от своей исконной литературной среды этот неожиданный поворот судьбы, приведший его от каторжных и солдатских казарм, игорных домов и редакций в гостиные Растрелли и Ринальди, где певцу униженных и оскорбленных благосклонно внимали теперь высшие представители династического и сановного мира империи [ГРОССМАН Л. (II). С. 10–15].

Человек, манифестировавший, что он плоть от плоти «народа», в набросках к роману «Бесы» «намечает образ одного из главных положительных героев как “новую форму боярина”» [ФМД-ПСС. Т. 12. С.117]. Однако здесь стоит помнить, что, вопреки процветающему в современной России апологетическому, лишенному даже следов критического анализа достоевсковедению,

великий мастер романа Достоевский вообще не может быть признан непогрешимым. Напротив, своеобразнейшая черта его дарование — это право на ошибку, обеспечивающее ему свободу, непосредственность и горячность его художественной речи [ГРОССМАН Л. П. (I). С. 33],

— в первую очередь — добавим от себя — в публицистических текстах.

А вот мнение на сей счет представителей русского Зарубежья. Известный историк литературы Константин Мочульский[44], один из руководителей парижского объединения «Православное дело», пишет, что:

Консерватизм Достоевского — особенный; бывшему петрашевцу и каторжнику не по пути с реакционером Мещерским. Ненависть к социализму и славянофильская мечта о христианской империи привела писателя в лагерь крайне правых. Он оказался в стане врагов. Какое трагикомическое недоразумение это сотрудничество величайшего духовного революционера с издателем «Гражданина»! [МОЧУЛЬСКИЙ. С. 388].

Другой исследователь творчества Достоевского, русский эмигрант «второй волны» Д. В. Гришин, отмечает, что:

Крайности были характерны для Достоевского. В 1873 году он делается редактором одного из самых консервативных журналов — «Гражданина и в этом же году помещает в этом журнале статью под названием «Одна из современных фальшей». В ней Достоевский прославляет свое революционное прошлое, восхваляет революционеров, показывая их как лучших людей нации. Сам он решительно заявляет, что в то время был убежденным революционером. Несмотря на это заявление до настоящего времени существует миф, что Достоевский в кружок Петрашевского попал случайно, случайно был арестован, случайно на его деле оказалась надпись «Один из важнейших», случайно был приговорен к смертной казни и сослан на каторгу.

Здесь слишком много «случайностей». <…> для уничтожения мифа, приводим рассказ А. Майкова о роли, которую играл Достоевский в революционных кружках. Майков всегда был настроен очень консервативно и у нас нет оснований не верить его рассказу. Кроме того, все это подтверждается и другими источниками. «Приходит ко мне Достоевский, — пишет Майков, — приходит в возбужденном состоянии и говорит, что имеет ко мне важное поручение. — Вы, конечно, понимаете, — говорит он, — что Петрашевский болтун, несерьезный человек и что из его затей никакого телку выйти не может. А потому из его кружка несколько серьезных людей решили выделиться, но тайно и ничего другим не сообщая, и образовать особое, тайное общества с тайной типографией, для печатания разных книг, и даже журнала, если это будет возможно… Вот нас семь человек <…>. Мы осьмым выбрали вас. Хотите ли вы вступить в общество? — Но с какой целью? — Конечно, с целью произвести переворот в России».

<…> Итак, Достоевский выступал как заговорщик, думающий «произвести переворот в России», так что — элемент случайности в его аресте отпадает.

<…> В том, что существующий порядок должен был кончиться Достоевский не сомневался, но вставал вопрос как? На Западе должна быть революция, а Россию спасет от революции православие. Как видно, в этом случае Достоевский оказался плохим пророком.

<…> И вот такой человек становится редактором «Гражданина»! Понятно, что работать там ему было трудно. Отношения с издателем журнала князем Мещерским делались все напряженнее и Достоевский через год покидает журнал. Консервативно настроенные друзья упрекали его в измене, не понимая, что Достоевский никогда не был полностью с ними. Он был вечным бутовщиком против всего, что ограничивало и угнетало свободу человека.

Таким Достоевский встает перед нами и по другим воспоминаниям современников. «Говорил Достоевский очень хорошо, красиво и убежденно — пишет В. Микулич. — Он громил католичество и папство, громил гнилой Запад с его культурой и жизнью, в которой все подкопано, расшатано и не сегодня-завтра, рухнет и исчезнет… Он говорил не раз, что «нищей» земле нашей суждено, может быть, сказать новое слово миру. Он горячо верил в высокую миссию русского народа». Далее Микулич пишет, что Достоевский был далек от людей подобных князю Мещерскому и Страхову. «Какие они единомышленники?… Те любят то, что есть. Он любит то, что должно прийти. А если он так ждет, так ждет того, что должно прийти, значит он не так уж доволен тем, что есть» [ГРИШИН (I). С. 23–24].

Здесь опять-таки можно найти антиномию: Достоевский превозносит «почву» (в потенции) и одновременно не доволен тем, что она порождает в реальности.

В конфликтной ситуации Достоевский способен был и на фрондерство, что, например, имело место в ситуации с романом «Подросток.

9 марта 1874 года писатель уходит из «Гражданина», отказывается от 3000 р. годового содержания и остается без всяких средств. В апреле он едет в Москву запродать в «Русский Вестник» проект своего нового романа <«Подросток»>. Но Катков не решается заплатить 250 рублей с листа и дает ответ уклончивый. В феврале 1874 года писатель на несколько дней приезжает в Петербург и привозит в редакцию «Отечественных Записок» первые две части романа. Некрасов встречает его «чрезвычайно дружески и радушно» [МОЧУЛЬСКИЙ. С. 398].

Роман был опубликован в некрасовском либерально-демократическом журнале «Отечественные записки» в 1875 г., что, несмотря на смягчающие ситуацию разъяснения Достоевского, в правоконсервативном лагере было воспринято как идейное ренегатство.

Интересно, однако, что консервативный антиэгалитаризм[45]Достоевского, его тесная связь с сановной бюрократией (кн. Мещерский, Победоносцев, Катков) и Двором[46], не стали, сами по себе, предметом широкого критического обсуждения в среде его современников[47]. Известно, впрочем, язвительное четверостишие сатирика-демократа Дмитрия Минаева (1873):

На союз Ф. Достоевского с кн. Мещерским

Две силы взвесивши на чашечках весов,

Союзу их никто не удивился

Что ж! первый дописался до «Бесов»,

До чертиков другой договорился.

Другое дело — истовый национализм писателя. Очень многим он импонировал: и тогда, и сегодня очень многие поклонники писателя убеждены, что:

Достоевский был русским, был предан России и беспредельно, болезненно, и страстно любил свой народ. Он выражал собою ярчайший тип русского с типичными для него общечеловеческими стремлениями [ГРИШИН (I). С. 20].

В свою очередь русские люди, не склонные к национальной чванливости и самообольщению, уже в те далекие времена, когда публицистические выступления Достоевского являлись частью актуального российского дискурса (см. Гл. IV), относились резко критически к националистическим визионерским высказываниям писателя, типа его утверждения, что русские якобы

приняли в себя общечеловеческое начало и даже сознали, что мы то, может, и назначены судьбою для общечеловеческого мирового соединения [ФМД-ПСС. Т. 19. С. 75].

Напомним, что эту идеологему разделял и Константин Победоносцев — основной протеже Достоевского при Дворе и главный идеолог Российской империи с конца 1870-х по 1905 год. Во многом по этой причине

русская правительственная жизнь конца XIX в., руководимая ближайшими друзьями и единомышленниками Достоевского, не переставала в течение целого двадцатипятилетия осуществлять принципы государственной программы, прокламированные «Дневником писателя». Ограничение прав общественного суда, наступательная русификаторская — М. У.> правительственная политика в национальном вопросе <включая государственный антисемитизм — М. У.>, охрана подрастающего поколения от социализма и атеизма — вся эта деятельность русского царизма между 1881 и 1905 гг. находится в полном согласии с политическими тезисами «Дневника» и «Братьев Карамазовых». <…> правительство последних Романовых вело свою политическую линию в духе заветов Достоевского, образ которого и лично запомнился многим виднейшим представителям династии. Политическая пропаганда Достоевского пустила корни в русскую жизнь и принесла свои плоды [ГРОССМАН Л. (II). С. 63].

Однако, как показал печальный опыт истории, охранительский запал этой пропаганды не сработал, ибо созданный Достоевским на потребу властных элит идеальный конструкт под названием «русская идея», ни в коей мере не отражал ни помыслов, ни чаяний широких слоев российского общества.

Весьма неопределенным, кочующим из записи в запись в дневниках, черновых набросках и эпистолярии Достоевского является «призрак русского народа» — знаковый образ и идейный концепт манифестируемого им почвенничества.

Современники заметили этот призрак уже в самых первых опытах Достоевского-публициста. Еще в 1863 г. в одной из петербургских газет появилась заметка о том, что «ученая редакция «Времени» (то есть братья Достоевские) «все продолжает заниматься открытием особой русской народности, которую давно обещалась открыть, но доселе открыть все не может». Эту «народность» Достоевский так и не смог «открыть» до конца дней своих, так как во всех тех, с кем он встречался, будь это русская интеллигенция, профессура, помещики, купцы, журналисты, писатели, чиновники, русские путешественники за рубежом и т. д., и т. п., представителей русского народа он не признавал, а других — просто не знал. В его записях полностью отсутствуют какие-либо упоминания о его личных контактах с теми, кого бы он считал олицетворением народа, существовавшего в его воображении, преданного царю и православию. Единственным представителем этого идеального «народа» в его «творческих дневниках» был мужик Марей из его детских воспоминаний, успокаивавший его, когда его одолевала «волко-фобия». В пореформенной глубинке Достоевский не бывал и пореформенную крестьянскую Русь знал только по тем же столичным газетам. Можно с уверенностью утверждать, что из всех великих писателей того времени, имея в виду Л. Толстого, Лескова, Чехова, не говоря уже о целой когорте бытописателей, Достоевский менее всех был осведомлен о народной жизни, и картины этой жизни в его произведениях зачастую нереальны и фантастичны. Фантастичен и образ «русского человека», «русской души», который создал Достоевский в своих художественных произведениях [ЯКОВЛЕВ Л. С. 106–107].

Конечно же, Достоевский имел значительный опыт личного общения с «простым народом», полученный им за четыре года отбывания каторги в Омском остроге, а затем на армейской службе. Результатом этого опыта является его литературный шедевр, повесть «Записки из Мертвого дома» (1861–1862). И в последующих художественных произведениях писателя имеется множество образов и сюжетов, почерпнутых из этого времени — см. [АКЕЛЬКИНА]. Сам Достоевский после каторги писал брату Михаилу:

Сколько я вынес из каторги народных типов, характеров, я сжился с ними и потому, кажется, знаю их порядочно <…> На целые томы достанет. <…> Если я узнал не Россию, так народ русский хорошо, и так хорошо, как, может быть, не многие знают его. Но это мое маленькое самолюбие. Надеюсь, простительно [ФМД-ПСС. Т.28. Кн. I. С. 172–173] [48].

Однако цитируемое выше критическое высказывание Л. Яковлева представляется нам во многом справедливым. Ни до каторги, ни после нее писатель никогда больше в «народной гуще» не обретался. Для графа Льва Толстого народ — это русские крестьяне, «дети мои». Патерналистское восприятие «народа» органично для потомственного русского аристократа. Достоевский же — сын врача из униатских поповичей, выслужившего потомственное дворянство, ни с какого бока отождествлять себя с этим «народом» не может. Он явно для него «чужой». Пафос Достоевского, утверждавшего в полемике с оппонентами:

Вы недостойны говорить о народе, — вы в нем ничего не понимаете. Вы не жили с ним, а я с ним жил (Записные тетради 1875–1876 гг.) [ФМД-ПСС. Т.24. С.127],

— проистекает исключительно из опыта его каторжной жизни, где он общался не с народом, а со всякого рода сбродом, т. е. случайным и беспорядочным соединением в одну массу представителей различных сословий.

После смерти Достоевского журнал «Мысль» опубликовал посвящённую ему обширную статью[49]. <…> По мнению Оболенского, Достоевский взялся «представлять и защищать» массу «серого православного крестьянства ни больше, ни меньше». Не интересы интеллигенции и не интересы какой-то обособленной части народа (например, раскольников) составляют предмет его забот: он выражает миросозерцание «серых зипунов» во всей его целости — «без урезок… без ампутирования этого миросозерцания по своему произволу». «Один критик, — говорит Оболенский, — заметил, что Достоевский меньше всего описывал народ, а потому, мол, странно его называть народником». <…> Точка зрения Оболенского совершенно исключительна: подобные мнения не встречаются более во всей тогдашней литературе. Кажется, никому из современников Достоевского не приходило на ум связывать его имя с идеологией «серого православного крестьянства» [ВОЛГИН (II). С. 530–531].

В связи с этим возникает все тот же вопрос: «Кто был тем “народом”, выразителем мыслей и настроения которого мнил себя Достоевский?» Однозначно здесь мы можем утверждать только одно: «народ», с которым Достоевский действительно по жизни общался — это население Северной Пальмиры, «петербуржцы» разных сословий. Говорить об этой социальной группе как о реальном русском «народе» явно не приходится.

Таким образом, народ Достоевского и его друзей-почвенников — это по существу концепт, на базе которого, в полном отрыве от реалий российской действительности, он конструирует свои религиозные чаяния и национал-патриотические фантазии (подробно см. об этом в Гл. V).

Несомненно, к числу биографических парадоксов можно отнести и то обстоятельство, что Достоевский — человек, получивший в молодости самое лучшее в тогдашней России высшее военно-инженерное образование, никогда (sic!) в своей литературно-публицистической деятельности не касался вопросов технического порядка, даже таких, казалось бы, злободневных в насыщенную многочисленными войнами эпоху Александра II, как уровень технической подготовки и оснащения русской армии.

В мемуарной литературе существует лишь малодостоверное свидетельство доктора С. Д. Яновского, который передает якобы слышанный им от писателя рассказ о том, как однажды выполненная им чертежная работа «поступила на окончательную апробацию императора Николая Павловича»: «…Государь, как только взглянул на мой чертеж, — передает Яновский слова Достоевского, — тотчас увидал, что в изображенной мною крепости нет ни одних ворот! Эта моя ошибка, прошедшая незамеченною включительно до глаза Директора, сразу была замечена Царем, и Он написал на моем чертеже: “Какой дурак это чертил”. Мне надпись эта предъявлена была в подлиннике; я видел ее покрытою клеем и тот же час порешил: оставить то ведомство, в котором кличка эта само собою разумеется осталась бы за мною на всю мою жизнь…»[50]. Хотя мемуарист, не замечая противоречия, приурочивает описанный инцидент к окончанию Достоевским Главного инженерного училища, то есть к 1843 г. [51], биографы упоминают его в связи с выходом писателя в отставку из Чертежной Инженерного департамента в 1844 г. И пусть подвергают это свидетельство сомнению («Однако в делах Главного инженерного училища и Инженерного ведомства чертежа Д<остоевского> с подобной надписью не обнаружено»), тем не менее сохраняют его в материалах научной биографии писателя [МАСКЕВ-ТИХОМИР. С. 95–96].

В начале 1844 г. Достоевский, решив посвятить себя полностью только литературной деятельности, подал прошение об отставке и 19 октября 1844 года получил увольнение от военной службы. В письме к брату Михаилу от 30 сентября 1844 г. он писал по сему поводу:

Подал я в отставку, оттого что подал, то есть, клянусь тебе, не мог служить более. Жизни не рад, как отнимают лучшее время даром. Дело в том, что я, наконец, никогда не хотел служить долго, след<овательно>, зачем терять хорошие годы? А наконец, главное: меня хотели командировать — ну, скажи, пожалуйста, что бы я стал делать без Петербурга. Куда я бы годился? [ДФМ-ПСС. Т. 28. Кн. 1. С. 100].

Последнее высказывание подтверждает вышеизложенное нами представление о Достоевском как «столичном жителе»: по рождению — «москвич», по бытовой укорененности — «петербуржец». Это подробность биографии Достоевского представляется нам знаковой, ибо большинство его современников из числа именитых русских литераторов (Писемский, Лесков, Тургенев, Некрасов, И. Гонччаров, Боборыкин…[52]) по происхождению были провинциалами, а с 90-х годов XIX в. провинция, в лице ее лучших представителей (Чехов, Горький, Бунин, Л. Андреев, Куприн.), и вовсе стала доминировать на русской литературной сцене. Так что «народность» Достоевского — это по сути своей метафора, плод его воображения или, если угодно, идеологема, как и все его национал-патриотические тезисы в целом. Недаром же их аргументировано оспаривали оппоненты-современники — см. Гл. II. В целом большинство социально-политических концептов Достоевского — одного из тончайших в истории мировой литературы знатоков сокровенных тайн человеческой психики, свидетельствуют о присущей ему самому, как рефлексирующей личности, парадоксальной, с точки зрения здравого смысла, веры в собственные иллюзорные фантазии. В первую очередь, конечно же, здесь следует назвать придуманную им «русскую идею», согласно которой:

Русские должны были <…> послужить всему человечеству, потому что русские «приняли в себя общечеловеческое начало и даже сознали, что мы то, может, и назначены судьбою для общечеловеческого мирового соединения». «Русская идея станет со временем синтезом всех тех идей, которые Европа так долго и с таким упорством вырабатывала в отдельных своих национальностях». В русском сообществе стремление к общечеловеческому объединению «было даже наиболее нормальным состоянием этого общества <. >. Этот всечеловеческий отклик с русском народе даже сильнее, чем во всех других народах, и составляет его высшую и лучшую характерность» [ГРИШИН (I). С. 21].

Добавим к этому еще одну цитату, в которой озвучена подобного рода заявка на национальную исключительность русского народа:

У нас — русских, две родины: наша Русь и Европа, даже и в том случае, если мы называемся славянофилами, — (пусть они на меня за это не сердятся). Против этого спорить не нужно. Величайшее из величайших назначений, уже сознанных Русскими в своем будущем, есть назначение общечеловеческое, есть общеслужение человечеству, — не России только, не общеславянству только, но всечеловечеству. Подумайте и вы согласитесь [ДФМ-ПСС. Т. 23. С. 30].

Историко-критический анализ такого рода представлений, ставшими со временем архетипами русской ментальности, см. в книге [ДОЛИНИН]. Сам Достоевский четкого определения понятия «русской идеи» не дал, ограничившись общими рассуждениями о том, что это оно в себя включает. Существует мнение, что якобы:

У него появилась надежда, что в результате отмены крепостного права произойдет «слитие образованности и ее представителей с началом народным и приобщение всего великого русского народа ко всем элементам нашей текущей жизни, — народа, отшатнувшегося от Петровской реформы еще 170 лет назад и с тех пор разъединенного с сословием образованным, жившего отдельно, своей собственной, особенной и самостоятельной жизнью».

Как видно из приведенной цитаты, «народ» не входит в «общество», и целью исторического процесса является их воссоединение. Это воссоединение произойдет, уверен Достоевский, «мирно и согласно», в отличие от Европы, где царствует враждебность между сословиями.

<…> «Русская идея» Достоевского, таким образом, действительно есть идея о будущих русских задачах. Она основана отчасти на опыте прошлого (неудавшейся европеизации) и предполагает, поэтому, «возвращение к почве». Это возвращение, однако, является только условием для осуществления «русской идеи», но не самой «русской идеей». Отсюда следует, что, хотя опыт прошлого важен для задачи на будущее (как «урок»), они далеко не идентичны. Ожидания Достоевского основаны скорее на креативном переосмыслении опытов бывших «встреч с Европой». Между тем он сам может лишь «предугадывать с благоговением», что будет впереди [МЬЁР С. 405–406].

После кончины писателя Вл. Соловьев, С. Булгаков, Н. Бердяев и др. русские философы ХХ в., развивая эту концепцию Достоевского, давали ее более или менее развернутые определения.

У Достоевского нигде и никогда мы не встретим отрицания высших достижений западной культуры. Его любовь, даже преклонение перед вершинными явлениями европейского духа — факт, не требующий доказательств. В готовности русского человека стать «братом всех людей» он усматривал великую надежду: возможность породнения России и Запада. Он верит в кровность соединяющих их духовных уз. «Русские европейцы» (выражение в устах Достоевского бранное) — это как раз псевдоевропейцы, люди, усвоившие лишь наружные формы европейской культуры и гордящиеся именно этими внешними знаками своего культурного превосходства. Он обвиняет русский либерализм в поклонении западной цивилизации, но не культуре. Он не может согласиться с тем, чтобы видимость ставилась выше сути. Он далеко не всегда прав в этих своих обвинениях. Русское западничество — серьёзное, позитивное и, что важнее всего, исторически неизбежное явление, находящееся на магистральной линии отечественного развития. Российский либерализм западнического толка обладает бесспорными и весьма ощутимыми культурно-историческими заслугами. Не только «энциклопедия Брокгауза и Ефрона», но и весь комплекс достижений русской науки и просвещения второй половины века были бы немыслимы при самозамыкании и самоизоляции. Кроме того, политическая программа русского либерализма содержала такие моменты, которые в условиях безраздельного господства «непросвещённого абсолютизма» носили хотя и ограниченный, но объективно прогрессивный характер. Эволюция самодержавной монархии в сторону представительного правления с определёнными конституционными гарантиями — такой процесс, который, начнись он на самом деле, мог бы во многом изменить дальнейший ход судеб. Трагедия российского либерализма состояла в том, что он полагался только на добрую волю власть имущих и исключал из своих политических расчётов потенциальные возможности «низов». За это упрекали либералов русские революционеры. Но как ни парадоксально, именно за то же упрекает их и Достоевский (хотя он, разумеется, различает в народе совсем иную, нежели левые радикалы, историческую потенцию). Народ «не видит, что сохранять» — эти слова, очевидно, не вызвали бы возражений в стане русской революции. «Уничтожьте ка формулу администрации» — именно всю «формулу», а не те или иные её части. Такое уничтожение (равносильное на деле полному слому существующей государственной машины) составляло даже не ближайшую, а отдалённейшую цель отечественных социалистов. Его миросозерцание противостоит «классическому» славянофильству не в меньшей мере, чем «классическому» западничеству. Русский либерализм западнического толка не имел шансов выжить в стране таких непримиримых полярностей. С одной стороны, он подвергался тотальной критике за свою половинчатость и непоследовательность, за недостаточный политический радикализм, а с другой — язвительному осмеянию за преувеличенный интерес именно к политической стороне дела, за игнорирование максималистских (столь трудно осуществимых на практике) нравственных целей. В России либеральная идея была обречена: она пала под этими двойными ударами. Какую же альтернативу предлагает сам Достоевский? На этот вопрос невозможно ответить однозначно. Ибо, жадно интересующийся политикой, он мыслит категориями вовсе не политическими. Его «программа» не вписывается ни в одну из существующих идеологических моделей. Он знает одно: человеческое (истинно человеческое) и общественное, сверхличное в своей сокровенной сути должны совпадать [ВОЛГИН (II). С. 482–484].

Все наднациональные идеи одинаковы в своей основе, корни которой уходят в ветхозаветный Израиль: тот или иной народ объявляет себя «новым Израилем», претендует на исключительность и роль флагмана всего человечества. В эпоху всеобщего расцвета национализма, когда начался процесс разрушения мировых империй, Достоевский обосновывал историческую значимость русского великодержавного шовинизма, что в первую очередь импонировало чаяниям власть имущих. Потому его и привечал наследник престола Великий князь Александр Александрович, махровый антисемит и ретроград, свернувший после восшествия на престол под именем Александр III политику либеральных реформ, начатую его отцом. Именно нежелание его и его сына — будущего императора Николая II, считаться с реальным миром вещей, и привело к тем великим потрясениям, которых так страшился Достоевский и которые, в конечном счете, сокрушили трехсотлетнюю династию Романовых и Российскую империю. При этом, как ни парадоксально, фантазия Достоевского о «русской идее», в которой, как показало время, не высвечивается даже «крошечное зернышко правды», тем не менее, оказалась очень живучей. Пройдя на отечественной почве целый ряд модификаций своего национал-патриотическое обличья, она в наше время стала звучать примерно так:

русская идея — это определяемая русским национальным характером, сердцем русского человека, оформленная в культуре уникальная синтетическая концепция пути развития русской цивилизации, имеющего целью всеобщее спасение, братскую любовь и счастье всех людей [ГОРЕЛОВ. С. 55].

Парадоксальна и приверженность Достоевского своим религиозным идеологемам. Здесь, как и в политических пророчествах, степень его убежденности обратно пропорциональна их фактической обоснованности.

Когда-то он писал Фонвизиной, что если б ему доказали, «что Христос вне истины, и действительно было бы, что истина вне Христа», то ему «лучше хотелось бы оставаться со Христом, нежели с истиной». Следует вдуматься в эти удивительные слова. Достоевский допускает (пусть теоретически), что истина (которая есть выражение высшей справедливости) может оказаться вне Христа: в таком случае сам Христос как бы оказывается вне Бога [ВОЛГИН (II). С. 540–541].

Это можно интерпретировать также и как фанатическую убежденность в духе первых христиан — «Верую, ибо абсурдно», и как болезненное нежелание отказаться от своего видения даже перед лицом Высшей правды. Да и вообще, поскольку Достоевский, в отличие, например, от Льва Толстого, никакой цельной философской концепции не предлагал — не говоря уже о «системе» (sic!) — его многочисленные мировоззренческие высказывания толкуют очень широко, вплоть до самых парадоксальных, с точки зрения заявления «нового слова, умозаключений. Например, широко известно следующее утверждение Достоевского из программной для почвенников статьи «Влас» в «Дневнике писателя» за 1873 г.:

Говорят, русский народ плохо знает Евангелие, не знает основных правил веры. Конечно так, но Христа он знает и носит его в своем сердце искони. В этом нет никакого сомнения. Как возможно истинное представление Христа без учения о вере? Это другой вопрос. Но сердечное знание Христа и истинное представление о нем существует вполне. Оно передается из поколения в поколение и слилось с сердцами людей. Может быть, единственная любовь народа русского есть Христос, и он любит образ его по-своему, то есть до страдания. Названием же православного, то есть истиннее всех исповедующего Христа, он гордится более всего. Повторю: можно очень много знать бессознательно [ДФМ-ПСС. Т. 21. С. 38].

Первый тезис здесь — бесспорен: простой русский народ в то время на 90 % был неграмотен, а уж читать, тем более понимать Евангелие способны были лишь единицы. Но как понять, что такое «сердечное знание Христа и истинное представление о нем» у незнающего Евангелие человека? Здесь, помимо мифопоэтических образов, скорее всего, можно говорить об интуитивном («априорном») восприятия морали в Духе христианского вероучения. Т. о., Достоевский излагает кантовское представление о «моральном законе», то, что

в жизни каждого из людей ощущается присутствие неких дополнительных (не обнаружимых «в природе») принуждающих сил: они-то и несут ответственность за человеческое в человеке. Суть «человеческого» надындивидуальна. Чувство долга, выполняемые человеком обязанности — вот тот особый элемент жизни каждого индивида, который, ничего не давая (а порой и вредя ему) в аспекте «личного счастья», обеспечивает общество в целом необходимыми скрепами. <У Достоевского, как и у Канта важно не то, что> мораль, выделяющая человека из прочих объектов чувственного мира, относится к сфере сверхчувственного, умопостигаемого, <сколько-то обстоятельство, что> сама сфера умопостигаемого постулируется философом как «невидимое основание» человеческой морали [МЮРБЕРГ. С. 5–7][53].

Как еще один парадокс — уже имеющий отношение к области высоких идей, а повседневному общественному служению писателя, отметим, что, являясь любителем музыкального и изобразительного искусства, выступая даже как, говоря современным языком, арт-критик, Достоевский при всем этом не имел никаких личных контактов с художниками «передвижниками»[54], за исключением Василич Перова, который по заказу П. М. Третьякова в 1872 г. написал его портрет[55]— И это при том, что именно «передвижники» в противовес академическому искусству выступали как выразители «национальной идеи» в русской живописи. А вот его идейный противник Михаил Салтыков-Щедрин был, по авторитетному утверждению Владимира Стасова:

первый из крупных русских писателей, <который> с истинной симпатией отнесся к новой русской художественной школе <…>. Но Салтыкова не хватило на понимание новой музыкальной русской школы, и он над нею только весело и забавно глумился [САЛТ-ЩЕД. Т. 15. Кн. 2. С. 340].

По-видимому, Достоевского тоже «не хватило на понимание новой музыкальной русской школы», ибо, будучи знаменитым петербуржцем, страстно любя музыку и посещая художественные салоны, он при всем этом не был знаком ни с кем из композиторов «Могучей кучки»[56]. При этом, как ни странно, он поддерживал отношения с евреями-выкрестами братьями Николаем и Антоном[57] Рубинштейнами — см. об этом в Гл. Х.

Упомянув о музыкальных вкусах Достоевского, отметим и такой интересный факт: являясь большим поклонник немецкой музыки, в первую очередь — Бетховена, он с неприязнью относился к музыке Рихарда Вагнера, который в своей гастрольной поездке 1861 г. снискал огромный успех у русской музыкальной общественности Москвы и Ст. — Петербурга. Нам не известно, был ли знаком Достоевский с получившим большой общественный резонанса вагнеровским антисемитским памфлетом «Еврейство в музыке» (1850) и его шовинистической статьей «Что такое немецкое?» (1865, 1878), где композитор делает «хвастливые националистические заверения об исключительности немца, который сумел “показать себе и миру, кто такой Шекспир… открыл миру, что такое античность” и т. п.» [МАРКУС. С. 527]. Однако, рассказывая о жизни в Дрездене в 1866 г., А. Г. Достоевская писала: «Произведений Рихарда Вагнера Федор Михайлович совсем не любил [ДОСТОЕВСКАЯ А. Г. С. 182]. В одной из записных тетрадей 1876 г. Достоевский сопоставил Вагнера с Бисмарком [ДФМ-ПСС. Т. 24. С. 263], что, можно полагать, ассоциировалось у него с враждебным славянству «германским экспансионизмом» Прусского государства. В увертюре к опере «Тангейзер» Вагнер представлялся Достоевскому влюбленным в «свою собственную болтовню» и «уверенным в своих писательских совершенствах», что якобы подавалось им под видом «любви к природе» [ДФМ-ПСС. Т. 24. С. 239]. А в письме к А. Г. Достоевской от 7 (19) августа 1879 г. Достоевский уничижительно отзывается о Вагнере в сравнении со своими любимыми композиторами:

Музыка здесь <в Эмсе> хоть и хороша, но редко Бетховен, Моцарт, а все Вагнер (прескучнейшая немецкая каналья, несмотря на славу свою) и всякая дрянь [ДФМ-ПСС. Т. 30. Кн. 1. С. 100].

Говоря о «парадоксах Достоевского», нельзя обойти вниманием его фигуру и как русского «утопического социалиста». В отличии от западных философов, чьи социалистические идеи, строившиеся, в видении Достоевского, по «католическому деспотическому» шаблону, утеряли таким образом религиозную суть и стали антитезисом христианства, русский мыслитель предлагал модель, в которой

социализм также вытекает не столько из предшествующей ему общественно-экономической формации — капитализма, сколько из христианства, но в православном варианте, придающем ему особую специфику. Русский социализм Достоевского представляет собой двойное соответствие: традициям православия и новым социально-политическим веяниям эпохи. «Я говорю про неустанную жажду в народе русском, всегда в нем присущую, великого, всеобщего, всенародного, всебратского единения во имя Христово. <…> Не в коммунизме, не в механических формах заключается социализм народа русского; он верит, что спасется лишь в конце концов всесветным объединением во имя Христово. Вот наш русский социализм!»

Определение Достоевским русского социализма как всеобщего братства во Христе совпадает по сути с определением русской идеи. Также здесь открывается связь русского социализма с концепцией Москвы как Третьего Рима. «Древний Рим первый родил идею всемирного единения людей», которая превратилась с победой христианства в «идеал всемирного же единения во Христе». Москва предстает Третьим Римом, но в православно-социалистической оболочке. Это и есть то новое слово, которое пронесется с Востока «навстречу грядущему социализму, который, может быть, вновь спасет европейское человечество». Идея «трех социализмов» Достоевского — это аналог трех современных идеологий — капиталистической, националистической и коммунистической.

По мнению Бердяева, Достоевскому «принадлежат самые глубокие мысли о социализме, которые когда-либо были высказаны» [ГОРЕЛОВ. С. 58–59].

За всеми рассуждениями такого рода скрывается явное нежелание современных отечественных достоевсковедов признать очевидный факт: при всей своей чуткости к веяниям времени, прозорливости, как художника, и способности как мыслителя формулировать оригинальные этические максимы типа:

Вопрос ставится у стены: «Презираете вы человечество или уважаете, вы, будущие его спасители?» [ДФМ-ПСС. Т. 30 (1). С. 68],

— Достоевский в своих претензиях на роль политического мыслителя в целом был не столько оригинален, как актуален, т. е. исключительно чуток к «Духу времени». С огромной страстностью и убеждением утверждая:

Мало того, мы признаем, что мы, то есть все цивилизованные по-европейски русские, оторвались от почвы, чутье русское потеряли до того, что не верим в собственные русские силы…

…Русская земля скажет свое новое слово, и это новое слово, может быть, будет новым словом общечеловеческой цивилизации выразит собою цивилизацию всего славянского мира <…>. [ДФМ-ПСС. Т. 20. С. 98–99],

— он, как социальный мыслитель, ни нес «нового слова» — то же самое говорили в 60-е — 80-е годы ХIХ в. и германские националисты-«почвенники», ни предсказывал будущее.

В последние месяцы своей жизни, Достоевский подготовляет к печати январский номер «Дневника писателя» за 1881 год. Дерзновенно говорит он в нем о русском народе, как о церкви и парадоксально называет народную идею «русским социализмом». «Вся глубокая ошибка наших интеллигентных людей в том, пишет он, что они не признают в русском народе Церкви. Я не про здания церковные теперь говорю и не про причт, я про наш русский «социализм» теперь говорю (и это, обратно-противоположное Церкви слово беру именно для разъяснения моей мысли, как ни показалось бы это странным), цель и исход которого — всенародная и вселенская Церковь, осуществленная на земле, поколику земля может вместить ее… Не в коммунизме, не в механических формах заключается социализм народа русского: он верит, что спасется лишь, в конце концов, всесветным единением во имя Христово. Вот наш русский социализм!» [МОЧУЛЬСКИЙ. С. 531].

По парадоксальному капризу судьбы на обожествляемой им русской «почве» синтез всех «идей, которые Европа так долго и с таким упорством вырабатывала», привел не к созданию русского варианта «христианского социализма», а «марксизма-ленинизма», который и «овладел массами», и подчинил их себе. Как результат этого, на месте до основания уничтоженной Российской империи возникла не мифическая «всенародная и вселенская Церковь», а могучий Советский Союз, в котором все религии влачили жалкое существование. Не менее парадоксально, что, относясь крайне неприязненно к идеям Достоевского, большевики/коммунисты, основатели СССР — «первого в мире государства рабочих и крестьян», вполне разделяли его точку зрения на то, что «русская земля будет новым словом общечеловеческой цивилизации. Верили они и в мессианское призвание русского народа (точнее, его передового отряда — пролетариата), взять на себя роль флагмана в борьбе человечества за светлые идеалы всеобщего братства и социальной справедливости. Патерналистская роль советского — сиречь русского человека, выражающаяся в его бескорыстной жертвенной помощи угнетенным странам и народам в обмен на их дружелюбие — один из важнейших постулатов коммунистической пропаганды.

Несмотря на все вышеозначенные парадоксы, многие из которых не могут воспринимать иначе, как националистические фантазии, и русские мыслители ХХ столетия, и современные отечественные достоевсковеды убеждены, что именно:

Достоевский создал русскую глубину. И именно потому, что опустился к истоку появления духовной личности, увидел, где и как в христианстве дух начинал дышать, понял важность исповедального обращения к Богу для проникновения в суть человеческой души. Современность такого опыта все же не давала. <…> Как писал русский поэт-метафизик Серебряного века Вяч. Иванов: «Он жив среди нас, потому что от него или через него все, чем мы живем, — и наш свет, и наше подполье. Он великий зачинатель и предопределитель нашей культурной сложности. До него все в русской жизни, в русской мысли было просто. Он сделал сложными нашу душу, нашу веру, наше искусство. Он как бы переместил планетную систему: он принес нам, еще не пережившим того откровения личности, какое изживал Запад уже в течение столетий, — одно из последних и окончательных откровений о ней, дотоле неведомое миру» [КАНТОР. С. 28].

Что касается Запада, где в ХХ столетии «советские люди» в сознании большинства по прежнему оставались «русскими», то мессианский великодержавный шовинизм Достоевского вслед за его модификацией в русле большевистской пропаганды «мировой социалистической революции» превратился в головах левых западных интеллектуалов в «пролетарский интернационализм», а у их противников — ранних идеологов «консервативной революции», таких, например, как Томас Манн, Эрнст Трёльч и Артур Мёллер ванн ден Брук — в здоровый консерватизм.

Томас Манн первым употребил это словосочетание, ссылаясь на Достоевского, который в «Дневнике писателя» писал и об особой роли революционности, вытекающей из консерватизма («Мой парадокс»)». <В> книге «Размышления аполитичного (1918) Манн непрестанно цитирует Достоевского, называя его «пророком». <Он утверждает, что> «Немцев и русских роднит близкое понимание человека и человечности, отличное от латинского и англосаксонского. <…> ставит вопрос о сходном противостоянии традиций этих двух стран Западу и спрашивает: «Разве у нас нет своих славянофилов и западников? <…> Славянофильство в России он оценивает по негативному содержанию — как реакцию на Запад, а по позитивному — как консерватизм. Именно такова его позиция — консервативное противостояние Западу» [РУТКЕВИЧ],

— полная калька с национал-политических воззрений Достоевского.

Как парадоксальное совпадение можно рассматривать тот неоспоримый факт, что в основные идеи русского «почвенничества», манифестируемые Достоевским, и немецкого национал-патриотизма, оформившегося в ХХ в. в движение «фёлькиш», были сформулированы практически одновременно — в 60-х — 90-х гг. ХIХ в. Например, в тех же выражениях, как и Достоевский, говоривший в «Дневнике писателя» о «русской идее», подобного рода концепции развивал его германский современник Генрих фон Трейчке [РИНГЕР], о коем речь пойдет ниже. По его убеждению, германская идея свободы всегда будет иной, не похожей на идею свободы западных народов, поскольку она имеет не столько политический, сколько духовный характер.

Позднее, когда немецкое «фёлькиш»-движение уже достаточно оформилось, известный германский мыслитель Эрнст Трёльч [ТРЁЛЬЧ] утверждал в статье «Метафизический и религиозный дух немецкой культуры» (1916), что в своей интенции немецкая философия, искусство, политическое мышление отличаются от западноевропейской традиции. В наше время такого рода утверждения являются расхожим мнением в кругах политической и интеллектуальной элиты современной России.

Если в своих националистических фантазиях Достоевский шел, нога в ногу, с немецкими мыслителями-современниками, то уже в ХХ в. его собственные идеи оказали ощутимое влияние на национал-социалистически ориентированных немецких мыслителей начала ХХ в. Этому феномену в немалой степени способствовал новый перевод собрания сочинений Достоевского, издававшийся под совместной редакцией Дмитрия Мережковского и одного из апологетов «консервативной революции» и провозвестников германского национал-социализма Артура Мёллера ванн ден Брука, (он также написал предисловие к ряду томов). Примечательно, что этот мыслитель рассматривал Октябрьскую революцию как консервативный протест русского самосознания, считая, что большевизм, как национальное движение, «преодолевает навязанный извне марксизм» [АЛЛЕНОВ]. Поскольку затронутая нами тема до сих пор не раскрыта в научной литературе, в Гл. V мы обстоятельно рассмотрим вопрос о тождественности почвенно-националистических идей Достоевского и концепций немецких национал-патриотов.

Возвращаясь к разговору о психологических «комплексах» Достоевского, следует упомянуть и тот факт, что воспоминания о детских годах, проведенных им в отчем доме, «среди семейства русского и благочестивого», были у него отнюдь не самые радостные:

В отеческом доме, под почтенными формами строго налаженной жизни, мальчик рано (стал замечать ложь и неблагополучие. Все романы Достоевского в глубоком смысле автобиографичны. И, конечно, в рукописи «Подростка», он пишет о своей семье: «Есть дети, с детства уже задумывающиеся над своей семьей, с детства оскорбленные не-благообразием отцов своих, отцов и среды своей, а главное — уже с детства начинающие понимать беспорядочность и случайность основ всей их жизни, отсутствие установленных форм и родового предания». Семья штаб-лекаря Достоевского, захудалого дворянина и мелкого помещика, вполне подходит под формулу «случайное семейство» [МОЧУЛЬСКИЙ. С. 11].

Все эти факторы в совокупности с падучей болезнью, трагедией ареста, «гражданской казни» и политической ссылки составляют психофизический портрет Достоевского. По воспоминаниям современников и в зрелые годы ему, при всей его огромной писательской популярности, также было присущи обостренное чувство обидчивости и якобы «наследственные» [МОЧУЛЬСКИЙ. С. 12] угрюмость, скрытность и подозрительность. Можно полагать, в этом и лежит основная причина личного одиночества Достоевского, отсутствия у него искренних друзей — о чем он, по свидетельству Всеволода Соловьева, весьма печалился:

Вы думаете, у меня есть друзья? Когда-нибудь были? Да, в юности, до Сибири, пожалуй что, были друзья настоящие, а потом, кроме самого малого числа людей, которые, может быть, несколько и расположены ко мне, никогда друзей у меня не было. Мне это доказано, слишком доказано! Слушайте, когда я вернулся в Петербург, после стольких-то лет, меня многие из прежних приятелей и узнать не захотели, и потом всегда, всю жизнь друзья появлялись ко мне вместе с успехом. Уходил успех — и тотчас же и друзья уходили. Смешно это, конечно, старо, известно всем и каждому, а между тем всякий раз больно, мучительно… Я узнавал о степени успеха новой моей работы по количеству навещавших меня друзей, по степени их внимания, по числу их визитов. Расчет никогда не обманывал. О, у людей чутье, тонкое чутье! Помню я, как все кинулись ко мне после успеха «Преступления и наказания»! Кто годами не бывал, вдруг явились, такие ласковые… а потом и опять все схлынули, два-три человека осталось. Да, два-три человека!.. [СОЛОВЬЕВ Вс. С.].

Весьма примечательно, что Всеволод Соловьев, боготворивший Достоевского и оставивший о нем очень интересные и ценные в историческом плане воспоминания, сетовал, однако же, та то, что:

Многое я не мог внести в свои печатные воспоминания об этом человеке великого духовного порыва и вместе великого греха (курсив мой) [ИЗМАЙЛОВ. С. 465].

Достоевский, несомненно, фигура трагическая, вполне соответствующая определению, которое он сам дал такому типу страдальцев по жизни — «Униженные и оскорбленные».

Унижение — ориентир, угол, градус, под которым Достоевский видит мир. Причем заметьте: чем униженней персонаж Достоевского, тем он умнее: униженный человек острее видит людей и мир — вот вывод нравственной философии Достоевского, которым я бы заменил другой: о страдании, якобы облагораживающем человека. Лучше страдающий человек не становится; но злее и умнее он стать может. Достоевский и сам был таким — умным и злым, как герой его и точнейший автопортрет — человек из подполья.

Потому что почти всю свою жизнь он был униженным: царским правительством, каторжным начальством, издателями, литературными врагами — и литературными друзьями. <…> Главн<ым> <здесь> было неумение Достоевского поставить себя в обществе литераторов — людей, как известно, злоязычных и обладающих острым чувством юмора. В их кругу талантливый молодой автор очень скоро сделался предметом всеобщих насмешек. А Достоевский потерялся, успех вскружил ему голову, и, судя по многим свидетельствам, он действительно порой бывал смешон. Посмеяться же любят как раз над тем человеком, превосходство которого так или иначе ощутимо.

<…>.Смердякову Достоевский отдал <…> опыт собственных унижений в номинально дружественной среде: воспоминания о годах, когда он был «ниже всех» в обществе как будто равных [ПАРАМОНОВ. С. 354–355].

Имелся у Федора Михайловича Достоевскому и своего рода «Эдипов комплекс» — мучительные воспоминания о его отце.

Это был человек тяжелого нрава, вспыльчивый, подозрительный и угрюмый. На него находили припадки болезненной тоски; жестокость и чувствительность, набожность и скопидомство уживались в нем. Жена его, Мария Федоровна, из купеческого рода Нечаевых, кроткая и болезненная, благоговела перед мужем.

<…>

<В письмах к жене> он постоянно жалуется на бедность. «Ах, как жаль, пишет он жене, что по теперешней моей бедности, не могу Тебе ничего послать ко дню Твоего ангела. Душа изнывает». Но бедности не было: Михаил Андреевич получал сто рублей ассигнациями жалования, имел частную практику, казенную квартиру, семь слуг и четверку лошадей. В 1831 г. он купил имение в Тульской губернии, состоявшее из двух деревень — Даровое и Чермашня.

<…>

После смерти жены, смиренная любовь которой смягчала деспотический нрав Михаила Андреевича, он вышел в отставку и поселился в своей деревне. Там он стал пьянствовать, развратничать и истязать крестьян. Один крестьянин села Дарово, Макаров, помнивший старика Достоевского, отзывался о нем так: «Зверь был человек. Душа у него была темная — вот что… Барин был строгий, неладный господин, а барыня была душевная. Он с ней нехорошо жил, бил ее. Крестьян порол ни за что». В 1839 г. крестьяне его убили. Андрей Достоевский рассказывает в своих воспоминаниях: «Отец вспылил и начал очень кричать на крестьян. Один из них, более дерзкий, ответил на этот крик сильною грубостью и вслед за тем, убоявшись последствий этой грубости, крикнул: «Ребята, карачун ему». И с этими возгласами крестьяне в числе 15 человек накинулись на отца и в одно мгновение, конечно, покончили с ним». Дочь писателя, Любовь Достоевская, прибавляет: «Его нашли позже на полпути задушенным подушкой от экипажа. Кучер исчез вместе с лошадью. В переписке Достоевского мы не найдем ни одного упоминания о трагической смерти отца. В этом упорном молчании в течение всей жизни есть что-то страшное. Друг писателя, барон Врангель[58], сообщает, что «об отце Достоевский решительно не любил говорить и просил о нем не спрашивать». А. Суворин намекает на «трагический случай в семейной жизни». «Падучая болезнь, пишет он, которою Достоевский страдал с детских лет, много прибавила к его тернистому пути в жизни. Нечто страшное, незабываемое, мучащее случилось с ним в детстве, результатом чего явилась падучая болезнь.

<…>

Воображение сына было потрясено не только драматической обстановкой гибели старика, но и чувством своей вины перед ним. Он не любил его, жаловался на его скупость, незадолго до его смерти написал ему раздраженное письмо. И теперь чувствовал свою ответственность за его смерть. Это нравственное потрясение подготовило зарождение падучей. Проблема отцов и детей, преступления и наказания, вины и ответственности встретила Достоевского на пороге сознательной жизни. Это была его физиологическая и душевная рана. И только в самом конце жизни, в «Братьях Карамазовых», он освободился от нее, превратив ее в создание искусства. Это, конечно, не значит, что Федор Павлович Карамазов — портрет Михаила Андреевича. Достоевский свободно распоряжается материалом жизни. Но «идея» отца Карамазова, несомненно, внушена образом отца Достоевского [МОЧУЛЬСКИЙ. С. 11].

Здесь следует внести уточнение: трагическая смерть отца имела место не в детстве писателя, а в зрелом возрасте, когда ему было 28 лет. Интересно, что Сигмунд Фрейд — величайший знаток человеческой психики, рисуя, опираясь на свой метод психоанализа, психопатологический портрет Достоевского, утверждал в статье «Достоевский и отцеубийство» (1928), что тот «подсознательно жаждал гибели своего отца»[59].

Что же касается падучей, то по свидетельству Всеволода Соловьева сам писатель говорил о своей болезни следующее:

— Еще за два года до Сибири, во время разных моих литературных неприятностей и ссор, у меня открылась какая-то странная и невыносимо мучительная нервная болезнь. Рассказать я не могу этих отвратительных ощущений; но живо их помню; мне часто казалось, что я умираю, ну вот право — настоящая смерть приходила и потом уходила. Я боялся тоже летаргического сна. И странно — как только я был арестован — вдруг вся эта моя отвратительная болезнь прошла, ни в пути, ни на каторге в Сибири, и никогда потом я ее не испытывал — я вдруг стал бодр, крепок, свеж, спокоен… Но во время каторги со мной случился первый припадок падучей, и с тех пор она меня не покидает. Все, что было со мною до этого первого припадка, каждый малейший случай из моей жизни, каждое лицо, мною встреченное, все, что я читал, слышал — я помню до мельчайших подробностей. Все, что началось после первого припадка, я очень часто забываю, иногда забываю совсем людей, которых знал хорошо, забываю лица. Забыл все, что написал после каторги; когда дописывал «Бесы», то должен был перечитать все сначала, потому что перезабыл даже имена действующих лиц… [СОЛОВЬЕВ Вс. С.].

Примечательно, что сам писатель в своих воспоминаниях о детских годах, как свидетельствует его жена Анна Григорьевна Достоевская, всегда рисовал идиллическую картину теплого, дружного семейства. Н. Страхов пишет в «Воспоминаниях:

С чрезвычайной ясностью в нем (Достоевском) обнаруживалось особого рода раздвоение, состоящее в том, что человек предается очень живо известным мыслям и чувствам, но сохраняет в душе неподдающуюся и неколеблющуюся точку, с которой смотрит на самого себя, на свои мысли и чувства. Он сам иногда говорил мне об этом свойстве и называл его рефлексиею». <…> Но никто не заметил того, что Достоевский, понимая себя, также хорошо мог понимать и других. Понимание людей лишало Достоевского равновесия, необходимого при общении с ними.

<…> Достоевского не понимали чужие, не понимали родные, резко критиковали и осуждали друзья. В этих условиях чувство одиночества все чаще овладевало писателем [ГРИШИН (I). С. 17]

В русском общественном сознании Достоевский, как писатель и мыслитель, всегда воспринимался двояко, о чем очень ярко свидетельствуют воспоминания современников [ФМД-ВС]. Очень многие из числа демократов-народников и социалистов выступали в качестве его жестких критиков. Неприемлемыми для либерально-демократической и революционной части русского общества представлялась консервативно-охранительская активность Достоевского, а в его экзистенциально-христологи-ческой проповеди усматривали то очевидное обстоятельство, что «страстным возвеличением страдания» он приучает общество к покорному восприятию жестокостей и насилия (подробно об этом см. в Гл. П).

Со своей стороны, горячие поклонники Достоевского из числа главным образом православных и консервативно ориентированных мыслителей, курили ему фимиам, превозносили до небес, называя великим психологом, профетическим духовидцем, а сегодня в России так даже «богословом». Однако в отличие от Льва Толстого[60], автора большого числа сугубо богословских публицистических сочинений — см., например, [УРАЛЬСКИЙ (III)], у Достоевского отсутствует систематическое изложением и истолкование христианского вероучения, догматов православной церкви, что собственно и является предметом богословия как научной дисциплины (теология — на Западе) в учебных заведениях (кафедра богословия в Московском университете появилась в 1819 г.). По этой причине характеристика «богослов» в отношении Достоевского — см. например [КАСАТКИНА (I)], не может считаться в научном отношении вполне корректной.

В работах Вл. Соловьева, К. Леонтьева и Н. Страхова, по существу, была поставлена проблема конфессиональной определенности религиозных взглядов Достоевского. К этой теме в той или иной мере возвращались В. Розанов, Н. Бердяев и Д. Мережковский. Л. Шестов отмечал, что писатель был проповедником не христианства, а православия. Для многих русских читателей романы Достоевского являлись источниками православной веры.

<…>

Богословом в прямом смысле слова Достоевский не был, и, более того, с канонической точки зрения он, может быть, и недостаточно православный писатель. Он был прежде всего светским религиозным мыслителем, опережавшим современное ему богословие постановкой важнейших для его развития проблем. Так, в русском православном богословии XIX века не была еще развита библейская экзегеза и только начинала складываться своя экзегетическая традиция. Не был поставлен в православном богословии и библейский вопрос. Вопрос о Боге стал, по существу, определяющим в религиозных исканиях Достоевского и его героев [ЗВОЗНИКОВ. С. 178, 181].

Достоевский, вне всякого сомнения, относится к числу выдающихся религиозных мыслителей Новейшего времени. По мнению Николая Бердяева:

Толстой всю жизнь искал Бога, как ищет его язычник, природный человек, от Бога в естестве своем далекий. Его мысль была занята теологией, и он был очень плохой теолог. Достоевского мучит не столько тема о Боге, сколько тема о человеке и его судьбе, его мучит загадка человеческого духа. Его мысль занята антропологией, а не теологией. Он не как язычник, не как природный человек решает тему о Боге, а как христианин, как духовный человек решает тему о человеке. Поистине, вопрос о Боге — человеческий вопрос. Вопрос же о человеке — божественный вопрос, и, быть может, тайна Божья лучше раскрывается через тайну человеческую, чем через природное обращение к Богу вне человека. Достоевский не теолог, но к живому Богу он был ближе, чем Толстой. Бог раскрывается ему в судьбе человека[61].

Для богословов консервативного направления Достоевский, страстно любящий Христа как идеал человеческой личности и человечности в целом[62], но по существу игнорирующий его Божественную природу со всеми ее атрибутами, включая Чудо Воскресения — явно не канонически мыслящий православный. Хотя официально современные Достоевскому богословы декларировали, что:

В действительности он был просто — русский православный христианин, и православие, как самобытно-русский просвещающийся во Христе Боге дух поставил, и необычайное величие в нашем православии показал, отметив в нем такие стороны, каких никто раньше его не коснулся, и поставив в художественных образах такие философские и религиозные проблемы, над которыми долго-долго будут думать философ, художник, ученый, мыслитель [КУНИЛЬСКИЙ. С. 421, 424],

— некоторые из них высказывали критические суждения касательно его ортодоксальности. Например, в записках литератора Е. Н. Опочинина цитируется высказывание священника отца Алексия:

Вредный это писатель! <…> И хуже всего то, что читатель при всем том видит, что автор человек якобы верующий, даже христианин. В действительности же он вовсе не христианин, и все его углубления (sic!) суть одна лишь маска, скрывающая скептицизм и неверие [ОПОЧИНИН].

В «Летописи жизни и творчества Ф. М. Достоевского» приводится сообщение из журнала «Искра» (№ 36–37 от 17июня 1873 года) о том, что в некоей духовной семинарии «ректор застал одного семинариста за чтением “Идиота” Достоевского <…> и нашел такое чтение соблазнительным». Имеются свидетельства о трудностях, на которые натолкнулось намерение А. Г. Достоевской, похоронить мужа на монастырском кладбище — см. [ВОЛГИН (II). С. 490–495].

Тем не менее, мировоззренческие идеи Достоевского вместе с совершенно неприемлемыми с точки зрения церковной ортодоксии воззрениями Льва Толстого, легли в основу философии русского христианского персонализма — Н. Бердяев, о. С. Булгаков, С. Франк, Н. Лосский, Л. Шестов и др., а также оказали влияние на становление самого значительного направления философской мысли ХХ в. — экзистенциализма[63].

У истоков экзистенциализма стоит датский мыслитель Сёрен Кьеркегор (Киргегард), хотя он не использовал этот термин, введенный впервые в научный оборот Карл Ясперсом в его в работе «Духовная ситуация времени» (1931). Но уже 5 мая 1935 г., в докладе «Киргегард и Достоевский», прочитанном в религиозно-философской Академии[64], русский философ-персоналист Лев Шестов убедительно показал, что Достоевский, бывший младшим современником великого датчанина, является вместе с ним родоначальником этого направления философской мысли.

Киргегард, как и Достоевский, оба родившиеся в первой четверти XIX столетия (только Киргегард, умерший на 44 году и бывший старше Достоевского на десять лет, уже закончил свою литературную деятельность, когда Достоевский только начинал писать) и жившие в ту эпоху, когда Гегель был властителем дум в Европе <…>, видели свою жизненную задачу в борьбе и преодолении того строя идей, который гегелевская философия как итог развития европейской мысли воплотила в себе. Для Гегеля разрыв естественной связи явлений, знаменующий собой власть Творца над миром и его всемогущество, — невыносимая и самая страшная мысль: это есть для него «насилие над духом». Он высмеивает библейские повествования — все они принадлежат к «истории», говорят только о «конечном», которое человек, желающий жить в духе и истине, должен стряхнуть с себя. Это он называет «примирением» религии и разума, таким образом религия получает свое оправдание через философию, которая усматривает в многообразии религиозных построений «необходимую истину» и в ней, в этой необходимой истине, открывает «вечную идею». Несомненно, что разум получает таким образом полное удовлетворение. Но что осталось от религии, оправдавшейся таким образом перед разумом? Несомненно тоже, что, сведя содержание «абсолютной религии» к единству божественной и человеческой природы, Гегель, и всякий, кто за ним шел, становился «знающим», как обещал Адаму искуситель, соблазнявший его плодами с запретного дерева, — т. е. обнаружил в Творце ту же природу, которая ему открыта в его собственном существе. Но затем ли мы идем к религии, чтобы приобрести знание? <…>

Киргегард тоже учился у древних и в молодости был страстным поклонником Гегеля. И лишь тогда, когда, по воле судьбы, он почувствовал себя целиком во власти той необходимости, к которой так жадно стремился его разум, — он понял глубину и потрясающий смысл библейского повествования о падении человека. Веру, определявшую собой отношение твари к Творцу и знаменовавшую собой ничем не ограниченную свободу и беспредельные возможности, мы променяли на знание, на рабскую зависимость от мертвых и мертвящих вечных принципов. Можно ли придумать более страшное и более роковое падение? И тогда Киргегард почувствовал, что начало философии — не удивление, как учили греки, а отчаяние <…>. И что у «частного мыслителя» Иова можно найти такое, что не приходило на ум прославленному философу и знаменитому профессору. В противоположность Спинозе и тем, кто до и после Спинозы искал в философии «понимания» (intelligere) и возводил человеческий разум в судьи над самим Творцом, Иов своим примером учит нас, что, чтоб постичь истину, нужно не гнать от себя и не возбранять себе «lugere et detestari» <«плакать и проклинать» (лат. >, a из них исходить. Знание, т. е. готовность принять за истину то, что представляется самоочевидным, т. е. то, что усматривается «открывшимися» у нас после падения глазами (<…> у Гегеля — «духовное» зрение), неизбежно ведет человека к гибели. «Праведник жив будет верой», — говорит Пророк, и Апостол повторяет за ним эти слова. «Все, что не от веры, есть грех» — только этими словами мы можем защищаться от искушения «будете знающими», которым прельстился первый человек и во власти которого находимся мы все. Отвергнутым умозрительной философией «lugere et detestari», плачу и взыванию Иов возвращает их исконные права: права выступать судьями, когда начинаются изыскания о том, где истина и где ложь. «Человеческая трусость не может вынести того, что нам рассказывают безумие и смерть», и люди отворачиваются от ужасов жизни и довольствуются «утешениями», заготовленными философией духа. «Но Иов, — продолжает Киргегард, — доказал широту своего мировоззрения той непоколебимостью, которую он противопоставил ухищрениям и коварным нападкам этики» (т. е. философии духа: друзья Иова говорили ему то же, что впоследствии возвестил Гегель в своей «Философии духа». И еще: «величие Иова в том, что пафос его нельзя разрядить и удушить лживыми посулами и обещаниями» (все той же философией духа). И, наконец, последнее: «Иов благословен. Ему вернули все, что у него было. И это называется повторением. Когда наступает повторение? На человеческом языке этого не скажешь: когда всяческая мыслимая для человека несомненность и вероятность говорит о невозможном».

<…> Соответственно этому для Киргегарда «понятие, противоположное греху, есть не добродетель, а свобода» и тоже «противоположное понятие греху есть вера». Вера, только вера освобождает от греха человека; вера, только вера может вырвать человека из власти необходимых истин, которые овладели его сознанием после того, как он отведал плодов с запретного дерева. И только вера дает человеку мужество и силы, чтобы глядеть в глаза смерти и безумию и не склоняться безвольно пред ними. «Представьте себе, — пишет Киргегард, — человека, который со всем напряжением испуганной фантазии вообразил себе нечто неслыханно ужасное, такое ужасное, что вынести его совершенно невозможно. И вдруг это ужасное встретилось на его пути, стало его действительностью. По человеческому разумению — гибель его неизбежна… Но для Бога — все возможно. В этом и состоит борьба веры: безумная борьба о возможности. Ибо только возможность открывает путь к спасению… В последнем счете остается одно: для Бога все возможно. И тогда только открывается дорога вере. Верят только тогда, когда человек не может уже открыть никакой возможности. Бог значит, что все возможно, и что все возможно — значит Бог. И только тот, чье существо так потрясено, что он становится духом и постигает, что все возможно, только тот подошел к Богу». Так пишет Киргегард в своих книгах, то же непрерывно повторяет он и в своем дневнике.

И тут он до такой степени приближается к Достоевскому, что можно, не боясь упрека в преувеличении, назвать Достоевского двойником Киргегарда. Не только идеи, но и метод разыскания истины у них совершенно одинаковы и в равной мере не похожи на то, что составляет содержание умозрительной философии. От Гегеля Киргегард ушел к частному мыслителю — Иову. То же сделал и Достоевский. Все эпизодические вставки в его больших романах — «Исповедь Ипполита» в «Идиоте», размышления Ивана и Мити в «Братьях Карамазовых», Кириллова — в «Бесах», его «Записки из подполья» и его небольшие рассказы, опубликованные им в последние годы жизни в «Дневнике писателя» («Сон смешного человека», «Кроткая»), — все они, как у Киргегарда, являются вариациями на темы «Книги Иова» [ШЕСТОВ (II)].

Однако в России XIX в. ведущими мировоззренческими направлениями являлись сначала шеллингианство, а затем и гегелевская философия, в самых разных ее модификациях — вплоть до марксизма. Николай Страхов, сильно повлиявший на становление мировоззрения Достоевского:

На гегелевскую философию <…> смотрел, как на завершение того мышления, которое стремится к органическому пониманию вещей. Гегель «возвел философию на степень науки, поставил ее на незыблемом основании, и если его система должна бороться с различными мнениями, то именно потому, что все эти мнения односторонни, исключительны». Несмотря на это, Страхова нельзя назвать гегельянцем в тесном смысле этого слова: он преклонялся перед немецкой идеалистической философией вообще, в которой видел синтез религиозного и рационалистического элементов [ «Страхов (Николай Николаевич)» ЭСБЭ. Т. 62].

Достоевский, свободно владевший немецким, в частности был хорошо знаком трудами Канта. Яков Голосковер в своей книге «Достоевский и Кант» показывает, насколько «проницательно» читал писатель немецкого философа. Анализируя роман «Братья Карамазовы», он представляет его

не только в фабульном (читательском) плане, но и в плане скрытом (авторском), т. е. в подтексте. <Подтекст в свою очередь> раскрывается им одновременно и как полемика писателя Достоевского с философом Кантом, и как непрерывный поединок между героями романа, и как поединок между персонифицированными Достоевским в романе положениями Канта об антиномиях, именуемыми Кантом «тезис» и «антитезис». И даже там, где у Достоевского и Канта точки зрения как будто совпадают, всеобщий поединок не только не прекращается, а разгорается с новой силой, ибо утверждение Достоевского, что в жизни «все противоречия вместе живут», никогда не теряло для него своей остроты [ГОЛОСКОВЕР. С. 3].

Что касается таких близких в мировоззренческом отношении Достоевскому философов, как Шопенгауэр и Ницше, то в его эпоху они были известны лишь узкому кругу русских интеллектуалов (в частности, например, тому же Страхову, а также Льву Толстому). Не удивительно, что философские откровения Достоевского воспринимались большинством современников как интеллектуальные парадоксы: что, отметим, для гегельянства неприемлемо, а для экзистенциализма — закономерно. Однако же концепция «почвенности», выдвинутая Достоевским, в свете гегелевской «диалектической триады» [65] представляется закономерным результатом опосредования (разрешения в синтезе) борьбы противоположностей типа «славянофильство» — «западничество». Как отмечает Николай Бердяев:

Достоевский более всего свидетельствует о том, что славянофильство и западничество одинаково подлежат преодолению, но оба направления пойдут в русскую идею, как и всегда бывает в творческом преодолении (Aufhebung у Гегеля) [БЕРДЯЕВ (II)].

Интересно, опять-таки как парадокс, восприятие творчества Достоевского его хорошим знакомым Константином Леонтьевым — мыслителем, известным своей правоконсервативной реакционностью. В письме к В. В. Розанову от 8 мая 1891 г. (Оптина Пустынь) он, например, утверждал, что:

У него <Достоевского> взят почти всюду тон старости, даже тон брюзжащего старикашки [Пер К. Н. Л.-В. В. Р.],

— а в другом письме к нему же, ссылаясь на Владимира Соловьева, заявлял, что:

Достоевский горячо верил в существование религии и нередко рассматривал ее в подзорную трубу, как отдаленный предмет, но стать на действительно религиозную почву никогда не умел.

Впрочем, современные российские комментаторы убеждены, что приводимое Константином Леонтьевым соловьевское высказывание на самом деле ему не принадлежит, т. к.

диаметрально противоположно по смыслу более ранним его «Трем речам в память Достоевского» и его же «Заметке в защиту Достоевского от обвинения в “новом” христианстве» (Русь. 1883. № 9) по поводу труда К. Н. Леонтьева «Наши новые христиане…», в которых Соловьев, наоборот, утверждал, что Достоевский всегда стоял на «действительно религиозной почве». <…> «по-видимому, сведения, исходящие от Леонтьева, требуют осторожного отношения ввиду того, что из-за присущей ему странной захваченности в любом принципиальном споре он часто переакцентирует и перекраивает сообщаемые факты и мнения <…>. Подобные казусы заставляют предположить, что Леонтьев столь же произволен, когда он сообщает высокомерный отзыв Соловьева о религиозности Достоевского, будто бы содержащийся в одном из писем Соловьева, которое Леонтьев цитирует явно по памяти и без указания даты[66].

Сам факт дружбы и горячей взаимной симпатии христианского антисемита Достоевского и христианского филосемита В. С. Соловьева в контексте нашей темы исключительно интересен. Он в частности косвенно свидетельствует об отсутствии должного «фанатизма» (самоопределение К. Леонтьева в одном из писем его о встрече и беседе со Л. Толстым о вере и православии в Оптиной пустыни[67]) у Достоевского в еврейском вопросе, т. к. Вл. Соловьев был убежденным филосемитом. Впоследствии Вл. Соловьев при всем своем благоговении перед личностью Достоевского являлся одним жестких критиков его национализма и антисемитских воззрений [ТЕСЛЯ (IV)].

Все годы общения писатель относился к Вл. Соловьеву с большой теплотой. По словам Анны Григорьевны Достоевской лицо молодого философа напоминало её мужу любимую им картину «Голова молодого Христа» Аннибале Карраччи. Согласно преданию духовный облик Владимира Соловьёва отразился в образе Алёши Карамазова, любимого героя Достоевского [ВОЛГИН (II). С. 69].

Знакомство Соловьева с Достоевским состоялось в начале 1873 г. <…> Жена писателя А. Г. Достоевская вспоминает: «В эту зиму <1873 г.> нас стал навещать Владимир Сергеевич Соловьев, тогда еще очень юный, только что окончивший свое образование. Сначала он написал письмо Федору Михайловичу, а затем, по приглашению его, пришел к нам. Впечатление он производил тогда очаровывающее, и чем чаще виделся и беседовал с ним Федор Михайлович, тем более любил и ценил его ум и солидную образованность.

<…> «Начиная с 1873 г. вплоть до кончины писателя Соловьев присутствует в жизненном мире Достоевского как репрезентативная фигура Соловьев присутствует в жизненном мире Достоевского как репрезентативная фигура <…>. Сфера человеческих отношений, объединяющая Достоевского и Соловьева, — это столько же литературно-общественные салоны с их благотворительными вечерами и необязательным интересом к высшим предметам, сколько целеустремленный мир идейной молодежи, часть которой в эти годы увидела реальное жертвенное дело в помощи славянам, страдающим под турецким владычеством…».

Достоевский, несомненно, оценил натуру Соловьева, его бескорыстие, беззаветную преданность высоким христианским идеалам, однако излишняя отвлеченность его религиозного учения вызвала у бывшего каторжанина дружескую шутку.

Уже в первый год знакомства Соловьев вошел в постоянное окружение Достоевского, что видно из письма Соловьева к Достоевскому от 23 декабря 1873 г.: «Милостивый Государь многоуважаемый Федор Михайлович, собирался сегодня заехать проститься с Вами, но, к величайшему моему сожалению, одно неприятное и непредвиденное обстоятельство заняло все утро, так что никак не мог заехать. Вчера, когда Н. Н. Страхов нашел Вашу записку на столе, я догадался, что это вас я встретил на лестнице, но по близорукости и в полумраке не узнал. Надеюсь еще увидеться; впрочем, осенью буду в Петербурге. С глубочайшим уважением и преданностью остаюсь Ваш покорный слуга Вл. Соловьев. Передайте мое почтение Анне Григорьевне».

<…>

Чаще всего Достоевский и Соловьев встречались с конца 1877 г. по осень 1878 г., когда Достоевский регулярно посещал «чтения о Богочеловечестве», — лекции, которые Соловьев с огромным успехом читал в Соляном городке в Петербурге. А. Г. Достоевская вспоминает о том, как после смерти их сына Алеши <…>, Соловьев вместе с Достоевским в июне 1878 г. ездили в Оптину пустынь: «Чтобы хоть несколько успокоить Федора Михайловича и отвлечь его от грустных дум, я упросила. Вл. С. Соловьева, посещавшего нас в эти дни нашей скорби, уговорить Федора Михайловича поехать с ним в Оптину пустынь, куда Соловьев собирался ехать этим летом. Посещение Оптиной пустыни было давнишнею мечтою Федора Михаиловича, но так трудно было это осуществить. Владимир Сергеевич согласился мне помочь и стал уговаривать Федора Михайловича отправиться в Пустынь вместе. Я подкрепила своими просьбами, и тут же было решено, что Федор Михайлович в половине июня приедет в Москву (он еще ранее намерен был туда ехать, чтобы предложить Каткову свой будущий роман) и воспользуется случаем, чтобы съездить с Вл. С. Соловьевым в Оптину пустынь. Одного Федора Михайловича я не решилась бы отпустить в такой отдаленный, а главное, в те времена столь утомительный путь. Соловьев, хотя и был, по моему мнению, «не от мира сего», но сумел бы уберечь Федора Михайловича, если б с ним случился приступ эпилепсии».

История этой поездки может быть дополнена ответом Соловьева от 12 июня 1878 г. на не дошедшее до нас письмо к нему Достоевского, озабоченного устройством поездки: «Многоуважаемый Федор Михайлович, сердечно благодарю за память. Я наверно буду в Москве около 20 июня, т. е. если не в самой Москве, то в окрестностях, откуда меня легко будет выписать в случае Вашего приезда, о чем и распоряжусь. Относительно поездки в Оптину пустынь, наверно не могу сказать, но постараюсь устроиться. Я жив порядком, только мало сплю и потому стал раздражителен. До скорого свидания. Передайте мое почтение Анне Григорьевне. Душевно преданный Вл. Соловьев».

Во время совместной поездки в Оптину пустынь Достоевский изложил Соловьеву «главную мысль», а отчасти и план целой серии задуманных романов, из которых были написаны только «Братья Карамазовы». 6 апреля 1880 г. Достоевский присутствовал на защите Соловьевым докторской диссертации «Критика отвлеченных начал». Достоевский приветствовал диссертацию молодого философа, причем особенно привлекала Достоевского близкая ему по своей сути мысль, высказанная Соловьевым, о том, что «человечество <…> знает гораздо более, чем до сих пор успело высказать в своей науке и в своем искусстве» (письмо Достоевского к Е. Ф. Юнге от 11 апреля 1880 г.).

Духовное общение с Соловьевым отразилось в круге нравственных тем и образов «Братьев Карамазовых».

<…> сохранилась записка А. Г. Достоевской под заглавием: «К письмам ко мне Вл. Соловьева»: «Владимир Сергеевич Соловьев принадлежал к числу пламенных поклонников ума, сердца и таланта моего незабвенного мужа и искренно сожалел о его кончине. Узнав, что в память Федора Михайловича предполагается устройство народной школы, Владимир Сергеевич выразил желание содействовать успеху устраиваемых для этой цели литературных вечеров. Так, он участвовал в литературном чтении 1 февраля 1882 года; затем в следующем году, 19-го февраля, произнес на нашем вечере в пользу школы (в зале Городского кредитного общества) речь, запрещенную министром, и, несмотря на запрещение, им прочитанную, и имел у слушателей колоссальный успех. Предполагал Владимир Сергеевич участвовать в нашем чтении и в 1884 году, но семейные обстоятельства помешали ему исполнить свое намерение. По поводу устройства этих чтений мне пришлось много раз видаться и переписываться с Владимиром Сергеевичем, и я с глубокою благодарностью вспоминаю его постоянную готовность послужить памяти моего мужа, всегда так любившего Соловьева и столь много ожидавшего от его деятельности, в чем мой муж и не ошибся. А<нна> Д<остоевская>».

После смерти Достоевского Соловьев выступил с речью на Высших женских курсах 30 января 1881 г., на могиле Достоевского (напечат. в кн.: Соловьев Вл. С. Философия искусства и литературная критика. М., 1991. С. 223–227) и с тремя речами, в которых впервые подчеркнул высокие христианские идеалы писателя: «Итак — церковь, как положительный общественный идеал, как основа и цель всех наших мыслей и дел, и всенародный подвиг, как прямой путь для осуществления этого идеала — вот последнее слово, до которого дошел Достоевский, которое озарило всю его деятельность пророческим светом» (Соловьев Вл. С. Три речи в память Достоевского. М., 1884. С. 10).

<…> В частности, к Соловьеву Достоевский мог бы отнести слова, какими он рекомендует читателям Алешу Карамазова: «…это человек странный, даже чудак <…>. Чудак же в большинстве случаев частность и обособление. Не так ли? — см. «Соловьев Владимир Сергеевич» в [ЭР: ФМД].

В свете этой авторской рекомендации своего любимого героя отметим, что и фигура Федора Достоевского в глазах многих его современников смотрелась явно выходящей из ряда вон. Одним из парадоксов Достоевского — великого гуманиста, поборника братской любви, добра и света, является его мизантропия, неуживчивость и скверный характер. Эти качество личности писателя стали притчей во языцех мемуаристики. Вот, например, иллюстрирующий сей факт фрагмент из «Воспоминаний» Авдотьи Панаевой:

Достоевский пришел к нам в первый раз вечером с Некрасовым и Григоровичем, который только что вступал на литературное поприще. С первого взгляда на Достоевского видно было, что это страшно нервный и впечатлительный молодой человек. Он был худенький, маленький, белокурый, с болезненным цветом лица; небольшие серые глаза его как-то тревожно переходили с предмета на предмет, а бледные губы нервно передергивались.

Почти все присутствовавшие тогда у нас уже были ему знакомы, но он, видимо, был сконфужен и не вмешивался в общий разговор. Все старались занять его, чтобы уничтожить его застенчивость и показать ему, что он член кружка. С этого вечера Достоевский часто приходил вечером к нам. Застенчивость его прошла[68], он даже выказывал какую-то задорность, со всеми заводил споры, очевидно из одного упрямства противоречил другим. По молодости и нервности, он не умел владеть собой и слишком явно высказывал свое авторское самолюбие и высокое мнение о своем писательском таланте. Ошеломленный неожиданным блистательным первым своим шагом на литературном поприще и засыпанный похвалами компетентных людей в литературе, он, как впечатлительный человек, не мог скрыть своей гордости перед другими молодыми литераторами, которые скромно выступили на это поприще с своими произведениями. С появлением молодых литераторов в кружке беда была попасть им на зубок, а Достоевский, как нарочно, давал к этому повод своею раздражительностью и высокомерным тоном, что он несравненно выше их по своему таланту. И пошли перемывать ему косточки, раздражать его самолюбие уколами в разговорах; особенно на это был мастер Тургенев — он нарочно втягивал в спор Достоевского и доводил его до высшей степени раздражения. Тот лез на стену и защищал с азартом иногда нелепые взгляды на вещи, которые сболтнул в горячности, а Тургенев их подхватывал и потешался[69].

У Достоевского явилась страшная подозрительность вследствие того, что один приятель передавал ему все, что говорилось в кружке лично о нем и о его «Бедных людях». Приятель Достоевского, как говорят, из любви к искусству, передавал всем кто о ком что сказал. Достоевский заподозрил всех в зависти к его таланту и почти в каждом слове, сказанном без всякого умысла, находил, что желают умалить его произведение, нанести ему обиду.

Он приходил уже к нам с накипевшей злобой, придирался к словам, чтобы излить на завистников всю желчь, душившую его. Вместо того чтобы снисходительнее смотреть на больного, нервного человека, его еще сильнее раздражали насмешками.

<…>

Однажды явился в редакцию Достоевский, пожелавший переговорить с Некрасовым. Он был в очень возбужденном состоянии. Я ушла из кабинета Некрасова и слышала из столовой, что оба они страшно горячились; когда Достоевский выбежал из кабинета в переднюю, то был бледен как полотно и никак не мог попасть в рукав пальто, которое ему подавал лакей; Достоевский вырвал пальто из его рук и выскочил на лестницу. Войдя к Некрасову, я нашла его в таком же разгоряченном состоянии.

— Достоевский просто сошел с ума! — сказал Некрасов мне дрожащим от волнения голосом.

— Явился ко мне с угрозами, чтобы я не смел печатать мой разбор его сочинения в следующем номере. И кто это ему наврал, будто бы я всюду читаю сочиненный мною на него пасквиль в стихах! До бешенства дошел [ПАНАЕВА].

А вот, что вспоминал о молодом Федоре Достоевском сам Некрасов:

В минуты сильной робости он имел привычку съеживаться, уходить в себя до такой степени, что обыкновенная застенчивость не могла подать о состоянии его ни малейшего понятия. Оно могло быть только охарактеризовано им же самим изобретенным словом «стушеваться».

Лицо его все вдруг осовывалось, глаза исчезали под веками, голова уходила в плечи, голос всегда удушливый, окончательно лишался ясности и свободы, звуча так, как будто гениальный человек находился в пустой бочке, недостаточно наполненной воздухом, и притом его жесты, отрывочные слова, взгляды и беспрестанные движения губ, выражающие подозрительность и опасение, имели что-то до такой степени трагическое, что смеяться не было возможности [ЧУКОВСКИЙ. С. 356].

Итак, уже в самом начале своей карьеры Достоевский заявил себя человеком, со скверным характером. Пожалуй, он единственный в истории русской литературы писатель, который,

по его собственному выражению, «завел процесс со всею литературою, журналами и критиками». Все бывшие друзья, включая Тургенева, Некрасова, Белинского, стали его врагами. К концу жизни положение не улучшилось. 15 октября 1880 года в письме к П. Гусевой Достоевский сообщает: «С «Огоньком» я не знаюсь, да и заметьте тоже, что ни с одной Редакцией не знаюсь. Почти все мне враги — не знаю за что», а 18 октября 1880 года, т. е. через три дня, в письме к М. Поливановой Достоевский пишет, что к нему приносят начинающие писатели свои рукописи и просят «пристроить их в какой-нибудь журнал, Вы де со всеми редакциями знакомы, а я ни с одной не знаком, да и не хочу знаться… И всех то я обозлил, все то меня ненавидят. Здесь в литературе и журналах не только ругают меня как собаки, но под рукой пускают на меня разные клеветливые и недостойные сплетни» [ГРИШИН (I). С. 13].

Если проследить все дружеские связи Достоевского, то бросается в глаза, в том числе по его замечаниям в записках о близких знакомых[70], что с мужчинами, даже в своем кругу, чувствовал он себя не в своей тарелке, словно всегда ждал от них подвоха, язвительного укуса, и в любой момент готовился огрызнуться. Одним из примеров является его отношение к Ивану Гончарову, с которым он был по жизни близко знаком и, несмотря близость мировоззрения — автор «Обломова» был по своим убеждениям типичный русский консерватор-охранитель, при всем своем публично выказываемом уважении и дружелюбии, явно терпеть не мог. Так, например, он

писал своему другу А. Е. Врангелю 9 ноября 1856 г. о Гончарове: «С душою чиновника, без идей, и с глазами вареной рыбы, которого Бог, будто на смех, одарил блестящим талантом». Очевидно, под влиянием этих неблагоприятных отзывов Достоевского о личности весьма уважаемого им, впрочем, писателя сложилось и отрицательное мнение о личности Гончарова жены писателя А. Г. Достоевской. «Как-то раз в парке мы встретили писателя И. А. Гончарова, — вспоминает А. Г. Достоевская о встрече в Баден-Бадене в июле 1867 г., — с которым муж и познакомил меня. Видом своим он мне напомнил петербургских чиновников, разговор его тоже показался мне заурядным, так что я была несколько разочарована новым знакомством и даже не хотела верить тому, что это — автор “Обломова”, романа, которым я восхищалась»[71].

Достоевский всегда внимательнейшим образом и даже ревниво следил за творчеством Гончарова, с которым почти в один год дебютировал на литературном поприще: их романы — «Бедные люди» и «Обыкновенная история» появились, практически в одно время: в 1846-м и в начале 1847 года. Гончаров — отпрыск очень богатой купеческой фамилии, к тому же, в отличие от Достоевского, служивший и занимавший высокие должности в цензурном комитете (он имел чин «действительный статский советник»), был человеком весьма и весьма состоятельным. Все это явно болезненно ранило самолюбие Достоевского. Например, в письме из Женевы от 6 (28) августа 1867 г. он с завистливым сарказмом рассказывает А. Н. Майкову:

В самом начале, как только что я приехал в Баден, на другой же день я встретил в воксале Гончарова. Как конфузился меня вначале Иван Александрович. Этот статский или действительный статский советник тоже поигрывал. Но так оказалось, что скрыться нельзя, а к тому же я сам играю с слишком грубою откровенностию, то он и перестал от меня скрываться. Играл он с лихорадочным жаром (в маленькую, на серебро), играл все 2 недели, которые прожил в Бадене, и, кажется, значительно проигрался. Но дай Бог ему здоровья, милому человеку: когда я проигрался дотла (а он видел в моих руках много золота) он дал мне, по просьбе моей, 60 франков взаймы. Осуждал он, должно быть, меня ужасно: «Зачем я всё проиграл, а не половину, как он?» [ДФМ-ПСС. Т. 28. Кн. 2. С. 208–210].

Самый знаменитый роман Гончарова «Обломов» Достоевский то горячо хвалил, то резко критиковал:

Например, в письме к брату М. М. Достоевскому от 9 мая 1859 г. Достоевский называет роман «Обломов» «отвратительным», в приписываемой Достоевскому рецензии «Гаваньские чиновники в домашнем быту, или галерная гавань во всякое время дня и года (Пейзаж и жанр) Ивана Генслера. Библиотека для чтения. Ноябрь и декабрь 1860», Достоевский отмечал: «Попробуйте, например, сказать… ну хоть г-ну X. [И. А. Гончарову], одному из известных наших писателей, что прославленный роман его [ «Обломов»] не выдерживает критики, что герой его утрирован, что весь роман растянут и, несмотря на прекрасные детали, скучен; что героиня его хороша и привлекательна только в романе, благодаря той неопределенности очертаний, которая выпала на долю литературы как искусства, но что в жизни героиня эта пренесноснейшее существо, сущее наказание своего мужа. Прибавьте к этому похвалы некоторым второстепенным лицам, некоторым прекрасным страницам. Сделайте всё это, сделайте это как можно мягче и деликатнее, и известный литератор скажет, что его обругали». Однако в письме к А. Н. Майкову от 12(24) февраля 1870 г. Достоевский ставит «Обломова» «по силе» в один ряд с «Мертвыми душами», «Дворянским гнездом» и «Войной и миром». В записной книжке Достоевского 1864–1865 гг. содержится сугубо отрицательная характеристика Обломова: «Обломов. Русский человек много и часто грешит против любви; но и первый страдалец за это от себя. Он палач себе за это. Это самое характеристичное свойство русского человека. Обломову же было бы только мягко — это только лентяй, да еще вдобавок эгоист. Это даже и не русский человек. Это продукт петербургский. Он лентяй и барич, но и барич — то уже не русский, а петербургский». Однако в «Дневнике писателя» за 1876 г. Достоевский отмечал: «Не буду упоминать о чисто народных типах, появившихся в наше время, но вспомните Обломова, вспомните "Дворянское гнездо” Тургенева. Тут, конечно, не народ, но всё, что в этих типах Гончарова и Тургенева вековечного и прекрасного, — всё это от того, что они в них соприкоснулись с народом; это соприкосновение с народом придало им необычайные силы. Они заимствовали у него его простодушие, чистоту, кротость, широкость ума и незлобие, в противоположность всему изломанному, фальшивому, наносному и рабски заимствованному[72]

В свою очередь приятели-единомышленники, даже самые по жизни близкие, тоже отзывались за глаза о Достоевском критически, а то и неприязненно. Так, например, в конце июня 1879 г. поэт Апполон Майков[73] писал своей жене:

…Что же это такое, наконец, что тебе говорила Анна Григорьевна <Достоевская>, что ты писать не хочешь? Что муж ее мучителен, в этом нет сомнения, — невозможностью своего характера, — это не новое, грубым проявлением любви, ревности, всяческих требований, смотря по минутной фантазии, — все это не ново. Что же так могло тебя поразить и потрясти? Не могу понять, хотя, признаюсь, часто у меня вопрос рождался, что они оба не по себе, т. е. не в своем уме, и где у них действительность, где фантазия — отличить трудно. Федор Михайлович, например, такие исторические факты приводит иногда, что ясно, что он их разве что видел во сне — например, что Петр Великий сам выкалывал глаза младенцам. Это он говорит или говорил серьезно, может быть, после и забыл. Насчет расточаемого им титула дураков — ключ вот какой: все, что не есть крайний славянофил, тот дурак. Словом, он в своей логике такой же абстракт, как и все головные натуры, как и нигилисты, такой же беспощадный деспот, судящий не по разуму жизни, а в силу отвлеченного понятия[74].

В кругу своих почитательниц женского пола Достоевскому, напротив, как правило, бывало уютно: ему внимали, затаив дыхание, и он, оттаяв, с огромным воодушевлением вещал. В личном общении он спускал женщинам-друзьям многое из того, что никогда бы не простил друзьям-сотоварищам мужского пола. Вот, например, фрагмент из воспоминаний одного из интимнейших его друзей — известной деятельницы женского движения в России в 1860–1880-х гг. Анны Павловны Философовой. Как ни парадоксально! — эта дама держалась отнюдь не консервативно-охранительских, а явно критических и даже фрондерских по отношению российской действительности взглядов[75], но в отношениях с Достоевским это роли не играло:

Я ему <Достоевскому> всё говорила, все тайны сердечные поверяла, и в самые трудные жизненные минуты он меня успокаивал и направлял на путь истинный. Я часто неприлично себя с ним вела! Кричала на него и спорила с неприличным жаром, а он, голубчик, терпеливо сносил мои выходки! Я тогда не переваривала романа «Бесы». Я говорила, что это прямо донос. Я вообще тогда была нетерпима, относилась с пренебрежением и запальчивостью к чужим мнениям и орала во всё горло.

<…>

Федор Михайлович ценил и любил Анну Павловну. Он часто бывал у нее, причем всегда заходил запросто <…>. На этот раз гостей у Анны Павловны было немного, и после обеда все гости, среди которых был и Достоевский, перешли в маленькую гостиную пить кофе <…>. Как вдруг кто-то из гостей поставил вопрос: какой, по вашему мнению, самый большой грех на земле? Одни сказали — отцеубийство, другие — убийство из-за корысти, третьи — измена любимого человека… Тогда Анна Павловна обратилась к Достоевскому, который молча, хмурый, сидел в углу. Услышав обращенный к нему вопрос, Достоевский помолчал, как будто сомневаясь, стоит ли ему говорить. Вдруг его лицо преобразилось, глаза засверкали, как угли, на которые попал ветер мехов, и он заговорил <…>.

Достоевский говорил быстро, волнуясь и сбиваясь… Самый ужасный, самый страшный грех — изнасиловать ребенка. Отнять жизнь — это ужасно, говорил Достоевский, но отнять веру в красоту любви еще более страшное преступление[76].

По воспоминаниям З. А. Трубецкой:

Когда Достоевский бывал в великосветских салонах, в том числе у Анны Павловны Философовой, он всегда, если происходила какая-нибудь великосветская беседа, уединялся, садился где-нибудь в углу и погружался в свои мысли. Он как будто засыпал, хотя на самом деле слышал все, что говорили в салоне. Поэтому те, кто первый раз видел Достоевского на великосветских приемах, были очень удивлены, когда он, как будто спавший до этого, вдруг вскакивал и, страшно волнуясь, вмешивался в происходивший разговор или беседу и мог при этом прочесть целую лекцию [БЕЛОВ С. В. (II)].

Как один из символов конца XIX в. подробную в знаковых деталях зарисовку «Достоевский в великосветском салоне» Александр Блок включил в поэму «Возмездие» (1910–1921):

На вечерах у Анны Вревской

Был общества отборный цвет.

Больной и грустный Достоевский

Ходил сюда на склоне лет

Суровой жизни скрасить бремя,

Набраться сведений и сил

Для «Дневника». (Он в это время

С Победоносцевым дружил).

С простертой дланью вдохновенно

Полонский здесь читал стихи.

Какой-то экс-министр смиренно

Здесь исповедывал грехи.

И ректор университета

Бывал ботаник здесь Бекетов,

И многие профессора,

И слуги кисти и пера,

И также — слуги царской власти,

И недруги ее отчасти,

Ну, словом, можно встретить здесь

Различных состояний смесь.

В салоне этом без утайки,

Под обаянием хозяйки,

Славянофил и либерал

Взаимно руку пожимал

(Как, впрочем, водится издавна

У нас, в России православной:

Всем, слава богу, руку жмут).

Впрочем, современники отмечали, что:

Бывали минуты, но очень редкие, когда на Фёдора Михайловича находило особенно весёлое настроение духа. Тогда нечто, какая-то… складка на его лице придавала его умной физиономии что-то вопросительное, что-то менее сосредоточенное, что-то, если можно так выразиться, среднее между игривым и шаловливым. Обыкновенно тогда он бывал остроумен и любил увлекаться комическими и самыми невероятно фантастическими образами и загадками из сферы, однако, действительной жизни[77].

В 1902 г. в журнале «Исторический вестник» (№ 2) писатель и публицист Леонид Оболенский рассказал о своих встречах с Достоевским в конце 1870-х гг.:

…На одном из <литературных> обедов мне пришлось увидеть, до какой крайней, болезненной нервности мог доходить Ф. М. Достоевский. Вот этот эпизод:

Николай Степанович Курочкин, брат бывшего редактора «Искры», Василия Степановича (в то время уже умершего), сидел за столом против Федора Михайловича и рассказывал двум-трем соседям, внимательно его слушавшим, свои любопытные наблюдения над жизнеспособностью очень талантливых людей (Николай Степанович был одновременно — и поэт, и врач). Между прочим, он привел в пример Салтыкова (Щедрина), которого исследовал, как врач, еще в то время, когда тот был совсем молодым человеком, и нашел у него такой порок сердца, от которого давно умер бы всякий «обыкновенный» смертный. Между тем, Салтыков живет и усиленно работает.

Вдруг Достоевский с криком и почти с пеной у рта набросился на Курочкина. Трудно даже было понять его мысль и причину гнева. Он кричал, что современные врачи и физиологи перепутали все понятия! Что сердце не есть комок мускулов, а важная духовно-нравственная сила и т. д. и т. д. Курочкин пытался возразить спокойно, что он говорил только о «сердце» в анатомическом смысле, но Достоевский не унимался. Тогда Курочкин пожал плечами и замолчал; примолкли и все окружающие, с тревогой смотря на великого романиста, который, как известно, страдал падучей болезнью. Его раздражение могло кончиться припадком, а это было бы, конечно, весьма мучительно для обедавших.

Мало-помалу Достоевский стих и успокоился, а Курочкин не продолжал разговора.

<…>

<В другой раз на одном из таких же> обедов два молодых и горячих сотрудников «Недели» <…> стали упрекать Достоевского за то, что он печатает свои романы в «Русском вестнике» и этим содействует распространению журнала, направления которого, конечно, не может разделить. Достоевский стал горячо оправдываться тем, что ему нужно жить и кормить семью, а между тем журналы с более симпатичным направлением отказались его печатать. <…>

Таким образом, болезненная нервность нашего великого романиста может быть объясняема и не одной болезнью, а всеми теми нравственными пытками, каким ему приходилось подвергаться в то время <…>. А если прибавить к этому, что при его роковой болезни ему приходилось работать почти, как чернорабочему, да и тут встречать отказы в приеме работы, что ему приходилось страшно нуждаться, вечно занимать, вечно должать, — то покажется удивительным, как еще мог жить и работать этот великий, гениальный человек! Кто видел квартирку, в которой он жил с семьей перед смертью, эту бедную, жалкую квартирку, тот поймет все это еще больше[78].

Другой свидетель времени из круга ближайших друзей Достоевского пишет:

Кто его знает, он ведь очень добрый, истинно добрый, несмотря на всё своё ехидство, может дать волю дурному расположению духа своего, он и раскаивается потом и хочет наверстать любезностью[79].

Интересным документом, свидетельствующим о неоднозначном отношении к личности писателя в различных слоях российского общества при жизни Достоевского, являются воспоминания Екатерины Летковой-Султановой — активной общественницы с большими связями в литературно-артистических кругах, имевшей в демократической среде, особенно среди курсисток, репутацию «дамы-патронессы либерального толка»[80]. Ниже мы приводим выдержки из них, касающиеся как портретных характеристик писателя, так описания различных по форме реакций со стороны поколения «семидесятников»:

И вдруг, в промежутке между стоявшими передо мной людьми, я увидела сероватое лицо, сероватую жидкую бороду, недоверчивый, запуганный взгляд и сжатые, точно от зябкости, плечи.

«Да ведь это Достоевский!» — чуть не крикнула я и стала пробираться поближе. Да! Достоевский!.. Но совсем не тот, которого я знала по портретам с гимназической скамьи и о котором на Высших курсах Герье у нас велись такие оживленные беседы. «Тот» представлялся мне большим, ярким, с пламенным взглядом, с дерзкими речами. А этот — съежившийся, кроткий и точно виноватый. Я понимала, что передо мной Достоевский, и не верила, не верила, что это он; он — не только великий писатель, но и великий страдалец, отбывший каторгу, наградившую его на всю жизнь страшной болезнью.

Но когда я вслушалась в то, что он рассказывал, я почувствовала сразу, что, конечно, это он, переживший ужасный день 22 декабря 1849 года, когда его с другими петрашевцами поставили на эшафот, на Семеновском плацу, для расстрела.

Оказалось, что Яков Петрович Полонский сам подвел Достоевского к окну, выходящему на плац, и спросил:

— Узнаете, Федор Михайлович?

Достоевский заволновался…

— Да!.. Да!.. Еще бы… Как не узнать?..

И он мало-помалу стал рассказывать про то утро, когда к нему, в каземат крепости, кто-то пришел, велел переодеться в свое платье и повез… Куда? Он не знал, как и не знали его товарищи… Все были так уверены, что смертный приговор хотя и состоялся, но был отменен царем, что мысль о казни не приходила в голову. Везли в закрытых каретах, с обледенелыми окнами, неизвестно куда. И вдруг — плац, вот этот самый плац, под окном у которого сейчас стоял Достоевский.

Я не слышала начала рассказа Федора Михайловича, но дальше не проронила ни одного слова.

— Тут сразу все поняли… На эшафоте… Чей-то чужой, громкий голос: «Приговорены к смертной казни расстрелянием»… И какой-то гул кругом, неясный, жуткий гул… Тысячи красных пятен обмороженных человеческих лиц, тысячи пытливых живых глаз… И все волнуются, говорят… Волнуются о чем-то живом. А тут смерть… Не может этого быть! Не может!.. Кому понадобилось так шутить с нами? Царю? Но он помиловал… Ведь это же хуже всякой казни… Особенно эти жадные глаза кругом… Столбы… Кого-то привязывают… И еще мороз… Зуб на зуб не попадал… А внутри бунт!.. Мучительнейший бунт… Не может быть! Не может быть, чтобы я, среди этих тысяч живых, — через каких-нибудь пять-десять минут уже не существовал бы!.. Не укладывалось это в голове, и не в голове, а как-то во всем существе моем.

Он замолчал и вдруг совершенно изменился. Мне показалось, что он никого из нас не видел, не слышал перешептывания; он смотрел куда-то вдаль и точно переживал до мелочей все, что перенес в то страшное морозное утро.

— Не верил, не понимал, пока не увидал креста… Священник… Мы отказались исповедоваться, но крест поцеловали… Не могли же они шутить даже с крестом!.. Не могли играть такую трагикомедию… Это я совершенно ясно сознавал… Смерть неминуема. Только бы скорее… И вдруг напало полное равнодушие… Да, да, да!! Именно равнодушие. Не жаль жизни и никого не жаль… Все показалось ничтожным перед последней страшной минутой перехода куда-то… в неизвестное, в темноту… Я простился с Алексеем Николаевичем <Плещеевым>, еще с кем-то… Сосед указал мне на телегу, прикрытую рогожей. «Гробы!» — шепнул он мне… Помню, как привязывали к столбам еще двоих… И я, должно быть, уже спокойно смотрел на них… Помню какое-то тупое сознание неизбежности смерти… Именно тупое… И весть о приостановлении казни воспринялась тоже тупо… Не было радости, не было счастья возвращения к жизни… Кругом шумели, кричали… А мне было все равно, — я уже пережил самое страшное. Да, да!! Самое страшное… Несчастный Григорьев сошел с ума… Как остальные уцелели? — Непонятно!.. И даже не простудились… Но..

Достоевский умолк. Яков Петрович подошел к нему и ласково сказал:

— Ну, все это было и прошло… А теперь пойдемте к хозяюшке… чайку попить.

— Прошло ли? — загадочно сказал Достоевский[81].

Он стал точно восковой: желтовато-бледный, глаза ввалились, губы побелели и страдальчески улыбнулись. И мне ясно представился весь его крестный путь: эта пытка ожидания казни, замена ее каторгой, «Мертвый дом» со всеми его ужасами: никогда не снимаемыми кандалами (даже в бане), грязью и вонью камер, с самодурством надзирателей; и все вынес вот этот маленький человек, показавшийся мне вдруг таким большим среди всех нас, окружавших его.

И я забыла про различие направлений и политических идеалов, о которых так много говорилось у нас на Высших курсах среди молодежи, забыла о «Бесах», которых мы все ненавидели. Я сознавала только то, что передо мной стоял Достоевский. Чувство невероятного счастья, того счастья, которое ощущается только в молодости, охватило меня. И мне захотелось броситься на колени и поклониться его страданию…

<…>

У него была какая-то особая «светская» манера подавать руку, внимательно-сдержанная учтивость и условность тона, какая всегда бывает, когда говоришь с малознакомым человеком. <…> В нем как-то сочетались два разных человека, и потому получались совершенно разные — я бы сказала — противоположные впечатления.

<…>

И вот что у меня записано в книжке 1879 года:

«Достоевский сказал: “Никогда не продавайте своего духа… Никогда не работайте из-под палки… Из-под аванса. Верьте мне… Я всю жизнь страдал от этого, всю жизнь писал торопясь… И сколько муки претерпел… Главное, не начинайте печатать вещь, не дописав ее до конца… До самого конца. Это хуже всего. Это не только самоубийство, но и убийство… Я пережил эти страдания много, много раз… Боишься не представить в срок… Боишься испортить… И наверное испортишь… Я просто доходил до отчаяния… И так почти каждый раз…”»

И. А. Гончаров <…> сказал вяло, равнодушно, как всегда, как бы не придавая значения своим словам:

— Молодежь льнет к нему… Считает пророком… А он презирает ее. В каждом студенте видит ненавистного ему социалиста. В каждой курсистке…

Гончаров не договорил. Хотел ли сказать какое-нибудь грубое слово, да вспомнил, что и я курсистка, и вовремя остановился, — не знаю.

<…>

Достоевский занимал слишком большое место в общественной и политической жизни того времени, чтобы молодежь так или иначе не отзывалась на его слова и приговоры. В студенческих кружках и собраниях постоянно раздавалось имя Достоевского. Каждый номер «Дневника писателя» давал повод к необузданнейшим спорам. Отношение к так называемому «еврейскому вопросу», отношение, бывшее для нас своего рода лакмусовой бумажкой на порядочность, — в «Дневнике писателя» было совершенно неприемлемо и недопустимо: «Жид, жидовщина, жидовское царство, жидовская идея, охватывающая весь мир…» Все эти слова взрывали молодежь, как искры порох[82]. Достоевскому ставили в вину, что турецкую войну, жестокую и возмутительную, как все войны, он приветствовал с восторгом. «Мы необходимы и неминуемы и для всего восточного христианства, и для всей судьбы будущего православия на земле, для единения его… Россия — предводительница православия, покровительница и охранительница его… Царьград будет наш…»

Все эти слова принимались известной частью общества с энтузиазмом, — молодежь же отчаянно боролась с обаянием имени Достоевского, с негодованием приводила его проповедь «союза царя с народом своим», его оправдание войны и высокомерие… «если мы захотим, то нас не победят!!»

<…>

Вот непосредственное впечатление рядовой курсистки о том «событии», как называли речь Достоевского.

Конечно, это было событие, о котором говорили самые разные люди и которое вспоминают и до сих пор. По внешнему впечатлению кажется, ничто не может встать рядом с тем днем 8 июня 1880 года, когда в громадном зале бывшего Дворянского собрания, битком набитом интеллигентной публикой, раздался такой рев, что, казалось, стены здания рухнут. Все записавшие этот день сходятся на этом. Но, право, не все, далеко не все одинаково восприняли вдохновенно сказанные слова, прозвучавшие в этом зале с такой неслыханной до того времени художественной мощью. Речь была так сказана, что тот, кто сам не слыхал ее, не сможет объяснить произведенного ею впечатления на большинство публики. Но была и другая часть, вероятно, меньшая, та левая молодежь, которая сразу встала на дыбы от почти первых же слов Достоевского. Отчасти этому содействовало, может быть, то, что Достоевский явился на Пушкинский праздник не как писатель Достоевский, один из славных потомков Пушкина, а как представитель Славянского благотворительного общества. Это, может быть, создало предвзятую точку зрения, так как — повторяю — молодежь в то время непрерывно вела счеты с Достоевским и относилась к нему с неугасаемо критическим отношением после его «патриотических» статей в «Дневнике писателя». О «Бесах» я уже и не говорю.

Понятно, что, когда Достоевский заговорил о «несчастном скитальце в родной земле», о бездомных скитальцах, которые «продолжают и до сих пор свое скитальчество», некоторые из нас переглянулись между собой. «И если они не ходят уже в наше время в цыганские таборы, — сказал он, — искать у цыган своих мировых идеалов… то все равно ударяются в социализм, которого еще не было при Алеко, ходят с новой верой… что достигнут в своем фантастическом делании целей своих и счастья не только для себя самого, но и всемирного, ибо русскому скитальцу необходимо именно всемирное счастье, чтобы успокоиться: дешевле он не примирится!!»

Это было сказано с такой тончайшей иронией и вместе с тем с такой непреклонной верой в правоту своих убеждений, что многие, даже среди молодой публики, были настолько захвачены художественным пафосом Достоевского, что не могли сразу разобраться. Но для других — ни вдохновение, с каким говорил Достоевский, ни его растроганный голос, ни бледное, взволнованное лицо не заслонили содержания речи и ее громадного отрицательного значения.

Кроме насмешки над «русским скитальцем», его резкие выпады против западников, проповедь «смиренного» общения с народом и личного совершенствования в христианском духе, рядом с презрительным отношением к общественной нравственности, — определенно поставили Достоевского вместе с врагами того движения, которое владело в эту эпоху всеми симпатиями молодежи.

Только что перед этим «Московские ведомости» Каткова обличили Тургенева в помощи Бакунину. Достоевский же считался в этом вражеском катковском лагере «своим», принадлежащим к охранителям самодержавия, и все знали, что его «Дневник» читался в высших бюрократических кругах. Надо было отмежеваться от него, показать, что мы не на его стороне, и как поссорившиеся родители дерутся с детьми, так молодежь стала драться с Достоевским Тургеневым.

<…> Понятно, что при таком настроении речь Достоевского только подлила масла в огонь и обострила враждебное отношение к нему молодежи и прогрессивной части печати. Но разгорелось это не сразу. Нужно было известное время, чтобы, как говорил Глеб Иванович Успенский, «очухаться» от ворожбы Достоевского.

Сам Успенский, для которого социализм был тоже своего рода религией, написал непосредственно после речи Достоевского почти восторженное письмо в «Отечественные записки». Его заворожило то, что впервые публично раздались слова о страдающем скитальце (читай — социалисте), о всемирном, всеобщем, всечеловеческом счастье. И фраза «дешевле он не примирится» прозвучала для него так убедительно, что он не заметил ни иронии, ни дальнейшего призыва: «Смирись, гордый человек!» И только когда он прочел стенограмму речи Достоевского в «Московских ведомостях», он написал второе письмо в «Отечественные записки», уже совершенно в ином тоне. Он увидел в словах Достоевского «умысел другой». «Всечеловек» обратился в былинку, носимую ветром, просто в человека без почвы. Речь Татьяны — проповедь тупого, подневольного и грубого жертвоприношения; слова «всемирное счастье, тоска по нем» потонули в других словах, открывавших Успенскому суть речи Достоевского, а призыв: «Смирись, гордый человек» (в то время как смирение считалось почти преступлением), — зачеркнул все обаяние Достоевского. И это осталось так на всю жизнь. Недаром при первом свидании с В. Г. Короленко Успенский спросил его:

— Вы любите Достоевского?

И на ответ Владимира Галактионовича, что не любит, но перечитывает, Успенский сказал:

— А я не могу… Знаете ли… У меня особенное ощущение… Иногда едешь в поезде… И задремлешь… И вдруг чувствуешь, что господин, сидящий напротив тебя… тянется к тебе рукой… И прямо, прямо за горло хочет схватить… Или что-то сделать над тобой… И не можешь никак двинуться…

И вот это чувство власти Достоевского над ним, с одной стороны, и какая-то суеверная боязнь этого обаяния («И не можешь никак двинуться») остались у Глеба Ивановича на всю жизнь.

Вспоминаю одну из наших последних бесед с ним по поводу статьи Михайловского о Достоевском. Глеб Иванович уже заболел своей страшной болезнью, но это было почти незаметно. Он очень горячо говорил, вдруг замолчал и, точно поверяя мне какую-то тайну, прошептал:

— Знаете… он просто черт.

<…> Достоевский тогда кончал «Карамазовых», дошел до крайних высот своего творчества, а в «Дневнике» являлся настолько чуждым молодым его читателям, что они могли забыть всю его художественную мощь и с пеной у рта кричать о нем как о политическом враге.

Когда кто-то попытался напомнить товарищам о значении Достоевского как великого художника, с его скорбной любовью к человеку и великим состраданием к нему, это вызвало такие резкие споры и пламенные раздоры, что пришлось перевести разговор на страшные переживания Достоевского, на каторгу, перестраданную им.

Кто-то закричал:

— Это все зачеркнуто его же заявлением: Николай Первый должен был так поступить… Если бы не царь, то народ осудил бы петрашевцев!

— Забудьте публицистику… Великий художник… «Преступление и наказание»…

— А «Бесы»?.. Пасквиль на Тургенева!! А высмеивание Грановского?! А презрительное отношение к Герцену, к Кавелину!..

Это всё были наши боги, и, конечно, для Достоевского не нашлось слов оправдания.

Но если Достоевский не находил созвучного отклика среди известной части читателей, то, с другой стороны, никогда ни один русский писатель не имел такого успеха в так называемом «обществе», как Достоевский в этот последний год его жизни. Неославянофильское направление разливалось все шире и шире; боязнь террористических актов вызывала ненависть к учащейся молодежи, солидаризировавшейся с социалистами; вера в божественную миссию русского народа успокаивала сердца и наполняла их гордостью… Все это находило себе исход в поклонении Достоевскому, и его буквально раздирали на части: ему писали сотни писем, и он считал долгом отвечать; к нему с утра приходили люди, старые и молодые, искать у него ответа на мучившие их вопросы или высказать ему свое преклонение, и он принимал их, всех выслушивал, считал своим долгом не отталкивать никого. По вечерам он бывал на заседаниях самых разнообразных обществ, на журфиксах, на литературных вечерах. А рядом с этим у него шла напряженная работа: он объявил опять подписку на «Дневник» и готовил первый номер к январю 1881 года. Когда он мог работать и как вообще мог жить? Непонятно! К его постоянной болезни присоединилась эмфизема, и он страшно похудел.

<…>

…я слышала, что Достоевский любил «высший свет», как любили его Пушкин, Лермонтов, отчасти Тургенев. Очень может быть, что Федора Михайловича влекло в него сочувствие тем своим идеям, в которых он расходился с собратиями по литературе и с большей частью так называемой интеллигенции. Известно, что он, в особенности в последний год своей жизни, имел очень много друзей в «высшем свете» и охотно поддерживал отношения с ними.

<…>

В последний раз я видела Достоевского в гробу. И это был опять другой Достоевский. Ничего от живого человека: желтая кожа на костяном лице, едва намеченные губы и полный покой. Страстность его недавней полемики по поводу речи на Пушкинском празднике, пафос его верований и упований — и совершенно необычайный дар жечь сердца людей — были плотно закрыты костяной маской…

Похороны Достоевского описаны сотни раз. Они, конечно, были тоже «событием». Но кроме того, они были и символичны. Поклониться ему и проститься с ним пришли люди самых разнообразных направлений, самых непримиримых взглядов: старые, молодые, писатели, генералы, художники и просто какие-то люди, униженные и оскорбленные, люди «с чердаков и из подвалов», а главное, молодежь, всегда, в конце концов, чующая правду… Она — эта молодежь — окружала гроб надежной цепью сильных рук и не допустила полицию «охранять порядок».

<…> А затем — толпа, многотысячная толпа, молчаливая, благоговейная…

<…> Все хоронили Достоевского как «своего».

<…> Ни о какой розни, так громко заявлявшей себя все последнее перед смертью Федора Михайловича время, конечно, не было и помину. Шли с полным сознанием утраты большого человека, гениального писателя, который мог бы дать человечеству еще много, много художественных радостей.

<…> Когда были подведены итоги всему ненужно-жестокому, что вынес этот человек, только что зарытый в мерзлую землю, когда вспомнили, сколько моральных и физических мук выпало на долю ему, такому хрупкому, чуткому, слабому и… великому, — стало мучительно стыдно.

<…>Ал. Ник. Плещеев на первом же литературном собрании в память Ф. М. Достоевского сказал:

— Я не знал несчастнее этого человека… Больной, слабый и оттого во сто раз тяжелее всех переносивший каторгу… Вечно нуждавшийся в деньгах и как-то особенно остро воспринимавший нужду… а главное — вечно страдавший от критики… Вы и представить себе не можете, как он болезненно переживал каждую недружелюбную строку… И как он страдал! Как он страдал от этого не год, не два, а десятилетия… И до последнего дня… В этом — страшная драма его жизни [ЛЕТКОВА].

«Двойственность натуры Достоевского и сложные противоречия его души» [МОЧУЛЬСКИЙ. С. 11], — качества, демонстрируемые им в отношении с окружающими, служили основанием для появления самых парадоксальных слухов об интимных сторонах жизни писателя. Хотя всякого рода «клубничка» — неотъемлемая составляющая жизнеописаний всех литературных знаменитостей[83], грязные слухи касательно личности Достоевского выделяются на этом фоне своей исключительной живучестью. Можно с уверенностью утверждать, что Достоевский — единственный русский писатель-классик, образ которого в историческом общественном сознании оказался парадоксальным образом расщеплен, являя собой два резко антиномичных типа личности. Одна из них олицетворяет собой, так сказать, «светлого ангела»: глубоко верующий христианин, добрый, чуткий, отзывчивый, особенно по отношению к молодежи мудрец и наставник [ФМД-ВС], который

всегда готов был выслушать молодого человека, ободрить его и помочь добрым советом, хотя никогда не заискивал перед «новыми людьми» для приобретения популярности. Я знаю, как однажды пришел к нему незнакомый студент, не в видах получения какого-нибудь покровительства, а только с желанием открыть свои религиозные и нравственные сомнения симпатичному человеку, и после довольно продолжительной беседы с ним вышел в слезах, ободренный и обновленный душевно. И кажется, это не единственный случай в таком роде. Можно ли было так действовать на молодежь без горячей любви к ней?

С особенной симпатией относился Ф. М. Достоевский к детям, не только в знакомых ему семействах, но и совершенно посторонним. Нередко видал я, с каким участием следил он за детскими играми, входил в их интересы и вслушивался в их наивные разговоры. Не удивительно, что в сочинениях его мы находим несколько детских фигур, прелестных как головки Грёза. У меня остался в памяти один случай, который дает наглядное понятие о том, как ему близко было все, что касалось интереса детей.

<…> В последние годы мне случалось слышать, что Достоевского обвиняли в гордости и пренебрежительном обращении не только с людьми, мало ему известными, но даже и с теми, кого он давно и хорошо знал. Говорили, будто, проходя по улице, он умышленно не узнавал знакомых и даже, встречаясь с ними где-нибудь в доме, не отвечал на поклоны и иногда про человека, давно ему известного, спрашивал: кто это такой? Может быть, подобные случаи и действительно были, но мне кажется, это происходило не от надменности или самомнения, а только вследствие несчастной болезни и большею частию вскоре после припадков. <…> Я уверен, что близкие друзья покойного Достоевского, которые знали его хорошо и долго, согласятся со мною, что заметная в нем иногда несообщительность и резкость вовсе не были следствием гордости или слишком высокого мнения его о себе[84].

В иной тональности рисует образ Достоевского дипломат и литератор-славянофил последней трети ХIХ в. Григорий де Воллан, общавшийся с ним во второй половине 1870-х гг.:

Я видел его <Достоевского> прежде в Славянском Комитете. Меня всегда привлекало его изможденное, страдальческое лицо, следившее с напряженным вниманием за тем, что говорилось в собрании. Он редко был доволен действиями разных лиц. Я решился идти к нему: мне хотелось поближе сойтись с ним, но я не знал, что это будет довольно трудно. <…> Я потом говорил с ним, но гораздо меньше, потому что он не любит противоречий. Когда я показал ему на книги, посланные в Белградскую библиотеку, он уставился на имя Добролюбова. «Вот этого не следовало посылать — это яд, растление всего»… и т. д. Когда я удивился его словам, то он сказал, «что он когда-то был за петрашевцев, но давно излечился и от души ненавидит всех революционеров». В обществе он редко говорит. Он молча и подозрительно взирает на каждое новое лицо. Впечатление производит тяжелое, подавляющее, так и чувствуешь, что тут, при громадном таланте, есть что-то неладное, ненормальное во всем его существе. Достоевский и психиатрия: вот впечатление, которое выносишь от обихода с ним…[85]

А вот Всеволод Соловьев, считавший Достоевского своим духовным наставником, напротив, пишет, что:

Федор Михайлович всегда поражал меня широкостию своих сочувствий, уменьем понимать различные и противоположные взгляды.

<…> Он бывал чрезвычайно ласков, а когда он делался ласковым, то привлекал к себе неотразимо. В таком настроении он часто повторял слово «голубчик». Это действительно особенно ласковое слово любят очень многие русские люди, но я до сих пор не знал никого, в чьих устах оно выходило бы таким задушевным, таким милым[86].

Общественная деятельница и педагог Христиана Алчевская (урожд. Журавлева; 1841–1920), общавшаяся с Достоевским в 1870- гг., вспоминает:

Передо мною стоял человек небольшого роста, худой, небрежно одетый. Я не назвала бы его стариком: ни лысины, ни седины, обычных примет старости, не замечалось; трудно было бы даже определить, сколько именно ему лет; зато, глядя на это страдальческое лицо, на впалые, небольшие, потухшие глаза, на резкие, точно имеющие каждая свою биографию, морщины, с уверенностью можно было сказать, что этот человек много думал, много страдал, много перенес. Казалось даже, что жизнь потухла в этом слабом теле. Когда мы уселись близко, vis-a-vis, и он начал говорить своим тихим, слабым голосом, я не спускала с него глаз, точно он был не человек, а статуя, на которую принято смотреть вволю. Мне думалось: «Где же именно помещается в этом человеке тот талант, тот огонь, тот психологический анализ, который поражает и охватывает душу при чтении его произведений? По каким признакам можно было бы узнать, что это именно он — Достоевский, мой кумир, творец «Преступления и наказания», «Подростка» и проч.? И в то время когда он своим слабым голосом говорил об отсутствии в нашем обществе стойких самостоятельных убеждений, о сектах, существующих в Петербурге для разъяснения будто бы Евангелия, о нелепости спиритизма и интеллигентного кружка, дошедшего до вывода, что это нечистая сила, о деле Каировой, о своей боязни отстать от века и перестать понимать молодое поколение или диаметрально противоположно разойтись с ним в некоторых вопросах и вызвать его порицание, об анонимных письмах, в которых за подписью «Нигилисты» говорится: «Правда, вы сбиваетесь в сторону, делаете промахи, погрешности против нас, но мы все-таки считаем вас нашим и не желали бы выпустить из своего лагеря», о тех ошибках и перемене взглядов на вещи, которых он не чужд до сих пор; в то время как он говорил это не только не с надменностью замечательного ума, психолога и поэта, а с какой-то необыкновенной застенчивостью, робостью и точно боязнью не выполнить данного ему жизнью поручения честно и добросовестно, мне вдруг показалось, что передо мною вовсе не человек. Таковы ли люди, — все те люди, которых знаю я? Все они так реальны, так понятны, так осязаемы, а здесь передо мною дух непонятный, невидимый, вызывающий желание поклоняться ему и молиться. И мне непреодолимо захотелось стать перед ним на колени, целовать его руки, молиться и плакать…[87]

Но существовал и другой образ Достоевского. В представлениях многих людей, и особенно многочисленных недругов писателя, это была демоническая натура: игрок, мрачный мизантроп и «чуть не растлитель и ханжа» [ЛАЗАРЕВСКИЙ Б. А.]. «Скверные анекдоты»[88], касающиеся биографии и личности Достоевского, появились еще при его жизни. Так:

Некий Поль Гримм выпустил в 1868 году в Вюрцбурге — на французском языке — книгу «Les mysteres du Palais des Czars (Sous l'Empereur Nicolas I)» — «Тайны царского двора (При Николае I)». В ней события развивались в 1855 году. По версии автора, Достоевский, названный своим полным именем, вернувшись из Сибири, вновь затевает заговор, вновь арестован, осужден к ссылке в Сибирь, но по дороге в Шлиссельбургскую крепость умирает. Жена Достоевского, добившаяся было у царя прощения для мужа, узнав о его смерти, уходит в монастырь. Сам Николай I кончает самоубийством. Достоевского возмутила эта ахинея, он хотел даже протестовать во французских газетах, начал писать опровержение, но после — остыл, смирился. Интересно, как бы он отреагировал на роман дважды лауреата Букеровской премии. Нобелевского лауреата 2003 года южноафриканского писателя Джона Кутзее «The Master of Petersburg» (в русском переводе — «Осень в Петербурге», 1994), в котором описываются не менее фантастические события «из жизни Достоевского», да еще делаются намеки на якобы патологическую склонность писателя к маленьким девочкам и его анонимное якобы участие во французских порнографических изданиях? [ФОКИН].

Одним из самых парадоксальных документов — как отзыв ближайшего друга и соратника (sic!), является очернительное, с точки зрения характеристики личности Ф. М. Достоевского, письмо Н. Н. Страхова к Л. Н. Толстому[89] от 28 ноября 1883.

Страхов познакомился с Григорьевым и братьями Михаилом и Федором Достоевскими очевидно на «литературных вторниках» Александра Милюкова в конце 1859 г., здесь и начало формироваться мировоззрение, вошедшее в историю русской мысли под названием «почвенничества» (см. Гл. V).

«Беседы наши в новом небольшом кружке приятелей, — вспоминал Милюков, — во многом уже походили на те, какие бывали <…> <у петрашевцев>. И могло ли быть иначе? Западная Европа и Россия в эти десять лет как будто поменялись ролями: там разлетались в прах увлекавшие нас прежде гуманные утопии и реакция во многом восторжествовала, а здесь начинало осуществляться многое, о чем мы мечтали и готовились, или совершались реформы, обновившие русскую жизнь и порождавшие новые надежды».

<…> В 1861 г. Страхов отказался от работы учителя и целиком отдался научному, публицистическому и литературно-критическому творчеству. В этом же году начали свою издательскую работу братья Достоевские («Время». 1861–1863; «Эпоха». 1864–1865); с ними, прежде всего с Федором Михайловичем, Страхов был связан много лет. <…> Страхов с Достоевским путешествовали в 1862 г. вместе по Европе, и Достоевский был очень рад этому. Страхов был свидетелем на свадьбе писателя с Анной Григорьевной Сниткиной и многие годы еженедельно гостил у Достоевских на воскресных обедах, а Достоевский не раз подчеркивал, как ценит дружбу и критическую деятельность Страхова. «Страхов, как человек ума высокого…», — пишет Достоевский Аполлону Майкову. А в письме к Страхову обращается так: «Благодарю Вас за письмо, добрейший Николай Николаевич. Вы пишете всегда такие коротенькие письма, но имеющие свойство шевелить меня <…> не будь теперь Ваших критик, и ведь у нас совсем уже не останется никого, в целой литературе, кто бы смотрел на критику как на дело серьезное и строго необходимое» [ЛАЗАРИ. С. 27–29, 33].

Как литературный критик Страхов вместе с Достоевским защищал идеи почвенничества: осуждал идеи западноевропейского и русского социализма, резко критиковал революционно-демократическое направления в литературе, не принимал «литературный нигилизм», полемизировал с «Современником» и «Русским словом», Н. Г. Чернышевского, М. Е. Салтыкова-Щедрина, Н. А. Некрасова, обвиняя их в утилитарном подходе к искусству. Страхов также является автором первой биографии Ф. М. Достоевского[90].

Многолетние отношения Достоевского со Страховым, на поверхности казавшиеся современникам очень дружественными, на самом деле — как и в случае с другими близкими ему литераторами, строились на сложном комплексе взаимных обид и подавляемой с обеих сторон антипатии друг к другу, см. об этом в [РОЗЕНБЛЮМ. С. 30–45], [ЗАХАРОВ В. Н.] и [РУБЛЕВ (II)]. В «Записках к «Дневнику писателя (1866–1877) имеются следующие нелестные отзывы Достоевского о своем «друге»:

Это была натура русского священника в полном смысле, то есть материальная выгода на первом плане и за сим — уклончивость и осторожность[91].

Н. Н. С<трахов>. Как критик очень похож на ту сваху у Пушкина в балладе «Жених», об которой говорится:

Она сидит за пирогом

И речь ведет обиняком.

Пироги жизни наш критик очень любил и теперь служит в двух видных в литературном отношении местах, а в статьях своих говорил обиняком, по поводу, кружил кругом, не касаясь сердцевины. Литературная карьера дала ему 4-х читателей, я думаю не больше, и жа<ж>ду славы. Он сидит на мягком, кушать любит индеек и не своих, а за чужим столом. В старости и достигнув 2-х мест, эти литераторы, столь ничего не сделавшие, начинают вдруг мечтать о своей славе и потому становятся необычно обидчивыми. Это придает уже вполне дурацкий вид, и еще немного, они уже переделываются совсем в дураков — и так на всю жизнь. Главное в этом самолюбии играют роль не только литератора, сочинителя трех-четырех скучненьких брошюрок и целого ряда обиняковых критик по поводу, напечатанных где-то и когда-то, но и 2 казенные места. Смешно, но истина. Чистейшая семинарская черта. Происхождение никуда не спрячешь. Никакого гражданского чувства и долга, никакого негодования к какой-нибудь гадости, а напротив, он и сам делает гадости; несмотря на свой строго нравственный вид, втайне сладострастен и за какую-нибудь жирную грубо-сладострастную пакость готов продать всех и все, и гражданский долг, которого не ощущает, и работу, до которой ему все равно, и идеал, которого у него не бывает, и не потому, что он не верит в идеал, а из-за грубой коры жира, из-за которой не может ничего чувствовать [ДФМ-ПСС. Т. 24. С. 241].

В свою очередь, в записи «Для себя» Николай Страхов писал:

Во все время, когда я писал воспоминания о Достоевском, я чувствовал приступы того отвращения, которое он часто возбуждал во мне и при жизни, и по смерти; я должен был прогонять от себя это отвращение, побеждать его более добрыми чувствами, памятью его достоинств и той цели, для которой пишу. Для себя мне хочется, однако, формулировать ясно и точно это отвращение и стать выше его ясным сознанием [ТОЛСТОЙ-ПСС. Т.86. С. 554].

Подобное откровение нельзя определить иначе как парадоксальное, поскольку тот же Николай Страхов в письме Льву Толстому от 3 февраля 1881 г. по случаю кончины Федора Достоевского писал буквально следующее:

Чувство ужасной пустоты, бесценный Лев Николаевич, не оставляет меня с той минуты, когда я узнал о смерти[92]. Как будто провалилось пол-Петербурга, или вымерло пол литературы. Хоть мы не ладили все последнее время, но тут я почувствовал, какое значение он для меня имел: мне хотелось быть перед ним и умным и хорошим, и то глубокое уважение, которое мы друг к другу чувствовали, несмотря на глупые размолвки, было для меня, как я вижу, бесконечно дорого. Ах, как грустно! Не хочется ничего делать, и могила, в которую придется лечь, кажется вдруг близко подступила и ждет. Все суета, все суета!

В одно из последних свиданий я высказал ему, что очень удивляюсь и радуюсь его деятельности. В самом деле, он один равнялся (по влиянию на читателей) нескольким журналам. Он стоял особняком, среди литературы почти сплошь враждебной, и смело говорил о том, что давно было признано за соблазн и безумие. Зрелище было такое, что я изумлялся, несмотря на все свое охлаждение к литературе.

Но, кажется, именно эта деятельность сгубила его. Ему показался очень сладок восторг, который раздавался при каждом его появлении, и в последнее время не проходило недели, чтобы он не являлся перед публикою. Он затмил Тургенева и наконец сам затмился. Но ему нужен был успех, потому что он был проповедник, публицист еще больше, чем художник.

Похороны были прекрасные; я внимательно смотрел и расспрашивал — почти ничего не было напускного, заказного, формального. Из учебных заведений было столько венков, что казалось их принесли по общему приказу; а между тем все это делалось по собственному желанию.

Бедная жена не может утешиться, и мне ужасно грустно было, что я не сумел ей ничего сказать. «Если б еще у меня была горячая вера…» сказала она.

Теперь мне задали трудную задачу, вынудили, взяли слово, что я скажу что-нибудь о Достоевском в Сл<авянском> комитете 14-го февраля. По счастию мне пришли кой-какие мысли, и я постараюсь попроще и пояснее отбыть свой долг перед живыми и перед мертвым. Прошу у Вас позволения сослаться на Ваше письмо, где Вы говорите о Мертвом Доме. Я стал перечитывать эту книгу и удивился ее простоте и искренности, которой прежде не умел ценить.

Простите, дорогой Лев Николаевич; не забывайте, не покидайте меня.

Ваш душевно

Н. Страхов[93]

По прошествии двух лет в «очернительском» письме Льву Толстому Страхов свое «отвращение» к личности не так давно скончавшегося Достоевского аргументирует целым рядом обстоятельств, заявляющихся им в форме свидетельств очевидца:

28 ноября 1883 г. Санкт-Петербург.

Напишу Вам, бесценный Лев Николаевич, небольшое письмо, хотя тема у меня богатейшая. Но и нездоровится, и очень долго бы было вполне развить эту тему. Вы, верно, уже получили теперь Биографию Достоевского — прошу Вашего внимания и снисхождения — скажите, как Вы ее находите. И по этому то случаю хочу исповедаться перед Вами. Все время писания я был в борьбе, я боролся с подымавшимся во мне отвращением, старался подавить в себе это дурное чувство. Пособите мне найти от него выход. Я не могу считать Достоевского ни хорошим, ни счастливым человеком (что, в сущности, совпадает). Он был зол, завистлив, развратен, и он всю жизнь провел в таких волнениях, которые делали его жалким, и делали бы смешным, если бы он не был при этом так зол и так умен. Сам же он, как Руссо, считал себя лучшим из людей, и самым счастливым. По случаю биографии я живо вспомнил все эти черты. В Швейцарии, при мне, он так помыкал слугою, что тот обиделся и выговорил ему: «Я ведь тоже человек!» Помню, как тогда же мне было поразительно, что это было сказано проповеднику гуманности и что тут отозвались понятия вольной Швейцарии о правах человека.

Такие сцены были с ним беспрестанно, потому что он не мог удержать своей злости. Я много раз молчал на его выходки, которые он делал совершенно по-бабьи, неожиданно и непрямо; но и мне случилось раза два сказать ему очень обидные вещи. Но, разумеется, в отношении к обидам он вообще имел перевес над обыкновенными людьми, и всего хуже то, что он этим услаждался, что он никогда не каялся до конца во всех своих пакостях. Его тянуло к пакостям, и он хвалился ими. Висковатов[94] стал мне рассказывать, как он похвалялся, что соблудил в бане с маленькой девочкой, которую привела ему гувернантка. Заметьте при этом, что, при животном сладострастии, у него не было никакого вкуса, никакого чувства женской красоты и прелести. Это видно в его романах. Лица, наиболее на него похожие, — это герои Записок из подполья, Свидригайлов в Прест<уплении> и Нак<азании>и Ставрогин в Бесах; одну сцену из Ставрогина (растление и пр.) Катков не хотел печатать, но Д<остоевский> здесь ее читал многим[95].

При такой натуре он был очень расположен к сладкой сентиментальности, к высоким и гуманным мечтаниям, и эти мечтания — его направление, его литературная муза и дорога. В сущности, впрочем, все его романы составляют самооправдание, доказывают, что в человеке могут ужиться с благородством всякие мерзости.

Как мне тяжело, что я не могу отделаться от этих мыслей, что не умею найти точки примирения! Разве я злюсь? Завидую? Желаю ему зла? Нисколько; я только готов плакать, что это воспоминание, которое могло бы быть светлым, — только давит меня!

Припоминаю Ваши слова, что люди, которые слишком хорошо нас знают, естественно, не любят нас. Но это бывает и иначе. Можно, при близком знакомстве узнать в человеке черту, за которую ему потом будешь все прощать. Движение истинной доброты, искра настоящей сердечной теплоты, даже одна минута настоящего раскаяния — может все загладить; и если бы я вспомнил что-нибудь подобное у Д<остоевского>, я бы простил его и радовался бы на него. Но одно возведение себя в прекрасного человека, одна головная и литературная гуманность — Боже, как это противно!

Это был истинно несчастный и дурной человек, который воображал себя счастливцем, героем и нежно любил одного себя.

Так как я про себя знаю, что могу возбуждать сам отвращение, и научился понимать и прощать в других это чувство, то я думал, что найду выход и по отношению к Д<остоевскому> Но не нахожу и не нахожу!

Вот маленький комментарий к моей Биографии; я мог бы записать и рассказать и эту сторону в Д<остоевском>; много случаев рисуются мне гораздо живее, чем то, что мною описано, и рассказ вышел бы гораздо правдивее; но пусть эта правда погибнет, будем щеголять одною лицевою стороною жизни, как мы это делаем везде и во всем!

<…>

Еще давно, в августе, я послал Вам в Ясную еврейскую Библию. Прошу Вас, не поленитесь — черкните, получили ли Вы ее? У меня есть если не сомнение, то возможность сомнения в том, дошла ли она до Вас.

Простите меня и прошу Вас, помните мою преданность. Теперь, хоть и нездоровится, чувствую себя недурно, освободясь от тяжелой работы. Но лучше ли я стал, Бог ведает — а ведь это главное.

<…>

Всей душою Ваш

Н. Страхов.

Впервые об этом письме шла речь в статье «Сплетня о Достоевском» Вл. Боцяновского в газете «Русское слово» (1908. № 159.11 июня). Как свидетельствует Душан Маковицкий в «Яснополянских записках»:

Я рассказал Софье Андреевне про фельетон в «Руси» «Сплетня о Достоевском», где опровергается, что Достоевский будто бы был безнравственной жизни, как недавно вспоминала Софья Андреевна, опираясь на письмо Н. Н. Страхова.

Л. Н.: не знал, что такие вещи говорились о Достоевском:

— Нехорошо было со стороны Страхова [МАКОВИЦКИЙ. Т. 3. C. 133].

Публикация полного текста этого письма в октябрьском выпуске журнала «Современный мир» 1913 года, — т. е. через 17 лет после кончины Н. Н. Страхова, вызвала резкую реакцию негодования со стороны Анны Григорьевны Достоевской. В ответ на ее обращение к целому ряду здравствующих еще в то время знакомых Федора Достоевского, ими, как горячими почитателями его личности, был составлен протест против «письма-клеветы Страхова», в котором дезавуировались все его обвинения. Этот протест, однако, не был напечатан отдельно[96], а был положен А. Г. Достоевской в основу специальной главы в ее книге «Воспоминаний», озаглавленной «Ответ Страхову» [ДОСТОЕВСКАЯ А. Г. С. 416–426]. Об истории «клеветнического письма» Страхова графу Л. Н. Толстому см. в [РОЗЕНБЛЮМ. С. 30–45], [ЗАХАРОВ В. Н.] и [РУБЛЕВ (II)].

Одной из наиболее устойчивых историй, порочащих Достоевского, является также «анекдот», рассказывавшийся Иваном Тургеневы, долгие годы состоявшим с ним во враждебных — как из-за идейных («западник» — «почвенник»), так и сословных («барин» — «разночинец») расхождений, — см. [ИСОДВРАЖ].

Достоевский с желчным сарказмом говорил об Иване Тургеневе, что он, мол, чтобы прослыть европейской знаменитостью:

Для этого и к Флоберу пролез, и ко многим другим. Ну а для публики такая дружба хороший козырь. “Я-де европейский писатель, не то что другие мои соотечественники, — дружен, мол, с самим Флобером”»[97]. Он опять несправедлив — и к Тургеневу, и к Флоберу. Сам он не знаком ни с кем из европейских знаменитостей (и вообще ни с кем из иностранных литераторов), и не исключено, что это вызывает у него тайную досаду [ВОЛГИН (II). С. 364].

Ныне забытый, а в конце XIX — начале ХХ в. весьма популярный писатель и журналист Иероним Ясинский, имевший при всем при том репутацию сплетника, пасквилянта, соглашателя и лицемера, в своей книге воспоминаний «Роман моей жизни», являющейся ценным источником сведений о русской литературной жизни конца XIX — начала XX в., подробно излагает детали этого «скверного анекдота»:

Пришел он <Достоевский> внезапно к Тургеневу, который только что приехал из Парижа, остановился в гостинице Демут и лежал в лонг-шезе больной подагрою. Ноги его были укутаны теплым пледом, и он ел пожарскую котлетку и запивал красным вином.

— Признаюсь, не ожидал вашего посещения, Федор Михайлович, — начал Тургенев, — но очень рад, что вы вспомнили старое и навестили меня.

— А уж не поверите, Иван Сергеевич, как я счастлив, что вы так ласково встречаете меня! — нервно заговорил Достоевский. — Великан мысли, первоклассный европейский писатель, можно сказать, гений! И в особенности вы обрадуетесь, когда узнаете, по какой причине я удивил вас своим неожиданным посещением, и, как вы утверждаете, обрадовал. Ах, Иван Сергеевич, я пришел к вам, дабы высотою ваших этических взглядов измерить бездну моей низости!

— Что вы говорите, Федор Михайлович? Не хотите ли позавтракать?

— Нет, мерси боку, Иван Сергеевич, душа моя вопит и даже как бы смердит. Я хотел было в Лавру к знакомому и чтимому мною иеромонаху (он назвал имя) прийти и выплакаться на его груди. Но решил предпочесть вас, ибо иеромонах отличается добротою, с одной стороны, а с другой стороны, он был уличаем, за свою снисходительность, в хранении между листами святой библии бесстыднейших порнографических карточек, что хотя оказалось демонической интригой одного послушника, однако я, по зрелом размышлении, смутился и предпочел обратиться к вам.

— С исповедью, Федор Михайлович? Да что вы, Господь с вами!

— О, если бы Господь был со мною вчера, когда бил шестой час…

— Что же случилось?

— А случилось именно в шестом часу мне, гулявши по Летнему саду, встретить гувернантку, француженку, и с нею прехорошенькую длинноножку, с этакими, знаете, голенькими коленками и едва ли тринадцати лет — оказалось же двенадцать. У меня же было в кармане полученных мною утром от Вольфа шестьсот рублей. Бес внезапно овладел мною, и я, все же не столь хорошо зная французский язык, как вы, обратился к гувернантке с дерзким предложением. Тут именно было хорошо то, что внезапно и, главное, дерзко. Тут она должна была или размахнуться и дать в морду или принять. Но она в ответ улыбнулась, подала руку, как знакомому, и заговорила, как бы век зная меня. Мы сели в боковой аллее на скамейке, а девочка стала играть обручом. Оказалось, что француженке смертельно надо ехать обратно в Швейцарию, и она нуждается в двухстах рублях. Когда же я сказал, что дам пятьсот, она запрыгала от радости, подозвала воспитанницу, велела поцеловать доброго дядю, и мы отправились, как вам сказать, Иван Сергеевич, в истинный рай, где, по совершении, и начался для меня ад. Я вижу, как гневно загорелись ваши глаза, Иван Сергеевич. Можно сказать, гениальные глаза, выражение которых я никогда не забуду до конца дней моих! Но позвольте, однако, посвятить вас в дальнейшее и изобразить вам наиболее возмутительнейшие подробности…

Тургенев не дал ему договорить, выпрямился на лонг-шезе и, указав пальцем в дверь, закричал:

— Федор Михайлович, уходите!

А Достоевский быстро повернулся, пошел к дверям и, уходя, посмотрел на Тургенева не только счастливым, а даже каким-то блаженным взглядом.

— А ведь это я все изобрел-с, Иван Сергеевич, единственно из любви к вам и для вашего развлечения.

Рассказывая об этом свидании, Тургенев заключал всегда с уверенностью, что, конечно, «старый сатир» и ханжа все это, действительно, выдумал, да, вероятно, и про иеромонаха… [ЯСИНСКИЙ С. 168–169].

Тургенева рассказывал его в последние годы своей жизни — именно тогда особенно обострилось его враждебное отношение к ушедшему уже в мир иной Достоевскому. Как «скверный анекдот» эту историю

в свое время более всего <…> распространял покойный Григорович, очень любивший подобного рода рассказы о своих друзьях и знакомых [БОЦЯНОВСКИЙ].

<…> И. Ясинский слышал <этот> анекдот в восьмидесятые годы; в 1881 году в разговоре с Е. М. Гаршиным Тургенев «очень невыгодно отозвался о нравственных качествах Достоевского», а в 1882 году чествовал уже покойного писателя «нашим де Садом».

<…> Не Тургенев выдумал сплетню о ставрогинском преступлении Достоевского, возникшую в момент затянувшегося конфликта Достоевского с редакцией «Русского вестника» по поводу исповеди Ставрогина, но воспользовался ею — обыграл ее в своем анекдоте. В том, что Тургенев сочинил анекдот, ничего удивительного нет. Во-первых, сочинил анекдот, а это все-таки не обвинительный вердикт. Во-вторых, современники, люди, близко стоявшие к Тургеневу, часто говорили о том, что сочинительство о себе и других было не только писательской натурой, но иногда и человеческой слабостью Тургенева.

<…> Но есть еще один анекдот по тому же сюжету, и исходит он от Д. В. Григоровича. А это обстоятельство меняет дело, представляя анекдот Тургенева в совершенно ином свете. <…> Анекдот Григоровича тоже об «исповеди» Достоевского Тургеневу, но в отличие от анекдота Тургенева здесь идет речь не о «лжеисповеди», а о «настоящей» исповеди [ЗАХАРОВ В. Н.], [БЕЛОВ С. В. С. 14–18], [РУБЛЕВ].

По свидетельству современников:

Пристрастие к анекдоту, умело выхваченному из родного ему литературного или театрального быта, было отличительной чертой Григоровича, его второй натурой, его непреодолимой слабостью. По свидетельству Авд<отьи> Панаевой, он «обладал талантом комически рассказывать разные бывалые и небывалые сцены о каждом своем знакомом». И он рассказывал их с артистическим самозабвением, «захлебываясь и со слезами смеха на глазах», часто без всякого злого умысла, — сплетничал благодушно и обаятельно, кому угодно о ком угодно: Достоевскому о Некрасове, Белинскому и Тургеневу о Достоевском, Фету о Тургеневе и Толстом, Александру Дюма о Некрасове и Панаевой. Последствия сплошь и рядом были, конечно, далеко не веселые [КОМАРОВИЧ].

Примечательно, что в очень ценных в фактографическом отношении записках хрониста и архивариуса русской литературной закулисы Федора Фидлера [ФИДЛЕР] также — как несомненный факт (sic!) — упоминается о «ставрогинском преступлении» Достоевского. Более того, рассказывает об этом Семен Афанасьевич Венгеров — в ту эпоху авторитетнейший историк и библиограф русской литературы, являвшийся в частности редактором отдела истории русской литературы энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона:

5 апреля (23 марта) [1907]. <…> Вечером мы (Баранцевич, Кремлев, Лихачев, Либрович, Шапир[98] и прочие) ужинали в ресторане «Метрополь». Осуждающе говорили о порнографических сочинениях современных молодых беллетристов и о сексуальных извращениях. Венгеров вспомнил о Достоевском, который насиловал детей, и на вопрос Григоровича, почему он находит в этом удовольствие, ответил: «Потому что им больно!».

Нельзя также не отметить — как один из «парадоксов Достоевского», что из всех русских писателей он единственный является фигурантом столь «скверного анекдота», что уже скоро 150 лет о нем не только судачат на страницах бульварной прессы, но и дискутируют в серьезных научных изданиях. У Томаса Манна, большого, как уже отмечалось, поклонника Достоевского[99], имеется весьма эмоциональное высказывание на сей счет:

…объективность как бы клинического изучения чужой души и проникновения в нее у Достоевского — лишь некая видимость; на самом же деле его творчество — скорее психологическая лирика в самом широком смысле этого слова, исповедь и леденящее кровь признание, беспощадное раскрытие преступных глубин собственной совести, — таков источник огромной нравственной убедительности, страшной религиозной мощи его науки о душе.

<…>

Мне кажется совершенно невозможным говорить о гении Достоевского, не произнося слова «преступление». Известный русский критик Мережковский неоднократно употребляет его в разных своих работах о создателе «Карамазовых», придавая ему двойной смысл; этим словом он то характеризует самого Достоевского и «преступную пытливость его познания», то объект этого познания, человеческое сердце, чьи сокровеннейшие и преступнейшие движения Достоевский выставляет напоказ. «Читая его, — говорит Мережковский, — пугаешься порой его всезнания, этого проникновения в чужую совесть. Мы находим у него наши собственные сокровенные помыслы, в которых мы никогда бы не признались не только другу, но и самим себе».

<…>

Нет сомнений, что подсознание и даже сознание этого художника-титана было постоянно отягощено тяжким чувством вины, преступности, и чувство это отнюдь не было только ипохондрией. Оно было связано с его болезнью, «святой», мистической kat'exochen[100], а именно — эпилепсией. С юных лет страдал он этим недугом; после того как в 1849 году, двадцати восьми лет от роду, он был без достаточных оснований обвинен в участии в политическом заговоре и испытал потрясение смертного приговора (он уже стоял на эшафоте и смотрел смерти в глаза, когда в последнюю минуту пришло помилование, заменившее смертную казнь четырьмя годами сибирской каторги) — итак, после этого события его болезнь роковым образом усилилась. Припадки случались обычно раз в месяц, но бывали и чаще, иногда даже по два раза в неделю. Он много раз описывал их, либо от собственного имени, либо перенося свою болезнь на те персонажи своих романов, психология которых привлекала особенно пристальное его внимание — на страшного Смердякова, на героя «Идиота» — князя Мышкина, на исступленного нигилиста Кириллова из «Бесов». По его описаниям, падучей свойственны два характерные состояния: божественное чувство восторга, внутреннего просветления, гармони и высочайшего блаженства и следующий за ним приступ конвульсий, который начинается страшным, невообразимым, ни на что не похожим воплем; вслед за приступом наступает состояние ужасающей депрессии, глубокого отупения, полнейшей душевной пустоты. Для природы эпилепсии эта реакция кажется мне еще характернее, чем предшествующее приступу состояние восторженности. Достоевский утверждает, что это бесконечно сильное и сладостное чувство; «не знаю, — говорил он, — длится ли это блаженство секунды, или часы, или месяцы, но, верьте слову, все радости, которые может дать жизнь, не взял бы я за него!» А следующее за припадком похмелье, по признанию великого эпилептика, выражалось у него в том, что он «чувствовал себя преступником», ему казалось, будто над ним тяготеет неведомая вина, тяжкое злодейство. Не знаю, что думают о «святой болезни» невропатологи[101], но она, мне кажется, уходит корнями в сексуальную сферу и представляет собой проявление сексуальной динамики в виде взрыва, преобразованную, трансформированную форму полового акта, мистическое извращение[102]. Повторяю, в этом смысле даже более убедительным доказательством мне кажется наступающее после припадка состояние раскаяния и опустошенности, чем предшествующие ему мгновения блаженства, ради которых можно отдать всю жизнь. Нет сомнения, что, как бы болезнь ни угрожала духовным силам Достоевского, его гений теснейшим образом связан с нею и ею окрашен, что его психологическое ясновидение, его знание душевного мира преступника, того, что апокалипсис называет «сатанинскими глубинами», и прежде всего его способность создать ощущение некоей таинственной вины, которая как бы является фоном существования его порою чудовищных персонажей, — что все это непосредственным образом связано с его недугом. В прошлом Свидригайлова («Преступление и наказание») есть «уголовное дело, с примесью зверского и, так сказать, фантастического душегубства, за которое он весьма и весьма мог бы прогуляться в Сибирь». Более или менее пытливому воображению предоставляется разгадать, о чем идет речь, — по всей видимости, о каком-нибудь преступлении на половой почве, быть может, о растлении ребенка; ибо ведь как раз это и есть тайна, или часть тайны, холодного и высокомерно-презрительного Ставрогина из «Бесов», сверхчеловека, на которого молятся, простираясь во прахе, более слабые натуры, и который, быть может, принадлежит к наиболее жутким и влекущим образам мировой литературы. Известен фрагмент из этого романа, опубликованный позднее, — «Исповедь Ставрогина», где последний рассказывает, между прочим, о растлении маленькой девочки. Очевидно, это гнусное преступление постоянно занимало нравственную мысль писателя. Утверждают, что однажды Достоевский в разговоре со своим знаменитым собратом по перу Тургеневым, которого он ненавидел и презирал за его западнические симпатии, признался в собственном грехе подобного рода; разумеется, это была ложь, которой он хотел испугать и смутить ясного духом, гуманного и глубоко чуждого всяким «сатанинским глубинам» Тургенева. Как-то раз в Петербурге — ему было лет сорок с небольшим, и он был автором книги, над которой плакал сам царь — Достоевский в одном знакомом доме, в присутствии детей, совсем юных девочек, рассказывал сцену из задуманного им еще в молодости романа, где некий помещик, богатый, почтенный и тонко образованный человек, внезапно вспоминает, как двадцать лет назад, после разгульной ночи, да к тому же подзадоренный пьяными товарищами, он изнасиловал десятилетнюю девочку.

— Федор Михайлович! — воскликнула хозяйка дома, всплеснув руками. — Помилосердствуйте, ведь дети тут!

Да, он, наверно, был поразительным человеком для современников, этот Федор Михайлович <…> [МАНН Т. С. 330–333].

Томас Манн справедливо утверждал, что Достоевский

за четыре десятилетия литературного труда создал поэтический мир невиданной новизны и смелости, населенный бесчисленными персонажами, мир, в котором бушуют грандиозные страсти и который не только велик «преступными» порывами мысли и сердца, раздвигающими границы наших знаний о человеке, но и клокочет вызывающим озорством, фантастическим комизмом и «веселостью духа».

Но вот его позиция, сводящего друг с другом, как «братские» фигуры, христианского гуманиста, «почвенника» и «панслависта» Федора Достоевского с антигуманистом, язвительным критиком общих христианских норм морали и немецкой «почвенности» («фолькиш») и «пангерманизма» Фридрихом Ницше, несомненно, является парадоксальной, хотя представление «о духовном родстве» Достоевского и Ницше давно уже стало общим местом[103]:

Да, скорее всего они были братьями по духу, несмотря на различие происхождения и традиций, сотоварищами по судьбе, поднявшей их над средним уровнем до трагически-гротескного, — немецкий профессор, чей люциферовский гений (стимулируемый болезнью) созрел на почве классического образования, филологической учености, идеалистической философии и музыкального романтизма, и византийский Христос, на пути которого с самого начала не стояли некоторые гуманистические препятствия» обусловившие развитие первого[104].

Особенно странно утверждение Томаса Манна звучит в свете ярого русского национализма и официозного патриотизма Достоевского, который устами своих героев провозглашает, что:

Именно в России совершится новое пришествие Христово. Народ русский есть «на всей земле единственный народ-богоносец, грядущий обновить и спасти мир именем нового бога», ему одному «даны ключи жизни и нового слова» (Шатов, «Бесы»)[105],

— в то время как Ницше, со своей стороны, жестко выступает против махрового немецкого национализма. Но именно по этой причине (sic!), согласно манновской концепции, Достоевский им

мог быть воспринят как «великий учитель» просто потому, что не был немцем (ибо самым горячим стремлением Ницше было преодолеть свое немечество), и потому, что освобождал от бюргерской морали и укреплял волю к психологическому разрыву с традицией[106], к преступлению границ познания [МАНН Т. С.340, 331].

В истории мировой литературы Достоевский — этот выдающийся представитель русской «натуральной школы» и «критического реализма»[107] считается одним из основоположников экспрессионизма — крупнейшего литературно-художественного направления ХХ столетия. Показательно в этом отношении, что картина Эрнста Мунка [НЭСС] «Крик»[108], являющаяся своего рода знаковой эмблемой экспрессионизма, часто используется в оформлении книг Федора Достоевского. Как и проза Достоевского, она служит своего рода прелюдией к искусству XX в., предвещая ключевые для эпохи модернизма и постмодернизма темы одиночества, отчаяния и отчуждения. Достоевский оказал значительное влияние на немецких, польских, австрийских, скандинавских, швейцарских писателей-экспрессионистов, являясь для всех них, без исключения, своего рода кумиром. Однако, что тоже парадоксально, — на «русской почве» новаторство Достоевского не привело к созданию литературного направления.

Литературное его влияние при жизни и в восьмидесятые годы было незначительным и ограничивалось некоторым оживлением темы жалости и сострадания, а также модой на болезненную психологию у второстепенных романистов. В чисто литературном смысле его влияние не было особенно велико и впоследствии. В узком смысле очень немногих писателей можно назвать его литературными наследниками. Но влияние Достоевского в целом, как феномен, невозможно переоценить. Предреволюционное поколение, особенно те, кто родился между 1865 и 1880 гг. (это значит — странное совпадение! — между датами появления его первого и последнего великих романов), были буквально пропитаны его идеями и его мышлением[109].

Поскольку экспрессионизм в России не получил такого цельного программно-теоретического оформления как на Западе [НИКОЛЬСКАЯ], [ТЕРЕХИНА], Достоевский не стал тем флагманом, который задал бы направление русской литературе ХХ столетия в сторону модернизма. Можно утверждать, что, в общем и целом, новейшая русская литература пошла по стопам Л. Толстого, и, как пишет Иосиф Бродский в статье «Катастрофы в воздухе», в силу этого оказалась в значительной степени оторванной от мирового художественного процесса:

…близость во времени Достоевского и Толстого была самым печальным совпадением в истории русской литературы. Последствия его были таковы, что, вероятно, единственный способ, которым Провидение может защитить себя от обвинений в бесчестной игре с духовным строем великого народа, это сказать, что таким путем оно помешало русским слишком близко подойти к его тайнам. Ибо кто лучше Провидения знает, что кто бы ни следовал за великим писателем, он вынужден начинать именно с того места, где великий предшественник остановился. А Достоевский, вероятно, забрался слишком высоко, и Провидению это не понравилось. Вот оно и послало Толстого — как будто для того, чтобы гарантировать, что у Достоевского в России преемников не будет.

Так и вышло: их не было. <…> русская проза пошла за Толстым, с радостью избавив себя от восхождения на духовные высоты Достоевского. Она пошла вниз по извилистой истоптанной тропе миметического письма и через несколько ступеней — через Чехова, Короленко, Куприна, Бунина, Горького, Леонида Андреева, Гладкова — скатилась в яму социалистического реализма. Толстовская гора отбрасывала длинную тень, и чтобы из-под нее выбраться, нужно было либо превзойти Толстого в точности, либо предложить качественно новое языковое содержание [БРОДСКИЙ. С. 193].

Сам Иосиф Бродский — последний великий русский поэт ХХ века, представляет собой — единственный из всех писателей советской эпохи (sic!) — тему для научного исследования о влиянии на него Федора Достоевского[110].

Что же касается национального вопроса и религиозной терпимости, то в этих областях духовной практики Достоевского мы сталкиваемся с одним из самых удивительных парадоксов, имеющих прямое отношение к характеристике его личности. Он страстно любит Христа, декларирует, что:

Христианство есть доказательство того, что в человеке может вместиться Бог. Это величайшая идея и величайшая слава человека, до которой он мог достигнуть[111] [ФМД-ПСС. Т. 25. С. 616],

— и в то же время ненавидит католицизм и уничижительно относится к протестантизму. Страницы романов Достоевского исполнены вражды по отношению к многим европейским нациям и этносам. При этом он с пафосом декларировал:

Мы не считаем национальность последним словом и последнею целью человечества.

Только общечеловечность может жить полною жизнию. Но общечеловечность не иначе достигнется как упором в свои национальности каждого народ [ФМД-ПСС. Т. 20. С. 179].

Хотя «…индивидуальность Достоевского заслуживает индивидуального к ней отношения», никакой диалектикой невозможно разрешить парадоксальное противоречие смыслов в данном заявлении. Впрочем, ура-патриоты из числа поклонников писателя стараются интерпретировать его в духе братской любви русского народа ко всему человечеству, говоря о

русских и России как народе и стране, имеющих особую Божью благодать, Достоевский поднимает их планку до главных задач в истории мира и человечества. Русский любит свою Родину и народ не из-за чувства национального эгоизма, не исключительно из ощущения «своего», а, напротив, понимая и принимая их вселенские задачи. Православие же как основа и главный пункт этих задач неразрывно связана на русской земле с Самодержавием и Народностью, хотя, безусловно, Православие Федор Михайлович ставит на первое место [СМАГИН].

Куда более честным в своем анализе и трезвомыслящим выглядит страстный поклонник личности и метафизики Достоевского Николай Бердяев, утверждавший в частности, что «перед Создателем за свое бытие в мире русский народ может оправдаться Достоевским». Он писал по этому поводу:

Национальное сознание Достоевского наиболее противоречиво, и полно противоречий его отношение к Западу. С одной стороны, он решительный универсалист, для него русский человек — всечеловек, призвание России мировое, Россия не есть замкнутый и самодовлеющий мир. Достоевский наиболее яркий выразитель русского мессианского сознания. Русский народ — народ-богоносец. Русскому народу свойственна всемирная отзывчивость. С другой стороны, Достоевский обнаруживает настоящую ксенофобию, он терпеть не может евреев, поляков, французов и имеет уклон к национализму [БЕРДЯЕВ (II)].

Мечтая о славянском всеединстве, Достоевский особенно презрительно и враждебно относится к полякам:

Достоевский выводит гротескные фигуры «полячков» на тризне по Мармеладову и намечает аналогичный образ в «Бесах». <…> в «Карамазовых», уже в полном согласии с традицией реакционного романа, выведены поляки Муссялович и Врублевский, засаленные проходимцы, намеренно коверкающие на польский лад русские слова. Достоевский мимоходом вносит в их характеристику легкий политический штрих. Паны отказываются поддержать тост Мити за Россию и, в виде любезности, поднимают стаканы «за Россию в пределах до семьсот семьдесят второго года». В дальнейшим они оказываются шулерами [ГРОССМАН Л. (II). С. 47][112].

Во время польского освободительного восстания 1863–1864 гг. против русского самодержавного колониализма, христианин и великий гуманист Федор Достоевский писал, что:

Польская война — есть двух христианств — это начало будущей войны православия с католичеством, другими словами — славянского гения с европейской цивилизацией [ФМД-ПСС. Т. 20. С. 170].

Одним из ярких, но до сих пор недостаточно изученных страниц биографии Достоевского является история его взаимоотношений с польским шляхтичем, участником польского революционного движения Шимоном Токаржевским (1821–1900). Они одновременно отбывали каторгу как политические преступники в одной и той же сибирской крепости, и оба оставили о том свои воспоминания. Их мемуары очень сходны; большая часть фактов, написанных Токаржевским в 1857 году, всплывает у Достоевского в «Записках из Мёртвого Дома» (1862) в художественно обработанной форме. Оба автора описывают коменданта крепости, прибытие поляков, обитателей тюрьмы, а также повседневный быт заключённых. Сопоставляя эти два описания, мы видим удивительный пример разных отношений к политической атмосфере в России первого десятилетия царствования Александра II. Достоевский пишет от имени русского националиста-охранителя, для которого все инородцы — «другие». Токаржевский в свою очередь говорит от имени польских инородцев, более того — инсургентов, для которых русские — поработители и угнетатели их национальной свободы. С точки зрения польской стороны:

«Записки из Мёртвого Дома» защищают русский колониализм, что видно даже по портретам поляков-сотюремников, то есть других, и это кажется унизительным, а во многом даже неверным по приведённым фактам. <…> Достоевский пишет о них снисходительно, как бы свысока, приписывая им высокомерное отношение и ненависть к русским» (но для книг Токаржевского, заметим, обобщения подобного рода не свойственны, читатель не почувствует враждебного отношения поляков к каким-либо другим народам, но ему ненавистно хамство и нецивилизованность, жульничество, беспробудное пьянство, с которыми постоянно сталкивался в Сибири не только в крепости, но и будучи на поселении). <…> поляки якобы выказывают особую утончённую презрительную вежливость к заключённым, они необщительны с ними, заключёнными, и никак не скрывают своё к ним отвращение. Возможно, отчасти это и правда. Поляки сторонились убийц и бандитов, и Достоевский даже упрекает товарища Токаржевского, несчастного Александра Мирецкого, к которому Ф. М. как будто относится неплохо, что тот по-французски твердит: «Я ненавижу этих бандитов!».

Удивительно, что Достоевский, по рассказам Токаржевского, всячески не только принижал поляков, их имена, их внешность, но даже утверждал, что если бы у него было хоть несколько капель польской крови, он просто бы не перенёс этого, и велел бы их выпустить. И. вместе с тем, Достоевский настойчиво утверждает, что ведёт свой род от Литвы (то есть, по сути, от той же шляхты, ибо в то время Королевство Польское и Литва, хотя были едины, но считались как бы разными частями одного государства). Чем не характеристика парадоксальности натуры великого писателя, подмеченной Токаржевским? [UNGUREANU].

В мемуарах польского инсургента отмечается, что русский национализм Достоевского был грубым и агрессивным, из-за чего поляки избегали разговоров с ним и подозревали его в болезненной мании. В польском достоевсковедении до сих пор, как «парадокс Достоевского», дискутируется вопрос: «Отчего у великого русского писателя — “всечеловека”, проповедующего грядущее братство всех народов во Христе, столько брезгливости в отношении к полякам и вообще к “другим”?» [КУШ-ТОГУЛ], и ставится задача: понять «двойственность Достоевского — гуманиста и шовиниста, способного унижать людей других национальностей», и задается сакраментальный вопрос: «Как это возможно, что именно он, как никто другой среди великих писателей, выражающий огромное сочувствие к страдающим соотечественникам, так примитивно презирал иностранцев?» [УГЛИК. С.136][113].

И действительно, ведь ни один из русских классиков, кроме Достоевского, не выказывал себя ксенофобом или позволял себе смеяться над людьми, поставленными в маргинальные условия. Польские исследователи пытаются найти более или менее убедительный ответ на этот парадоксальный вопрос, рассматривая три причины [КУШ-ТОГУЛ]: политическую (восприятия поляков как врагов целостности Российской империи), этическую (неприязнь к психологическим и культурным особенностям поляков как инородцев) и религиозную (ревностная ненависть православного шовиниста к католицизму), но проблема все еще ждет своего обстоятельного, всестороннего рассмотрения.

Не менее болезненной в контексте парадоксальной ксенофобии Достоевского является еврейская тема, ибо именно он, как мыслитель и политический публицист во многом задал тон дискурсу о «еврейском вопросе»[114]. И здесь голос Достоевского, мыслителя, страстно мечтающего о братской любви между народами, опять-таки звучит резким диссонансом среди высказываний других писателей-классиков. Не будучи ни знатоком еврейской жизни, как Николай Лесков, не имея, в отличие от Льва Толстого, ни малейшего представления об особенностях иудейского вероисповедания, ни обладая опытом личного общения с эмансипированными евреями, как Тургенев, Лев Толстой, а впоследствии Антон Чехов и Максим Горький, Достоевский, этот великий гуманист, страдатель во Христе за все человечество, заслужил — единственный из всех русских писателей-классиков (sic!), стойкую репутацию антисемита (юдофоба). Несмотря на публичное заявление Достоевского — «я не враг евреев и никогда им не был» [ФМД-ПСС. Т. С.86], еще

в современной ему прессе неоднократно появлялись заметки, в которых доказывалось, что он был антисемитом [ГРИШИН (I). С. 81].

Сама по себе постановка вопроса «Был ли Достоевский антисемитом?» — см. например, одноименную статью [ГРИШИН (I)] или «По поводу суждений об антисемитизме Достоевского» [КАСАТКИНА Ч. А.] — представляется парадоксальной, ибо как декларировал с позиций христианского персонализма все тот же Николай Бердяев, автор книги «Mиpocoзepцaниe Дocтoeвcкoгo» (1923):

Культивирование нелюбви и отвращения к другим народам есть грех, в котором следует каяться. Народы, расы, культурные миры не могут быть исключительными носителями зла и лжи. Это совсем не христианская точка зрения. Христианство не допускает такого рода географического и этнографического распределения добра и зла, света и тьмы. Перед лицом Божьим добро и зло, истина и ложь не распределены по Востоку и Западу, Азии и Европе. Христианство, а не люди XIX века, принесло в мир сознание, что ныне нет эллина и иудея. Ненависть к западному христианству, к католичеству есть грех и человекоубийство, есть отрицание души западных народов, отвержение источников их жизни и спасения[115].

Однако же столь одиозная, казалось бы, применительно к имиджу «великого христианского гуманиста» тема дискутируется и по сей день, см, например, [САРАСКИНА], [ДОСиЕВР], [VASSENA], [ШРАЕР] и др. Данному парадоксу Достоевского нами будет уделено отдельное внимание ниже, в Гл. VII и VIII.

«Парадоксальные» высказывания из записных книжек Ф. М. Достоевского

Гоголь — гений исполинский, но ведь он и туп, как гений.

Пушкин — главный славянофил России.

Чудо воскресения нам сделано нарочно для того, чтобы оно впоследствии соблазняло, но верить должно, так как этот соблазн и будет мерою веры.

Только общечеловечность может жить полною жизнию. Но общечеловечность не иначе достигнется, как упором в свои национальности каждого народа.

Миром управляют поэты.

Папа — предводитель коммунизма.

У России не было и не будет больших врагов, как славяне.

Европе выгода — у нас жертва.

Наша консервативная часть общества не менее говенна, чем всякая другая. Сколько подлецов к ней примкнули.

Что такое танцы? Весенняя повадка животных, только в нравственно разумном существе.

Направление! Мое направление то, за которое не дают чинов[116].

Война есть повод массе уважать себя, призыв массы к величайшим общим делам и к участию в них <…> Кроме войны, я никак не вижу проявлений для массы, ибо везде талант, ум и лучшие люди. Массе иногда остается лишь бунт, чтоб заявить себя. Иногда и заявляет, но это неблагородно и мало великодушия.

Я принадлежу частию не столько к убеждениям славянофильским, сколько к православным, т. е. к убеждениям крестьянским, т. е. к христианским убеждениям. Я не разделяю их вполне — их предрассудк<ов> и невежества не люблю, но люблю сердце их и все то, что они любят.

В пожар крестьяне отстаивают кабаки, а не церкви.

Ничему не удивляться есть уже, разумеется, признак глупости, а не ума.

Отрицание необходимо, иначе человек так бы и заключился на земле, как клоп. Отрицание земли нужно, чтоб быть бесконечным. Христос, высочайший положительный идеал человека, нес в себе отрицание земли, ибо повторение его оказалось невозможным. Один Гегель, немецкий клоп, хотел все примирить на философии и т. д.

Злоба на железнодорожные порядки наши нарастает все сильнее и сильнее.

Главное, что у нас либералы совершенно не знают иногда, что либерально, что нет.

Француз тих, честен, вежлив, но фальшив и деньги у него — всё. Идеала никакого. Не только убеждений, но даже размышлений не спрашивайте. Уровень общего образования низок до крайности

Да здравствует великорус, но пусть он больше думает о себе.

…конечно, всего должно ожидать от народа. Хотя ожидающие всего от народа, тем самым отвергают Петра и его реформу.

Поэт — это ведь как б<лядь>.

Суетливое, соблазнительное зрелище, нецеломудренное зрелище.

Я не боюсь онемечиться, потому что ненавижу всех немцев.

Талант и при направлении необходим. Талант есть способность сказать или выразить хорошо там, где бездарность скажет и выразит дурно.

Сим исчерпывается весь вопрос о художественности и направлении.

Заявить личность есть самосохранительная потребность.

Разум и вера исключают одно другое.

Разве иезуитство не торговало телом Христовым.

Не можем же мы быть уверены, что битье по лицу есть самая гуманная вещь.

Как ястреб на птичку, крутит ее в своих когтях — со всем блудодействием своей отзывчивости. Со всею силою своего отзывчивого таланта.

Константинополь православен, а что православное, то русское.

Народ преклонится перед правдой (хоть и развратен) и не выставит никакого спору, а культура выставит спор и тем заявит, что культура его есть только порча.

Жаль, что пишущие такие длинные письма столь мало думают.

Ведь наша русская жизнь, несмотря на 200-летнее подражание Европе, в главнейших функциях своих оставалась вполне своеобразною, но вам, кучке жалких перчаточников, хочется «подогнать» Россию, согнуть ее в бараний рог и сделать культурною. Это все от презрения к России и к народу.

С православием мы выставляем самую либеральную идею, какая только может быть, общение людей во имя общения с будущими несогласными нам.

Мы настолько же русские, насколько и европейцы, всемирность и общечеловечность — вот назначение России.

Мы ассимилировались, совоплотились с ними (с Европой).

Очищается место, приходит жид, становит фабрику, наживается, тариф — спаситель отечества. Да ведь он себе в карман! Нет: он дал хлеб работникам. И вот и все. А государство поддерживает жида (православного или еврейского — все равно) всеми повинностями, тарифами, узаконениями, армиями. И вот и все. Не такова мысль русская, мысль православия. Будь свободен, но неси тяготы всех. Люби всех и тебя любить будут (не из-под палки).

Спасение от образования и от женщин.

Русские не могут иметь хорошего тона. Нет нравственности.

Наша глупость всегда скажется.

Я православие определяю не мистической верой, а человеколюбием > и этому радуюсь.

Шаблонное человеколюбие, либерально-пресмыкающееся направление.

«Угрюмые тупицы» либерализма.

У иных могут быть не только убеждения, но и что-нибудь еще чугунней.

В славянском вопросе не славянство, не славизм сущность, а православие[117].

Не железнодорожник ли и жид владеют экономическими силами нашими?

Мне скажут, что <…>, напротив, всё несомненно тверже прежнего обобщается и соединяется, что являются банки, общества, ассоциации. Но неужели вы и вправду укажете мне на эту толпу бросившихся на Россию восторжествовавших жидов и жидишек? Восторжествовавших и восторженных, потому что появились теперь даже и восторженные жиды, иудейского и православного исповедания.

Если б это только было из раздражительности вашего самолюбия: дай-ка, дескать, скажу умней всех, то это было бы в высшей степени простительно.

Семинаристы, вот кто погубил Россию — Чернышевский, Добролюбов и т. д. Это одно из зол России — жиды, поляки и семинаристы[118].

Лучшие люди, дворянин, семинарист. Купец есть лишь развратный мужик. Он всегда готов соединиться с жидом, чтоб продать всю Россию. Самое еще лучшее было в нем — любовь к колоколам и к дьяконам.

Убеждения и человек — это, кажется, две вещи во многом различные.

Франция — нация вымершая и сказала всё свое. Да и французов в ней нет. Ибо социалисту и народу-работнику — всё равно. Буржуа — всё равно.

Если кто погубит Россию, то это будут не коммунисты, не анархисты, а проклятые либералы[119].

Любовь к России. Как ее любить, когда она дала такие фамильи — Сосунов, Сосунков, надо переделывать в Сасунова и Сасункова, чтоб никак не напоминало о сосании, а, напротив, напоминало бы о честности.

Левиты, семинаристы, это — это нужник общества.

Специальности врачей, специализировались, — один лечит нос, а другой переносицу. У одного всё от болезней матки.

Польша есть пример политической неспособности жить между славянскими племенами.

Папа — предводитель коммунизма.

Тургеневу недостает знания русской жизни вообще. А народную он узнал раз от того дворового лакея, с которым ходил на охоту («Записки охотника»), а больше не знал ничего.

У нас именно потому, что всякий потерял всякую веру, а стало быть, всякий взгляд, так дорога обличительная литература. Все, которые не знают, за что держаться, как быть и кому верить, видят в ней руководство. И хоть это руководство лишь отрицательное, но именно его-то нашим и надо, тем им и сподручнее, — и потому что явись кто с положительным идеалом, они же первые, озлобясь, отвернутся, весь порок их заговорит, защищая себя, и они с цинизмом осмеют, а отрицательное ни к чему не обязывает, а напротив дает руководство скалить зубы над всем и даже над самым хорошим. А это легко и мило. Скалит зубы человек и думает, что исполнил долг добродетели.

У России нет больше врагов и не будет, как славяне.

… будущие грядущие русские люди поймут уже все до единого, что стать настоящим русским и будет именно значить: стремиться внести примирение в европейские противоречия уже окончательно, указать исход европейской тоске в своей русской душе… изречь окончательное слово великой, общей гармонии, братского окончательного согласия всех племен по Христову евангельскому закону!

Глава II. «Черный бриллиант русской литературы»: Достоевский в критическом зеркале литературной борьбы

…его имя <…> прошло через счеты 70-х, через почтительное молчание 80-х, через множество литературных наслоений (декадентство, символизм, индивидуализм и пр.), через бурю и грозу, потрясшую мир, — и горит все ярче и ярче.

Леткова Ек. О Ф. М. Достоевском.

Из воспоминаний

Деятельность Достоевского <…> носила двойственный характер, наподобие того, как деятельность Гоголя. Он не довольствовался быть художником и следовать одним внушениям своего дарования; он хотел быть прямо учителем общества, — на что едва ли доказал свое право

Пыпин А. Н. Из некролога Ф. М. Достоевского

Этот человек, не имевший ни малейшего представления о политике, был в своей области, в области «достоевщины», подлинный русский пророк, провидец безмерной глубины и силы необычайной. Октябрьская революция без него непонятна; но без проекции на нынешние события непонятен до конца и он, черный бриллиант русской литературы.

Алданов Марк. Армагеддон.

Не скрою, мне страшно хочется Достоевского развенчать… Достоевский писатель не великий, а довольно посредственный, со вспышками непревзойденного юмора, которые, увы, чередуются с длинными пустошами литературных банальностей.

Набоков Владимир. Лекции по русской литературе

Современным научным достоевсковедением признается:

что XX век оказался гораздо восприимчивее к идеям героев Достоевского, чем к идеям самого писателя.

<…> XX век разрабатывал «полифонию» Достоевского как высшее художественное достижение, подхваченное сознательно многими авторами и обнаруженное исследователями даже у тех авторов, которые сами об этом не подозревали. «Многоголосье», «свобода героя от автора» зачастую превращали полифонию в какофонию, что и буквально было не только выражено, но и декларировано во многих новых и новейших течениях искусства XX века [ДиХХ в. С. 6].

<…> Именно в XX веке известность Достоевского получила всемирное распространение, при этом процесс поступательного развития интереса к его творчеству, мировоззрению, биографии продолжается и в наше время и, очевидно уже, станет важной составляющей интеллектуальной жизни нового столетия [ДиХХ в. С.10].

<…> Почти каждое из философских и эстетических течений, возникших в предреволюционной России, а позднее — в Западной Европе и США, после смерти великого романиста, испытывало соблазн «присвоить» его себе, представить Достоевского в качестве своего единомышленника или предтечи. В многочисленных монографиях и статьях конца XIX и начала XX века Достоевский изображался как писатель-натуралист или предтеча символизма. Позднее Достоевского не раз воспринимали то ницшеанцем до Ницше, то христианским философом, то — в последние десятилетия за рубежом — экзистенциалистом — в соответствии с философскими и художественными симпатиями его почитателей[120].

<…> Ещё в начале 1920-х годов, когда после смерти Достоевского не прошло и пятидесяти лет, а многие его провидческие высказывания только лишь обретали смутные очертания в реальной действительности, Н. А. Бердяев засвидетельствовал многообразие взглядов на творчество Достоевского. «К Достоевскому подходили с разных “точек зрения”, — писал философ, — его оценивали перед лицом разных миросозерцании, и разные стороны Достоевского в зависимости от этого открывались или закрывались. Для одних он был прежде всего предстателем за “униженных и оскорблённых”, для других — “жестоким талантом”, для третьих — пророком нового христианства, для четвёртых он открыл “подпольного человека”, для пятых он был прежде всего истинным православным и глашатаем русской мессианской идеи».

<…> Сама форма романов Достоевского, названная М. М. Бахтиным «полифонической», становится источником важных открытий русской философии. <Например,> исследование о. Михаила Аксенова Меерсона «Рождение Философии из Духа Литературы на сцене русского персонализма»[121] показывает, как из художественного мира романов Достоевского, из мира открытых друг другу сознаний равноправных субъектов, рождается философия русского персонализма.

<…> Мы видим замечательную отзывчивость всего мира на произведения Достоевского, готовность принять их целиком в состав своего духовного капитала. Ни один другой русский гений не находил в сердцах западных читателей такого сочувствия — ни Пушкин, ни Гоголь, ни Лермонтов, ни Лев Толстой [ДиХХ в. С. 10–12, 5].

Огромный корпус научного достоевсковедения включает в себя самые разные области исследования — от чисто филологических до сугубо философских и богословских. Основной тон публикаций о Достоевском можно охарактеризовать как «хвалебно-апологетический». Постулируется, в частности, достаточно спорный тезис о том, что Достоевский

обладал целостным мировоззрением, не допускавшим идеологического плюрализма. Все идеи и образы Достоевского существуют в тесной взаимосвязи, их нельзя расчленить, не утратив смысла целого [ДиХХ в. С. 12],

По этой, видимо, причине критический анализ мировоззрения Достоевского, как и его литературно-художественного творчества, сегодня — самая периферийная область научного достоевсковедения. В этой связи представляется важным особо выделить мнение ученого-философа[122], который, с профессиональных позиций, анализируя присущие мировоззренческим высказываниям Достоевского парадоксы и антиномии, оспаривает правомерность причисления его к стану ученых-«философов» или мыслителей, возвещающих истину в последней инстанции:

<…> Все эти противоречия можно при желании списать на то, что ведь Достоевский был не ученым (философом), а художником, и, кстати, этот аргумент в оправдание Достоевского приводит Владимир Соловьев. Художник, как известно, не обязан мыслить непротиворечиво, он выражает себя и свои часто противоречивые, с научной точки зрения, переживания и мысли, а не создает строгое научное объяснение. Трудно полностью согласиться и с В. Зеньковским, который пишет, что Достоевский принадлежит столько же литературе, сколько и философии. «Ни в чем это не выражается с большей яркостью, как в том, что он доныне вдохновляет философскую мысль. Комментаторы Достоевского продолжают реконструировать его идеи, — и самое разнообразие этих комментарий зависит не от какой-либо неясности у Достоевского в выражении его идеи, а, наоборот, от сложности и глубины их. Конечно, Достоевский не является философом в обычном и банальном смысле слова[123], — у него нет ни одного чисто-философского сочинения. Он мыслит как художник, — диалектика идей воплощается у него в столкновениях и встречах различных “героев”. Высказывания этих героев, часто имеющие самостоятельную идейную ценность, не могут быть отрываемы от их личности, — так, Раскольников, независимо от его идеи, сам по себе, как личность, останавливает на себе внимание: его нельзя отделить от его идеи, а идеи нельзя отделить от того, что он переживает… Во всяком случае, Достоевский принадлежит русской — и даже больше — мировой философии»[124]. Вроде бы все верно, правда, если только отождествлять философию и искусство, а эти интеллектуальные практики все же разные. Да, гениальные художники (писатели, поэты, композиторы, живописцы), решая художественные задачи и выражая себя, создают материал для философов, но только философ или ученый, реконструируя, как справедливо пишет Зеньковский, идею художника, может сделать следующий шаг в своем философском или научном деле. В этом смысле <трудно> согласиться с распространенным мнением, что Достоевский был философом. Он был гениальный писатель, а в «Дневниках писателя» подвизался еще в двух ролях — выступал как публицист и претендовал как Гоголь или Толстой <…> на роль духовного наставника российского народа. Как публицист Достоевский вполне мог быть антиномичен, ведь наблюдения за жизнью и размышления могут быть объединены в целое самой личностью публициста, которая в свою очередь может быть очень сложной и разноплановой (к тому же и жизнь может быть противоречивой). А вот как наставник народа — совсем другое дело и другая ответственность. Наставник народа рисует картину и создает такие напряжения, которые должны направить людей (массы) не в разные и противоположные стороны, а на решение основных проблем и вызовов времени. Вероятно, Достоевский именно так и считал, он постоянно говорит об «общем деле», правда, что собой представляет это общее дело, читая его произведения, понять трудно. Со стороны же видно другое: Достоевский направляет русский народ в лице его образованной части, думающих людей и разночинцев на личностное преображение в духе православия. Здесь опять <…> противоречие: как гениальный писатель и публицист Достоевский способствует реалистическому анализу послереформенной российской жизни и связанной с этим трансформации личности русского человека, осуществляет, если так можно выразиться, критику идолов разума и сознания, а как наставник народа зовет последний в православие, считая, что это и есть столбовая дорога не только России, но и Европы и всего мира [РОЗИН].

Как дополнение к вышеизложенному напомним, что с момента появления Достоевского на российской литературной сцене его произведения стали объектами жесткой литературной и идейно-политической критики. В немалой степени этому способствовал «духовный переворот», в результате которого он из либерала-фурьериста превратился в консерватора-охранителя. Более подробно об этом «феномене Достоевского» речь пойдет ниже.

Один из самых значительных западных ученых-достоевсковедов русского происхождения Ростислав Плетнев[125] писал:

В моей жизни мне приходилось искренно дивиться тому, как по-своему воспринимают творчество и личность Достоевского разные люди, различных темпераментов, поколений и национальностей. Вдумаемся! Скандинавская писательница переходит в католичество, начитавшись антикатолика Достоевского! Величайший математик и физик нашей эпохи — А. Эйнштейн находит, что Достоевский и его интуиция дают Эйнштейну больше, чем крупнейший математик К. Ф. Гаусс. Фрейд и Адлер считали себя во многом учениками Достоевского, но толковали его совершенно противоположно: «Либидо» и «Доминация Эго». — Советский юноша, прочтя полностью «Братья Карамазовы», отрекается от атеистического коммунизма и убежав из СССР, становится иеромонахом: «Правильно сказал Достоевский устами Алеши и Евангелия. Конечно же! «Раздай все и иди за Мной, если хочешь быти совершен». Не могу же я, как и Алеша отдать вместо “всего” два рубля, а вместо “иди за Мной”, ходить лишь к обедне». Митрополит Антоний, ученый православный богослов, указывает в своих статьях, речах и книгах о значении Достоевского, как православнейшего писателя. Его же наследник — митрополит Анастасий — боялся вреда от раскрытия бездн и провалов в душах героев писателя, опасался созерцания духовных и телесных грехов для читателя, и не рекомендовал чтения Достоевского. Этой проблемы я касался в своей статье о дьяволе в произведениях Л. Толстого и Ф. Достоевского и духах зла (См. «Новый Журнал». № 119, Нью-Йорк). Митрополит Анастасий считал даже, что Достоевский невольно, но содействовал революции в России, а Н. О. Лосский полагал, что именно Достоевский пророчески открыл сатанизм в наших революционерах! <…> Русские большие и образованнейшие писатели, например, Б. К. Зайцев и В. В. Набоков-Сирин, совершенно разошлись в оценке Достоевского. По мнению Б. Зайцева, Достоевский гениален, описывает и святость, и касания к мирам иным, глубочайший психолог, христианский писатель. По утверждениям же В. Набокова-Сирина, Достоевский ничтожный писатель, в курсе русской литературы можно ему вскользь посвятить десять минут и идти далее. И. Бунин не любил Достоевского и не видел ничего особо интересного ни в «Записках из мертвого дома», ни в романе «Братья Карамазовы». Его видимо отталкивало прозрёние великого писателя в человеческую душу. Но и сам он развел, судя по воспоминаниям современников и друзей, чистейшую «достоевщину» в своем доме и в своей семье. Наконец, сколь интересно видеть влияние Достоевского на религиозных богословов <…>. Значительно и влияние Достоевского на Запад, на писателей типа А. Жида или Б. Келлерманна. Прекрасен, по-моему, отзыв одного англосаксонского ученого: «Гомер, Данте, Шекспир и Достоевский — вершины».

Чем же объяснить некоторую разноголосицу? Достоевский своим словом будит отклик, и каждый по себе и своей сути откликается. Равнодушным остаться к Достоевскому ни один вдумчивый читатель никогда не может. Сколько раз в дни моей молодости, читая Достоевского, я восклицал: Мучитель! неужели мы, русские, и люди вообще, таковы?! Но тот же писатель привел меня к старанию постичь христианство и то, что оно дает человеку [ПЛЕТНЕВ Р. (I). С. 23–24].

Творческая биография Достоевского, как, впрочем, и все годы его жизни пришлись на две эпохи русской истории XIX в. — предреформенную или «николаевскую» (царствование Николая I) и пореформенную (царствование Александра II). В «николаевскую» эпоху первым, кто заметил и возвысил Достоевского-писателя был Виссарион Белинский — крупнейший русский литературный критик и социальный мыслитель-гегельянец 1840-х годов. Достоевский впервые встречается с критиком в начале июня 1845 г. В «Дневнике писателя» за 1873 г. Достоевский рассказывает о своих первых контактах с критиком следующее:

Белинский был по преимуществу не рефлективная личность, а именно беззаветно восторженная, всегда, во всю его жизнь. Первая повесть моя «Бедные люди» восхитила его (потом, почти год спустя, мы разошлись — от разнообразных причин, весьма, впрочем, неважных во всех отношениях); но тогда, в первые дни знакомства, привязавшись ко мне всем сердцем, он тотчас же бросился с самою простодушною торопливостью обращать меня в свою веру. Я нисколько не преувеличиваю его горячего влечения ко мне, по крайней мере в первые месяцы знакомства. Я застал его страстным социалистом, и он прямо начал со мной с атеизма. В этом много для меня знаменательного, — именно удивительное чутье его и необыкновенная способность глубочайшим образом проникаться идеей. Интернационалка в одном из своих воззваний, года два тому назад, начала прямо с знаменательного заявления: «Мы прежде всего общество атеистическое», то есть начала с самой сути дела; тем же начал и Белинский. Выше всего ценя разум, науку и реализм, он в то же время понимал глубже всех, что одни разум, наука и реализм могут создать лишь муравейник, а не социальную «гармонию», в которой бы можно было ужиться человеку. Он знал, что основа всему — начала нравственные. В новые нравственные основы социализма (который, однако, не указал до сих пор ни единой, кроме гнусных извращений природы и здравого смысла) он верил до безумия и безо всякой рефлексии; тут был один лишь восторг. Но, как социалисту, ему прежде всего следовало низложить христианство; он знал, что революция непременно должна начинать с атеизма. Ему надо было низложить ту религию, из которой вышли нравственные основания отрицаемого им общества. Семейство, собственность, нравственную ответственность личности он отрицал радикально. (Замечу, что он был тоже хорошим мужем и отцом, как и Герцен.) Без сомнения, он понимал, что, отрицая нравственную ответственность личности, он тем самым отрицает и свободу ее; но он верил всем существом своим (гораздо слепее Герцена, который, кажется, под конец усумнился), что социализм не только не разрушает свободу личности, а, напротив, восстановляет ее в неслыханном величии, но на новых и уже адамантовых основаниях. Тут оставалась, однако, сияющая личность самого Христа, с которою всего труднее было бороться. Учение Христово он, как социалист, необходимо должен был разрушать, называть его ложным и невежественным человеколюбием, осужденным современною наукой и экономическими началами; но все-таки оставался пресветлый лик богочеловека, его нравственная недостижимость, его чудесная и чудотворная красота. Но в беспрерывном, неугасимом восторге своем Белинский не остановился даже и перед этим неодолимым препятствием <…>.

Взяв молодого писателя под свое крыло, Белинский в профетическом — столь свойственном впоследствии самому Достоевскому — духе заявил:

Вам правда открыта и возвещена как художнику, досталась как дар, цените же ваш дар и оставайтесь верным и будете великим писателем!..

В 1877 г. Достоевский, вспоминая эту встречу, говорит в «Дневнике писателя»:

Это была самая восхитительная минута во всей моей жизни. Я в каторге, вспоминая ее, укреплялся духом. Теперь еще вспоминаю ее каждый раз с восторгом [ФМД-ПСС. Т. 21. С. 10 и 12; Т. 25. С. 27].

В 1847 г. по словам Достоевского у него произошла с Белинским размолвка «из-за идей в литературе и о направлении литературы», перешедшая скоро в «формальную ссору»; «я уже не ходил к нему. Он меня невзлюбил». И действительно к осени того же года разочарование и неприязнь Белинского к Достоевскому вполне созрели.

В письме к П. В. Анненкову он сообщает, что повесть «Хозяйка» — «пошла, глупа и бездарна». В феврале 1848 года в письме к тому же корреспонденту он пишет: «Надулись же мы, друг мой, с Достоевским гением». 28 мая 1848 года Белинский умер[126].

Сам Достоевский в «Дневнике писателя» за 1973 г. пишет, что:

В последний год его <Белинского> жизни я уже не ходил к нему. Он меня не взлюбил: но я страстно принял тогда все его учение». Признание поразительное: Достоевский страстно принял атеистическое учение Белинского! <…>. Слова эти не оставляют никакого сомнения: Белинский обратил Достоевского в свою веру; он «страстно» принял весь его атеистический коммунизм. «Человеколюбивый либерал» изменил своему христианскому утопизму и отрекся от «сияющей личности Христа». И это не мимолетное заблуждение, а долгая душевная трагедия. Через восемь лет после обращения в «атеистическую веру» Белинского, Достоевский писал из Омска жене декабриста Фон Визина: «Я скажу Вам про себя, что я дитя века, дитя неверия и сомнения до сих пор и даже (я знаю это) до гробовой крышки». Человек, создавший самую гениальную в мире атеистическую аргументацию (Иван Карамазов), человек, которого «всю жизнь Бог мучил», вмещал в своем сердце пламеннейшую веру с величайшим неверием. Вся религиозная диалектика его романов вырастает из этой трагической раздвоенности [МОЧУЛЬСКИЙ. С. 99–100].

Можно сказать, что Достоевский столь страшно пострадал — 4 года каторги и служба в армии рядовым (sic!) — именно из-за Белинского, поскольку одним из пунктов обвинения по делу кружка Петрашевского на основании которого его осудили, было «недонесение о распространении письма Белинского»[127](об истории этого дела см., например, [ЕГОРОВ], [ГРОССМАН Л.], [Д: МиИ. Т. 1. С. 254]). Согласно выписке из списка лиц, посещавших с 11 марта 1849 г. собрания кружка Петрашевского, «Достоевский Федор Михайлов: отставной инженер-поручик — литератор»:

5 апреля был на собрании и читал в заседании письмо Белинского в ответ Гоголю. Письмо это в самых дерзких и преступных выражениях и проч[128].

По свидетельству одного из современников:

Ф. М. Достоевский прочел это письмо на вечере и потом, как сам он говорил, читал его в разных знакомых и давал списывать с него копии <…> Письмо это произвело в то время сильное впечатление. У многих из наших знакомых оно обращалось в списках <…> [БОГАЕВСКАЯ К. С. 532][129].

В николаевской России «Письмо Белинского Гоголю» имело широкое хождение по рукам, но публичное чтение и распространение его считалось политическим преступлением. В 1855 г. А. И. Герцен опубликовал его сокращенный вариант в своем лондонском альманахе «Полярная звезда», а в эпоху «Великих реформ» оно было повторено по тексту из «Полярной звезды» с некоторыми купюрами в статье В. Чижова «Последние годы Гоголя» («Вестник Европы», 1872, № 7).

Издание полного текста письма Белинского к Гоголю оказалось возможным в России только после революции 1905 г., в результате временного ослабления царской цензуры. <…> В числе первых массовых изданий запретных памятников русской литературы было и письмо Белинского к Гоголю. Выпуская письмо в свет отдельным изданием, редактор его, Венгеров, писал в предисловии: «Целиком письмо Белинского делается доступным только в настоящем издании, в медовые дни русской самочинной свободы печати». Вслед за изданием Венгерова, через несколько недель появилось еще одно издание письма, осуществленное в Петербурге В. Яковенко, впоследствии запрещенное цензурой [БОГАЕВСКАЯ К. С. 35].

Ниже по тексту, опубликованному в [БОГАЕВСКАЯ К. С. 571–581], приводятся наиболее провокационные с точки зрения царской цензуры (sic! — вплоть до 1917 г.) выдержки из этого письма:

…Россия видит свое спасение не в мистицизме, не в аскетизме, не в пиетизме, а в успехах цивилизации, просвещения, гуманности. Ей нужны не проповеди (довольно она слышала их!), не молитвы (довольно она твердила их!), а пробуждение в народе чувства человеческого достоинства, столько веков потерянного в грязи и навозе, права и законы, сообразные не с учением церкви, а со здравым смыслом и справедливостью, и строгое, по возможности, их выполнение. А вместо этого она представляет собою ужасное зрелище страны, где люди торгуют людьми, не имея на это и того оправдания, каким лукаво пользуются американские плантаторы, утверждая, что негр — не человек; страны, где люди сами себя называют не именами, а кличками: Ваньками, Стешками, Васьками, Палашками; страны, где, наконец, нет не только никаких гарантий для личности, чести и собственности, но нет даже и полицейского порядка, а есть только огромные корпорации разных служебных воров и грабителей.

…неужели же и в самом деле Вы не знаете, что наше духовенство находится во всеобщем презрении у русского общества и русского народа? Про кого русский народ рассказывает похабную сказку? Про попа, попадью, попову дочь и попова работника. Кого русский народ называет дурья порода, колуханы, жеребцы? — Попов. Не есть ли поп на Руси, для всех русских, представитель обжорства, скупости, низкопоклонничества, бесстыдства? <…> По-Вашему, русский народ — самый религиозный в мире: ложь! Основа религиозности есть пиэтизм, благоговение, страх божий. А русский человек произносит имя божие, почесывая себе задницу. Он говорит об образе: годится — молиться, не годится — горшки покрывать. Приглядитесь пристальнее, и Вы увидите, что это по натуре своей глубоко атеистический народ. В нем еще много суеверия, но нет и следа религиозности. <…> мистическая экзальтация вовсе не в его натуре; у него слишком много для этого здравого смысла, ясности и положительности в уме: и вот в этом-то, может быть, и заключается огромность исторических судеб его в будущем. Религиозность не привилась в нем даже к духовенству; ибо несколько отдельных, исключительных личностей, отличавшихся тихою, холодною, аскетическою созерцательностию, — ничего не доказывают. Большинство же нашего духовенства всегда отличалось только толстыми брюхами, теологическим педантизмом да диким невежеством. Его грех обвинить в религиозной нетерпимости и фанатизме; его скорее можно похвалить за образцовый индиферентизм в деле веры.

Проповедник кнута, апостол невежества, поборник обскурантизма и мракобесия, панегирист татарских нравов — что Вы делаете?.. Взгляните себе под ноги: ведь Вы стоите над бездною… Что Вы подобное учение опираете на православную церковь — это я еще понимаю: она всегда была опорою кнута и угодницей деспотизма; но; Христа-то зачем Вы примешали тут? Что Вы нашли общего между ним и какою-нибудь, а тем более православною церковью? Он первый возвестил людям учение свободы, равенства и братства и мученичеством запечатлел, утвердил истину своего учения. И оно только до тех пор и было спасением людей, пока не организовалось в церковь и не приняло за основание принципа ортодоксии. Церковь же явилась иерархией, стало быть, поборницею неравенства, льстецом власти, врагом и гонительницею братства между людьми, — чем и продолжает быть до сих пор. Но смысл учения Христова открыт философским движением прошлого века. И вот почему какой-нибудь Вольтер, орудием насмешки потушивший в Европе костры фанатизма и невежества, конечно, больше сын Христа, плоть от плоти его и кость от костей его, нежели все Ваши попы, архиереи, митрополиты и патриархи, восточные и западные.

Вы утверждаете как великую и неоспоримую истину, будто простому народу грамота не только не полезна, но положительно вредна. Что сказать Вам на это? Да простит Вас Ваш византийский Бог за эту византийскую мысль

<Публика> видит в русских писателях своих единственных вождей, защитников и спасителей от мрака самодержавия, православия и народности, и потому, всегда готовая простить писателю плохую книгу, никогда не прощает ему зловредной книги. <…> Если Вы любите Россию, порадуйтесь вместе со мною падению Вашей книги!

Я не умею говорить вполовину, не умею хитрить: это не в моей натуре. Пусть Вы или само время докажет мне, что я ошибался в моих о Вас заключениях, — я первый порадуюсь этому, но не раскаюсь в том, что сказал Вам. Тут дело идет не о моей или Вашей личности, а о предмете, который гораздо выше не только меня, но даже и Вас: тут дело идет об истине, о русском обществе, о России.

Молодой Достоевский, вполне разделял пафос Белинского, за исключением тех его высказываний, что имели резко анти-церковные или атеистические коннотации.

Надо иметь в виду, что еще после появления в печати «Бедных людей», у Достоевского его прежний романтизм сильно накренился в сторону социализма; особенно сильно было в это время влияние Жорж Занд и французского утопического социализма. Идеалистически окрашенный социализм и связал Достоевского с «петрашевцами». «Я уже в 1846-ом году был посвящен (Белинским), — писал Достоевский в Дневнике, — во всю «правду» грядущего «обновленного мира» и во всю «святость будущего коммунистического общества» [ЗЕНЬКОВСКИЙ. С. 416–417].

Итак, молодой Достоевский был вполне либерал, фурьерист и гегельянец[130]. Однако за годы пребывания на каторге, армейской службы и ссылки в нем произошел духовный переворот. Сам он пишет об этом следующее:

Мы, петрашевцы, стояли на эшафоте и выслушивали наш приговор без малейшего раскаяния. Без сомнения, я не могу свидетельствовать обо всех; но думаю, что не ошибусь, сказав, что тогда, в ту минуту если не всякий, то, по крайней мере, чрезвычайное большинство из нас почло бы за бесчестье отречься от своих убеждений. Это дело давнопрошедшее, а потому, может быть, и возможен будет вопрос: неужели это упорство и нераскаяние было только делом дурной натуры, делом недоразвитков и буянов? Нет, мы не были буянами, даже, может быть, не были дурными молодыми людьми. Приговор смертной казни расстреляньем, прочтенный нам всем предварительно, прочтен был вовсе не в шутку; почти все приговоренные были уверены, что он будет исполнен, и вынесли, по крайней мере, десять ужасных, безмерно страшных минут ожидания смерти. В эти последние минуты некоторые из нас (я знаю положительно), инстинктивно углубляясь в себя и проверяя мгновенно всю свою, столь юную еще жизнь, может быть, и раскаивались в иных тяжелых делах своих (из тех, которые у каждого человека всю жизнь лежат в тайне на совести); но то дело, за которое нас осудили, те мысли, те понятия, которые владели нашим духом, представлялись нам не только не требующими раскаяния, но даже чем-то нас очищающим, мученичеством, за которое многое нам простится! И так продолжалось долго. Не годы ссылки, не страдания сломили нас. Напротив, ничто не сломило нас, и наши убеждения лишь поддерживали наш дух сознанием исполненного долга. Нет, нечто другое изменило взгляд наш, наши убеждения и сердца наши (я, разумеется, позволяю себе говорить лишь о тех из нас, об изменении убеждений которых уже стало известно и тем или другим образом засвидетельствовано ими самими). Это нечто другое было непосредственное соприкосновение с народом, братское соединение с ним в общем несчастии, понятие, что сам стал таким же, как он, с ним сравнен и даже приравнен к самой низшей ступени его.

Повторяю, это не так скоро произошло, а постепенно и после очень-очень долгого времени [ДФМ-ПСС. Т. 21. С. 133].

В результате духовного переворота Достоевский, образно говоря, от Гегеля перешел к Гоголю, который, «первы<м> да<в> русской литературе решительное стремление к содержанию, и притом стремление в столь плодотворном направлении, как критическое»[131], к концу жизни резко взял охранительски-консервативный уклон. Как пишет православный историк Василий Зеньковский:

…в начале 60-х годов, когда Достоевский вместе со старшим братом стал издавать журнал «Время», перед нами совершенно другой человек — идеолог «почвенности», призывающий к конвергенции идей западников и славянофилов, вполне доверяющий царю и правительству.

«Наш демос доволен и удовлетворен» — пишет Достоевский. «Наш верх сам стал демократичен или вернее народен, и кто может отрицать это»[132].

<…> У Гоголя, мы находим много глубоких и существенных критических размышлений о западной культуре, но не в этом основной смысл построений Гоголя, а в утверждении, что в Православной Церкви «заключена возможность разрешения всех вопросов, которые ныне в такой остроте встали перед всем человечеством» <…>. Гоголь зовет к перестройке всей культуры в духе Православия и является, поистине, пророком «православной культуры <…>. Самую Церковь Гоголь вое время понимает, как живое соединение мистической силы ее с историческим ее воздействием на мир: «полный и всесторонний взгляд на жизнь остался в Восточной Церкви — в ней простор не только душе и сердцу человека, но и разуму во всех его верховных силах». Для Гоголя «верховная инстанция всего есть Церковь», «Церковь одна в силах разрешить все узлы, недоумения и вопросы наши». «Есть внутри земли нашей примиритель, который покуда не всеми виден, это — наша Церковь… В ней правило и руль наступающему новому порядку вещей, — и чем больше вхожу в нее сердцем, умом и помышлением, тем больше изумляюсь чудной возможности примирения тех противоречий, которых не в силах теперь примирить Западная Церковь <…>, которая только отталкивала человечество от Христа» [ЗЕНЬКОВСКИЙ. С. 28, 186–187].

Сменив вехи, Достоевский и в свое отношение к новому кумиру привнес, однако, и известный заряд критической иронии.

Иллюстрацией того, в какой степени поляризовано было русское интеллектуальное сообщество 1840-х гг. по линии «либералы-западники» и «чуткие к истинно русским интересам и к твердым охранительным началам»[133] поклонники Гоголя, является, в частности, письмо М. Н. Каткова к В. А. Елагину от 23.02.1843 (Москва), в котором он сообщает, что:

по возвращению из Берлина, где пережил гегельянство, обратился к поздней философии Шеллинга — и вернулся на родину несколько «чудаком», вне поветрий своего бывшего круга [КУЛЕШОВ В.].

В Москве Катков посетил «славянофильский» салон Авдотьи Петровны Елагиной[134], матушки своего корреспондента, на вечере в котором

познакомился с Хомяковым, с родственником вашим Киреевским (Петром) <…>. Рассказывал о наших берлинских приключениях и похождениях. Говорю вам искренно — визит к вашим был для меня приятнейшим из всех московских визитов. Во многих местах смотрели на меня как на зверя, как на апостата[135], на изменника, покинувшего святое знамя, на коем изображено Sein + Nichts = Werden[136], иные вскользь изъявили сожалительное презрение, что я не снимаю шляпы, произнося божественные имена Бруно Бауэра и Фейербаха, другие, что не становлюсь на колени, когда грянет слово Гоголь. В Петербурге меня чуть не сели за то, что я не вижу всего спасения человечества в романах Жорж Занда и в статьях Леру[137] и т. п. [КУЛЕШОВ В.].

Примечательно, что описываемые события имели место в так называемое «Мрачное семилетие», т. е. в последние годы царствования императора Николая I, когда он, напуганный революционными волнениями в Европе 1848 г., стал повсеместно ограничивать гражданские свободы[138]. Как рассадники вольнодумства, Николаем I были признаны ответственными за европейские революцию в первую очередь университеты и печать. Император учредил специальный комитет для расследования действий цензуры, а затем, по результатам его работы 2 апреля 1848 г. — секретный «Комитет 2» (его называли так по дате создания) или «Бутурлинский комитет» (по имени его главы) следивший за публикациями. Были уничтожены последние остатки университетской автономии, сокращен набор студентов и запрещено преподавание некоторые дисциплин, например, философию (sic!). Писатели подвергались репрессиям за сомнительные в цензурном отношении публикации (за это пострадали, например, Михаил Салтыков-Щедрин и Иван Тургенев).

Особенно сильное впечатление на публику произвело «Дело петрашевцев». Проходившие по нему молодые интеллектуалы были приговорены к смертной казни (sic!), замененной затем каторжными работами, в буквальном смысле ни за что: вся их вина состояла в обсуждении социалистических идей в небольшом дружеском кружке. Масштаб репрессий по стране в целом был невелик, однако образованное российское общество было деморализовано и охвачено страхом.

Распоряжение Николая I, отданное министру народного просвещения Сергею Уварову:

Государь Император изволил обратить внимание на появление в некоторых периодических изданиях статей, в которых авторы переходят от суждения о литературе к намёкам политическим, или в которых вымышленные рассказы имеют направление предосудительное, оскорбляя правительственные звания или заключая в себе идеи и выражения, противные нравственности и общественному порядку. Вследствие сего Государь Император высочайше повелеть соизволил: созвать редакторов издаваемых в Петербурге периодических изданий в особый высочайше учреждённый комитет и объявить им, что долг их не только отклонять все статьи предосудительного направления, но содействовать своими журналами правительству в охранении публики от заражения идеями, вредными нравственности и общественному порядку. Его Императорское Величество повелел предупредить редакторов, что за всякое дурное направление статей из журналов, хотя бы оно выражалось косвенными намёками, они лично подвергнутся строгой ответственности, независимо от ответственности цензуры[139].

Из дневника цензора и профессора Александра Никитенко «О Бутурлинском комитете»:

Цель и значение этого комитета были облечены таинственностью, и оттого он казался ещё страшнее. Наконец постепенно выяснилось, что комитет учреждён для исследования нынешнего направления русской литературы, преимущественно журналов, и для выработки мер обуздания её на будущее время. Панический страх овладел умами. Распространились слухи, что комитет особенно занят отыскиванием вредных идей коммунизма, социализма, всякого либерализма, истолкованием их и измышлением жестоких наказаний лицам, которые излагали их печатно или с ведома которых они проникли в публику. <…> Ужас овладел всеми мыслящими и пишущими. Тайные доносы и шпионство ещё более усложняли дело. Стали опасаться за каждый день свой, думая, что он может оказаться последним в кругу родных и друзей.

<…> В «Москвитянине» напечатаны <…> два рассказа <Владимира Даля>. В одном из них изображена цыганка-воровка. Она скрывается; её ищут и не находят, обращаются к местному начальству и всё-таки не могут отыскать. Бутурлин отнёсся к министру внутренних дел с запросом, не тот ли это самый Даль, который служит у него в министерстве? Перовский призвал к себе Даля, выговорил ему за то, что, дескать, охота тебе писать что-нибудь, кроме бумаг по службе, и в заключение предложил ему на выбор любое: «писать — так не служить; служить — так не писать».

Но этим ещё не кончилось. Бутурлин представил дело государю в следующем виде: что хотя Даль своим рассказом и вселяет в публику недоверие к начальству, но, по-видимому, делает это без злого умысла, и так как сочинение его вообще не представляет в себе ничего вредного, то он, Бутурлин, полагал бы сделать автору замечание, а цензору выговор. Последовала резолюция: «сделать и автору выговор, тем более что и он служит».

<…> Наука бледнеет и прячется. Невежество возводится в систему. Ещё немного — и всё, в течение полутораста лет содеянное Петром и Екатериной, будет вконец низвергнуто, затоптано… И теперь уже простодушные люди со вздохом твердят: «видно, наука и впрямь дело немецкое, а не наше».

<…> Действия цензуры превосходят всякое вероятие. Чего этим хотят достигнуть? Остановить деятельность мысли? Но ведь это всё равно, что велеть реке плыть обратно.

Вот из тысячи фактов некоторые самые свежие. Цензор Ахматов остановил печатание одной арифметики, потому что между цифрами какой-то задачи помещён ряд точек. Он подозревает здесь какой-то умысел составителя арифметики.

Цензор Елагин не пропустил в одной географической статье места, где говорится, что в Сибири ездят на собаках. Он мотивировал своё запрещение необходимостью, чтобы это известие предварительно получило подтверждение со стороны министерства внутренних дел.

Цензор Пейкер не пропустил одной метеорологической таблицы, где числа месяца означены по-старому и по-новому стилю обыкновенно принятою формулою:

по стар. стилю

по нов. стилю

Он потребовал, чтобы наверху чёрточки стояло по-новому стилю, а слово «по-старому» — внизу. Таблицы между тем, как состоящие из цифр, представлены были на рассмотрение уже по напечатании, так как нельзя было предвидеть, чтобы они могли подвергнуться запрещению. Издателю предстояло вновь всё печатать. Он обратился к попечителю, и, наконец, тот по долгом и глубоком размышлении насилу согласился разрешить, чтобы таблицы остались в первоначальном виде.

ензора все свои нелепости сваливают на негласный комитет, ссылаясь на него, как на пугало, которое грозит наказанием за каждое напечатанное слово[140].

Секретный «Комитет 2» находил крамолу и в детских игрушках:

При покупке одним из членов Комитета перед праздниками детских игрушек в Магазине Вдовичева… оказались вложенными в коробки с картонами небольшие брошюры, на которых не означено ни года, ни города, ни типографии, где они напечатаны, ни позволения цензора[141].

— и в еврейском образовании:

Еврейские педагоги занимают воображение своих питомцев сказаниями Талмуда о гигантских размерах половых членов знаменитых блудниц и святых мужей синагоги и нередко принуждают несчастных младенцев (детей от 6-летнего возраста), под страхом наказаний и даже истязаний, заучивать наизусть целые статьи и системы из супружеских трактатов, где предметом длинных рассуждений служат иногда безнравственные и нелепые вопросы вроде следующих: дозволено ли жениху растлить свою молодую жену-деву в субботу, когда запрещена всякая работа, или что, если еврей, упав с кровли, случайно совокупится с лежащею внизу своею родственницею? и т. п[142].,

— и даже в разборе сочинений, казалось бы, верноподданнически консервативного Фаддея Булгарина:

При разборе детской книжки «Колокольчик» критик рассуждает об отношениях родителей к детям и к сему приводит место из другой книги, где сочинителем, г. Булгариным, описывается, как, приезжая с родителями своими к старой бабушке, они должны были преклонить перед нею колени, целовать ей ноги, садиться не иначе, как по её приказанию, и пр.; затем критик пишет: «Неужели чувство должно выражаться подобным поклонением? Неужели самое влияние родителей, имеющих на своей стороне опыт и власть, должно выражаться каким-то чванством перед сыном?.. <…> И всё оттого, что сами родители более всего обращали внимание на соблюдение внешнего уважения к ним, на форму, a форма ничего не значит, если одушевляющее её чувство утрачено». Эту выходку трудно признать приличною. Во 1-х, при патриархальном образе мыслей и действий, господствующем ещё во многих y нас семействах, подобные рассуждения всеми получаемого журнала, попав в руки молодых читателей, могут внушить им такие новые понятия, которые после легко поведут к расстройству мира семейного. Во 2-х, восстание в неопределённых выражениях вообще против внешней формы легко также может способствовать к отнесению сего понятия и на другой круг вещей, который при нашем общественном устройстве должен быть неприкосновенен частным рассуждениям. В предметах сего рода двусмысленность нередко столько же опасна, как и прямо выраженная предосудительная мысль, иногда даже и более, потому что прямо вредному не даёт места цензура[143].

Из воспоминаний Антонины Блудовой о Дмитрии Бутурлине, главе секретного комитета:

Было ли это уже что-то болезненное у Бутурлина, или врождённая резкость и деспотизм характера (которые неоспоримо существовали в нём), но он доходил до таких крайних мер в этом отношении, что иногда приходилось спросить себя: не плохая ли это шутка? Например, он хотел, чтобы вырезали несколько стихов из акафиста Покрову Божией Матери, находя, что они революционны. Батюшка сказал ему, что он таким образом осуждает своего ангела, святого Дмитрия Ростовского, который сочинил этот акафист и никогда не считался революционером… «Кто бы ни сочинил, тут есть опасные выражения», — отвечал Бутурлин. «Вы и в Евангелии встретите выражения, осуждающие злых правителей», — сказал мой отец. «Так что ж? — возразил Дмитрий Петрович, переходя в шуточный тон, — если б Евангелие не было такая известная книга, конечно, надо бы было цензуре исправить её»[144].

Возвращаясь к Михаилу Каткову, напомним, что он являлся человеком, игравшим огромную роль в жизни Федора Достоевского: и в плане материального его обеспечения, и как идеолог, участвовавший в формировании того консервативно-охранительского направления российского общества, рупором которого в эпоху «Великих реформ» являлся Достоевский-публицист. Начиная с 1860-х гг., Катков, шаг за шагом, «из умеренного либерала превратился в крайнего консерватора» [ГАВРИЛОВ. С. 139], автора книги «Идеология охранительства» (1882), полемически заостренной против «моды» на либерализм, который жертвует «священными интересами Отечества», ослабляя «порядок и законность». Подобного рода идейная метаморфоза происходит в те же годы эпохи «Великих реформ» и с Достоевским, который в правом лагере становится главным выразителем катковских охранительских идей. С этого же времени либеральные идеи, высказанные в письме Белинского, превращаются в предмет жесткой полемической критики со стороны Достоевского. Подобно Каткову, своему издателю[145] и покровителю, он ведет непримиримую борьбу с русским либерализмом, декларируя:

Да, повторю аксиому — либерал враг народа [ФМД-ПСС. Т. 26. С. 223]

При всем этом, однако, духовный образ Белинского — былого наставника и кумира, до конца жизни оставался предметом его размышлений:

Мнения Достоевского о Белинском противоречивы и как будто пристрастны, но то постоянство, с каким Достоевский возвращается в течение всей своей жизни к личности Белинского воистину удивительно[146].

Вслед за Белинским прозу молодого Достоевского высоко оценили и другие критики из либерально-демократического лагеря — Добролюбов и Писарев. Резко критически о ней высказался лишь славянофил А. С. Хомяков, обвинивший в статье «О возможности русской художественной школы» Девушкина — главного героя романа «Бедные люди», в отрыве от народа и отождествившего самого писателя с его героем. Да и впоследствии:

Достоевский не мог пожаловаться на равнодушие к себе литературы и критики <…> своего времени. По одному первому его произведению, глубоко им истолкованному, Белинский верно угадал общие масштабы его дарования — пример критической проницательности, каких мы немного знаем в истории всей мировой литературы. Однако тогда, когда Достоевский создавал одно за другим свои величайшие произведения, после смерти Белинского и Добролюбова, его взаимоотношения как писателя с мыслящими современниками, <стоящими на либерально-демократическоих позициях — М. У.> приобрели более драматический характер [ФРИДЛЕНДЕР. С. 14].

Сей факт биографии Достоевского связан с тем, что, начиная с 1860-х гг., все его писания, особенно — публицистика, по своему идейному пафосу являют собой консервативно-охранительскую реакция на ситуацию, сложившуюся в пореформенной период 60-х — 70-х гг. Х[Х в., эпоху, когда после отмены крепостного права и в процессе широких либерально-демократических реформ государственного устройства страны

старая патриархальная Россия <…> стала быстро разрушаться под влиянием мирового капитализма. Крестьяне голодали, вымирали, разорялись, как никогда прежде, и бежали в города, забрасывая землю. Усиленно строились железные дороги, фабрики и заводы, благодаря «дешевому труду» разоренных крестьян. В России развивался крупный финансовый капитал, крупная торговля и промышленность. <Шла> быстрая, тяжелая, острая ломка всех старых “устоев” старой России…[ЛВ-ПСС. Т. 20. С. 39].

Однако жаркие полемические баталии, развернувшиеся в почти бесцензурной в те годы русской периодике вокруг фигуры Достоевского, в которых он и сам лично, находясь на крайне правом фланге, принимал живейшее участие, сводились отнюдь не только к политической борьбе.

Не только почвенническая общественно-политическая утопия Достоевского, во многом туманная, реакционная и противоречивая, но и создававшиеся им художественные картины, даже самый метод его художественного мышления вызывали у читателей 1870–1880-х годов известное сопротивление, вели ко множеству недоуменных вопросов.

Мир, нарисованный уже в «Преступлении и наказании», а в еще большей степени в «Идиоте», в «Бесах», «Подростке», «Братьях Карамазовых», казался многим современникам писателя, а затем и первым его ценителям за рубежом искусственным и фантастическим, характеры, нарисованные в этих романах, — исключительными, нарочито взвинченными и неправдоподобными, композиция произведений русского романиста — хаотической и неясной. Н. К. Михайловский, в известной статье которого «Жестокий талант» (1882) отражены многие из подобных недоумений, упрекал Достоевского в нарочитой жестокости, из-за которой он подвергает своих героев, а вместе с ними и читателя, ненужным мучениям. Произведения Достоевского представлялись многим его истолкователям в 1880-х годах всего лишь блестящими психологическими штудиями различных сложных случаев душевных болезней, ценными прежде всего со специальной — медицински-психиатрической или криминалистической — точки зрения. А М. де Вогюэ, автор известной книги «Русский роман» (1886), сделавший много для распространения в Западной Европе славы Достоевского и других русских романистов XIX в., видел значение «Идиота» и «Братьев Карамазовых» не столько в анализе социальных, нравственных и психологических проблем, порожденных общими условиями жизни человечества и имеющих широкое, общечеловеческое значение, сколько в отражении особых, незнакомых западному человеку метафизических свойств «русской души» [ФРИДЛЕНДЕР. С. 14–15].

Интересно, что еще в дискуссиях, проходивших в рамках кружка Петрашевского, Достоевского упрекали в том, что он, мол-де,

недостаточно глубоко изучают действительность, не отличают в должной мере существенное от несущественного и поэтому отражают в своих произведениях не главные жизненные вопросы, а мелочные. Достоевский доказывал, что «искусство не нуждается в направлении, ню искусство само себе цель, автор должен только хлопотать о художественности, а идея придет сама собой, ибо она необходимое условие художественности». Писатель должен брать свои образы из действительности, но он должен осмыслить и типизировать эту действительность [ГРИШИН (II). С. 62].

В 1860-е гг., после каторги и последовавшим за ней мировоззренческим «переломом», Достоевский в издаваемом им журнале «Эпоха» выступает уже категорическим противником идеи «искусства для искусства», декларируя как обязательный принцип, согласно которому литература должна иметь «направление».

После выпуска первого номера Достоевский в заслугу своему журналу ставил то, что он «отзывается на потребности общества» и обещал в дальнейшем «обращать внимание на все современные явления жизни». <…> <Он>пишет, что «литература есть одно из главных проявлений русской сознательной жизни», <…>, <что> «Для каждого ясно, что не за искусство для искусства мы стоим». Это замечание было верным. Журнал братьев Достоевских занимался разрешением злободневных общественных вопросов, так как по мысли Достоевского, страна нуждалась «в честном, прямом и, главное, верном слове о нашем народе», потому что «вопрос о народе в настоящее время есть вопрос о жизни». <…> <При этом, однако>, полемизируя с Добролюбовым, Достоевский пишет о вреде утилитарного подхода к искусству, потому что предвзятое мнение ведет к тенденциозности, нарушая гармонию формы и содержания. Слабое произведение «никогда и ни под каким видом не достигает своей цели; мало того: более вредит делу, чем приносит пользы». Поэтому «Первое дело: не стеснять искусство разными целями, не предписывать ему законов, не сбивать его с толку, потому что у него и без того много подводных камней, много соблазнов и уклонений, неразлучных с исторической жизнью человека». <…> Достоевский полагает, что требование утилитаристов изображать жизнь такой, какой она есть — неверно, потому что человеку недоступна сущность вещей, а воспринимает он действительность так, как она отражается в его сознании. Но, с другой стороны, он возражает против ухода от жизни. Если неправы утилитаристы, требуя от (Искусства «прямой непосредственной пользы», то неправы и те писатели, которые игнорируют общественные нужды и творят под лозунгом «служенье муз не терпит суеты». «Нам потому иногда кажется, что искусство уклоняется от действительности, что действительно есть сумасшедшие поэты и прозаики, которые прерывают всякое сношение с действительностью, действительно умирают для настоящего, обращаются в каких-то древних греков или средневековых рыцарей и прокисают в средневековых легендах. Такое превращение возможно, но поэт-художник, поступивший таким образом, есть сумасшедший вполне». Искусство связано с жизнью: «Начиная с начала мира до настоящего времени, искусство никогда не оставляло человека, всегда отвечало его потребностям и его идеалу, всегда помогало ему в отыскании этого идеала, — рождалось с человеком, развивалось рядом с его исторической жизнью». Искусство оказывает определенное влияние па жизнь: «Искусство много может помочь иному делу своим содействием, потому что заключает в себе огромные средства и великие силы». «Художественность есть самый лучший, самый убедительный, самый бесспорный и наиболее понятный для массы способ представления в образах именно того самого дела, о котором вы хлопочете». «Искусство всегда современно и действительно, никогда не существовало иначе и, главное, не может иначе существовать». «Искусства несовременного, не соответствующего современным потребностям и совсем быть не может. Если оно и есть, то оно не искусство». «Наши поэты и художники действительно могут уклоняться с настоящего пути, или вследствие непонимания своих гражданских обязанностей, или вследствие неимения общественного чутья, или от разрозненности общественных интересов, от несозрелости, от непонимания действительности, от некоторых исторических причин, от не совсем еще сформировавшегося общества».

Обращаясь к поздним статьям Достоевского, мы видим, что в 70-е годы его взгляды на литературу мало изменились. <…> Он полагал, что искусство должно быть тесно связано с жизнью, задачей искусства должно быть «не описание случайностей жизни, а общая их идея зорко угаданная и верно снятая со всего многоразличия жизненных явлений». Здесь Достоевский выступает против натурализма. Писатель должен уметь типизировать и находить главное в жизненных явлениях [ГРИШИН (II). С. 64, 67, 68].

На первый взгляд современная писателю литературная критика, относилась к Достоевскому-беллетристу и его эстетической позиции весьма благосклонно. Даже оппозиционные по отношению к его идейным воззрениям критики, группировавшиеся вокруг некрасовского журнала «Отечественные записки», публично заявляли, что «г. Достоевский есть один из наших талантливейших беллетристов»[147]. Однако, если внимательно вчитываться в их статьи, становится очевидным, что новаторские стилистические и смысловые приемы (полифония, диалогизм, семантическая многоуровневость) Достоевского его современники не понимали и не принимали. Касается это литературных критиков, как из его собственного правого, так и ему оппозиционного либерально-демократического лагеря, — см. об этом в [ЕРМАКОВ И.], [ВЕРЖАЙТЕ]. Например, Всеволод Соловьев, автор единственного безоговорочно положительного отзыва на первую часть романа «Подросток» («Санкт-Петербургские ведомости». 1875. 1 февраля; 1 марта), констатировал, что «значительная часть» читающей публики «просто-напросто боится его романов»[148].

Вся атмосфера печатания «Подростка» в либерально-демократических «Отечественных записках» была сильно скандализована. Сподвижники Достоевского из правоконсервативного лагеря (А. Майков, Н. Страхов, кн. В. Мещерский) на фоне обостряющихся партийных междоусобиц, не желая признавать за писателем права «встать над схваткой», обвиняли его в «ренегатстве». Михаил Салтыков-Щедрин — соредактор «Отечественных записок», с которым Достоевский некогда находился в дружеских отношениях, к этому времени уже резко разошелся с ним на идеологической почве.

Сатирические и полемические произведения Салтыкова в «Современнике» 1863–1864 гг. были направлены, главным образом, против двух лиц и журналов: против Каткова с его «Русским Вестником» и против Достоевского с его «Временем» (позднее — «Эпохой»). <…> Против Каткова направлена и «Песнь московского дервиша», к которой автор («Михаил Змиев Младенцев») сделал примечание, что дервиши в экстазе «говорят всякий злобный вздор», и что «в последнее время эта секта проявилась в Москве, и преимущественно нашла себе убежище в секте так называемых "сопелковцев" <так Салтыков именует сотрудников «Русского Вестника»>. <…>

Песнь московского дервиша.

(Начинает робко, тихим голосом).

Уж я русскому народу

Показал бы воеводу.

Только дали бы мне ходу!

Ходу! ходу! ходу! ходу!

(Постепенно разгорячается.)

Покатался б! наигрался б!

Наломался б! наплясался б!

Наругался б! насосался б!

Насосался б! насосался б!

(Разгорячается окончательно и, видя, что никто ему не возражает, из условной формы переходит в утвердительную).

Я российскую реформу,

Как негодную платформу,

Вылью в пряничную форму!

Форму! форму! форму! форму!

Нигилистов строй разрушу,

Уязвлю им всладце душу,

Поощрили б лишь — не струшу!

Нет, не струшу! нет, не струшу!

(В исступлении, думает, что все сие совершилось.)

Я цензуру приумножил.

Нигилистов уничтожил!

Землю русскую стреножил!

(Закатывается и не поникает сам, что говорит:)

Ножил! ножил! ножил! ножил!

Сырбор <с журналом Достоевского «Время»> загорелся из-за небольшой анонимной заметки Салтыкова, помещенной в отделе библиографии первого двойного номера «Современника» за 1863 год — <«Литературная подпись»>. Салтыков, <зацепив в ней сотрудника «Времени» Г. Данилевского,> оправдывал ее тем обстоятельством, что необходимо бороться с литературным самохвальством, которое с некоторого времени «сделалось какою-то эпидемическою болезнию» между русскими литераторами. «Поверит ли, например, кто-нибудь, что один литератор вдруг ни с того, ни с сего объявил недавно в “Северной Пчеле”, что он так велик, что его даже во сне видит другой литератор?»

Быть может, вся анонимная заметка была написана для последней фразы, в которой был намек на оглашенное тогда Тургеневым содержание письма к нему Некрасова, написанного в те недавние годы, когда этих писателей соединяли дружеские отношения. В письме этом Некрасов, между прочим, говорил, что, взволнованный начавшимся расхождением «Современника» с Тургеневым, он даже видит последнего во сне. Оглашение этой части письма Тургеневым было теперь своеобразным полемическим выпадом его против Некрасова <…>.

Но «Время» обиделось и за своего сотрудника, Г. Данилевского, и за себя. <…> Теперь же, в ответ на анонимную заметку «Литературная подпись», Ф. Достоевский выступил во «Времени» тоже с анонимной статьей против Салтыкова: заметка, направленная против Салтыкова в отделе «Журнальные заметки» и озаглавленная «Молодое перо» («Время» 1863 г., № 2) — несомненно принадлежит перу Ф. Достоевского. <…>

Задетый Салтыков ответил «Времени» в своей мартовской хронике «Наша общественная жизнь» 1863 года. В этом своем ответе он иронически говорит о неопределенности «почвенничества», пропове-дывавшегося «Временем», и проводит аналогию между этим журналом и «Русским Вестником», отдавая предпочтение журналу Каткова, с которым все-таки приятнее иметь дело. «По крайней мере, не обманываешься: войдешь в “Русский Вестник”, ну, и знаешь, что вошел в лес, а в вас войдешь — не можешь даже определить, во что попал». Полемику «Времени» с Катковым он считает совершенно ненужной, и иронически спрашивает: «И что вы так пристали к Каткову? Или вы получили от него разрешение? Смотрите, ведь он когда-нибудь и сам на вас замахнется — и не пикнете!». Предсказание это исполнилось через месяц, когда после громовой статьи «Московских Ведомостей» против «Времени» журнал этот был навсегда закрыт правительством.

<…> Но главная ядовитость статьи Салтыкова — не в этой полемике, а в заключающей мартовскую его хронику отдельной статейке «Тревоги Времени», якобы присланной в редакцию каким-то «другом-нигилистом». <…> «“Время” почему-то встревожилось. — писал он, — Все ему кажется, что его ктото притесняет. Кто тебя, душенька? кто тебя ушиб? топни, душенька, топни ножкой!»

<…> Ф. Достоевский ответил на это разъяренной статьей в следующей же книжке своего журнала («Время» 1863 г., № 3) <…>. В ней он <…> обрушивае<тся> на сатирика целым градом ядовитых обвинений и намеков. «Столько времени подвизался на прихотливом поприще российского юмора, столько лет повременные издания похваливали. и вдруг — ругань! да еще какая: называют “молодым пером”. Говорят, наконец, будто ваши критические статьи — одно искусство для искусства, цветы удовольствия». В сатире Салтыкова Достоевский видит только «дешевенькую литературную игривость», а потому — «ваше творчество не сатира, а зубоскальство», «вы зубоскалили, как будто играя в зубоскальство», «все ваши обличения поражают своим мелководием». В таком тоне написана вся статья Достоевского.

Салтыков <…> удовлетворился тем, что в отделе «Свистка» апрельского номера «Современника» за 1863 год направил ряд мелких стрел и в Достоевского, и в его журнал. В юмористической программе будущих номеров «Свистка» значился целый ряд статей и стихотворений, так или иначе направленных против «Времени» и Достоевского. <…> Затем обещалась для следующего номера «Свистка» детская сказка в стихах, которая «обширностью своею превосходит все доныне написанное»; начало этой сказки, направленной против Ф. Достоевского и озаглавленной «Самонадеянный Федя», Салтыков тут же приводил:

Федя богу не молился,

«Ладно», мнил, «и так!»

Все ленился и ленился.

И попал в просак.

Раз, беспечно он «Шинелью»

Гоголя играл —

И обычной канителью

Время наполнял.

В последней строке слово время нарочно для каламбура поставлено без кавычек. Наконец, Салтыков приводит начало стихотворной элегии на кончину «Времени»:

Здесь Достоевских прах, и, вместо мавзолея,

Косица меж гробов, от страха цепенея,

Стоит.

Косица — был псевдонимом Н. Н. Страхова, за статью которого «Роковой вопрос» (о польском восстании, подписанную псевдонимом «Русский») журнал братьев Достоевских был закрыт по газетному доносу «Московских Ведомостей» <…>. Таким образом <…> Салтыков оказался <…> пророком, <т. к. ранее> предупреждал «Время» не слишком «приставать» к Каткову. <…> На вышедшие с большим опозданием первые две книжки журнала <«Эпоха»> Салтыков отозвался (1864 г., № 5) статьей «Литературные мелочи» <…> <В статье> говорилось не только об этом журнале братьев Достоевских, — в ней была полемика и с «Днем», и с «Московскими Ведомостями». В полемике с последними Салтыков иронизировал над тем, что после польского восстания Каткову чудится сепаратизм чуть не во всех областях России <…>.

«Передо мною две книги "Эпохи”, — начал Салтыков на страницах своих майских "Литературных мелочей”: — и хотя я один в комнате, но очень явственно слышу, что вокруг меня раздаются какие-то рыдания. И чем дальше я углубляюсь в журнал, тем слышнее и явственнее становятся эти рыдания <…>, это рыдает "Эпоха” устами всех своих редакторов и сотрудников. <…> первые два номера «Эпохи» были действительно проникнуты весьма элегическим настроением; журнал братьев Достоевских чувствовал себя несправедливо обиженным в лице закрытого правительством восемью месяцами раньше «Времени» за невинную и вполне патриотическую статью Страхова, по доносу на нее могущественных тогда «Московских Ведомостей» <…>. Эту элегичность нового журнала и эту явно сквозившую на его страницах обиду за нанесенную несправедливость Салтыков остроумно высмеял в приложенной к концу статьи «Литературные мечтания» драматической сценке «Стрижи», в которой описывается собрание редакции возобновляющегося журнала для выработки программы и составления первых номеров. Это драматическое произведение Салтыков преподнес, как плод пера «одного начинающего писателя», предупреждая, что оно, очевидно, имеет иносказательный смысл.

<…> Стрижи» послужили поводом к началу долгой и крайне грубой полемики между «Современником» и журналом Достоевского. Надо отдать справедливость Салтыкову, что он не принимал в этой полемике ни малейшего участия, в то время как взбешенный «Стрижами» Ф. Достоевский в ближайшей же книжке «Эпохи» разразился не только грубой, но и пасквильной статьей под заглавием «Господин Щедрин, или Раскол в нигилистах». Салтыков имел полное основание полугодом позднее ответить ему в статье, которая не была тогда напечатана и о которой речь будет ниже, следующими спокойными словами: «Я отнесся к вам в художественной форме, я заставил вас говорить самих за себя — ни публика поняла в совершенстве, что в известных случаях эта манера есть единственно возможная. И заметьте, я ни одним словом не оскорбил ни всех вас в совокупности, ни кого-либо из вас в частности. Однако вы оскорбились. Вы выпустили на мой личный счет целую эпопею, под названием "Щедродаров, или Раскол в нигилистах”. Говорю, положа руку на сердце, упражнение это ни мало не оскорбило меня. Прочитавши его, я ощутил только чувство глубочайшего омерзения к перу, излившему зараз такую массу непристойной лжи, и в то же время мне показалось, что я наступил на что-то очень ехидное и гадкое. Столько лжи, клевет и самых недостойных сплетен, пущенных в упор, в виде ответа на оценку, быть может, и резкую, но все-таки чисто литературного свойства, — воля ваша, а это уж слишком игриво!» [ИВАНОВ-РАЗ. С. 79–82, 84].

До конца жизни Достоевского его отношения с Салтыковым-Щедриным оставались крайне неприязненными.

Н. А. Соловьев-Несмелов в письме к И.3. Сурикову от 1 января 1880 г. передает следующий эпизод, характеризующий отношение Салтыкова-Щедрина к Достоевскому: «Нынче ел (т. е. обедал) в трактире с двумя пишущими, из которых один сообщает другому: “Вчера, говорит, был у М. Е. Щедрина — вот и великий талант; как человек, к прискорбию, разлагается, целый вечер все ругал то Тургенева, то Достоевского <…>. Достоевского поносил и блаженненьким, и юродивым, и так, говорю, целый вечер… Тяжело было слушать”»[149].

Салтыков-Щедрин и после смерти своего идейного врага не раз с жестким сарказмом поминал его ура-патриотические лозунги, в том числе и по «еврейскому вопросу». Например, в заметке «Июльские веяния» (1882)[150] он пишет:

Но у нас вследствие укоренившейся привычки говорить псевдонимами понятия самые простые и вразумительные получают загадочный смысл. У нас выражение «народная политика» означает совсем не общее довольство и преуспеяние, а, во-первых, «жизнь духа», во-вторых, «дух жизни» и, в-третьих, «оздоровление корней»[151]. Или, говоря другими словами: мели, Емеля, твоя неделя.

Вот эта-то «народная политика» и взялась покончить с еврейским вопросом. Она всегда и за все бралась с легкостью изумительной. И «ключей» требовала, и Босфору грозила, и в Константинополе единство касс устроить собиралась[152], и на кратчайший путь в Индию указывала. Но нельзя сказать, чтобы с успехом. Если б она меньше хвасталась, не так громко кричала, сбираясь на рать, поменьше говорила стихами и потрезвее смотрела на свою задачу — быть может, она чего-нибудь и достигла бы. Но она всегда продавала шкуру медведя, не убивши его, — понятно, что ни «ключи», ни «проливы» не давались ей, как клад.

В конце своей статьи Салтыков-Щедрин без экивоков обвиняет выразителей «народной политики», т. е. Достоевского, Каткова, Аксакова и иже с ними, в том, что они ничего о жизни русского еврейства не знают, а все соображения их носят умозрительный характер:

Но во всяком случае, в бесчеловечной путанице, которая на наших глазах так трагически разыгралась, имеет громадное значение то, что нападающая сторона, относительно еврейского вопроса, ходит в совершенных потемках, не имея никаких твердых фактов, кроме предания (нельзя же, в самом деле, серьезно преследовать людей за то, что они носят пейсы и неправильно произносят русскую речь!).

В самом деле, что мы знаем о еврействе, кроме концессионерских безобразий и проделок евреев-арендаторов и евреев-шинкарей? Имеем ли мы хотя приблизительное понятие о той бесчисленной массе евреев-мастеровых и евреев — мелких торговцев, которая кишит в грязи жидовских местечек и неистово плодится, несмотря на печать проклятия и на вечно присущую угрозу голодной смерти? Испуганные, доведшие свои потребности до минимума, эти злосчастные существа молят только забвения и безвестности и получают в ответ поругание…

Даже в литературу нашу только с недавнего времени начали проникать лучи, освещающие этот агонизирующий мир. Да и теперь едва ли можно указать на что-нибудь подходящее <…>

Знать — вот что нужно прежде всего, а знание несомненно приведет за собой и чувство человечности. В этом чувстве, как в гармоническом целом, сливаются те качества, благодаря которым отношения между людьми являются прочными и доброкачественными. А именно: справедливость, сознание братства и любовь.

Мы еще не раз будем акцентировать внимание читателя на том бесспорном факте, что, взявшись обсуждать «еврейский вопрос», Достоевский был крайне мало осведомлен о религии, обычаях и повседневном бытовании евреев. Писатель-реалист он своих «евреев» и «жидов» по жизни не видел, ничего о них знать не знал, и всех их, до единого, выдумал, причем тенденциозно.

До последних своих дней Достоевский, со своей стороны, не переставал «шпилить» Щедрина. Вот несколько примеров его ядовитых и явно несправедливых замечаний в адрес старого приятеля из «Записной тетради 1880–1881 гг.»:

Хвалят Щедрина из-за страху перед либерализмом и даже «Отечественными записками».

Тема сатир Щедрина это — спрятавшийся где-то квартальный, который его подслушивает и на него доносит; а г-ну Щедрину от этого жить нельзя [ДФМ-ПСС. Т. 27. С. 49 и 52].

Ведущий критик журнала «Отечественные записки» Николай Михайловский тоже, как и его оппоненты из консервативных изданий, был недоволен появлением произведения реакционера Достоевского на страницах этого либерально-демократического издания. Эти настроения окрашивали тональность критических откликов на роман. Примером может служить рецензия

консервативного литератора В. Г. Авсеенко. В «Очерках текущей литературы» («Русский мир». 1875. 29 янв.; 27 февр.) он поспешил заявить, что новый роман Достоевского — наиболее слабое и неудавшееся его произведение. Причину творческого поражения критик усмотрел в болезненном тяготении Достоевского к «нестерпимой» для читателя атмосфере «душного и мрачного подполья, где копошатся недоучившиеся маньяки, жалкие выскребки интеллигенции». Авсеенко уверял, что прежде, в «Русском вестнике», романы Достоевского очищались от «грязи» (намек на главу «У Тихона», выпущенную из «Бесов»), редакция же «Отечественных записок» «оказалась менее взыскательною, и нынче г. Достоевский является в своем собственном неисправленном виде». Впоследствии в «Русском вестнике» (1876. № 1) Авсеенко в несколько смягченной форме обвинял Достоевского в нарушении художественной меры, в «неопрятном анатомировании зараженного организма».

Критик либерально-народнической ориентации А. М. Скабичевский[153] («Биржевые ведомости». 1875. 6 февр.), на первый взгляд, защищал Достоевского от подобных обвинений в «патологическом» изображении света как «дома умалишенных»: такой взгляд, утверждал Скабичевский, именно и соответствует современной действительности. Тем не менее и он сошелся с Авсеенко в эстетическом отторжении от художественного мира Достоевского, якобы переходящего грань условного изображения, за которым искусство «перестает быть искусством, а делается уже самой жизнью». Автор «Подростка», сетовал критик, «не ограничивается только тем, что представляет вам ряд своих поэтических образов, но самих вас заставляет участвовать в нравственных страданиях героев». Рассуждения Скабичевского (ср. куда более разнузданное выступление «Одесского вестника» — 1875. 13 февр.; 13 марта) весьма показательны для отношения к Достоевскому прижизненной критики, чуждой его психологическим откровениям, разрушавшим традиционные критерии просветительского гуманизма[154].

В другой статье — «Мысли по поводу текущей литературы, — Нечто о романах г-на Ф. Достоевского вообще. — “Подросток”, роман г-на Ф. Достоевского, часть первая» («Биржевые ведомости». 1875. № 35. 6 февр.), Скабичевский писал:

…г-н Достоевский на всю жизнь человеческую смотрит как на ряд патологических явлений. Весь мир у него является завешанным каким-то сумрачным флером тоскливой меланхолии. Сквозь этот флер вы смотрите в романе на самые обыденные явления, ежедневно происходящие с вами или с вашими ближними, и эти явления представляются перед вашими глазами в таком фантастическом и странном виде, что вам становится жутко; вам вдруг приходит в голову, да и в самом деле не сумасшедшие ли мы, все люди, ведь и с нами происходят такие же вещи? И вы начинаете страдать мучениями героев романа. Как хотите, а это не искусство, иначе следует назвать искусством всякое такое действие, которое имеет своею целью произвести сильное впечатление на ваши нервы, так что даже и трение пробкой по стеклу будет тоже искусство, потому что способно довести до истерики иного нервного человека. Но все эти соображения я советую тебе, читатель, оставить нынче в стороне, потому что саваны, саваны, саваны начинают ложиться на все в жизни, все принимает в ней действительно тот самый меланхолический колорит, который преобладает в романах г-на Достоевского, и вокруг совершается такое множество явлений самого патологического свойства, что поневоле приходишь к убеждению, что <…> люди и в самом деле становятся такими же сумасшедшими подряд, какими они являются в романах г-на Достоевского <…>. Факты жизни, если не оправдывают романов г-на Достоевского, то во всяком случае объясняют их как патологические явления, вызванные целым рядом подобных им патологических явлений жизни. Таким образом, вышеозначенные свойства романов г-на Достоевского делаются не случайным свойством, зависящим от одного только склада личности писателя, а стоят в связи с целою сериею условий нашей жизни».

<…> В газ<ете> «Молва» (1879. 16 февр. № 45) появился отрицательный отклик Скабичевского на печатавшиеся в то время главы «Братьев Карамазовых», обвинявшего Достоевского в пристрастии к «психиатрическому элементу» и к «возлиянию деревянного маслица».[155]

Революционер-народник Петр Ткачев, печатавшийся до своего бегства за границу (1873 г.) в журналах братьев Достоевских «Время» и «Эпоха» (первая половина 1860-х гг.), писал:

В статье о «Бесах» с характерно тенденциозным заглавием «Больные люди» (Дело. 1873. № 3, 4) <утверждал, что этот роман есть> «отречение» Достоевского от прежних идеалов, клевета на «новых людей», неспособность писателя к «объективному наблюдению», — Достоевский лишь «созерцает собственные внутренности». «Бесы» Ткачев квалифицирует как инсинуацию, клевету, фантастические измышления Достоевского. И хотя в следующей статье о «Подростке» «Литературное попурри» (Дело. 1876. № 4–8) Ткачев называет Достоевского «одним из замечательнейших и <…> одним из первокласнейших художников нашего времени», однако в дальнейшем он сводит на нет эту высокую оценку, <…> осуждая Достоевского за его идейную позицию, ведущую, по мнению критика, к художественным просчетам: «…Почти все действующие лица в его произведениях являются людьми односторонними, не вполне нормальными, весьма сильно смахивающими на пациентов из сумасшедшего дома <…>. Автор не в состоянии создать целостного, всесторонне гармонически развитого художественного характера <…> значение г. Достоевского как художника с чисто эстетической точки зрения очень и очень невелико. <…> У него нет объективности, всегда он что-нибудь да вложит от себя, что-нибудь приукрасит, преувеличит и исказит и его субъективно-пристрастное отношение к наблюдаемым явлениям переходит за пределы всякого благоразумия и приличия[156]». <…> <О> последнем гениальном романе Достоевского «Братья Карамазовы» <Ткачев> писал в статье «Новые типы “забитых людей”» (Дело. 1881. № 2–4): «Хотя автор и называет свое повествование о жизни или, лучше сказать, о некоторых эпизодах из жизни братьев Карамазовых романом, но, с точки зрения эстетической критики, название это едва ли может выдержать… самую даже поверхностную критику <…>. “Братья Карамазовы” сшиты белыми нитками, из отдельных отрывочных драматических сцен и эпизодов, не имеющих, в сущности, между собою никакой внутренней логической связи <…>. А проповеди и поучения отца Зосимы, а монологи Дмитрия Карамазова, Снегирева и т. п.! Разве в реальной, действительной жизни реальные люди говорят когда-нибудь подобным образом!.. Герои Достоевского производят впечатление маньяков, ненормальных людей…»[157].

Очень жестко, как ни странно, звучала критика в адрес Достоевского-публициста и со стороны ультраконсерваторов, в первую очередь — Константина Леонтьева (об этом подробно пойдет речь в Гл. IV).

Отдельной темой в истории русской литературы является многолетняя вражда между Иваном Тургеневым и Достоевским, скандально вынесенная последним в художественную сферу. В романе «Бесы» один из характерных персонажей — тщеславный, беспринципный, исписавшийся и отживший идейно свой век литератор Семен Егорович Кармазинов, являет собой злую пародию на Тургенева, содержащую также политическое обвинение: в очевидной симпатии Тургенева к «нигилистам» и заговорщикам.

В основе конфликта лежала, несомненно, личная антипатия: вечно нуждающегося разночинца Достоевского больно уязвляла барственность Тургенева. В письме А. Н. Майкову от 16 (28) августа 1867 г. Достоевский говорит:

Откровенно Вам скажу: я и прежде не любил этого человека лично <…>. Не люблю тоже его аристократически-фарсерское объятие, с которым он лезет целоваться, но подставляет Вам свою щеку. Генеральство ужасное [ДФМ-ПСС. Т. 28. Кн. 2. С. 210].

Кроме того их разделяли глубокие идейные разногласия:

Тургенев — убежденный западник, сторонник введения парламентских форм правления в России, заигрывающий с революционерами и революционной молодежью. Достоевский, всегда тяготевший к славянофильству, веровавший в особый христианский путь России — монархист, убежденный противник европейской буржуазной цивилизации. Достоевский обвиняет Тургенева в атеизме, нелюбви к России и преклонении перед Западом:

Заметил я, что Тургенев, например (равно как и все, долго не бывшие в России), решительно фактов не знают (хотя и читают газеты) и до того грубо потеряли всякое чутье России, таких обыкновенных фактов не понимают, которые даже наш русский нигилист уже не отрицает, а только карикатурит по-своему. Между прочим, Тургенев говорил, что мы должны ползать перед немцами, что есть одна общая всем дорога и неминуемая — это цивилизация и что все попытки русизма и самостоятельности — свинство и глупость. Он говорил, что пишет большую статью на всех русофилов и славянофилов. Я посоветовал ему, для удобства, выписать из Парижа телескоп. — Для чего? — спросил он. — Отсюда далеко, — отвечал я; — Вы наведите на Россию телескоп и рассматривайте нас, а то, право, разглядеть трудно. Он ужасно рассердился.

<…> Может быть, Вам покажется неприятным, голубчик Аполлон Николаевич, эта злорадность, с которой я Вам описываю Тургенева, и то, как мы друг друга оскорбляли. Но, ей-Богу, я не в силах; он слишком оскорбил меня своими убеждениями. Лично мне все равно, хотя с своим генеральством он и не очень привлекателен; но нельзя же слушать такие ругательства на всю Россию от русского изменника, который бы мог быть полезен. Его ползание перед немцами и ненависть к русским я заметил давно, еще четыре года назад. Но теперешнее раздражение и остервенение до пены у рта на Россию происходит единственно от неуспеха «Дыма»[158] и что Россия осмелилась не признать его гением. Тут одно самолюбие, и это тем пакостнее…» [ДФМ_ПСС. Т. 28. Кн. 2. С. 211–212].

Немаловажным обстоятельством являлось категорическое несогласие Тургенева с творческим методом Достоевского, парадоксальным порой, с точки зрения Тургенева, крайностями его психологизма. Тургенев во многом субъективно, в соответствии со своим уравновешенным психическим складом, ошибочно воспринимал трагический мир героев Достоевского как своего рода болезненную апологию страдания. С. Л. Толстой[159] приводит в своих мемуарах характерное несправедливое суждение Тургенева о «психологизме» Достоевского: «Насколько я помню, он так говорил про него, — вспоминал С. Л. Толстой: “Знаете, что такое обратное общее место? Когда человек влюблен, у него бьется сердце, когда он сердится, он краснеет и т. д. Это все общие места. У Достоевского все делается наоборот. Например, человек встретил льва. Что он сделает? Он, естественно, побледнеет и постарается убежать или скрыться. Во всяком простом рассказе у Жюля Верна, например, так и будет сказано. А Достоевский скажет наоборот: человек покраснел и остался на месте. Это будет обратное общее место… А затем у Достоевского через каждые две страницы его герои — в бреду, в исступлении, в лихорадке. Ведь 'этого не бывает'"»[160].

После смерти Достоевского Тургенев писал Салтыкову-Щедрину 24 сентября 1882 г.:

Прочел я также статью Михайловского о Достоевском. Он верно подметил основную черту его творчества. Он мог бы вспомнить, что и во французской литературе было схожее явление — и именно пресловутый маркиз де Сад. Этот даже книгу написал «Toutments et supplices» <«Казни и пытки»>, он с особенным наслаждением настаивает на развратной неге, доставляемой нанесением изысканных мук и страданий. Достоевский тоже в одном из своих романов тщательно расписывает удовольствия одного любителя… И как подумаешь, что по этом нашем де Саде все российские архиереи совершали панихиду и даже предики читали о вселюбии этого всечеловека! Поистине в странное живем мы время![161]

Тем не менее, в письме Ф. М. Достоевскому от 28 марта (9 апреля) 1877 г. из Парижа Тургенев дает ему самую высокую оценку как писателю-современнику:

Милостивый Государь, Федор Михайловичь!

Мой хороший приятель, известный литератор и знаток Русского языка, Г-н Эмиль Дюран, получил от редакции «Revue des Deux Mondes» поручение составить монографии (биографические и литературно-критические) о выдающихся представителях Русской словесности — и с этой целью отправился в Россию. Вы, конечно, стоите в этом случае на первом плане — и он меня просил снабдить его рекомендательным письмом к Вам, что я исполняю с тем большей охотой, что личное знакомство с Г-ном Дюраном, как с человеком в высшей степени добросовестным, образованным и умным, не может не доставить Вам самим большое удовольствие. Я решился написать Вам это письмо, не смотря на возникшие между нами недоразумения, вследствие которых наши личные отношения прекратились[162]. Вы, я уверен, не сомневаетесь в том, что недоразумения эти не могли иметь никакого влияния на мое мнение о Вашем первоклассном таланте и о том высоком месте, которое Вы по праву занимаете в нашей литературе. В надежде на радушие приема, которое Вы окажете Г-ну Дюрану и на Ваше сочувствие к самой цели его путешествия, прошу Вас принять уверение в совершенном уважении, с которым честь имею пребыть

Вашим покорнейшим слугою

Ив. Тургенев [ТУРГЕНЕВ-ПСС. Т. 27. С. 108–109].

В начале «Серебряного века» борьба по линии раздела «модернизм — критический реализм» шла уже не столько вокруг идей, как во многом «художественного метода»[163] Достоевского, его роли в истории русской литературы и общественной мысли. Здесь следует выделить позицию символистов, на поэзию и прозу которых Достоевский, несомненно, оказывал значительное влияние, хотя оно и не было столь значительным, как у его западноевропейских поклонников. Писатели, развивавшие традиции русского критического реализма, как правило декларировали свое неприязненное отношение к Достоевскому. В философских же кругах, напротив, он был поднят на щит как мыслитель, заново открывший религиозные корни человеческой морали во всех ее аспектах и вытекающую отсюда незыблемость ее основ, обнаживший те провалы и бездны, которые ожидают человека и человечество, пытающихся пересмотреть эти основы[164].

В лагере писателей-символистов, несмотря на интерес к Достоевскому отношение к его личности было двояким: ему и курили фимиам и жестко критиковали. Так, например, Андрей Белый, роман которого «Петербург» по мнению литературоведов насыщен реминисценциями из произведений Достоевского [МАКАРИЧЕВА], [ГАРИЧЕВА], в статье «Ибсен и Достоевский» (1905) утверждал, что:

Достоевский был политиканствующим мистиком. Ужасное соединение! <…> Хулиганство и черносотенность окружили его имя ореолом мрачным и жестким («жестокий талант»!). Вот почему религиозная тайна его души осквернена политиканством. <…> Достоевский семенил дробной походкой петербургского обывателя. И российская словесность засеменила вслед за ним. Таково обаяние этого таланта. Таков непоправимый ущерб, нанесенный им отечественному искусству [РОНЕН].

Не менее критически высказывался о Достоевском писатель и публицист Петр Перцов — активный деятель символистского литературного движения. В своих оригинальных «Литературных афоризмах»[165] он писал:

2. Достоевский — величайший пророк человечества (человеческого начала) какой только был. Никто так не любит человека — болезненно, страстно, исступленно; никто так не чувствует всех изгибов и извилин человеческой души. К природе он равнодушен: Бог сам в себе ему далек: он не мог бы Его понять и принять вне человека и помимо человека, как Дант. И самого Христа он любит собственно за человеческие Его черты. В слове «Бого-человек» он делает ударение на второй половине. И оттого христианство Достоевского не слишком надежно. Это — христианство XIX-го века.

3. Из всех русских писателей Достоевский более всего — еврей. Таков он в своем антропологическом теизме. Как еврей, он всегда готов тягаться с Богом за человека. Но, как еврей же, не может оторваться от края плаща Божьего и забыть Его благословение.

4. Гипертрофия человеческого и приводит Достоевского парадоксально к обличению человека. Он в своем художестве (вопреки своим идеям) невольно берет человека, как автономную, всеопределяющую силу, т. е. как силу сатанинскую. И самое значительное в творчестве Достоевского — умение показать все отрицательные возможности человека («Бесы»; карамазовщина). «Положительное» гораздо слабее: тут он слащавит, как с мармеладным Мармеладовым, или неопределенничает, как с Алешей, или, в лучшем случае, рисует ангела, а не человека (Мышкин). Это и понятно: в собственных пределах и собственной силой человек не властен победить себя, а Достоевский весь замкнут в человеческих пределах. Веря сам в Высшее Начало, он не имел дара воплотить эту веру в своем искусстве.

5. Исключительный успех Достоевского в Европе (особенно в Германии) обличает его духовное сродство с западно-европейским миром: так же, как там, онтология его насквозь антропологична. Подлинный, беспримесный онтологизм (характеризующий, например, Византию) чужд европейскому духу, — и также чужд Достоевскому. Поэтому надо осторожнее принимать Достоевского, как безусловное выражение России и славянства (у Бердяева, напр.). Россия, в своей последней глубине, во всяком случае ближе к Византии, чем к Западной Европе, и русской Церковью не случайно осталось онтологическое Православие, а не антропологический Протестантизм.

10. Достоевский совершенно не знает любви. Она у него заменена сладострастием, которое он наивно принимает за любовь. В этом сказалась психология позднего человека — «на пороге старости».

11. Вопрос пола у Достоевского в сущности элементарен. Его пресловутое «паучье сладострастие» — не более, как простая чувственность. Его «любовь» — купеческий разгул Дмитрия Карамазова, старческая похотливость Федора Павловича, резонерство Ивана или, наконец, бесплотная (как у Гоголя) мечта «ангела» — Мышкина. Юной страсти и юношеской пылкой чувственности (Пушкин!) у Достоевского уже нет. Нет и задачи личной любви, как у Тургенева, Лермонтова, Фета. Для этого тоже слишком поздно. В любви Достоевский не более, как простой комсомолец (что верно почувствовал аскет-Страхов). И — увы! — это самый вероятный тип отношений между полами в огрубевшем обществе последних, «американских» столетий.

13. У Достоевского, если святая, то непременно проститутка (пресловутая Соня Мармеладова), — если святой, то непременно «идиот» (смешноватый Мышкин), — если святой умер, то «упредил естество» и «протух» (смерть Зосимы в «Карамазовых»). Его «христианство» — такое же «яблочко с червоточинкой», как и все русское, как вся Россия его дней [ПЕРЦОВ-ЛА. С. 224–226].

Дмитрий Мережковский писал в статье «Пророк русской революции. К юбилею Достоевского» (1906):

Христианство само признает факт войны и пророчествует, что меч не пройдет до кончины мира <…> Война развивает братолюбие и соединяет народы». В этом оправдании войны скрыт софизм, достойный Великого Инквизитора <…> социалисты, по уверению достоевского, «хотят залить мир кровью», и он за это считает их бесноватыми; но ведь и сам он того же хочет, с той лишь разницей, что революционеры, подобные Шигалеву, требуют «сто миллионов голов» во внутренней, — а реакционеры, подобные достоевскому, во внешней политике[166].

В своей известной книге «Толстой и Достоевский» Д. Мережковский,

заявил, что религиозное сознание Достоевского «смешивало две полярно противоположные мысли и плутало между двумя Христами, которые оба были неистинными». Мережковский говорит, что «религиозная мысль Достоевского блуждает, теряется в страшной путанице, в безысходных противоречиях». Он подозревает, что Великий Инквизитор есть двойник Достоевского, «пополам с которым он и расколол образ единого православного Христа». Мережковскому, не без основания, кажется, что Достоевский может оказаться «опаснейшим еретиком и отступником от православной церкви, намного опаснее и мятежнее Л. Толстого и Ницше». Мережковский подозревает, что Достоевский не верит в чудо и называет его православие «частным, личным, не историческим, не народным, без веры в чудесное». В конце длительного анализа Мережковский приходит к выводу, что разъяснить свои религиозные взгляды Достоевский до конца жизни не мог, потому что «слишком боялся, как бы не пришлось и ему сказать в тайне совести своей, подобно Шатову: «Я верую в Россию, я верую в ее православие, а в Бога, в Бога я буду веровать».

Пламенный поклонник Достоевского В. Розанов, довольно резко заметил, что «лепет Достоевского о каком-то им открываемом «подлинном христианстве», «чистом православии», — как будто в тысячу лет оно не выразило и не определило себя — есть в сущности реакция к старому и «славному» славянству, немножко распущенному, стихийному, доброму». «Достоевский говорит, что для веры в Бога надо иметь почву под собою, почву нации, семьи, отечества. Для веры в какого Бога? В «Велеса» — конечно. А для христианина христианство внеземно, вне-отечественно, вне-семейно». Достоевского совершенно не утешает мысль, что пострадавшие на земле получат награду на небе. Он восстает против оправдания страдания детей какими бы то ни было причинами. Розанов в своей книге «Легенда о Великом Инквизиторе» пишет, что «беспорочность детей и, следовательно, невинность их есть явление только кажущееся: в них уже скрыта порочность отцов их, и с нею их виновность». По мнению Розанова, Достоевский только потому так резко и бескомпромиссно выступал против страдания детей, что возможность такого объяснения, т. е. страдание детей, как расплата за грехи отцов, не приходила ему в голову. Едва ли можно согласиться с этим мнением. Мысль об ответственности детей за грехи отцов не является открытием Розанова. Она была положена в основу романа Гофмана «Элексир дьявола», который был хорошо известен Достоевскому, но все же он не изменил своего отношения к проблеме.

Н. Лосский посвятил религиозным взглядам Достоевского специальную книгу: «Достоевский и его христианское мировоззрение», в ней большое внимание уделено идейным исканиям Достоевского <…>. Утверждение автора о том, что православие Достоевского связано с любовью к русскому народу, мало что дает для разъяснения религиозности Достоевского. Тем более, что дальше Лосский признает, что «философски выработанной теодицеи у Достоевского не было и многие проблемы остались у него не разрешенными до конца жизни».

<…> Достоевский <в своей вере в Бога> прошел через большие сомнения, он отрицал Бога, но потом уверовал. Когда же все это было? Достоевский ссылается на эпоху работы над романом «Братья Карамазовы», который был начат в 1878 г. и кончен в 1880 г. Как видно, сомнения мучили писателя буквально всю жизнь. За пять месяцев до смерти в августовском номере «Дневника» Достоевский, говоря о христианстве русского народа, замечает, что русский народ во время вековых своих страданий навеки принял Христа в свою душу, а сам писатель «принял вновь о г народа Христа, которого узнал в родительском доме еще ребенком и которого утратил было, когда преобразился, в свою очередь, в «европейского либерала». В обоих случаях речь идет не о христианстве, а о Христе, образ которого, как отмечалось, запечатлелся в памяти Достоевского с детства. В «Дневнике» за 1876 год, характеризуя веру русского народа, писатель смешивает понятие «христианство» с «крестьянством». По его определению, православие не одна только церковь, это «живое чувство». Он утверждает, что «в русском христианстве, по-настоящему и мистицизма нет вовсе, в нем одно человеколюбие, един Христов образ».

Все эти определения, с канонической точки зрения, едва ли верны. Утверждение, что церковь существует в русском народе и, что русский народ образует церковь, что и составляет «наш русский социализм», — слишком вольно. В статье «Дневника» «Первый корень» Достоевский буквально накануне смерти доказывает, что цель церкви или русского социализма: «всенародная и вселенская Церковь, осуществленная на земле», а «наш русский социализм есть всеобщее единение во имя Христово». Читая эти строки, становится понятным, почему Достоевский за два дня до смерти так беспокоился, что цензура не пропустит январский номер «Дневника». В нем шла речь об основании новой «крестьянской» религии с братским единением всех людей и с устройством рая на земле. В заключение можно сказать, что Мережковский вполне справедливо отметил желание Достоевского верить в Бога при отсутствии этой веры [ГРИШИН. С. 81–84].

Хотя Мережковский и осмыслял наследие Достоевского критически, он преклонялся перед его гением. Да и другие символисты, несмотря на все их критические замечания в целом курили ему фимиам[167]. Вячеслав Иванов в книге «Достоевский и роман-трагедия» (1911) писал:

Достоевский кажется мне наиболее живым из всех от нас ушедших вождей и богатырей духа. <…> Тридцать лет тому назад умер Достоевский, а образы его искусства, эти живые призраки, которыми он населил нашу среду, ни на пядь не отстают от нас, не хотят удалиться в светлые обители Муз и стать предметом нашего отчужденного и безвольного созерцания. Беспокойными скитальцами они стучатся в наши дома в темные и в белые ночи, узнаются на улицах в сомнительных пятнах петербургского тумана и располагаются беседовать с нами в часы бессонницы в нашем собственном подполье. Достоевский зажег на краю горизонта самые отдаленные маяки, почти невероятные по силе неземного блеска, кажущиеся уже не маяками земли, а звездами неба, — а сам не отошел от нас, остается неотступно с нами и, направляя их лучи в наше сердце, жжет нас прикосновениями раскаленного железа.

<…> Чтобы так углубить и обогатить наш внутренний мир, чтобы так осложнить жизнь, этому величайшему из Дедалов, строителей лабиринта, нужно было быть сложнейшим и в своем роде грандиознейшим из художников. Он был зодчим подземного лабиринта в основаниях строящегося поколениями храма; и оттого он такой тяжелый, подземный художник, и так редко видимо бывает в его творениях светлое лицо земли, ясное солнце над широкими полями, и только вечные звезды глянут порой через отверстия сводов, как те звезды, что видит Дант на ночлеге в одной из областей Чистилища, из глубины пещеры с узким входом, о котором говорит: «Немногое извне доступно было взору, но чрез то звезды я видел и ясными, и крупными необычно» [ИВАНОВ Вяч. С. 401–402].

На другом полюсе находились Лев Толстой, безоговорочно признававшийся современниками «писателем № 1», и пребывавшие под толстовским «амофором» Антон Чехов и широкий круг критических реалистов из числа писателей-«знаньевцев»[168]. Все они не любили Достоевского как художника и мыслителя, хотя публично на сей счет предпочитали помалкивать. «Великий Лев» относился к своему собрату по перу явно ревниво: публично хвалил, в приватной обстановке, судя по «Яснополянским запискам» Душана Маковицкого, часто критиковал, иногда даже жестко — в основном за, как ему представлялось, стилистическую «небрежность». Не одобрял Толстой и декларируемую Достоевским в «Дневниках писателя» неприязнь к евреям. Ниже приводятся высказывания Льва Толстого о Достоевском, записанные Душаном Маковицким, — см. [МАКОВИЦКИЙ]:

После обеда на веранде Л. Н. читал вслух неизданное письмо Достоевского («Новое время», 15 июня 1906 г.)[169]. Л. Н. с этим письмом не согласен, это прямо нехорошо — целый народ осуждать.

Разговорился о Достоевском и сказал: — Как-то Достоевского нападки на революционеров нехороши. — Почему? — спросил Булгаков. Л. Н.: Не входит в них <здесь — «в глубь»>, судит по внешним формам.

— Пушкин удивителен. Молодой человек — какая серьезность. Гоголь, Достоевский, Тютчев. Теперь что из русской литературы стало!

Все эти… Сологубы… Это от французской литературы можно было бы ожидать, но от русской — никак.

Л. Н. сейчас читал Достоевского («Братья Карамазовы»):

— Отвратителен. С художественной стороны хороши описания, но есть какая-то ирония не у места. В разговорах же героев — это сам Достоевский говорит. Ах, нехорошо, нехорошо! Тут семинарист и игумен, Иван Карамазов тоже, тем же языком говорят. Однако меня поразило, что он высоко ценится. Эти религиозные вопросы, самые глубокие в духовной жизни — они публикой ценятся. Я строг к нему именно в том, в чем я каюсь, — в чисто художественном отношении. Но его оценили за религиозную сторону — это духовная борьба, которая сильна в Достоевском.

Я спросил Л. Н., читает ли он Достоевского, и как… Л. Н. (о «Братьях Карамазовых»): Гадко. Нехудожественно, надуманно, невыдержанно… Прекрасные мысли, содержание религиозное… Странно, как он пользуется такой славой.

Л. Н.: Н. Н. Гусев пишет о Достоевском, возмущен им, выписывает места, где он оправдывает войну, наказание, суды… Какое несерьезное отношение к самым важным вопросам! У меня было смутное сознание нехорошего у Достоевского.

Л. Н. сказал, что ответит ей так, что ненависть к евреям как к народу — нехорошее чувство, что это народная гордость (национальное высокомерие). Как можно исключать целый народ и приписывать всем его членам известные дурные, исключительные свойства?

Л. Н.: Можно подобрать между русскими пять миллионов таких же, как евреи, или хуже. Почему же указывать на евреев? Надо относиться к ним с тем большей любовью.

Я: Разумеется. Достоевский, разбирая дурные черты характера евреев — нетерпимость, ненависть, которою мы от них заражаемся, — кончает так: «Да будет братство».

Л. Д. <Семенов>: Где это Достоевский пишет?

Я: В «Дневнике писателя».

Л. Н.: Еще скорее можно относиться предубежденно к одному человеку, чем к целому народу.

Л. Н.: <Достоевский> большой человек, его ценю. В его произведениях он вначале все скажет, потом размазывает — может быть, вследствие его болезни.

Л. Н.: <…> После Пушкина, Достоевского (и потом, как бы поправляясь), после Достоевского, Островского — ничего нет. Еще Чехов, который мил, но бессодержателен. А потом пошла самоуверенная чепуха.

Я сегодня продолжал читать второй том биографии Л. Н-ча — Бирюкова. Сильно подействовала критика Достоевским «Анны Карениной». Я говорил об ней Л. Н., он пожелал прочесть и сказал: — Достоевский — великий человек.

Л. Н. <…> У Достоевского есть путаница, у него нет свободы, он держится предания и «русского, исключительного». Он связан религией народа.

Л. Н. (о языке писателя Наживина И. Ф.): Эта неточность речи пошла с Достоевского и теперь общая: «белым голосом петь», «жидкие глаза».

Л. Н.: Достоевский не был так изящен, как Тургенев, но был серьезный. Он много пережил, передумал. Умел устоять, чтобы не льстить толпе. — Это мало кто может устоять, — сказал кто-то. Л. Н.: Да.

За чаем с десяти часов на террасе разговор о Достоевском. Л. Н. вспомнил изречение Тэна, что это самый замечательный писатель (мира). Л. Н. жалел, что Достоевский торопился, что не поправлял своих писаний. У него в романах в первой главе, лучшей, все сказано; дальше — размазня. <…> «Братья Карамазовы» из более слабых романов Достоевского. В «Преступлении и наказании» (лучший роман) первая глава — лучшая. <…> После Л. Н. сказал, что он ставит в вину Достоевскому, что с него пошло декадентство. Он был страстный и описывал страстное — он описывал искренно, а декаденты за ним — неискренно.

Затем Л. Н. прочел в какой-то другой статье мнение о Достоевском, с которым не согласился, и сказал: — У Достоевского всегда самое начало романа хорошо, а дальше — чепуха невообразимая.

Л. Н.: Достоевский стенографировал свои романы, что и видно: сначала хороши, в первых же главах высказано все, дальше — повторение.

Историками литературы всегда акцентируется, что:

Примечательным историческим фактом является то обстоятельство, что будучи современниками, печатаясь в одних и тех же журналах, Лев Толстой и Федор Достоевский вместе, однако, никогда не сходились, явно уклоняясь от личного знакомства. Хотя такая возможность была, и даже дважды… [БАСИНСКИЙ].

В «Яснополянских записках» например, отмечается:

Душан Маковицкий: Под вечер П. А. Сергеенко рассказывал Л. Н., что Достоевский хотел с ним познакомиться. Раз Тургенев помешал, раз Страхов замешкался их свести. Раз будто бы сам Л. Н. отказал. Этого Л. Н. не помнит: «Не могло быть». Жена Достоевского говорит, что Достоевский горел желанием познакомиться с Л.Н

<…>

Я спросил Л. Н.: — Как это случилось, что вы не виделись с Достоевским? — Случайно. Он был старше лет на восемь — десять. Я желал его видеть. Л. Н. взял чашку чаю, баранки и ушел к себе. Не хотелось ему разговаривать. [МАКОВИЦКИЙ. Т. 2. С. 186; Т. 4. C. 223; Т. 4. C. 380; Т. 4. C. 380–381; Т. 4. C. 389; Т. 4. C. 393; Т. 3. C. 15; Т. 3. C. 114; Т. 3. C. 124; Т. 3. C. 206; Т. 3. C. 336; Т. 2. C. 384; Т. 2. C. 399; Т. 2. C. 460; Т. 2. C. 584–585; Т. 1. C. 274; Т. 1. C. 399 и 240].

Получив от Н. Н. Страхова известие о кончине Достоевского 5 февраля 1881 года Толстой писал в ответном письме:

Я никогда не видал этого человека и никогда не имел прямых отношений с ним, и вдруг, когда он умер, я понял, что он был самый близкий, дорогой, нужный мне человек… И никогда мне в голову не приходило меряться с ним — никогда. Всё, что он делал (хорошее, настоящее, что он делал), было такое, что чем больше он сделает, тем мне лучше. Искусство вызывает во мне зависть, ум тоже, но дело сердца — только радость. Я его так и считал своим другом, и иначе не думал, как то, что мы увидимся, и что теперь только не пришлось, но что это мое. И вдруг за обедом — я один обедал, опоздал — читаю: умер. Опора какая-то отскочила от меня. Я растерялся, а потом стало ясно, как он мне был дорог, и я плакал, и теперь плачу [ТОЛСТОЙ-ПСС. Т.63. С. 42–43].

22 сентября 1885 года Толстой встречался с писателем Г. Данилевским, который затем, рассказывая о содержании их беседы в журнале «Исторический вестник», особо подчеркнул:

Наиболее сочувственно граф отозвался о Достоевском, признавая в нем неподражаемого психолога-сердцеведа и вполне независимого писателя, самостоятельных убеждений которому долго не прощали в некоторых слоях литературы, подобно тому как один немец <…> не мог простить солнцу того обстоятельства, что от него в любой момент нельзя закурить сигару[170].

Интересную позицию в отношении Достоевского занимал близкий к «знаньевцам» Леонид Андреев.

В ряду писателей, оказавших несомненное воздействие на Л. Андреева, ключевая позиция принадлежит Ф. М. Достоевскому. Тем не менее ни сам Андреев, ни современная ему критика долгое время не желали признавать этого обстоятельства. Так, в 1903 году, когда уже были написаны «Рассказ о Сергее Петровиче», «Мысль» и др., Андреев заявлял: «Достоевского я люблю, но не всегда понимаю, и он мне чужой». А в 1908 году, после выхода в свет рассказа «Тьма», повести «Иуда Искариот» и др., резюмировал: «Как на художника оказали и оказывают влияние <…> Гаршин, Чехов, Толстой <…> и очень мало Достоевский». И лишь в 1916 году пришло осознание: «Из ушедших писателей мне ближе всех Достоевский». Закономерно последовал и вывод: «Я считаю себя его прямым учеником».

Прижизненная критика начала сравнивать Андреева с Достоевским в 1902-м году, тем не менее в основной своей массе рецензенты склонны были скорее противопоставлять писателей, нежели искать сближений между ними. Так, к примеру, Максимилиан Волошин убежденно доказывал, что «нет ничего ошибочнее, как сопоставление Леонида Андреева с Достоевским» и, хотя Андреев «сам мог бы быть одним из героев Достоевского, <…> как художник он идет путем обратным». А Иннокентий Анненский искренне полагал, что писатель «и не может, и не хочет быть вторым Достоевским», вопреки тому, что «принадлежит к поколению», воспитанному на произведениях классика. И только наиболее проницательные из современников не сомневались: «Л. Андреев с большим и все возрастающим успехом идет по дороге гениального русского писателя» [ЗЯБРЕВА. С. 38].

Лев Шестов (наст. Иегуда Лейб Шварцман) был первым и, пожалуй, единственным из всей плеяды знаменитых русских философов «Серебряного века», кто посмел резко критически высказаться о Достоевском-пророке, национал-патриоте германского «разлива» и, одновременно, пламенном христианине[171].

В 1906 г. Шестов пишет статью «Пророческий дар», приуроченную к 15-летию смерти Достоевского, которая по сути своей — вопль души человека, живущего в условиях «революции, с вооруженными восстаниями, виселицами, расстрелами, бомбами»:

История всегда отсекает головы пророческим предсказаниям, и тем не менее толпа гонится за прорицателями. Маловерная, она ищет знамения, ибо ей хочется чуда. Но разве способность предсказывать служит доказательством чудотворной силы? Можно предсказать солнечное затмение, комету, но ведь это кажется чудом только темному человеку. Просвещенный же ум твердо знает, что там именно, где возможно предсказание, чуда нет, ибо возможность предсказания, предугадывания предполагает строгую закономерность. Следовательно, пророком окажется не тот, кто наиболее одарен духовно, не тот, кто хочет властвовать над миром и повелевать законами, не волхв, не кудесник, не художник, не мятежный гений, а тот, кто, вперед покорившись действительности и ее законам, обрек себя на механический труд подсчета и расчета. <…> Достоевский и Толстой ничего угадать не умели. У Достоевского это еще заметнее, чем у Толстого, потому что он чаще пытался угадывать: его Дневник наполовину состоит из несбывшихся прорицаний. Поэтому же он сплошь и рядом компрометировал свое пророческое дарование.

<…>

Владимир Соловьев называл Достоевского пророком, даже пророком Божиим. Вслед за Соловьевым, часто, впрочем, совершенно от него независимо, очень многие смотрели на Достоевского, как на человека, пред которым лежали открытыми книги человеческих судеб. И это не только после его смерти, но даже еще при жизни. По-видимому, и сам Достоевский если и не считал себя пророком (для этого он был слишком проницателен), то, во всяком случае, полагал, что всем людям следует видеть в нем пророка. Об этом свидетельствует и тон «Дневника писателя», и вопросы, которых он там обыкновенно касался.

<…>

Достоевскому с его проповедью пришлось сыграть роль совсем иную, но тоже, так сказать, платоническую. Совершенно, вероятно, неожиданно для самого себя он оказался певцом не «идеальной» политики, а тех реалистических задач, которые поставляли себе всегда правительства в тех странах, где судьбами распоряжались немногие личности. Если послушать Достоевского, можно подумать, что он изобретает идеи, которые правительство должно принять к руководству и осуществлению. Но <…> Достоевский не изобрел решительно ни одной самобытной политической идеи. Все, что у него было по этой части, он, без проверки даже, заимствовал у славянофилов, которые, в свою очередь, являлись самобытными лишь в той мере, в какой они без посторонней помощи переводили с немецкого и французского «Russland, Russland über alles»[172] — даже размер стиха не испорчен заменой одного слова. Но, что особенно важно, — и славянофилы со своим русско-немецким прославлением национальности, и вторивший им Достоевский никого из имеющих власть ровно ничему не учили и не научили. Наше правительство само знало все, что ему нужно было знать, без славянофилов и без Достоевского: еще с незапамятных времен шло оно именно тем путем, который так страстно воспевали его теоретики. Так что последним ничего больше не оставалось, как воздавать хвалу имеющим власть и защищать русскую государственную политику против оппозиционно настроенного общественного мнения. Самодержавие, православие, народность — все это до такой степени прочно держалось в России, что в семидесятых годах, когда Достоевский начал проповедовать, нисколько в поддержке не нуждалось. Да ведь и вообще власть, как известно, никогда серьезно не рассчитывает на поддержку литературы. Она, между прочим, требует, чтоб и музы приносили ей дань, благородно формулируя свои требования словами: благословен союз меча и лиры. Бывало, что музы и не отказывали ей — иногда искренне, иногда потому, что, как писал Гейне, в России железные кандалы особенно неприятно носить ввиду больших морозов. Но, во всяком случае, музам предоставлялось только воспевать меч, а отнюдь не направлять его (союзы всякие бывают!), и вот Достоевский, при всей независимости своей натуры, все же оказался в роли певца русского правительства. Т. е. он угадывал тайные желания власти и затем по поводу их вспоминал все «прекрасные и высокие» слова <…>.

Достоевский согласился на эту роль, ибо она все-таки давала ему возможность проявлять свой строптивый характер в борьбе с либеральной литературой. Он воспевал, протестовал, говорил несообразности, даже хуже, чем несообразности. Например, предлагал всем славянским народностям объединиться под эгидой России, уверяя, что таким только образом за ними будет обеспечена полная независимость, право культурного самоопределения и т. д. Это пред лицом миллионов живущих в России славян-поляков. <Когда> высказали мысль, что хорошо было бы, если бы крымские татары эмигрировали в Турцию, ибо тогда можно было бы заселить крымский полуостров русскими. Достоевский с восторгом подхватывает самобытную идею. Действительно, говорит он, по политическим, государственным и иным подобного рода соображениям <…> татар необходимо вытеснить и на их землях поселить русских. <И это> Достоевский! Достоевский, который называл себя христианином, который так горячо проповедовал любовь к ближнему, самоунижение, самоотречение, который «учил», что Россия должна «служить народам» — как могла улыбнуться ему такая хищническая мысль?! А между тем, почти все его политические идеи отзываются хищничеством: захватить, захватить и еще захватить… <…> Достоевский в политике ничего, решительно ничего не понимает, и сверх того, ему до политики никакого дела нет. Он принужден идти на буксире вслед за другими, ничтожными по сравнению с ним людьми, и ничего, — идет. Даже самолюбие — у него ведь было колоссальное, единственное в своем роде самолюбие, как и прилично всечеловеку — при этом нисколько не страдает. Главное, что люди ждали от него пророчества, что следующий за чином великого писателя есть чин пророка, что убежденный тон и громкий голос есть признаки пророческого дарования. Говорить громко Достоевский умел; умел и говорить тоном человека, знающего тайну, власть имеющего <…>. Люди приняли придворного певца существующего порядка за вдохновителя дум, за властителя отдаленнейших судеб России. И с Достоевского этого было достаточно. Достоевскому это даже было необходимо. Он знал, конечно, что он не пророк, но он знал, что пророков на земле не было, а которые были, не имели на это большего права, чем он.

Ибо хотя Достоевский и гениальный писатель, но это не значит, что мы должны забывать о наших насущных нуждах. Ночь имеет свои права, а день — свои.

Достоевский хотел быть пророком, хотел, чтобы его слушали и кричали ему вслед «Осанна», ибо, повторяю, он полагал, что если когда-либо кому-либо кричали Осанна, то нет никакого основания отказывать ему, Достоевскому, в этой чести. Вот причина, почему в 70-х годах он выступает в новой роли проповедника христианства и даже не христианства, а православия

<…> <Толстой> обратился к Евангелию, единственному и подлинному источнику христианства. Достоевский же обратился к славянофилам и их религиозно-государственным учениям. Непременно православие, а не католичество, не лютеранство и даже не просто христианство. И затем — самобытная идея: Russland, Russland ber alles. Толстой не умел ничего предсказать в истории, но ведь он почти явно и не вмешивается в историческую жизнь. Для него наша действительность не существует: он весь сосредоточился в загадке, заданной Богом Аврааму. Достоевский же хотел во что бы то ни стало предсказывать, постоянно предсказывал и постоянно ошибался. Константинополя мы не взяли, славян не объединили, и даже татары до сих пор живут в Крыму. Он пугал нас, что в Европе прольются реки крови из-за классовой борьбы, а у нас, благодаря нашей русской всечеловеческой идее, не только мирно разрешатся наши внутренние вопросы, но еще найдется новое, неслыханное доселе слово, которым мы спасем несчастную Европу. Прошло четверть века. В Европе пока ничего не случилось. Мы же захлебываемся, буквально захлебываемся в крови. У нас душат не только инородцев, славян и не славян, у нас терзают своего же брата, несчастного, изголодавшегося, ничего непонимающего русского мужика. В Москве, в сердце России, расстреливали женщин, детей и стариков. Где же русский всечеловек, о котором пророчествовал Достоевский в Пушкинской речи? Где любовь, где христианские заповеди? Мы видим одну «государственность», из-за которой боролись и западные народы — но боролись менее жестокими и антикультурными средствами. России опять придется учиться у Запада, как уже не раз приходилось учиться… И Достоевский гораздо лучше сделал бы, если бы не пытался пророчествовать.

<…> Я глубоко убежден, что если бы даже до последних дней своих он оставался в подполье, все равно «разрешения» волновавших его вопросов он не добился бы. Как бы много душевной энергии ни вложил в свое дело человек, он все же останется «накануне» истины и не найдет нужной ему разгадки. Таков человеческий закон. А проповедь Достоевского вреда не принесла. Его слушали те, которые все равно бы шли на Константинополь, душили бы поляков и уготовляли бы страдания, столь необходимые мужицкой душе. Если Достоевский и дал им свою санкцию, то этим, в сущности, ничего им не прибавил. Они в литературной санкции не нуждаются, совершенно правильно рассуждая, что в практических вопросах решающее значение имеют не печатные листки, а штыки и пушки… [ШЕСТОВ (IV)].

Первой литературной знаменитостью, посмевшей публично в начале ХХ в., серьезно замахнуться на Федора Михайловича Достоевского — как на властителя умов и одну из «священных коров» русской и мировой литературы, был Максим Горький — «Буревестник революции» и в этом качестве конкурент Достоевского на историческом поприще ожидания этой национальной трагедии. Сделал он это со свойственной ему полемической страстностью и дидактичностью в двух статьях от 1913 г.: «О Карамазовщине» и «Еще раз о Карамазовщине»[173] — см. [ГОРЬКИЙ-ПСС (I)], написанных по поводу готовившейся тогда Московским Художественным театром инсценировки романа Ф. М. Достоевского «Бесы» под названием «Николай Ставрогин».

Статьи эти вызвали большой общественный резонанс. Горький по существу обвинил русскую интеллигенцию в лицемерии. Ибо, признавая, что

…Достоевский и реакционер; хотя он является одним из основоположников «зоологического национализма», который ныне душит нас; хотя он — хулитель Грановского, Белинского и враг вообще «Запада», трудами и духом которого мы живем по сей день; хотя он — ярый шовинист, антисемит, проповедник терпения и покорности, — господа литераторы, тем не менее, ставят его имя вне критики, полагая, что его художественный талант так велик, что покрывает все его прегрешения против справедливости, выработанной лучшими вождями человечества с таким мучительным трудом. И посему общество лишается права протеста против тенденций Достоевского…

Горький выступил не против Достоевского-художника, который, как показывают современные исследования, значительно влиял на его собственную прозу — см. например, [МАТЕВОСЯН], а против возведения в ранг определяющих «признаков и свойств национального русского характера» той «темн<ой> области эмоций и чувств, да еще особенных, “карамазовских”, злорадно подчеркнутых и сгущенных», что была столь гениально описана Достоевским.:

Неоспоримо и несомненно: Достоевский — гений, но это злой гений наш. Он изумительно глубоко почувствовал, понял и с наслаждением изобразил две болезни, воспитанные в русском человеке его уродливой историей, тяжкой и обидной жизнью: садическую жестокость во всем разочарованного нигилиста и — противоположность ее — мазохизм существа забитого, запуганного, способного наслаждаться своим страданием, не без злорадства, однако, рисуясь им пред всеми и пред самим собою. Был нещадно бит, чем и хвастается.

<…>

Достоевский — сам великий мучитель и человек больной совести — любил писать именно эту темную, спутанную, противную душу. Но все мы хорошо чувствуем, что Федор Карамазов, «человек из подполья», Фома Опискин, Петр Верховенский, Свидригайлов — еще не всё, что нажито нами, ведь в нас горит не одно звериное и жульническое! Достоевский же видел только эти черты, а желая изобразить нечто иное, показывал нам «Идиота» или Алешу Карамазова, превращая садизм — в мазохизм, карамазовщину — в каратаевщину. Платон Каратаев, как и Федор Карамазов, живые, по сей день живущие вокруг нас люди; но возможно ли существование народа, который делится на анархистов-сладострастников и на полумертвых фаталистов?

Очевидно, что не эти два характера создали, и хотя медленно, а все-таки развивают культуру России.

Здесь следует не упускать из виду, что Горький, выступая с критикой Достоевского в целом, не о «нездоровых нервах общества»[174] пекся, а, старался помешать готовившейся тогда Московским Художественным театром инсценировки романа Ф. М. Достоевского «Бесы» под названием «Николай Ставрогин».

<…>

Большевистская печать оценила статью М. Горького как выступление большой политической значимости. Газета «За правду» (одно из названий газеты «Правда») 4 октября 1913 года в статье М. С. Ольминского «Поход против М. Горького» так определила сущность полемики: «… на вопросе о Достоевском столкнулись два мира. Пролетарский мир, в лице М. Горького, выступил против соглашения с реакцией, против антисемитизма, против неблагородства человеческой души. И против него — другой мир, готовый обниматься и с реакцией и с антисемитизмом, готовый продать своё «благородство души» первому, кто пожелает выступить покупателем[175]

За фасадом полемики крылось очевидное нежелание «буревестника Революции» и его товарищей по партии, чтобы широкая публика видела на сцене бесчестно-бесовские образы русских революционеров. Сам Горький прославлял революционеров, делая в своих произведениях заявления типа:

Он, конечно, революционер, как все честные люди в России…[176]

Слава и популярность Достоевского на Западе, начиная уже с 1870-х гг., была огромной. Исключение составляла Польша, где отношение к Достоевскому было двойственным. Если как писатель он пользовался заслуженной славой, то в качестве мыслителя-политолога и вдобавок полонофоба, как уже нами отмечалось, находился и по сей день находится под огнем острой нелицеприятной критики. Например, знаменитый — в том числе и в России — польский прозаик конца XIX — начала ХХ в.

Стефан Жеромский, испытавший очевидное творческое воздействие со стороны Достоевского, в очерке Снобизм и прогресс (Snobizm i postęp) назвал его не иначе как духовный отец черной сотни, чисто московский мистик, свирепый пророк [МАЛЬЦЕВ. С. 55].

Неприязнь польских интеллектуалов к полонофобии, манифестируемой Достоевским, также естественна, как и в личном плане категорическое неприятие евреями его антисемитизма, о чем речь подробно пойдет ниже, в Гл. VII и VIII. Однако если юдофобия Достоевского — это все же идейный конструкт на основе христианского антииудаизма, то его антипольские воззрения, несомненно, политически мотивированы. Здесь можно выделить два основных направления: враждебное отношение к папству и католицизму — как альтернативе православной гегемонии в христианском мире, и категорическое неприятие борьбы поляков за независимость от Российской империи. Для объективной оценки антипольской позиции Достоевского необходимо также иметь в виду, что связи с польскими восстаниями 1830–1831 и 1863–1864 годов полонофобия была очень распространена в консервативно-охранительных кругах русского общества. Так, например, в беседе с польской пианисткой Вандой Ландовской и ее мужем (1907 г.) Лев Толстой, согласно записи Маковицкого, признался:

В молодости я испытывал сильную антипатию к полякам и к их языку <сказано по французсски — М. У.>. Потом это прошло [МАКОВИЦКИЙ. Т. 2. С. 599].

Одним из наиболее значительных критиков Достоевского в ХХ в. является Марк Алданов — крупнейший исторический писатель и публицист русского Зарубежья [УРАЛ (IV)]. Алданов заявляет в этом качестве точку зрения леволиберальной части русской эмиграции, всегда видевшей — в отличие от ее право-монархического крыла, в великом русском писателе Федоре Достоевском «больного гения», «колоссального консерватора», которому свойственны еще и «напыщенность стиля», и «болезненное копание в психике» [RAEFF P. 97]. Однако аналитический подход Алданова, являвшегося, как и объект его критической рефлексии, незаурядным мыслителем, отличается и глубиной, и оригинальностью.

Свое отношение к «жестокому таланту»[177] Достоевского Алданов впервые высказал еще в 1918 г. в антиреволюционном эссе «Армагеддон» — см. в [АЛДАНОВ (I)], где «великого писателя земли русской» он называет «черным бриллиантом» русской литературы. Впоследствии, на протяжении всей своей литературной деятельности он не раз — в статьях «Черный бриллиант: О Достоевском» (1921[178]), «Из записной тетради» (1930), «Об искусстве Бунина» (1933), «Введение в антологию “Сто лет русской художественной прозы”» (1943) и литературно-философском эссе «Ульмская ночь» (1953) — Алданов возвращался к осмыслению идейного и художественного наследия Достоевского. Важно подчеркнуть: Алданов постоянно декларирует свою личную нелюбовь к Достоевскому, не перестает его критиковать, но при всем этом одновременно

признает в нем гения, считает одним из величайших русских писателей, «черным бриллиантом» русской литературы, как он не раз называет его. <…> в наследии Алданова по частоте упоминаний Достоевский стоит сразу после Толстого. <…> Суждения и замечания Алданова о Достоевском разбросаны по всем его работам, они встречаются не только в литературно-критических статьях и эссе, но и в многочисленных романах… <…> По мнению Алданова, одной из лучших сцен у Достоевского является сцена двойного убийства в «Преступлении и наказании». Он никогда не скупился на похвалы в своих отзывах на этот гениальный эпизод:

«Он рассказал, например, убийство Алены Ивановны так, что самый благонравный читатель не в состоянии мысленно отделить себя от убийцы. Раскольников другого ничего не мог сделать: должен был взять топор и зарубить старуху-процентщицу».

«Преступление (гнусное и ужасное) рассказано так, что дух захватывает (помню, как я читал в первый раз): “Вдруг схватят Раскольникова?.. Нет, слава Богу, спасся!..”»

«В “Преступлении и наказании” преступление занимает страниц десять (правда, перед силой этих десяти страниц меркнет чуть ли не вся литература). Остальное — наказание».

«<…> Ни одно из бесчисленных убийств в мировой литературе не может сравниться со сценой убийства в “Преступлении и наказании”. <…> По сравнению с Достоевским в этой сцене даже Стендаль кажется Конан Дойлем».

«Достоевский достиг [предельной вершины искусства] только в самых изумительных своих сценах, как в <…> сцене убийства ростовщицы».

«Знаю, Достоевский придал своему роману совершенно исключительную силу правдивости: мне в Петербурге иногда хотелось найти дом, где была убита Алена Ивановна, или же место под забором, в котором убийца закопал свою добычу. Но ведь это свидетельствует только о художественном гении писателя. По существу же, в его гениальном романе убийца неизмеримо симпатичнее и жертвы, и следователя» <«Черный бриллиант» [АЛДАНОВ (III). С. 33–35]>[179].

<…> признание гениальности Достоевского ни в коей мере не мешало ему критиковать многие аспекты его творчества, главным образом, философские и моральные. Критические замечания о писательском мастерстве в то же время довольно редки: «А стиль у него был странный и неровный. В публицистике он “весь оброс словами", как говорил Катков об Аксакове. Но в художественной прозе Достоевскому точно не хватало слов, как не хватало, конечно, и техники. <…> Лермонтов, величайший мастер формы, из “Идиота" выкинул бы половину, из “Униженных и оскорбленных" — три четверти» <«Черный бриллиант» [АЛДАНОВ (III). С. 156].

<…>

Итак, Алданов признает в Достоевском гения и в этом видит успех его романов, философия которых, насквозь ложная в его глазах, так отвращает его. Он не находит во всяком случае никакого другого удовлетворительного объяснения этому успеху:

«Разве на западе, без гения Достоевского, стали бы слушать какого-нибудь Мышкина или Алешу Карамазова? куда лезете? кто такие? один идиот, другой мальчишка» <[АЛДАНОВ (IX). С. 45]>.

Отсюда различие, которое Алданов проводит между Достоевским-мыслителем и писателем: <…> «<…> не люблю этого человека, хоть восхищаюсь великим писателем» <[АЛДАНОВ (VIII). С. 232]>. Как видим, он критикует не столько писателя, сколько мыслителя, то есть те концепции, которые Достоевский развивает в своих романах[180].

Критика усугубляется еще и глубочайшим убеждением Алданова в пагубном характере популярности писателя на Западе. Дело в том, что для Алданова, как и для многих русских эмигрантов, Достоевский, сам того не желая, причинил огромный вред России, изобразив своих героев эксцентричными, склонными к мистике и крайностям, издерганными и неуравновешенными, заставив многих поверить, будто все русские и в самом деле похожи на них, и, следовательно, Октябрьская революция была ими заслужена. Удивительно при этом, что поводом для недовольства Алданова стал успех Достоевского за границей и что вину за поспешность выводов, сделанных некоторыми <зарубежными> читателями, он перекладывает на автора. Его страхи поначалу кажутся преувеличенными, и мы вправе задаться вопросом, а не приписывает ли он литературе несвойственного ей влияния. Но вспомним, ведь целый ряд литературно-критических работ начала века написан именно в таком ключе. Алданов не может объяснить себе моды на Достоевского на Западе — см. подробнее об этом в Гл. V, он может лишь проиллюстрировать ее. Так, например, в «Начале конца» графиня де Белланкомбр <…> чаще ссылается на Достоевского и Толстого, чем на французских писателей, или в другом месте, когда он заставляет Достоевского произнести иронически звучащую фразу: «Иностранцы не знают меня» <роман «Истоки>. Алданов в самом деле убежден, что романы Достоевского не могут понравиться западному читателю.

<…>

Во всяком случае, если Алданов сожалеет о тлетворном влиянии романов Достоевского на западную публику, то это потому, что сам болезненно ощутил его результаты, когда в 1918 году, будучи секретарем делегации, уполномоченным собрать средства для борьбы с большевиками, столкнулся с отказом в помощи со стороны видных западных политиков: «Наконец, не приучены ли литературой англичане к самым непонятным поступкам русских людей? Настасья Филипповна, как известно, бросила в печку сто тысяч рублей. У Чехова тоже кто-то сжег в печке большие деньги. Помнится, не отстал и Максим Горький. О закуривании папирос сторублевыми ассигнациями и говорить не приходится. Что же делать, если в этой удивительной стране было при "царизме” так много лишних денег? Теперь Настасья Филипповна, быть может, служит в Париже в шляпном магазине и очень сожалела бы о сожженных деньгах, если бы она и в самом деле их сожгла. О политическом вреде, принесенном ею России, она не подозревает. В Центральном бюро Британской рабочей партии сидели обыкновенные, нисколько не инфернальные люди. Они получали скромное, приличное жалованье и чрезвычайно редко жгли его в печке. Русские степи, благородные босяки, «ничего», «все позволено», Грушенька и Коллонтай, Челкаш и Зиновьев[181] — как же было во всем этом разобраться занятым политическим деятелям Англии»[182]. Вот почему в романах Алданова все иностранцы знают Достоевского, в то время как имя Пушкина им ни о чем не говорит, они набиты ходячими представлениями и предубеждениями о России, чем тоже обязаны Достоевскому.

<…>

Алданов считает Достоевского ответственным в тиражировании таких вздорных клише, как русская душа и максимализм. Отсюда и пространные рассуждения о Достоевском в главе книги «Ульмская ночь», названной «Русские идеи» — прозрачный намек на известную работу Н. Бердяева, о котором Алданов был, кстати, весьма невысокого мнения и в ком он видел именно с этой точки зрения идейного продолжателя Достоевского. Для человека, глубоко убежденного в том, что Россия — европейская страна с культурными традициями, принципиально не отличающимися от западных, каким был Алданов, пресловутая русская душа («âme slave», фр.) не существует[183].

<…>

Алданов стремится в конечном счете показать, что Достоевский ни в коей мере не представляет русской литературы, и что иностранцы жестоко заблуждаются, принимая его за правдивого и достоверного художника российской действительности. Для Алданова Достоевский — прежде всего исключение, он стоит особняком, эту мысль он наиболее веско аргументирует в статье, адресованной американским читателям и задуманной как вступление к антологии русской прозы. Здесь он подчеркивает, что Достоевский отошел от традиций великой русской прозы в первую очередь потому, что он не является писателем-реалистом. Его всегда привлекало все странное, необычное (Алданов употребляет слово unusual), в то время как русская литература всегда тяготела к простоте: «Томас Гарди говорил, что <…> «некоторые рассказы Чехова не вписываются в жанр, потому что не повествуют ни о чем необычном: рассказ же должен быть необычным и люди в нем интересными». Действительно, русская литература за некоторыми исключениями (Достоевский) не слишком любила все unusual, особенно же все условное и театральное»[184].

Отход Достоевского от традиций <великой русской прозы> Алданов видел и в призыве к войне, так как русская литература является, по его словам, «наименее империалистической» и самой миролюбивой из всех литератур. Не вызывает сомнений и то, что они придерживались диаметрально противоположных взглядов на проблему Константинополя, и что Алданов очень не любил «Дневник писателя». Главное же заключалось в том, что Достоевский был абсолютно чужд принципам «красоты-добра» («kalos-kagathos»), которым служит, по мнению Алданова, вся русская литература: «Я утверждаю, что почти все лучшее в русской культуре всегда служило идее «красоты-добра» <…> самые замечательные мыслители России (конечно, не одной России) в своем творчестве руководились именно добром и красотой. В русском же искусстве эти ценности часто и тесно перекрещивались с идеями судьбы и случая. И я нахожу, что это в сто раз лучше всех «бескрайностей» и «безмерностей», которых в русской культуре, к счастью, почти нет и никогда не было, — или же во всяком случае было не больше, чем на Западе» <[АЛДАНОВ (VII). С. 232]>[185].

<…>

<По мнению Алданова> «Достоевский лучше всего предвидел второе действие (русского революционного движения). Деятелей пролога он ненавидел, их идей не понимал; об этом свидетельствует самый эпиграф “Бесов”: много, очень много свиней пришлось бы утопить в озере для того, чтобы очистить русскую землю от грехов, — в первую очередь от преступлений самодержавия. С другой стороны, какие же грехи искуплены смертью Лизогуба, Кибальчича или Софьи Перовской[186]? Первое действие, более или менее свободное от подлинной достоевщины, не отпиралось и мистическим ключом. Где в нем Ставрогины, Шатовы, где сказка о царевиче Иване, где полуземная мистика Кириллова? Достоевский отдал поклон катафалку, на котором не было покойника… <…> Зато второе действие — апофеоз пророческого дара Достоевского. Верховенский и Шигалев, Свидригайлов и Карамазов, Смердяков и Федька-каторжник овладели русской землей. Движущие силы октябрьского переворота слагались из животных инстинктов и из самой черной достоевщины» <«Армагеддон» [АЛДАНОВ (I). С. 526–527]>.

Профетизм Достоевского также сильно раздражал Алданова-критика. Впрочем, уже Лев Шестов со свойственной ему скептической иронией писал (см. выше), что Достоевский, как никто другой из русских писателей-классиков, претендовал на роль «Пророка в своем отечестве». Другой философ «Серебряного века» Николай Лосский вполне разделял эту точку зрения [ЛОССКИЙ. С. 88], указывая как бы в подтверждении ее, что Достоевский, например, любил такие вот строки из поэмы Огарева «Тюрьма»:

Я в старой Библии гадал,

И только жаждал и вздыхал,

Чтоб вышла мне по воле рока

И жизнь, и скорбь, и смерть пророка[187].

Хотя в эмиграции среди многочисленных почитателей Достоевского он считался провидцем, якобы предсказавшим русскую Революцию, по твердому убеждению Алданова успех октябрьского переворота и захват власти большевиками были результатом цепи случайных обстоятельств, поэтому предсказать их было невозможно. Как писатель-историософ, к тому же энциклопедист, он утверждал, что все ужасы революции и типажи ее деятелей, которые якобы гениально провидел и описал Достоевский, были хорошо известны всем, кто интересовался реальной политикой, социологий или Новейшей историей: Великой французской революцией и последующих за ней революционных восстаний, сотрясавших Европейские государства с 1799 года вплоть до 70-х годов XIX в. Документальной литературы на эти темы, в том числе переводной, было в эпоху Достоевского более чем достаточно. При том, что

Движущие силы октябрьского переворота слагались из животных инстинктов и из самой черной достоевщины» [АЛДАНОВ (I). С. 527],

— сам Достоевский, по мнению Алданова, современных ему русских революционеров-демократов «ненавидел, их идей не понимал».

Та революционная ситуация, что сложилась в эпоху «Великих реформ» и которую Достоевский экстраполировал на грядущую в недалеком будущем русскую революцию, за недолгое правление Александра III была приглушена контрреформами, но отнюдь не исчезла, а медленно вызревала в недрах российского общества. При этом активная часть российского общества — интеллектуалы, писатели, мыслители и стремящиеся ускорить окончательную победу капитализма в России предприниматели самых разных политических воззрений, не менее остро, чем Достоевский, чувствовали: «Буря! Скоро грянет буря!» и в своем абсолютном большинстве всячески способствовали ее приходу[188].

Примечательно, что Марк Алданов полностью не отрицает при этом пророчеств как таковых, признавая в Толстом подлинный провидческий дар[189]:

«<…> ограничимся одним примером, человек, как никто другой, знавший русский народ, всегда отрицал в нем монархические настроения: задолго до революции Лев Толстой предупреждал царя, что народ не испытывает никакой симпатии ни к царской персоне, ни к трону, и что он не сделает ничего для спасения монархии, когда она будет нуждаться в этом. Казавшееся сумасбродным пророчество, как и многие другие, сделанные великим гением, полностью сбылось» (пер. с фр.)[190].

То, что не принимает Алданов в писателе, как раз и составляет коренное различие между Достоевским и Толстым, а именно, характер воздействия их философских систем на литературное творчество каждого. Собственно, Алданов оспаривает обе системы, но при этом указывает, что они по-разному отражались в их творчестве. Так, по его мнению, философия Толстого-моралиста ни в чем не сковывала гениального писателя, каким он был, его романы отказывались служить концепции, зачастую противореча замыслам автора: «Эти дивные книги живут самостоятельной жизнью, независимой от того, что в них вложил или желал вложить автор; они не хотят повиноваться его воле с обычным в таких случаях послушанием. И очень часто скользящие в них настроения странным блеском отсвечивают на том догматическом здании, которое тридцать лет так упорно воздвигал Л. Н. Толстой» <«Загадка Толстого» [АЛДАНОВ (Х). С. 20]>. Иное дело Достоевский, здесь мыслитель брал верх над художником, от чего страдает искусство.

<…>

Идея духовного очищения страданием была неприемлема для Алданова. Он вновь вернулся к ней в рассказе под названием «Ночь в терминале» <[АЛДАНОВ (II)]>: «— Великий русский писатель Достоевский, — сказал Макс Норфольк, — говорил, что страдание очищает человека. Сам он много, очень много страдал в жизни. Были, следовательно, все основания думать, что он станет чистым и святым существом. На самом деле он до конца своих дней оставался существом столь же злобным, сколь умным и необыкновенным. Его мысль была, по-моему, совершенно неверна. Страдание может немного поднять человека лишь на несколько недель, и только в том случае, если оно было перенесено с достоинством. В противном случае оно делает человека злым, завистливым, подозрительным, раздраженным: люди его страданий не оценили».

«— Нет, нет, человек лучше, гораздо лучше своей подмоченной репутации. Он только очень слаб и очень несчастен. Ну что “очищение страданием", зачем “очищение страданием”? Дайте бедным людям возможность немного очиститься счастьем, и вы увидите, как они будут хороши. Нет, философия Достоевского, при всей ее беспредельной глубине, покоится на серьезной психологической ошибке. Вдобавок его мысль была довольно безнравственна: если страдание очищает людей, то какой-нибудь Гитлер был благодетелем человечества».

Доказательство того, что это заблуждение Алданов видит и в самой жизни Достоевского, который, много выстрадав, был все так же далек от совершенства. В главах романа «Истоки», где Достоевский появляется как литературный персонаж, он изображен человеком раздражительным, резким в обхождении с женой, не скрывающим своих страданий; его младший ребенок, больной эпилепсией, на пороге смерти. Получается, что Достоевский отстаивал ложную идею, его жизненный опыт противоречит его творческим принципам, что заставляет усомниться в его искренности.

<…> Он видит <…> в Достоевском человека двух плоскостей[191], в жизни которого не было места крайностям, свойственным его героям и их идеологии: «Но какие бескрайности вы можете приписать ему вне романов? В политике он был умеренный консерватор; в “Дневнике писателя” вы, пожалуй, не найдете ни одной политической мысли, которую не мог бы высказать рядовой консервативный публицист. Недаром и печатался Достоевский в “Гражданине”, — князь Мещерский не возражал против его статей, хотя, вероятно, кое-что считал недостаточно консервативным» <«Ульмская ночь» [АЛДАНОВ (VII). С. 247–248]>.

В отличие от Толстого, Достоевский не является «органическим» писателем. Мрачный и исстрадавшийся он не умел любить жизнь, за что она отомстила ему, лишив его романы поэзии: «<…> Толстой врос, как дуб, в свою землю, он писал “органически” потому, что органически жил и, главное, любил то, что описывал, а когда не любил, то и писал карикатуры вроде Наполеона. Без органичности, без радости жизни, без любви и не может быть искусства».

На Достоевском нет Божьей благодати, так как жизнь за нелюбовь к ней мстит писателю лишеньем поэзии. <…> Поэтому лейтмотивом тех глав романа «Истоки», где фигурирует писатель, является исходящее от него чувство неуюта и беспокойства. Неуютности квартиры соответствует и неприятный в общении хозяин, человек несимпатичный, раздражительный, с кем каждый чувствует себя неловко. Все это передано в романе повторением слова «неуютный»: «Впечатление от знакомства у него было не то, чтобы неприятное, а, как он и говорил неуютное. Впрочем, такое же впечатление от Достоевского выносили почти все. “То ли дело наш Иван Сергеевич! Вот, можно сказать, рубаха-парень!” <…> В Тургеневе действительно ничего неуютного не было» <«Истоки» [АЛДАНОВ (XI). Т. 2. С. 59]>.

Прежде чем представить Достоевского, Алданов дает описание его квартиры и, особенно кабинета, куда Анна Григорьевна проводила гостя: «Ему редко случалось видеть столь неуютную, мрачную комнату. <…> Черняков сначала постоял в ожидании хозяина, затем сел рядом с письменным столом, у высоких свечей. “Точно они над гробом горят… Вообще дом, и кабинет такие, как будто здесь было когда-то совершено убийство”. <…> Почему-то в этом кабинете он чувствовал себя смущенным и даже как будто виноватым. “Да, что-то и порядок такой, какой бывает на кладбище”» <«Истоки» [АЛДАНОВ (XI). Т. 1. С. 214–216]>.

Сам Достоевский будто сошел со знаменитой картины Василия Перова <…>. Портрет писателя, созданный в романе, <столь же> удачен. Это не карикатура, а, скорее, пэчворк, пестрая мешанина цитат, взятых из писем Достоевского, «Дневника писателя», воспоминаний жены и современников. Портрет точен и по-своему привлекателен. Верный своему методу, Алданов предоставляет слово писателю, давая ему самому высказаться по поводу идей, которыми он особенно дорожит, или своего отношения к Льву Толстому, чьим романом «Анна Каренина» он восхищался. При этом он не может удержаться от того, чтобы не напомнить об антисемитизме и ксенофобии Достоевского, не повторив, однако, инвектив Страхова, как он это сделал в «Черном бриллианте». <…> Вопреки своей антипатии к Достоевскому, Алданов нарисовал человека больного, измученного, страждущего, и в этом портрете просвечивает понимание, если не сострадание автора к герою [ТАСИС. С. 382–387, 390–392, 394–395].

Осмысление места Достоевского, как и его альтер эго — Л. Толстого, в русской культуре являлось узловым пунктом духовных исканий Алданова на протяжении всего его творческого пути, — см. [ШАДУРСКИЙ]: от первого сочинения «Толстой и Роллан» (1915 г.) до последнего романа «Самоубийство» (1956 г.), увидевшего свет уже после его смерти. При всем своем критическом отношении к «черному бриллианту русской литературы» Алданов никогда не сомневался в гениальности Достоевского-художника, и даже в том случае, когда, подобно героям своих романов, отказывался поставить его рядом с Толстым. Еще Георгий Адамович — один из наиболее значительных русских литературных критиков ХХ в., отмечал, что, несмотря на декларативную антипатию к Достоевскому, неприятие его идеологии и стилистики, Алданов наследует его литературные приемы, так сказать, опосредованно.

Замечательно, однако, что при внутреннем безразличии Алданова к Достоевскому он кое в чем ближе к нему, чем к Толстому, которого считает своим учителем. Как у Достоевского, у него отсутствует природа. Как у Достоевского, его герои часто беседуют на отвлеченные темы и даже могут быть поделены на тех, которые больше говорят, и тех, которые больше действуют. Как у Достоевского, у Алданова — особенно в его ранних произведениях — фабула (именно фабула; не содержание) окрашена в тона загадочно-двоящиеся… Правда, родство не идет глубоко. Устремление, тон, склад, самый ритм алдановской прозы — все это от Достоевского бесконечно далеко. Но в приемах есть сходство [АДАМОВИЧ].

Другой русский эмигрант — знаменитый историк литературы кн. Дмитрий Святополк-Мирский из в главе «Достоевский (после 1849 года)» своего классического труда «История русской литературы.» (1927)[192] дал сжатый, но очень емкий по качеству критический анализ творчества Достоевского в контексте его личности, биографии и идейного пафоса исторической эпохи, на которую пришлась вторая половина жизни писателя. Поэтому нам представляется важным процитировать основные положения этой работы.

Начиная с января 1850 и до марта 1854 года Достоевский находился в Омской каторжной тюрьме. За все это время для чтения у него была только Библия, и он ни минуты не был один. В эти годы он пережил глубокий религиозный кризис: он отверг социальные и прогрессистские идеи своей юности и обратился к религии русского народа, в том смысле, что он не только уверовал в то, во что верует народ, но уверовал потому, что народ верует. С другой стороны, четы ре года каторжных работ подорвали его здоровье, и припадки эпилепсии усилились и участились. Отбыв срок на каторге, Достоевский был зачислен рядовым в пехотный батальон, расквартированный в Семипалатинске, на Иртыш е. Через полтора года (в октябре 1855 г.) ему было возвращено офицерское звание. Теперь он имел право писать и получать письма и возобновить литературную работу. В 1856 г., живя в Кузнецке, он женился на вдове Исаевой. Этот его первый брак не был счастливым. Он оставался в Сибири до 1859 г. За эти пять лет он написал, не считая рассказов, повесть Село Степанчиково, которая появилась в 1859 г, и начал Записки из Мертвого дома. В 1859 г. ему было разрешено вернуться в европейскую часть России. Несколько позже, в том же году, он был наконец амнистирован и приехал в Петербург. Он приехал туда в разгар реформистского движения и немедленно был втянут в журналистский водоворот. Вместе со своим братом Михаилом он стал издавать журнал Время, который начал выходить в январе 1861 г.

<…> позиция, занятая Достоевскими, не совпадала ни с какой партией, их журнал имел успех. Они представляли нечто вроде мистического народничества, которое не хотело осчастливить народ по западному и прогрессистскому образцу, а стремилось усвоить народные идеалы. В лице <Н. Н.> Страхова они обрели ценного союзника. <…> В 1862 г. он впервые поехал за границу, посетил Англию, Францию и Германию и изложил свои впечатления от Запада в Зимних заметках о летних впечатлениях, которые появились в первых номерах Времени за 1863 г. В них он нападал на Запад и осуждал безбожную буржуазную цивилизацию с точки зрения, совпадавшей одновременно с Герценом и со славянофилами. В 1863 г. совершенно неожиданно, как гром с ясного неба, грянуло запрещение журнала Время за статью Страхова по польскому вопросу, которая была буквально не понята цензурой. Недоразумение вскоре разъяснилось, и Достоевским позволили продолжать с января 1864 г. издание журнала под новым названием Эпоха, но запрещение нанесло им неисчислимый финансовый ущерб. <Федор> Достоевский не мог с ним разделаться в течение восьми лет. <…> 1862–1863 — это годы главного <любовного> романа его жизни, романа с Аполлинарией Сусловой[193]. После запрещения журнала Время он вместе с ней путешествовал за границей. Во время этого путешествия он впервые сильно проигрался в рулетку. М-ІІе Суслова <…> была гордая и (пользуясь эпитетом Достоевского) «инфернальная»[194] женщина, с неведомыми глубинами жестокости и порока. Похоже, что она стала для Достоевского важным открытием в области темной стороны жизни. Эпоха начала выходить при самых зловещих предзнаменованиях. <…> Вскоре после ее выхода умерла жена <Федора> Достоевского, и почти вслед за ней Михаил Достоевский. Еще одним ударом для нового журнала стала смерть <Апполона> Григорьева осенью того же года. Достоевский остался один, с семьей брата на руках. Через пятнадцать месяцев героического, лихорадочного труда он сдался и признал, что Эпоху спасти невозможно. Журнал закрылся. Достоевский обанкротился. В этом страшном 1864 г. он написал самое необыкновенное из своих произведений — Записки из подполья. Чтобы покрыть свои огромные долги, он засел за большой роман. В 1865–1866 гг. он написал Преступление и наказание. Он продал право на все свои сочинения за смехотворную сумму в три тысячи рублей (полторы тысячи долларов) издателю Стелловскому. В контракте указывалось, что, кроме всех уже опубликованных сочинений, Достоевский обязуется к ноябрю 1866 г. представить Стелловском у неопубликованный роман. <…> он начал писать Игрока и, чтобы закончить его вовремя, пригласил стенографистку Анну Григорьевну Сниткину. Благодаря ее деятельной помощи Игрок был доставлен издателю вовремя. Через несколько месяцев Достоевский женился на своей стенографистке (февраль 1867). Анна Григорьевна оказалась прекраснейшей женой, и в конце концов благодаря ее преданности и практичности (как и собственной колоссальной работоспособности) Достоевский освободился от долгов и последние десять лет жизни прожил в сравнительном достатке. <…> Очень скоро после женитьбы Достоевскому <с женой> пришлось уехать из России и четы ре года пробыть за границей, чтобы не попасть в лапы кредиторов. Тяготы усугублялись еще тем, что летом 1867 г. он снова пережил пароксизм страсти к игре. Только постепенно, посредством тяжкой и торопливой работы над романами и с помощью Анны Григорьевны ему удалось снова встать на ноги и вернуться в Россию в 1871 г. <…>

По возвращении в Петербург не все трудности были преодолены сразу, но постепенно жить Достоевским стало легче. Публикация Бесов в форме отдельной книги (изданной за собственный счет, 1873) принесла успех. В том же году Достоевский стал редактором еженедельника Гражданин, издаваемого князем В. Мещерским. Это давало ему твердый доход. В 1876 г. он сам стал издавать Дневник писателя, который хорошо расходился. Политические идеи Достоевского теперь больше соответствовали духу времени, и его влияние стало расти. Он был окружен атмосферой сочувствия и понимания. Его популярность апогея за год до смерти, когда появились Братья Карамазовы. Кульминацией была его знаменитая речь на открытии памятника Пушкину в Москве 8 июня 1880 года. Речь эта вызвала восторг, подобного которому не было в истории русской литературы. На следующую зиму он серьезно заболел и в январе 1881 года умер.

Достоевский — очень сложная фигура, как с исторической, так и с психологической точки зрения, и необходимо проводить различие не только между разными периодами его жизни и разными линиями его мировоззрения, но и разными уровнями его личности. Высочайший, или, вернее, глубочайший уровень присутствует только в художественных произведениях последних 17 лет его жизни, начиная с Записок из подполья. Более <…> поверхностный уровень встречается во всех его произведениях, но в первую очередь — в журнальных статьях и в художественных произведениях, написанных до 1864 г.[195]Глубокий, главный Достоевский — одна из самых значительных и зловещ их фигур во всей истории человеческой мысли, одно из самых дерзких и разрушительных явлений в сфере высших духовных поисков. Поверхностный Достоевский — человек своего времени, которого можно сравнивать, и не всегда в его пользу, со многими другими романистами и публицистами эпохи Александра II, среди которых немало соперников, равных ему по уму; этого Достоевского никак не поставишь выше Герцена, Григорьева или Леонтьева. Другой же, главный Достоевский, по глубине, сложности и значению своего духовного опыта во всей русской литературе имеет только двух соперников — Розанова и, конечно, Толстого, который, кажется, и появился на свет для того, чтобы стать контрастом Достоевскому.

Сравнение Толстого с Достоевским много лет было для русских и иностранных критиков любимой темой обсуждения. Много было сказано об аристократизме одного и плебействе другого: о люциферовой гордыне одного и христианском смирении другого; материальности одного и духовности другого. Нужно ли добавлять, что уже с начала 1900-х годов сравнение всегда кончалось в пользу Достоевского? Ведь все «модернистское» движение в России утверждало дух Достоевского в противовес Толстому. Н е говоря уже о разнице социального положения и образования, главная разница между ними в том, что Толстой пуританин, а Достоевский символист. Это означает, что для Достоевского все относительные ценности связаны с абсолютными и приобретают положительное или отрицательное значение в зависимости от того, как они эти абсолютные ценности отражают. Для Толстого абсолютное и относительное — два отдельных мира, и относительное уже есть зло само по себе. Отсюда презрение Толстого к ничего не значащему разнообразию человеческой истории и историческое по сути мышление Достоевского, которое роднит его с высшими представителями русской мысли — Чаадаевым, славянофилам и, Герценом, Григорьевым, Леонтьевым и Соловьевым. Достоевский один из них: его мысль всегда исторична. Даже в самых своих спиритуалистических формах проблемы, которые его занимают, обращены не на вечный, недвижный и неизменный закон, а на драму, которую высшие вселенские силы разыгрывают в человеческой истории. Все исторические и культурные факты для Достоевского осмысленны и имеют определенную, положительную или отрицательную ценность. Отсюда — великая сложность, текучесть, многосторонность его мысли, по сравнению со строго геометрическим, прямолинейным мышлением Толстого. Толстой (несмотря на свою чуткость к мельчайшим мелочам жизни) в своей нравственной философии, как на высоком уровне Исповеди, так и на значительно более низком уровне своих антиалкогольных и вегетарианских брошюр — Евклид моральных величин. Достоевский имеет дело с ускользающими дифференциалами текучих ценностей. Отсюда то, что Страхов так удачно назвал «чистотой» Толстого и что можно назвать безусловной «загрязненностью примесями» Достоевского. Он никогда не имел дела со стабильными единицами, он занимался текучими процессами, которые нередко оказывались процессами распада и гниения.

В социально-историческом плане важно отметить, что, в то время как Толстой был аристократом и <…>, Достоевский был плебеем и демократом до мозга костей. Он принадлежал к той же исторической и общественной формации, что создала Белинского, Некрасова и Григорьева, и отсюда идет, среди прочего, отсутствие всякой грации, всякого изящества, внешнего и внутреннего, характерное для всего его творчества, вместе с отсутствием сдержанности, дисциплины, достоинства и патологическим избытком застенчивости и неловкости. Последние, великие романы Достоевского — идеологические романы.

<…>

Публицистика Достоевского делится на два периода: статьи 1861–1865 гг., написанные для Времени и для Эпохи, и Дневник писателя 1873–1881 гг. В целом его политическая философия может быть определена как демократическое славянофильство или мистическое народничество. В ней есть черты, общие с Григорьевым и славянофилами, но также и с Герценом и народниками. Главная его идея в том, что русское образованное общество спасется, если снова сблизится с народом и примет народные религиозные идеалы, т. е. православие. В целом можно сказать, что в публицистике шестидесятых годов преобладают демократические и народнические элементы, в то время как в семидесятых, под влиянием роста революционного социализма, наблюдается тенденция к господству элементов националистических и консервативных. Но в сущности публицистика Достоевского с начала до конца почти не меняется и остается цельной. Религия его — православие, потому что это религия русского народа, миссия которого — спасти мир утверждением христианской веры. Христианство для него религия не столько чистоты и спасения, сколько милосердия и сострадания. Все это явно связано с идеями Григорьева и его учением о кротости как главном, что Россия должна явить миру. Врагами Достоевского были радикалы-атеисты и социалисты и все безбожные силы западной атеистической цивилизации. Победа христианской России над безбожным Западом была его политическим и историческим кредо. Взятие Константинополя — необходимый пункт его программы, символ, подтверждающий вселенскую миссию русского народа.

Несколько особо и с сильным креном влево стоит пушкинская речь, самая знаменитая и значительная из его публицистических вещей. В ней он восхваляет Пушкина за его «всечеловечность», которая есть дар понимания всех народов и цивилизаций. Это — главная черта русского народа. Объединение человечества — вот задача и миссия России в мире — странное предсказание Третьего Интернационала. В той же речи, в отступление от того, что он писал раньше, превозносится «русский скиталец», под которым подразумеваются революционеры и их предшественники. Он различил в них тоску по религиозной истине, которую только на время затмил соблазн атеистического социализма. Комментируя Цыган он, к тому же, изложил нечто вроде теории мистического анархизма и провозгласил безнравственность насилия и наказания, таким образом неожиданно предвосхитив толстовское учение о непротивлении злу. Пушкинская речь во многом примирила с Достоевским радикалов.

В ней проявилась также и одна из самых привлекательных черт Достоевского-публициста — его способность к безграничному восторгу и восхищению.

<…>

Стиль публицистики Достоевского, разумеется, очень личный, и его ни с кем не спутаешь. Но, как и вся журналистика того времени, он расплывчатый и бесформенный. Недостатки собственно Достоевского-прозаика — нервная пронзительность голоса и неловкость тона, которые проявляются в его романах всякий раз, когда ему приходится говорить от себя.

<…>

Понять Достоевского — значит принять его трагедии как непреодолимые и не стараться увильнуть от них с помощью ухищрений его меньшего «я». Его христианство, в частности, весьма сомнительного свойства. Нельзя забывать о том, что для него оно не было последним решением, что оно не проникало в самые глубины его души, что оно было более или менее поверхностным духовным наслоением, которое опасно отождествлять с истинным христианством[196]. Но все вопросы эти слишком сложные, слишком важные и слишком спорные <…>, довольно будет на них указать[197]. Идеологический характер — Другая черта, отличающая Достоевского от прочих реалистов, — его приверженность к сенсационности и сложной интриге. <…> Романы его, как бы они ни были нагружены идеями и философией, являются, в сущности, захватывающими романами тайн. Он полностью владел техникой такого рода романа. <…> С литературной точки зрения, комбинация идеологического и сенсационного элемента является самой поразительной чертой «зрелой манеры» Достоевского.

По своей заинтересованности актуальными социальными вопросами, по «человеколюбивому» сочувствию страдающему маленькому человеку, а главное, по выбору среды и конкретных реалистических деталей Достоевский принадлежит к реалистической школе. Однако было бы ошибкой рассматривать его романы как изображение русской жизни при Александре II — не только потому, что вообще опасно считать изображением жизни даже реалистические художественные произведения, но потому, что Достоевский, по сути своей, наименее реалистический писатель из всех. Аксаков, Тургенев, Гончаров, Толстой по крайней мере честно старались изобразить Россию такой, какой они ее видели. Достоевский этого не делал. Он занимался духовными сущностями, эманациями своего собственного, бесконечно плодовитого духовного опыта. Он только накидывал на них современное реалистическое одеяние и привязывал их к тогдашним фактам русской действительности. Но Бесы не более правдивое изображение террористов шестидесятых годов, чем гоголевский Плюшкин — правдивое изображение типичного скупца. Это — овеществление авторского «я». Отсюда их латентное «пророческое» и вселенское значение. Они явно находятся в другой плоскости, чем тогдашняя российская действительность. Бесы, хоть это и роман о террористическом заговоре, написаны вовсе не о том, чем жило тогдашнее террористическое движение. <…> Главное в романах Достоевского — характеры, и в этом отношении он верен традиции русского романописания, рассматривающей романиста в первую очередь как создателя характеров. Его характеры исполнены метафизического значения, пропитаны символизмом и одновременно невероятно индивидуальны. В умении наделять индивидуальностью свои создания Достоевский не меньший мастер, чем Толстой. Но природа этой индивидуальности различна: персонаж и Толстого — лица, плоть и кровь, наши знакомые мужчины и женщины, обыкновенные и неповторимые, как в жизни. У Достоевского это души, духи. Даже у его похотливых, чувственных грешников плотское «я» не столько их тело и нервы, сколько духовная эссенция их тела, их плотскости. Плоть — реальная, материальная плоть — отсутствует в мире Достоевского, но зато очень сильно присутствует идея, дух плоти, и вот почему в его мире дух может подвергаться нападкам плоти на своей собственной духовной территории. Эти духовные экстракты плоти принадлежат к самым ужасным, самым поразительным созданиям Достоевского — и никто не создавал ничего, что по своему нечистому величию приблизилось бы к старому Карамазову.

Портретная галерея Достоевского огромна и разнообразна. Невозможно перечислить эти портреты или дать каждому краткую характеристику: слишком они живые, реальны е, сложные, да и слишком их много. Они живут в каждом из великих романов (да и в других тоже) странной, нездоровой, дематериализованной жизнью грозных демонов в человеческом облике или пугающе живых призраков, со своими надрывами (это слово — родня фрейдовскому «комплексу») и ранами, со своей духовной насыщенностью и напряженной индивидуальностью, со своей неловкостью, гордостью (особенно «гордые женщины») и знанием о добре и зле — страдающая, мучающаяся порода, которой никогда не суждено успокоиться.

<…>

Несмотря на то что он был влиятельным публицистом и всегда считался выдающимся писателем (в основном, однако, за Бедных людей и Мертвый дом), Достоевский при жизни не нашел настоящего признания. Это вполне естественно: его мышление было «профетическим» и исторически соответствовало не своему времени, а эпохе, предшествовавшей Революции. Он был первым и величайшим симптомом духовного разложения русской души на высочайших ее уровнях, которое предшествовало окончательному распаду царской России. Литературное его влияние при жизни и в восьмидесятые годы было незначительным и ограничивалось некоторым оживлением темы жалости и сострадания, а также модой на болезненную психологию у второстепенных романистов. В чисто литературном смысле его влияние не было особенно велико и впоследствии. В узком смысле очень немногих писателей можно назвать его литературными наследниками. Но влияние Достоевского в целом, как феномен, невозможно переоценить. Предреволюционное поколение, особенно те, кто родился между 1865 и 1880 гг. (это значит — странное совпадение! — между датами появления его первого и последнего великих романов), были буквально пропитаны его идеями и его мышлением. С тех пор более молодое поколение к нему несколько охладело. Величие его не подвергается сомнению, да и читаю т его не меньше: вероятно, за последние пять лет появилось больше книг и статей о Достоевском, чем в любое предыдущее пятилетие. Но наш организм выработал иммунитет к его ядам — мы их усвоили и исторгли. Самое типическое отношение к Достоевскому наших современников — его принимаю т как захватывающе-интересного автора приключенческих романов. <…> но печалиться об этом не стоит, потому что реальный Достоевский — пища, которую легко усваивает только глубоко больной духовный организм [СВЯТ-МИР. С. 458–464, 467–481].

Нельзя не отметить, что на «вторичность» провиденциальных идей Достоевского, касающихся исторического будущего России, указывал и такой авторитетный ученый-историк и православный мыслитель, как Василий Зеньковский. В своей книге «История русской философии» (1948) он убедительно показывает, что хотя в своих мировоззренческих рассуждения в «Дневнике писателя» Достоевский особенно не на кого не ссылается, «за его мыслью и поисками стоит большая традиция». В качестве идейных предшественников Достоевского историк называет Н. М. Карамзина и особенно Петра Яковлевича Чаадаева:

Если Карамзин способствовал своими работами и особенно «Историей государства российского» выделению России как самостоятельного предмета мысли и ответственности, а также противопоставлению ее Европе и возвеличиванию, то Чаадаев указал искомый выход, конституировав саму традицию. Мировоззрение Карамзина весьма оптимистическое: «род человеческий приближается к совершенству» — пишет он, — ибо «Божество обитает в сердце человека»[198]. «У Карамзина, как историка, — отмечает Зеньковский, — начинает воскресать идея “священного” характера власти, оживает утопическая идеология XVI в., — но уже, конечно, без церковного пафоса. В охранительном патриотизме Карамзина церковное обоснование учения о власти подменяется заботой о славе России, мощи и величия ее. Это обмирщение былой церковной идеи заменяло церковный пафос эстетическим любованием русской жизнью, русской историей. Тут, конечно, прав Пыпин, когда он обвиняет Карамзина в том, что он укрепил национальное самообольщение, содействовал историософскому сентиментализму и, отодвигая в сторону реальные нужды русской жизни, упивался созерцанием русского величия».

<…> Основная богословская идея Чаадаева есть идея Царства Божия, понятого не в отрыве о земной жизни, а в историческом воплощении, как Церковь <…> “Призвание Церкви в веках, писал позже Чаадаев, было дать миру христианскую цивилизацию”, — и эта мысль легла в основу его философии истории»[199]. Рассуждения Чаадаева по поводу мировой истории прошли два этапа. На первом он приходит к мысли о том, что именно в Европе воплотились идеи и замысел христианства, а Россия осталась в стороне, выпала из мирового исторического процесса. Но такой вывод по поводу России не укладывался в голове, противоречил самой идее провиденциальности Творца. Поэтому на втором этапе Чаадаев выходит на идеи, составляющие суть рассматриваемой традиции. А именно, у России есть свое назначение, она вступит в игру позднее, Россия определит историческое развитие Европы и всего мира, главное содержание этого будущего этапа истории будет раскрытие в форме социальной жизни идей подлинного христианства и православия.

<…> В письме Тургеневу (1835 г.) Чаадаев пишет: «Россия, если только она уразумеет свое призвание, должна взять на себя инициативу проведения всех великодушных мыслей, ибо она не имеет привязанностей, страстей, идей и интересов Европы»[200]. «“Провидение создало нас слишком великими, чтобы быть эгоистами, Оно поставило нас вне интересов национальностей и поручило нам интересы человечества”. В последних словах Чаадаев усваивает России высокую миссию “всечеловеческого дела”. Но дальше еще неожиданнее развивается мысль Чаадаева: “Мы призваны обучить Европу множеству вещей, которых ей не понять без этого. Не смейтесь, вы знаете, — это мое глубокое убеждение. Придет день, когда мы станем умственным средоточием Европы, таков будет логический результат нашего долгого одиночества. наша вселенская миссия уже началась”. В своем неоконченном произведении “Апология сумасшедшего” Чаадаев пишет (1837): “мы призваны решить большую часть проблем социального порядка. ответить на важнейшие вопросы, какие занимают человечество” [РОЗИН].

Как уже отмечалось, особую критику вызывают провиденциальные представления Достоевского о России и русских. Если ура-патриоты склонны воззрения писателя на сей счет фетишизировать, то здравомыслящие исследователи, в том числе и националистически настроенные, относятся к ним достаточно критически.

…русская действительность была основой всего творчества Достоевского и только русский народ, по его мнению, мог выполнить великую задачу объединения всего человечества.

<…> В декабрьская номере «Дневника» за 1877 год в статье, посвященной Некрасову, рассматривая вопрос об идейной основе всего творчества последнего, Достоевский заметил, что «поэт не мог найти то, перед чем бы он мог преклониться среди людей его круга. Он отталкивался от них и шел к обиженным и оскорбленным, терпящим и простодушным. В любви к народу он находил незыблемый и святой исход всему, что его мучило. Любовь к народу была как бы исходом его собственной скорби по самом себе». Все сказанное о Некрасове можно считать исповедью Достоевского. Он сам не нашел пред чем бы мог преклониться среди окружавших его людей. Видел моральное разложение дворянства, понимал слабость интеллигенции и, в этих условиях, все свои надежды и упования возлагал на народ, который был для него оздоровляющим началом и в личном плане. Без веры в народ навряд ли смог бы Достоевский сохранить силы для создания своих произведений и выйти невредимым из страшного мира своих «двойников». Самоанализ, стремление вскрыть взаимоотношение между сознательным и подсознательным, огромная глубина изображения внутреннего мира людей, идущих в неизвестное и обреченных на гибель, тяжело действовали на психику Достоевского. Современная писателю критика чутко подметила это. Н. Михайловский в статье: «Жестокий талант» обвинял Достоевского в том, что он сознательно мучил читателей, но Михайловский, не учел, что при этом Достоевский мучился и сам, чувствуя себя больным писателем больного поколения. Выходом из тупика был народ. Только в нем находил Достоевский то, о чем он мечтал: отсутствие дуализма, твердую веру, ясный взгляд на жизнь, смелость, силу и отвагу дерзания.

Что же представлял из себя этот народ? К отличительным чертам характера русского народа Достоевский относит, с одной стороны, развитие государственного начала до деспотизма, с другой — крайнее свободолюбие до анархии и бунта. Русский народ отличается прирожденной религиозностью и, хотя плохо знает евангелие, но он носит Христа в своем сердце: «Христос — есть, может быть, единственная любовь русского народа, и он любит его до страдания». В судьбах настоящих и будущих православного христианства «заключена вся идея народа русского, в его служении Христу и жажде подвига за Христа». По мнению Достоевского, Россия для того лишь и существует, чтобы служить Христу и защищать от неверных мировое православие.

Приведенные замечания бездоказательны и спорны <курсив — мой!>. Представители каждой религии утверждают, что только их религия истинная. Да к тому же, сама мысль о «неверных» расплывчата. Религиозные взгляды Достоевского вызывали ожесточенную критику. К. Леонтьев писал, что утверждение Достоевского о том, что «в русском христианстве есть только одно человеколюбие, один Христов образ, противоречит истинному православию.

Между теоретическими высказываниями Достоевского о народе и практическим показом жизни народа было расхождение. Часто настоящее положение народа изображалось в «Дневнике» в безотрадных красках. Грязь, грубость, эгоизм, унижение слабых, ругательства, бедность, пороки, — все это искажало образ «народа-богоносца». Достоевский объяснял неприглядные явления историческими причинами. В «Дневнике» за 1876 г. в статье «О любви к народу» он пишет, что во время своей исторической жизни народ был «развращаем и мучим». «Кто истинный друг человечества, у кого хоть раз билось сердце по страданиям народа, тот поймет и извинит всю непроходимую наносную грязь, в которую погружен народ наш, и сумеет отыскать в этой грязи брильянты

<…> Ненавистная Достоевскому теория об экономических причинах, изгоняемая им в дверь, влезала в окно. Для того, чтобы русский народ мог освободиться от «тины веков» нужно было изменить существующие условия его жизни: улучшить его положение и дать образование. «Грамотность прежде всего, грамотность и образование усиленные, — вот единственное спасение, единственный передовой шаг» <написано в 1861 г.>. <…> В «Дневнике» за 1876 г. он пишет, что «никогда не мог понять мысли, что лишь одна десятая доля людей должна получить высшее развитие, а остальные девять десятых должны лишь послужить к тому материалом и средством, а сами оставаться во мраке. Я не хочу жить и мыслить иначе как с верой, что все наши 90 миллионов русских (или там сколько их народится) будут все когда-нибудь образованы, очеловечены и счастливы. Я знаю и твердо верую, что всеобщее просвещение никому у нас повредить не может. Верую даже, что царство мысли и света способно водвориться у нас, в нашей России, еще скорее, чем где бы то ни было».

<…> Если даже допустить, что Достоевский многое преувеличивал, приписывал русским те цели и задачи, которые они перед собой не ставили, и те качества, которых они не имели, <…> мы совершенно не думаем утверждать, что Достоевский во всем ошибался. Он увлекался, но в основном был прав. Достоевский твердо верил в будущее России. «Мы, русские — народ молодой; мы только что начинаем жить, хотя и прожили уже тысячу лет, но большому кораблю большое и плавание».

<…> Достоевский начал борьбу за «национальную независимость» русского человека еще в шестидесятые годы. Уже в то время были широко распространены теории об азиатской происхождении русских, о неполноценности славянской расы вообще. Это были не невинные упражнения разных ненавистников славянства и русских, а определенные попытки дискредитации. Все это нашло свое завершение в теории «унтерменшей» и в оправдании необходимости уничтожения миллионов славян <в теоретической программе германских национал-социалистов — М. У.> <…> По мнению Достоевского, русский человек не имел той угловатости и замкнутости, которой отличался западный человек. Русский может понять все, он сочувствует всему человеческому вне различия национальности, крови и почвы. Достоевский <…> не хотел унижения Европы, но резко протестовал против стремления европейцев унизить русских. Величие Достоевского мыслителя в том, что он, несмотря на противоречия, около ста лет тому назад понял, что так жить, как жили нельзя, что нужно перестроить жизнь и отношения между государствами на новых началах. Он выдвинул замечательную идею «единения всечеловеческого» как единственную возможность разрешения мировых противоречий[201]. А русские, по его мнению, должны были выступить поборниками этой идеи. «Величайшее из величайших назначений, уже сознанных русскими в своем будущем, есть назначение общечеловеческое, есть общеслужение человечеству, — не России только, не общеславянству только, но всечеловечеству».

<…> Идея Достоевского о великом всемирном братском единении людей, является ведущей идеей всей его творческой деятельности. Нельзя не признать ее величия, но характеризуя русских, писатель допустил преувеличения. Трудно согласиться с тем, что только русские из всех народов «полны христианской высочайшей мысли, которую не понимает Европа с ее дохлым католицизмом и глупо противоречащим самому себе лютеранством», — и что только русские обладают истинным Христом [ГРИШИН. С. 84–94].

Иное, жестко критическое, видение гения Достоевского предстает в размышлениях современного русско-американского мыслителя-культуролога Бориса Парамонова:

Существует тема об учительстве Достоевского, даже о пророчестве его. Бердяев говорил, что у Достоевского был дар пророчествования. Пример, из наиболее известных, — проникновение его в метафизику русской революции в «Бесах». С этим невозможно, да и не нужно спорить. Это действительно было так: русская революция оказалась не благой и благостной, как надеялись поколения свободолюбивых русских людей, а явила картину бесовского разгула смертоносных исторических стихий. <…> Достоевский перестает ощущаться учителем. Впрочем, ничего странного и парадоксального здесь нет, если подумать. Это значит, что миновали, исполнились времена и сроки. Исчез главный объект критики Достоевского — проект так называемого окончательного устроения, пресловутый хрустальный дворец, оказавшийся колоссальной тюрьмой. Изжит тип мышления, культурная парадигма, порождавшие такие проекты и выливавшиеся в такую практику: априорное социальное конструирование, основанное на односторонне рационалистическом подходе к проблемам человеческого бытия, утопическое представление о том, что, опираясь на чистый разум, человек может построить здание идеального общества. Это была очень древняя, из античных еще времен, от Платона идущая традиция. И вот она кончилась — в двадцатом веке, после двух мировых войн и тоталитаристских опытов. Но при этом оказалось, что Достоевский чуть ли не целиком был в той эпохе <…>. Конечно, не только непосредственно социалистические проекты девятнадцатого века вызывали его критику, но и вся эта чрезвычайно авторитетная и чрезвычайно древняя традиция рационалистического мышления. Социалистические проекты Достоевский критиковал как раз за переоценку ими рациональных потенций человечества, критика его была не только социально-историческая, но и философски-экзистенциальная, Достоевский забирал предельно глубоко для своего времени. Но — еще раз — для своего времени.

<…> Констатация этого общего положения — преходящести дум гениев человечества — ставит и несколько других, менее масштабных вопросов в отношении идейного наследия Достоевского. Вспомним хотя бы, что западным, европейским перспективам развития, в которых он видел неминуемое торжество социализма и «сто миллионов голов», которые принесет ему в жертву европейское человечество, — что этой трагической перспективе он противопоставлял русские возможности, видевшиеся им в светлых тонах христианского братства. Слов нет, Достоевский пророчественно увидел картину будущего тоталитарного человечества, и даже дал в «Бесах» специфически русский вариант этой темы, но он был в то же время уверен, что его страну минует чаша сия. <…> По крайней мере, надеялся. Кто знает, проживи Достоевский еще с десяток лет, и он, может быть, утратил бы этот оптимизм в отношении России, как утратил его соратник Достоевского, Н. Н. Страхов, черным по белому написавший после цареубийства 1 марта 1881 года, что Россию затянуло-таки колесо времени и что надежды на ее особый путь исчезают. А ведь Достоевский был человеком и мыслителем куда крупнейшим Страхова.

Как бы там ни было, Достоевский до этого времени не дожил — умер за месяц до цареубийства. И он остается в истории русской мысли одним из виднейших, если не самым крупным представителем своеобразного славянофильства (в его варианте носившего название почвенничества). Его вклад в так называемую русскую идею колоссален. Русской идеей я здесь называю миф об особом предназначении России и об особом, высшем ее положении в исторических судьбах человечества — русский мессианизм.

Одна из составляющих этого мифа, чрезвычайно льстящая национальному самолюбию, — мысль Достоевского о всечеловечности русских, о мировом их призвании, о способности их развязать и разрешить узел мировых проблем, каким он виделся в то время Достоевскому. Эта тема ярче всего была разработана Достоевским в его знаменитой Пушкинской речи, и речь эту сейчас тяжело читать.

<Марксистский критик В. Ф. Переверзев точно подметил:

«Униженный и оскорбленный, рвущийся унизить и оскорбить, мученик, жаждущий мучить, мучитель, ищущий страдания, оскорбитель и преступник, ищущий оскорбления и наказания, — вот стержневой образ, вокруг которого вращается все творчество Достоевского, образ мещанина, корчащегося под двойным прессом сословного бесправия и капиталистической конкуренции».

Конечно, слова о мещанстве под двойным гнетом, будучи фактически верны и нелишни, не раскрывают Достоевского; тут напрашивается в противопоставление известный аргумент: если Достоевский и был мещанином, страдающим от аристократии и капитализма, то почему не каждый такой мещанин — Достоевский? Но Переверзев очень хорошо — кратко и почти исчерпывающе — объяснил психологию героев Достоевского, да и самого автора. Прочитайте в знаменитом письме Страхова к Толстому, как Достоевский в Швейцарии измывался над официантом, и вы увидите, что гений в этом отношении недалеко ушел от продуктов своей творческой фантазии. Но, и еще раз но, — в том- то и заключался гений Достоевского, что был он не только «мещанином», не только носителем психологии определенного социального слоя — а народным, национальным писателем. Достоевский вскрыл психологию русских как нации. В приведенном описании, как это ни больно признать, мы узнаем не мелкобуржуазные, а национальные русские комплексы. Это комплексы людей, живущих в стране, обреченной на так называемое догоняющее развитие.

<…>

…герой — антигерой — «Записок из подполья» говорит о себе: «Я <…> всех презирал, а вместе с тем как будто их и боялся. Случалось, что я вдруг даже ставил их выше себя. У меня как-то это вдруг тогда делалось: то презираю, то ставлю выше себя». Здесь мы вступаем в тему, представляющую одну из интереснейших особенностей психологии Достоевского. Можно смело сказать, что многие идеологемы Достоевского растут на этом психологическом фундаменте. Эту особенность, это свойство у Достоевского принято называть христианским дионисийством. Мировая фигура, репрезентирующая это явление, — святой Франциск Ассизский. С известной долей вероятности русским аналогом Франциска можно назвать феномен юродства. Но тут важнее не русские, а древнегреческие параллели. Дионисизм, религия Диониса, Дионисово действо — феномен античной духовности, если, конечно, можно это назвать духовностью. Скорее это экстаз, выхождение из себя в некоем коллективном радении и кружении, «священное безумие», охватывающее принимающих участие в действе вакхантов, приобщение к элементарным силам земли. В современных терминах мы бы сказали — культивированный уход в бессознательное, причем не индивидуальное, а коллективное. Участник Дионисова действа теряет свое «я» и в этой утрате усваивает нечто высшее и сильнейшее, сливается с бытийными стихиями, обретая в этом невозможную в индивидуальном существовании мощь и блаженство. Это оргийное, оргиастическое состояние. В христианском опыте — и тут прежде всего следует говорить о Святом Франциске — подобное состояние, считается, не ведет к утрате личности ни самого носителя этих свойств, ни окружающих, здесь сохраняется индивидуализированная любовь, уникальность лика — как человека, так и низших тварей. Персонажем Достоевского, наиболее полно воплотившим эту установку, следует назвать старца Зосиму из «Братьев Карамазовых». Она у него осознана и артикулирована. Только один пример из бесед старца: «Господа, посмотрите кругом на дары Божии: небо ясное, воздух чистый, травка нежная, птички, природа прекрасная и безгрешная, а мы, только мы одни безбожные и глупые и не понимаем, что жизнь есть рай, ибо стоит только нам захотеть, и тотчас же он настанет во всей красоте своей, обнимемся мы и заплачем…» Это «Цветочки» Святого Франциска в русском варианте. У Достоевского эти цветочки назывались клейкими листочками в тех же «Карамазовых». Но приглядимся к оригиналу, к подлиннику — к самому Франциску Ассизскому. Здесь неоценимую помощь окажет Гилберт Кит Честертон. Наша цель: найти в святом Франциске — Достоевского. Вот как описывает и толкует Честертон один эпизод из ранней молодости святого: «…когда он вернулся с позором из похода, его называли трусом. Во всяком случае, после ссоры с отцом его называли вором… над ним подсмеивались. Он остался в дураках. Всякий, кто был молод, кто скакал верхом и грезил битвой, кто воображал себя поэтом и принимал условности дружбы, поймет невыносимую тяжесть этой простой фразы. Обращение святого Франциска, как и обращение святого Павла, началось, когда он упал с лошади. Нет, оно было хуже, чем у Павла, — он упал с боевого коня. Все смеялись над ним. Все знали: виноват он или нет, он оказался в дураках. <…> Он увидел себя крохотным и ничтожным, как муха на большом окне, увидел дурака. И когда он смотрел на слово «дурак», написанное огненными буквами, слово это стало сиять и преображаться. <…> когда Франциск вышел из пещеры откровения, он нес слово «дурак» как перо на шляпе, как плюмаж, как корону. Он согласился быть дураком, он был готов стать еще глупее — стать придворным олухом Царя Небесного». Не ясно ли, что в истории обращения святого Франциска мы встречаемся с концентрированной формой основополагающих переживаний Достоевского? Это опыт унижения, ведущий к некоему экзистенциальному озарению: ненависть, внезапно становящаяся любовью. Во мгновение ока: эти слова, ставшие расхожей поговоркой, — из истории обращения Савла в Павла. С глаз человека спадает некая пелена, и он начинает видеть мир по-новому. Вот ведь во что может обернуться «психоидеология» мещанина, раздавленного двойным прессом старой аристократии и нового капитализма. От этих психологических кульбитов нетрудно уже перейти к идеологии — увидеть, как несомненный шовинизм Достоевского, не знавшего для европейцев других имен, кроме полячишки, французишки и прочие немцы, обращается в проповедь любви к Европе, в очередную «исповедь горячего сердца».

<…>

Не случайно здесь появление этих клейких листочков: идеологическое построение, в данном случае исповедание западйичества у воинствующего русского почвенника Достоевского, фундировано этим психологическим состоянием экстатической влюбленности в мир. Или, как говорил еще герой «Записок из подполья»: кого презираю — того ставлю выше себя. Но презрения уже нет — есть торопящаяся сказаться, какая-то захлебывающаяся любовь. Еще раз Честертон: «Если человек в особом, мистическом смысле находится по ту сторону вещей, он видит, как выходят они из Божьего лона, словно дети из теплого дома, а не просто встречает их, как все мы, на путях мира сего. <…> он воспевает сам переход от небытия к бытию». Теперь понятно, откуда взялись у Достоевского слова о «всемирной отзывчивости» русских: это проекция на исторический фон глубоко индивидуальных психологических особенностей самого писателя. Сугубо личные «комплексы» сублимированы в проповедь любви к миру. Амплификация, расширение индивидуального опыта до масштаба целостного восприятия мира. Всечеловечность русских, о которой говорил Достоевский в своей Пушкинской речи, — это его собственная готовность обнять мир, настолько жестокий, настолько невыносимый, что происходит уже некое мистическое сальто-мортале, и черное становится белым. Достоевский становится тем, что были в Средневековье так называемые жонглеры Богоматери. Став на голову, по-другому видишь мир, пишет Честертон, — уже сам мир представляется висящим на волоске, и вот эта беззащитность мира перекрывает в сознании святого собственные его беды. Происходит проекция вовне, на мир, собственного унижения и беззащитности, и тогда понимаешь, что не себя нужно жалеть и любить, а других, всех. Это и произошло с Достоевским — как за много веков до него с Франциском Ассизским. И тогда прозвучал его гимн любви к Европе: «О, знаете ли вы, господа, как дорога нам, мечтателям-славянофилам, по-вашему ненавистникам Европы, эта страна «святых чудес». Знаете ли вы, как дороги нам эти «чудеса» и как любим и чтим, более чем братски любим и чтим мы великие племена, населяющие ее, и все великое и прекрасное, совершенное ими. Знаете ли вы, до каких слез и сжатия сердца мучают и волнуют нас судьбы этой дорогой и родной нам страны, как пугают нас эти мрачные тучи, все более заволакивающие ее небосклон? Никогда вы, господа, наши европейцы и западники, столь не любили Европу, сколько мы, мечтатели-славянофилы, по-вашему, исконные враги ее. Назначение русского человека есть бесспорно всеевропейское и всемирное. Стать настоящим русским, стать вполне русским, может быть, и значит только стать братом всех людей, всечеловеком. О, все это славянофильство и западничество наше есть одно только великое у нас недоразумение, хотя исторически и необходимое, для настоящего русского Европа и удел всего великого Арийского племени так же дороги, как и сама Россия, как и удел всей родной земли, потому что наш удел и есть всемирный». <…> В этих и многих подобных словах Достоевского ощущается некая форсированность, повышенная экзальтированность, если угодно — истеричность. Это та самая любовь, которую, по слову поэта, «вместить не могут жизни берега». И действительно, он не вмещал: отсюда, есть соблазн думать, эпилепсия Достоевского, болезнь, бывшая у него не органического, а истерического происхождения. Неоднократно описывая эпилептические припадки, Достоевский всякий раз говорил, что самому припадку предшествует мгновение ни с чем не сравнимого блаженства, какого-то внеземного осияния, когда кажется, что вот-вот поймешь последнюю тайну бытия. Это неземное блаженство и срывается в припадок: человеку не дано удержаться на такой высоте.

Интересно сопоставить это с описанием эпилепсии, «падучей» у Томаса Манна в романе «Волшебная гора», в котором соответствующую трактовку этого феномена дает доктор Круковский, представитель венской делегации, как сказал бы Набоков: «…этот психоаналитик, рассуждая о любви как болезнетворной силе, коснулся падучей; пользуясь то поэтическими образами, то беспощадно точной научной терминологией, он принялся доказывать, что эта болезнь, в которой доаналитическое человечество видело и священный, даже пророческий дар, и дьявольскую одержимость, является как бы эквивалентом любви, своего рода мозговым оргазмом…» Определив таким образом происхождение любимых идеологем великого писателя, мы не чувствуем потребности видеть в них связное теоретическое построение. Это только отблеск и тени неких экстраординарных состояний, которые, что называется, не даны в опыте: по крайней мере в повседневном опыте. И вряд ли нужно стремиться к приобретению такого опыта. Истина, открывавшаяся Достоевскому, не обладала имманентными всякой истине качествами всеобщности и необходимости, и вряд ли стоит жалеть об этом [ПАРАМОНОВ (II). С. 225–226, 238–229].

Для контраста в заключение этой главы процитируем другое, не менее парадоксальное по форме высказываний, эссе Иосифа Бродского «О Достоевском»

Наравне с землей, водой, воздухом и огнем, — деньги суть пятая стихия, с которой человеку чаще всего приходится считаться. В этом одна из многих — возможно, даже главная — причина того, что сегодня, через сто лет после смерти Достоевского, произведения его сохраняют свою актуальность. Принимая во внимание вектор экономической эволюции современного мира, т. е. в сторону всеобщего обнищания и унификации жизненного уровня, Достоевского можно рассматривать как явление пророческое. Ибо лучший способ избежать ошибок в прогнозах на будущее — это взглянуть в него сквозь призму бедности и вины. Именно этой оптикой и пользовался Достоевский.

Страстная поклонница писателя Елизавета Штакеншнейдер — петербургская светская дама, в салоне которой в 70-х и 80-х годах прошлого века собирались литераторы, суфражистки, политические деятели, художники и т. п., — писала в 1880 году, т. е. за год до смерти Достоевского, в своем дневнике:

«…но он мещанин. Да, мещанин. Не дворянин, не семинарист, не купец, не человек случайный, вроде художника или ученого, а именно мещанин. И вот этот мещанин — глубочайший мыслитель и гениальный писатель… Теперь он часто бывает в аристократических домах и даже в великокняжеских и, конечно, держит себя везде с достоинством, а все же в нем проглядывает мещанство. Оно проглядывает в некоторых чертах, заметных в интимной беседе, а больше всего в его произведениях… для изображения большого капитала огромной цифрой всегда будет для него шесть тысяч рублей».

Это, конечно, не совсем верно: в камин Настасьи Филипповны в «Идиоте» летит сумма несколько большая, чем 6 тысяч рублей. С другой стороны, в одной из самых надрывных сцен мировой литературы, неизменно оставляющей мучительный след на читательском сознании, капитан Снегирев втаптывает в снег не более двухсот рублей. Суть дела, однако, в том, что пресловутых 6 тысяч рублей (сейчас это примерно 20 тысяч долларов) было достаточно, чтобы прожить примерно год в приличных условиях.

Социальная группа, которую г-жа Штакеншнейдер — продукт социальной стратификации своего времени — именует мещанством, сейчас называется «средним классом», и определяется эта группа не столько сословным происхождением, сколько размером ежегодного дохода. Другими словами, вышеназванная сумма не означает ни безумного богатства, ни вопиющей нищеты, но попросту сносные человеческие условия: т. е. те условия, которые и делают человека — человеком. 6 тысяч рублей суть денежный эквивалент умеренного и нормального существования, и если чтобы понять это, нужно быть мещанином, то ура мещанину.

Ибо устремления большинства человечества сводятся именно к этому — к достижению нормальных человеческих условий. Писатель, которому шесть тысяч представляются огромной суммой, таким образом, функционирует в той же физической и психологической плоскости, что и большинство общества. Иными словами, он описывает жизнь в ее собственных, общедоступных категориях, поскольку, как и любой естественный процесс, человеческое существование тяготеет к умеренности. И наоборот, писатель, принадлежащий к высшему обществу или к социальным низам, неизбежно дает картину, в какой-то мере искаженную, ибо в обоих случаях он рассматривает жизнь под чрезмерно острым углом. Критика общества (что есть как бы синоним жизни) как сверху, так и снизу может составить увлекательное чтение, однако только описание его изнутри способно породить этические требования, с которыми читатель вынужден считаться.

Кроме того, положение писателя, принадлежащего к среднему классу, достаточно шатко, и потому он с повышенным интересом наблюдает за происходящим на уровнях, лежащих ниже. Соответственно, все, что происходит выше, лишено для него — благодаря непосредственной физической близости — ореола таинственности. По крайней мере, чисто численно писатель, принадлежащий к среднему классу, имеет дело с большим разнообразием проблем, что и расширяет его аудиторию. Во всяком случае, это и есть одна из причин широкой популярности Достоевского <…>. Похоже, что сумма в 6 тысяч рублей становится чем-то вроде гарантии великой литературы.

Проблема, однако, в том, что заполучить означенную сумму гораздо труднее, чем «сделать» миллионы или же чем влачить нищенское существование, — по той простой причине, что норма всегда порождает больше претендентов, чем крайность. Приобретение означенной суммы, равно как и ее половины или даже десятой доли, требует от человека гораздо больших душевных усилий, нежели какая-нибудь афера, ведущая к немедленному обогащению, или, с другой стороны, любая форма аскетизма. Более того, чем скромнее желанная сумма, тем больше эмоциональных затрат сопряжено с ее приобретением. С этой точки зрения понятно, почему Достоевский, в творчестве которого лабиринт человеческой психики играет столь существенную роль, считал 6 тысяч рублей колоссальной суммой. Для него она равнозначна колоссальным душевным затратам, колоссальному разнообразию нюансов, колоссальной же литературе. Иными словами, речь идет о деньгах не столько реальных, сколько метафизических.

Все его романы, почти без исключения, имеют дело с людьми в стесненных обстоятельствах. Такой материал уже сам по себе есть залог захватывающего чтения. Однако великим писателем Достоевский стал не из-за неизбежных сюжетных хитросплетений и даже не из-за уникального дара к психологическому анализу и состраданию, но благодаря инструменту или, точнее говоря, физическому составу материала, которым он пользовался, т. е. благодаря русскому языку. Каковой сам по себе — как, впрочем, и всякий иной язык — чрезвычайно сильно напоминает деньги.

Что до хитросплетений, то русский язык, в котором подлежащее часто уютно устраивается в конце предложения, а суть часто кроется не в основном сообщении, а в его придаточном предложении, — как бы для них и создан. Это не аналитический английский с его альтернативным «или/или», — это язык придаточного уступительного, это язык, зиждущийся на «хотя». Любая изложенная на языке этом идея тотчас перерастает в свою противоположность, и нет для русского синтаксиса занятия более увлекательного и соблазнительного, чем передача сомнения и самоуничижения. Многосложный характер словаря (в среднем русское слово состоит из трех-четырех слогов) вскрывает первичную, стихийную природу явлений, отражаемых словом полнее, чем каким бы то ни было убедительным рассуждением, и зачастую писатель, собравшись развить свою мысль, внезапно спотыкается о звучание и с головой погружается в переживание фонетики данного слова — что и уводит его рассуждения в самую непредсказуемую сторону. В творчестве Достоевского явственно ощущается достигающее порой садистической интенсивности напряжение, порожденное непрерывным соприкосновением метафизики темы с метафизикой языка.

Из беспорядочной русской грамматики Достоевский извлек максимум. В его фразах слышен лихорадочный, истерический, неповторимо индивидуальный ритм, и по своему содержанию и стилистике речь его — давящий на психику сплав беллетристики с разговорным языком и бюрократизмами. Конечно, он всегда торопился. Подобно своим героям, он работал, чтобы свести концы с концами, перед ним все время маячили кредиторы и издательские сроки. При этом хочется отметить, что для человека, загнанного сроками, он чрезвычайно часто отклонялся от темы: можно даже утверждать, что его отступления часто продиктованы самим языком, а не требованиями сюжета. Проще говоря: читая Достоевского, понимаешь, что источник потока сознания — вовсе не в сознании, а в слове, которое трансформирует сознание и меняет его русло.

Нет, он не был жертвой языка; однако проявленный им пристрастный интерес к человеческой душе далеко выходит за пределы русского православия, с которым он себя отождествлял: синтаксис в гораздо большей, чем вера, степени определил характер этого пристрастия. Всякое творчество начинается как индивидуальное стремление к самоусовершенствованию и, в идеале, — к святости. Рано или поздно — и скорее раньше, чем позже — пишущий обнаруживает, что его перо достигает гораздо больших результатов, нежели душа. Это открытие часто влечет за собой мучительную душевную раздвоенность, и именно на нем лежит ответственность за демоническую репутацию, которой литература пользуется в некоторых широко расходящихся кругах. В сущности, в каком-то смысле так оно и есть, ибо потери серафимов — это почти всегда находка для смертных. К тому же любая крайность сама по себе всегда скучна, и у хорошего писателя всегда слышится диалог небесных сфер с бездной. Но даже если эта раздвоенность не приводит к физической гибели автора или рукописи (пример чему — 2-й том гоголевских «Мертвых душ»), именно из нее и рождается писатель, видящий свою задачу в сокращении дистанции между пером и душой.

В этом — весь Достоевский; при том, однако, что перо его постоянно вытесняло душу за пределы проповедуемого им православия. Ибо быть писателем неизбежно означает быть протестантом или, по крайней мере, пользоваться протестантской концепцией человека. И в русском православии, и в римском католичестве человека судит Всевышний или Его Церковь. В протестантстве человек сам творит над собой подобие Страшного Суда, и в ходе этого суда он к себе куда более беспощаден, чем Господь или даже церковь, — уже хотя бы потому, что (по его собственному убеждению) он знает себя лучше, чем Бог и церковь. И еще потому, что он не хочет, точнее — не может простить. Поскольку, однако, ни один автор не пишет исключительно в расчете на свой приход, литературные герои и их поступки заслуживают суда беспристрастного и справедливого. Чем тщательнее расследование, тем убедительнее произведение, — а ведь писатель прежде всего стремится именно к правдоподобию. В литературе святость сама по себе не слишком ценится: потому-то старец у Достоевского и смердит.

Конечно же, Достоевский был неутомимым защитником Добра, то бишь Христианства. Но если вдуматься, не было и у Зла адвоката более изощренного. У классицизма он научился чрезвычайно важному принципу: прежде чем изложить свои доводы, как сильно ни ощущаешь ты свою правоту и даже праведность, следует сначала перечислить все аргументы противной стороны. Дело даже не в том, что в процессе перечисления опровергаемых доводов можно склониться на противоположную сторону: просто такое перечисление само по себе процесс весьма увлекательный. В конце концов, можно и остаться при своих убеждениях; однако, осветив все доводы в пользу Зла, постулаты истинной Веры произносишь уже скорее с ностальгией, чем с рвением. Что, впрочем, тоже повышает степень достоверности.

Но не одной только достоверности ради герои Достоевского с почти кальвинистским упорством обнажают перед читателем душу. Что-то еще заставляет Достоевского выворачивать их жизнь наизнанку и разглядывать все складки и морщинки их душевной подноготной. И это не стремление к Истине. Ибо результаты его инквизиции выявляют нечто большее, нечто превосходящее саму Истину: они обнажают первичную ткань жизни, и ткань эта неприглядна. Толкает его на это сила, имя которой — всеядная прожорливость языка, которому в один прекрасный день становится мало Бога, человека, действительности, вины, смерти, бесконечности и Спасения, и тогда он набрасывается на себя[202].

К портрету ДостоевскогоВ нем Совесть сделалась пророком и поэтом,

И Карамазовы и бесы жили в нем,

Но что для нас теперь сияет мягким светом,

То было для него мучительным огнем.

Иннокентий Анненский

Глава III. Российские евреи в эпоху правления Императоров Николая I и Александра II

Соломона царствует в душе. Народы о сем восхищаются во глубине сердец своих, и взывают подобно как древле пред Иосифом: се юн в цветущих летах, но отец в научении! Под его токмо Скипетром живущие народы чают, что никогда не произыдет между ними крамола от нетерпимости и разнообразия вер.

Лейба Невахович[203]

Красота Иосифа блистает в чертах образа Его, а разум

Спасемся мы в годину наваждений,

Спасут нас крест, святыня, вера, трон!

У нас в душе сложился сей закон,

Как знаменье побед и избавлений!

Мы веры нашей, спроста, не теряли

(Как был какой-то западный народ);

Мы верою из мертвых воскресали,

И верою живет славянский род.

Мы веруем, что бог над нами может,

Что Русь жива и умереть не может!

Федор Достоевский[204]

Говоря об отношении Достоевского к евреям, нужно помнить то время, в которое он жил и рассматривать всё с исторической точки зрения.

Гришин Д. В.[205]

Наш подход к теме «Достоевский и евреи» базируется на том, что она может быть понята и раскрыта лишь в историческом контексте той эпохи, в которой он жил, мыслил и творил. Духовное становление личности Федора Достоевского проходило в годы царствования Николая I, когда «еврейский вопрос», хотя отчасти и был, так сказать, «головной болью» правительства, не состоял ни в какой форме на публичной общественно-политической повестки дня. Сама же причина возникновения этого вопроса — еврейский народ, являл собою сравнительно новое приобретение для многонациональной Российской империи.

В 1772 году Россия впервые получила в результате первого раздела Речи Посполитой значительное еврейское население (по оценкам исследователей, около 50 тыс. человек). В результате второго и третьего разделов, а затем образования Царства Польского в составе Российской империи Россия стала страной с самым большим в мире еврейским населением. <…> Русское правительство унаследовало от Польши взгляд на евреев как на отдельную группу населения, отличную от христианского большинства и обладающую своим общинным самоуправлением. Однако (под влиянием западных концепций) оно не замедлило предпринять попытки изменить статус евреев и интегрировать их в существующие в России сословия, предписав записаться в купцы или мещане и жить только в городах [КЛИЕР (I). С. 105–106].

Опираясь на существовавшую традицию, государство со времен Екатерины II считало, что «евреи, по самому существу своей религии, суть противники христианства и притом противники опасные для господствующей церкви ввиду предполагаемого в них прозелитизма». В то же время самый известный текст, написанный русским чиновником о евреях, — «Мнение…» Гавриила Романовича Державина (1800) [ДЕРЖАВИН] опирается в оценке евреев на интерпретацию «самого Священного писания» <…>. «С одной стороны называется избранным от Бога, с другой — родом неблагодарным, строптивым, неверным и развращенным», — говорит о еврейском народе Державин. Библейская история доказывает, по его мнению, склонность евреев к мятежам и смутам. Религиозное образование евреев (здесь Державин переходит от древности к реалиям современной ему еврейской жизни, добытым эмпирическим путем), извращая с помощью толкования Талмуда «начальные основания их чистого богослужения и нравственности», поощряет простой народ «к одним пустым обрядам и к ненависти к другим народам». «В помрачении своем» евреи ожидают Мессию, который возродит храм Соломона и их древнее могущество. Среди мер, предлагаемых Державиным по отношению к евреям, с тем чтобы уменьшить их потенциальный «вред», упоминается строжайший запрет обращать в свою веру христиан, а также поддерживать сношения с Палестиной.

<…>

Культурное определение евреев было тесно связано как с религиозным и социально-экономическим определениями, так и с тем антропологическим и культурным изумлением, которое евреи вызывали у русских администраторов. По словам могилевского губернатора Михаила Васильевича Каховского (1773 год), «евреи — народ хотя и трезвый, но ленивый, обманчивый, сонливый, суеверный, к нечистоте приобвыклый, в домостроительстве неискусный». Г. Р. Державин пытается дать более пространную и взвешенную оценку положительных и отрицательных качеств евреев:

«Жиды умны, проницательны, догадливы, проворны, учтивы, услужливы, трезвы, воздержаны, не сластолюбивы, и прочее; но, с другой стороны, неопрятны, вонючи, праздны, ленивы, хитры, любостяжательны, пронырливы, коварны, злы и тому подобное».

В этом описании Державина несомненные способности и достоинства евреев потенциально опасны для окружающего христианского населения.

<…>

<Таким образом,> уже в конце XVIII — начале XIX века <т. е. к моменту появления на свет Федора Достоевского — М. У.> евреи были определены как особая, не подчиняющаяся общим нормам и правилам поведения и в конечном итоге «вредная» группа населения. «Еврейский фанатизм» и «еврейская эксплуатация» прочно вошли в бюрократический лексикон. Принятое в 1804 году «Положение о евреях» определяло двоякую задачу властей по отношению к ним: «исправить» самих евреев (в частности, превратив их в землепашцев) и оградить их соседей от последствий еврейского «паразитического» образа жизни.

<…>

Культурная инаковость евреев была законодательно отмечена властями печатью отсталости и варварства. Об этом, в частности, свидетельствует закрепление за ними статуса инородцев в 1835 году (во втором «Положении о евреях»). Евреи были единственной проживавшей на Западе империи этнической группой, получившей такой статус. На первый взгляд, общим с другими инородцами («восточными», в основном кочевыми) у евреев было только то, что они исповедовали нехристианскую религию. В то же время с юридической точки зрения статус инородца определялся скорее не религиозными или этническими отличиями от «коренных жителей», а различиями в укладе жизни (при понимании, что инородцы находятся на более низкой ступени развития) [ГОЛЬДИН (II). С. 342–347].

В годы царствований Николая I «еврейский вопрос» под неусыпным контролем правительства. Как полагают ученые историки — см., например, [ЭНГЕЛЬ]:

Поскольку Николай I в принципе стремился к построению в России цивилизованного правовому государству, его деятельность отличалась обилием законотворчества. И еврейский вопрос не стал здесь исключением. На эту тему при Николае Павловиче было принято порядка 600 законодательных актов. Причем в значительной степени в выработке этих актов принимал участие сам император!

В итоге российское законодательство пополнилось вопиющими образцами законодательного ограничения прав еврейского населения по самым различным вопросам жизнедеятельности. Например, в 1834 г. был издан специальный указ, запрещавший допускать евреев к подрядным работам в обеих столицах.

В 1835 г. эти законы были систематизированы в очередное «Положение о евреях», в основе которого, хотя и лежало половинчатое Положение 1804 г., но которое еще более жестко ограничило права евреев в России. Так, например, еврейским купцам законодательно было запрещено пользоваться правом повсеместной торговли, хотя 1/3 членов государственного совета высказалась «за». Евреям предписывался определенный, выше 12–13 лет, возраст для вступления в брак и пр.

Однако особое место император уделял вопросам воинской службы.

Рекрутчину император рассматривал как действенный способ, во-первых, заставить евреев послужить России в прямом смысле этого слова, а во-вторых, как способ оторвать их от иудаизма и обратить в православие.

Свой самый страшный для евреев указ Николай I подписал 26 авг. 1827 г. — о введении для евреев воинской повинности. По этому указу принимались к призыву еврейские дети в возрасте от 12 лет, которых до 18 лет отправляли в специальные батальоны кантонистов. До этого евреи, как прочие купцы и мещане, выплачивали рекрутский налог.

Институт кантонистов существовал в России с 1805 г. Однако, при императоре Александре I туда направляли солдатских сыновей, числившихся за военным ведомством, детей польских повстанцев, раскольников, цыган и прочих бродяг. Однако, поскольку раньше евреи не подлежали призыву на военную службу, институт кантонистов их не коснулся. Но с 1827 г. все изменилось. Более того, Николай I настоял на том, что еврейские общины должны были поставлять в российскую армию рекрутов в три, а потом и в пять раз больше (в процентном отношении к общине), чем христиане.

Квота призыва для еврейских общин составляла 10 рекрутов с 1 тыс. мужчин ежегодно, а для христиан — 7 с 1 тыс. через год.

Годы пребывания в кантонистах евреям не засчитывались в срок военной службы (25 лет). От еврейских общин, кроме того, требовали расплачиваться “штрафным” числом рекрутов за податные недоимки, за членовредительство и побег призывника (по два за каждого), причем разрешено было пополнять требуемое количество призывников малолетними. Эти обязанности возлагались на еврейские кагалы, т. е. органы самоуправления, которые с этого момента стали обладать не только судебными и фискальными, но еще и полицейскими функциями.

В общинах, естественно, процветала практика, когда богатые евреи откупались от призыва, и основное бремя рекрутчины пало на беднейшие слои.

Официально от призыва освобождались семьи раввинов, купцов и старшин кагала на время их каденции, а также еврейские сельскохозяйственные колонисты, которых с каждым годом становилось в результате все больше. Очень часто план по призыву в еврейских общинах выполнялся за счет малолетних. В основном сдавали детей-сирот, детей вдов (порой в обход закона — единственных сыновей), бедняков, а также детей 7–8 лет, которых по ложной присяге 12 свидетелей записывали в 12-летние.

Вскоре власти разрешили семьям заменять своего рекрута единоверцем-«добровольцем» из того же уезда, а с 1853 г. — евреями из других общин, не имевшими местных свидетельств и паспортов.

<…> Справедливости ради нужно сказать, что не все еврейские дети, попадавшие в кантонистские батальоны, оказывались в школах кантонистов, где учащиеся в основном и проходили круги ада. Однако среди евреев это число достигало 70–80 %. В целом евреи составляли 10–13 % всех кантонистов. Немногих не попавших в школы кантонистов определяли в села на постой, либо в ученики к ремесленникам, где они находились до 18 лет, когда их призывали на службу.

Попавших же в школы ждали очень тяжелые испытания не только в физическом, но и в моральном плане.

Военной службе евреев, как уже говорилось, власти придавали значение и как воспитательной мере, направленной на искоренение в их среде фанатизма, т. е. на обращение их в христианство. Именно поэтому еврейских детей направляли в особенно суровые по режиму школы, находящиеся, как правило, за тысячи верст от “черты оседлости”, а отданных на постой в села поручали особенно рьяным в смысле отправления православных религиозных культов, хозяевам.

В обязанности и этих хозяев, и унтер-офицеров — воспитателей в кантонистских школах входило обращение евреев в христианство. Начальников ждала награда за каждого новообращенного, и часто моральное и физическое воздействие офицеров, дядек-унтеров и конвоиров сводило около половины партии еще на пути к месту квартирования батальона в могилу.

В школе кантонистам запрещалось переписываться с родителями, говорить на родном языке, молиться, у них отбирали и сжигали молитвенники и другие предметы религиозного культа (тфиллин, цицит). Наряду с военной муштрой, обучением грамоте и счету, основным предметом был «закон Божий».

В 1843 г. правительство усилило меры по обращению кантонистов в христианство. В частности, крещеный еврей, профессор петербургской духовной академии В. Левисон составил для этой цели специальный «Катехизис» — руководство для наставления в вопросах веры. Противившихся крещению лишали еды, сна, пороли, окунали в воду до обмороков, выставляли раздетыми на мороз и т. п. В этих ситуациях часты были случаи самоубийства еврейских детей. При этом еврей, отказавшийся креститься и выдержавший все муки школы кантонистов имел немного шансов продвинуться по службе. Очередное воинское звание, начиная с унтер-офицерского евреям присваивались только за особую доблесть и с высочайшего разрешения Его Императорского Величества.

<…> При крещении детям меняли имена и давали фамилии по имени крестного отца, а имевшим ярко выраженную еврейскую внешность — фамилии, образованные от еврейских корней (Руфкин, Гершкин). Многие крещеные кантонисты продолжали втайне исповедовать иудаизм, а некоторые возвращались к нему после завершения 25-летней службы.

Выкрестов лучше одевали, кормили, освобождали от муштры. Со временем военное начальство сообразило, что трудно ожидать большого героизма от рядовых, которые знают лишь притеснения. В 1832 г. Николай I разрешил производить евреев в унтер-офицеры, но лишь «за отличия в сражениях против неприятеля». Еще через 4 года было разрешено награждать евреев за боевые подвиги военными орденами, а в 1837 г. комитет министров предложил дать право жительства в Николаеве и Севастополе престарелым родителям евреев-матросов, отбывающих там службу. Однако и тут государь наложил резолюцию: «Дозволять одним вдовым матерям». Солдатам — евреям было разрешено вступать в брак, но с условием, чтобы их дети зачислялись в кантонисты.

<…> В середине 40-х гг. императором было дано очередное поручение тщательно проанализировать все стороны жизни евреев в России с тем, чтобы прийти к однозначному выводу о способах эффективной интеграции евреев в российское гражданское общество. Результатом этих исследований стал секретный законодательный акт — «Положение о евреях 1844 года».

Главной проблемой во взаимоотношениях евреев и остального населения империи провозглашалось «отчуждение евреев от общего гражданского устройства и от полезного труда». Это «отчуждение» выражалось, по мнению российской власти, в целом ряде проявлений, включающих в себя как внешневидовые и образовательные факторы, так и элементы социального характера, относящиеся к особого рода организации повседневной жизни еврейских общин. Правительством был разработан комплекс законодательных мероприятий по искоренению еврейской «обособленности», носивших насильственно- репрессивный характер.

Причины отчуждения евреев от российского гражданского общества, согласно Положения 1844 г., и меры правового характера, направленные, на преодоление этого отчуждения.

Широкая программа создания еврейских светских «казенных школ», разработанная под патронажем министра народного просвещения графа Уварова в целом провалилась. Даже эмансипированная часть еврейства, в самом начале ее поддержавшая, в конечном итоге от нее отвернулась, поскольку стало ясно, что правительство стремится таким образом искоренить иудаизм. Политика «окрестьянивания» евреев тоже успеха не имела, хотя в юго-западных губерниях и возник ряд успешно действующих еврейских земледельческих колоний — см. одноименную статью в [ЭСБЭ]. В общем и целом:

<…> В годы правления Николая I евреи не принимали участия в русском общественном движении. Еврейское население черты оседлости жило замкнутой жизнью, стараясь оградить себя от внешнего влияния, а образованные евреи с университетскими дипломами насчитывались тогда единицами. Их контакты с русской интеллигенцией были редкими, их интересы не совпадали с интересами русского общества, они не разбирались в оппозиционных настроениях того времени [КАНДЕЛЬ].

Чтобы понять, на каком фундаменте строилось отношение Достоевского к евреям и «еврейскому вопросу», надо прояснить: «Каким представлялся образ “еврея” в русском общественном сознании начала XIX века?». Этот вопрос подробно рассмотрен в книге Генриетты Мондри «Типовые фигуры: конструирование образа еврея в русской культуре» [MONDRY], где, в частности, говорится и о русской ментальности[206], сохраняющей устойчивые представления о евреях и еврействе в национальном фольклоре. Мы же лишь коснемся его в части представления евреев в искусстве и литературе, поскольку, как писал в очерке «Русская ласка» В.(З.) Жаботинский,

философию народа, его настоящую коренную, философию выражают не философы и публицисты, а художники [ЖАБОТ].

Согласно сравнительно-историческому анализу, проведенному в работе [ГОЛЬДИН (I)], приоритет ознакомлении просвещенного русского сообщества с тем, что являют собой «евреи», принадлежит художникам и литератора польского происхождения, обретавшимся в Петербурге с начала 1800-х гг. Речь идет об Александре Орловском (1777–1832), переехавшем в 1802 г. из Варшавы в Петербург и выпускнике Императорской Академии художеств Рудольфа Жуковского (1814–1886), являвшихся модными русскими художником, рисовальщиками и графиками.

<Именно> выходцы из Польши <…> играют в русском культурном контексте роль «экспертов», знатоков «еврейского вопроса», <и> вводят его в культурный обиход России. <…> существующее в польском контексте отношение к «еврею» играет для русского понимания «еврея» важную роль и во многом формирует его.

<…>

Орловский сделал в 1798 г. зарисовку «Резня Праги», на которой изображены русские солдаты, штыками приканчивающие в 1794 г., во время штурма восставшей Варшавы, евреев варшавского пригорода Праги. Евреи на этом рисунке хорошо узнаваемы по длинным бородам и традиционным одеяниям, и абсолютно понятно, что симпатии художника на стороне беззащитных жертв — евреев. Считается, что именно Орловский перенес в Россию польскую традицию изображения евреев — в частности, в жанровых сценах.

<…> Жуковский был автором известной литографии «Домашняя жизнь белорусских евреев» (1840-е гг.), заявлявшейся как часть серии «Еврейские народные сцены»30. Жанровая сценка, иллюстрирующая хорошо известный еврейский анекдот о козе, которую раввин советует вывести из дома, дает зрителю возможность понять, насколько велика осведомленность автора в «домашней жизни евреев» <…>.

<…>

Творчество выдающихся русских литераторов польского происхождения Фаддея Булгарина (1789–1859) и Осипа Сенковского (1800–1858) дает нам возможность проследить, как польский культурный контекст помогает создать русский текстуальный дискурс о «еврее». И Булгарин, и Сенковский стояли у истоков русской культурной юдофобии, вводя в свои тексты полный антисемитских стереотипов образ «еврея».

<…>

<В> русской традиции изображения евреев как «типов», отметим особую важность визуальной «каталогизации» огромной империи, отличающейся невероятным разнообразием природного и этнографического материала, который должен был быть осмыслен как визуально, так и текстуально. Как и в польском контексте, в русском визуальном дискурсе изображение евреев как части «визуальных каталогов» представляло собой достаточно распространенное явление. <…> Взгляд художника (и зрителя), очевидно, должен быть нейтральным, как всегда бывает при изображении «типов», но это отнюдь не означает сочувствия изображаемым им людям. Если мы сравним такой нейтральный взгляд с каноническим примером русского текстуального дискурса — «Мнением» Г. Р. Державина (1800), мы обнаружим много общего в нейтральной, но отнюдь не доброжелательной «каталогизации» качеств и черт «еврея»: «Жиды умны, проницательны, догадливы, проворны, учтивы, услужливы, трезвы, воздержанны, не сластолюбивы, и прочее; но, с другой стороны, неопрятны, вонючи, праздны, ленивы, хитры, любостяжательны, пронырливы, коварны, злы», — и т. п.

Так же, как и авторы «визуальных каталогов», Державин стремится через рациональное описание включить евреев в понятную ему картину мира, «овладеть» ими как частью реальности. И так же, как и визуальные «каталогизаторы», он подменяет живых людей и сложную реальность носящими еврейское платье условными и усредненными фигурами — несомненно, остающимися для автора (и для читателя — зрителя) чужаками.

<Первая половина XIX в. — это эпоха романтизма>. Как культурный тип, еврей прежде всего является для романтизма персонажем экзотическим и странным. Его внешний вид должен поражать русского зрителя и читателя (мужчины носят высокие шапки и непонятного назначения пейсы, которые они «раздвигают» и «напускают на лицо», видимо, желая скрыть свои мысли, женщины «ходят в чалмах»). Этой внешней экзотичности, отображающей культурную чуждость «еврея» на литографии Жуковского, полностью соответствует роль евреев в художественных текстах Ф. В. Булгарина — например, в романе «Мазепа» мы встречаем «всезнающих жидов, всесветных лазутчиков». Далее Булгарин (напомним, «эксперт» по евреям для русской публики своей эпохи) продолжает: «Жиды толпами показались среди народа, как гадины, выползающие из нор при появлении солнца».

<…> на литографии художника Л. А. Белоусова (1806–1854) «Еврейская корчма» (1840-е гг.) мы видим жанровую сценку, представляющую общеизвестную сферу экономической деятельности евреев. Сцена изображает евреев и местных крестьян, пьющих и едящих за единственным столом корчмы. Хозяин наблюдает за ними, стоя за уставленной бутылками стойкой. Картина Белоусова (подчеркнуто «нейтральная», как и требует жанр отображения «типов») сама по себе не вызывает отрицательных эмоций, но если мы сравним ее с популярным романом эпохи — «Мазепой» Ф. В. Булгарина (1833–1834), то обнаружим совсем иные коннотации, связанные с той же сценой: «Жилище каждого жида есть шинок и заезжий дом. Для жида, как известно, нет ничего заветного. Он все готов продать из барышей <…> Крепкие же напитки жид имеет в доме всегда, как заряды в крепости. Вино омрачает разум, следовательно, оно есть самое надежное оружие в руках плута, живущего на счет других»[207].

<…> «Криминально-демоническая роль», выполняемая в русской литературе эпохи романтизма евреем — святотатцем, заговорщиком, предателем, отравителем, контрабандистом и шпионом, — модифицируется во второй половине XIX в., но «восточность» еврея остается неизменным признаком его имманентной чуждости.

Итак, в общем и целом, еврей в русской литературе и искусстве XIX в. изображается как некий чуждый элемент, который пытается завоевать влияние и причинить вред русскому человеку, или как угроза обществу. Александр Пушкин, например, в «Истории села Горюхина», конец «баснословных времен» народной счастливой жизни символически связал с евреем, который привез в село погибель:

въехала в село плетеная крытая бричка, заложенная парою кляч едва живых; на козлах сидел оборванный жид — а из брички высунулась голова в картузе и казалось с любопытством смотрела на веселящийся народ. Жители встретили повозку смехом и грубыми насмешками. (NB. Свернув трубкою воскраия одежд, безумцы глумились над еврейским возницею и восклицали смехотворно: «Жид, жид, ешь свиное ухо!..» Летопись Горюхинского Дьячка) [ПУШКИН. Т. 5. С. 132].

По прошествии добрых ста пятидесяти лет Абрам Терц — единственный в истории отечественной литературы русский писатель (Андрей Синявский), взявший себе еврейские имя и фамилию в качестве псевдонима, в статье «Литературный процесс в России» (1974) писал:

Еврей в народном понимании — это бес. Это — черт, проникший нелегальным путем в праведное тело России и сделавший все не так, как надо. Еврей — объективированный первородный грех России, от которого она все время хочет и не может очиститься… Это, если угодно, метафизика русской души, которая пытается <…> вернуться в первоначальное, русское состояние. А все не получается — все какой-то «жид» мешает и путает все карты. «Жид» — он где-то между нами, позади нас и, случается, иногда — внутри нас самих. «Жид» — посреди зудит, он ввинчивается повсюду и все портит. «Не жидись!» — это сказано с сердцем, с сознанием, что русский человек не должен, не может быть плохим. «Жиды одолели!» — как вши, как тараканы. Как бы от них избавиться! Жида надо вылавливать, распознавать. Жид — это скрытый раздражитель мирной российской жизни, которая, не будь жидов, пошла бы по маслу <…>. И мы были бы в раю, когда б не эти бесы[208].

С другой стороны, русские многие либералы, стыдящиеся своего архетипического юдофобства, очень часто

«идеализировали "евреев” настолько же, насколько их политические враги демонизировали» [LIVAK. Р. 223]. Результатом была дискурсивная фигура «еврея», четко делившая позиции противоборствующих идеологических лагерей, но имевшая мало общего с реальными людьми, жившими в России [ГОЛЬДИН (I). С. 349–352, 356–360, 381].

Отметим, что в русском фольклоре, столь богатом пословицами и поговорками, можно найти немало сугубо юдофобских высказываний о евреях.

Устное народное творчество — уникальная энциклопедия, в ней сосредоточено знание этноса об окружающем мире, знание, которое накапливалось на протяжении веков. Его достоверность находится в сложном соотношении менталитета конкретного народа и времени; за рамками этих координат достоверность может подвергаться сомнению, а порой и вовсе нивелироваться.

Согласно современным научным исследованиям в них: изображается преимущественно отрицательный опыт контактов русского народа с евреями. Евреи в обозначенных жанрах именуются жидами. Представление, свойственное традиционной культуре, о родстве евреев и нечистой силы нашло отражение и в пословицах («Черти и жиды — дети сатаны», «С жидом знаться — с чертом связаться», «Жид, как бес: никогда не показывается» <…>). Родство с нечистой силой может быть представлено и в переносной форме: «Не ищи жида — сам придет» (то же самое русский народ говорит и о нечистой силе). Сотрудничество с евреями радует не Бога, а его антагонистов («Служба жиду на радость бесам»). Даже само появление еврея в доме воспринимается негативно («Жид в хату, ангелы из хаты»).

Немногочисленны и паремии, характеризующие телесные состояния или связанные с ними явления. Отличие евреев от русских заключается в сильном запахе («От него цыбулькой, чесноком пахнет», т. е. он из жидов). Упоминается и кулинарное ограничение евреев, вызывающее насмешку («Жид свиное ухо съел»). Чертой евреев, по которой их отличают от других, считается их манера писать («Он, — т. е. жид, от стены пишет»). Весьма популярным оказалось изображение в пословицах и поговорках черт еврейского характера, причем все сплошь отрицательные. Так, им приписывается способность лгать, ложь — буквально их пища («Жид с обмана сыт», «Жиду верить, что воду ситом мерить», «Жид правды боится, как заяц бубна»). Выражение жидовская душа означает лживого человека. С этой же позиции оценивается и принятие евреями православной веры: оно, по мнению русского народа, искреннее («Жид крещеный, что вор прощеный», «Чтобы выгоды добиться, жид всегда готов креститься»). Если изменяется материальное состояние еврея, то оно влияет и на его модель поведения («Льстив жид в бедности, нахален в равности, изверг при властности»).

Ярко выраженной изображается способность евреев посягать на чужое, отбирать последнее («Жид не волк — в пустой сарай не заберется», «Пока при капитале — у жида ты в похвале; как он тебя обобрал, так тебя же из дому погнал», «Где жид проскачет, там мужик плачет», «Около жидов богатых все мужики в заплатах»). Жадность евреев вошла в пословицу («В жида как в дырявый мешок, никогда полностью не насыпешь»). Действие евреев, изначально кажущееся заслуживающим одобрения, на самом деле может привести к беде («Жид водкой угостит, а потом и споит»). Любви евреев должно остерегаться («Любовь жида хуже петли»). Торговля изображена настоящим призванием евреев («Жид на ярмарке — что поп на крестинах»). Даже такая черта как предприимчивость оценена в пословице отрицательно («Жид в деле, как пиявка в теле»). Еще одна черта характера евреев — их продажность («Любят в плен жиды сдаваться, чтоб врагу потом продаться», эта пословица являет разницу характеров с русскими в поговорках «Русские не сдаются», «И один в поле воин»). Пострадавший еврей чаще оказывается справедливо наказанным («Жид скажет, что бит, а за что — не скажет»), но и здесь подчеркнута склонность евреев ко лжи. Не обойден вниманием и изображаемый евреями пессимистический жизненный настрой («Жид, как свинья: ничего не болит, а все стонет»). Кроме того, евреям приписывается злость, их невозможно переделать («Нет рыбы без кости, а жида без злости», «Легче козла живого сожрать, чем жида переделать»).

В пословицах представлена выработанная веками модель поведения русского народа с евреями («Жидовского добра в дом не бери и жиду правды не говори», «Бойся жида пуще огня: вода огонь потушит, а жид тебя задушит», «Дай жиду потачку, всю жизнь будешь таскать для него тачку»). Даже проживание еврея в населенном пункте потенциально опасно («Где хата жида, там всей деревне беда»). Поэтому пословица советует держаться подальше от представителей этого народа («Хочешь жить — гони жида, а не то будет беда!», «Чтоб не прогневался Бог, не пускай жида на порог»), отстаивать собственные интересы («Кто жиду волю дает, тот сам себя предает»). Пословица советует не работать на евреев («Кто служит жиду — не минует беду»). Весьма опасны евреи в большом количестве («Жид, что крыса — силен стаей»). Среди евреев были и лекари, чьими услугами пользовались русские, но народная мудрость советует держаться подальше и от лекарей («У жида лечиться — смерти покориться») [КРАЮШКИНА. С. 79–81].

В исторической литературе существует мнение, что:

Утверждение слова еврей как нормы в официальной терминологии отражает важность религиозного компонента. Религиозная принадлежность — исповедание иудаизма — являлась для властей базовым и главным отличием и определением евреев, при этом евреи сначала рассматривались как единая группа нехристиан <…> [КРАЮШКИНА. С. 79–81].

Поначалу для обозначения своих новых подданных российские власти используют, как равнозначные, этнонимы жид и еврей, однако в 1787 г. Екатерина II, милостиво снизойдя к просьбе евреев (sic!)[209], предписала использовать в официальных бумагах Российской империи только слово «еврей», придав ему, таким образом, нормативный характер.

Последнее обстоятельство представляется очень важным, поскольку к середине XIX в. использование определений «жид» и «еврей» на бытовом и литературно-публицистическом уровне остановится «знаковым». Хотя в научной литературе можно встретить утверждение что:

Слово «жид» и словообразования от него не имели в XIX веке еще ту сильно вульгарную, ругательную окраску как в наше время, хотя оттенок в великорусском языке был уже неодобрительным в той же степени, как и прозвище «хохол» для малороссиян или «чухна» для финнов [MARCADÉ Р. 427],

— такая точка зрения представляется нам ошибочной, ибо в этом случае смешиваются этнонимы, имеющие в реальной жизни разное смысловое наполнение. Если «хохол» — слово, часто использующееся для самоидентификации и в чисто украинской среде (как правило, с ироническим оттенком), то «чухна», «жид», «армяшка», «немчура», и др. выражения подобного рода, бытующие в русской лексике для характеристики инородцев — это ксенонимы[210], а потому они, в большинстве случаев, воспринимаются как слова грубо-оскорбительные[211].

В русском литературном языке XIX столетия есть тенденция различать слово «еврей» (с акцентом на религиозную сторону) и слово «жид» (с акцентом на этническую сторону). Встречается это слово без малейшего оттенка презрения в выражении «Вечный жид» или в заглавии оперы французского композитора Галеви, в русском переводе «Жидовка» (1835). Кроме того, по-польски и по-украински это нормальное литературное слово и люди, долго живущие на юге России (как Лесков, или Чехов), употребляли его без вульгарного оттенка [MARCADÉ Р. 427].

Приведенное утверждение также нуждается в уточняющем комментарии. В еврейской энциклопедии Брокгауза и Ефрона [ЕЭБ-Э] имеется нижеследующая статья, объясняющая этимологию и исторически сложившиеся формы употребления слова «жид»:

Жид, Жидовин (польск. zyd, zydowin; чешск. zid; словенск. zid и т. д.) — славянская форма лат. judaeus и древнее русское народное название еврея, удержавшееся в русском законодательстве до конца 18 в.; название «жидовин» употребляется также в официальных документах 17 века. <…> Ж. как презрительное название — более позднего происхождения; оно возникло, когда вместе со средневековой религиозной письменностью в Московскую и Южную Русь проникло представление о еврее как о коварном, низком существе, что и отразилось в ряде пословиц и поговорок. В русской прогрессивной печати название Ж. исчезает начиная с воцарения Александра II, и когда в 1861 г. малороссийский журнал «Основа» стал употреблять название Ж., это вызвало в печати и обществе глубокое негодование; по этому поводу редакция выступила с ответом, объяснив, что Ж. в народном украинском представлении не имеет общего с бранным термином Ж. — Ныне употребление Ж. в украинской и русинской печати сделалось обычным. У других славянских народов Ж. до сих пор сохранился как народное название, хотя имеется и другой термин: евреин у болгар, starozakonny у поляков и т. д. — Ср.: Систематический указатель; Даль, Словарь русск. Языка.

По данным Национального корпуса русского языка[212] слова «жид» и «еврей», а также производные от них, сосуществовали в литературном и официально-бюрократическом языке в течение XVIII–XIX вв. В течение XIX в. слово «жид» и другие производные от него выражения, были, за исключением нескольких устоявшихся идиом, например «Вечный жид», постепенно изъяты из официального словопользования. При этом эти выражения оставались в бытовой лексике, в том числе и среди высших классов, где использовались в прямом этническом смысле, а также в значение «скряга», неся, как правило, высокомерно-пренебрежительный оттенок по отношению к еврею[213].

В частности Достоевский, говоря о представителях других национальностей Российской империи, и в своей художественной прозе, и в публицистике, и в переписке в большинстве случаев употребляет ксенонимы. По отношению к евреям — это слово «жид», причем всегда в его уничижительно-оскорбительном значении. Во всей русской славянофильской, почвеннической или сугубо охранительной прессе (газета «Новое время», например) — у И. Аксакова, Тертия Филиппова, Аполлона Григорьева, Михаила Каткова, кн. Владимира Мещерского Алексея Суворина, Виктора Буренина и др., евреи подчеркнуто именовались «жидами». В либерально-демократической прессе, напротив, употребление слова «жид» вместо «еврей» встречается редко. Примечательной в этом отношении является жаркая дискуссия одесской еврейской газеты «Сион» с петербургским с украинофильским журналом «Основа» (см. о ней в Гл. V). По ходу ее популярный в те годы как публицист ученый-историк Николай Костомаров в частности утверждал, что в западнославянских, в том числе и украинском языках «жид» традиционно является обозначением еврея, отнюдь не в оскорбительном (ксеноним), а совершенно нейтральном значении, и на основе этого факта обосновывал правомерность использования этого слова как в литературном обиходе как этнонима. Против такого рода аргументации на страницах «Сиона» резко возражали представители еврейской интеллигенции, усмотревшие в предложении ученого юдофобскую подоплеку [ТЕСЛЯ (II)]

Для иллюстрации этих «знаковых» различий приведем стихотворение: «Жиды» (1860) Льва Мея — известного поэта славянофильской ориентации, и отрывок из стихотворения «Мы все смешное косим, косим» (1860) Василия Курочкина — одного из самых популярных представителей критически-обличительного направления в русской поэзии 60-х — 70-х гг.

Жиды, жиды! Как дико это слово!

Какой народ!.. Что шаг, то чудеса.

Теперь презренней нет, проклятей нет народа,

Нет ни к кому такой, как к ним, жидам, вражды,

Но там, где понят Бог и понята природа,

Везде они — жиды, жиды, жиды!..

…

Мы смехом грудь друзей колышим,

Вы желчью льётесь на врагов.

Мы с вами под диктовку пишем

Несходных нравами богов;

Мы — под диктовку доброй феи;

Вы — гнома злобы и вражды;

Для нас евреи суть евреи,

Для вас евреи суть жиды[214].

Приведем еще пример, касающийся двух знаменитых литераторов, знакомых и почитателей Достоевского.

Николай Лесков 25 декабря 1879 г. писал по поводу своих очерков «Религиозные обряды евреев» издателю газеты «Новое время» А. С. Суворину о том, что в ней готовятся к публикации

известные Вам очень интересные очерки жидовской веры. Их еще нет в этом №, хотя я уже прочел корректуру. Конечно, это пойдет с нового года. Это хорошо, но там поставлено грубое заглавие: «Жидовская вера». Это, собственно, я подделывался к Вам, но, по-моему, это грубо… Не благоволите ли поставить «Набожные евреи“? Я бы очень об этом просил, — см. в «Письма» [ЛЕСКОВ-НС].

Примечательно, что Суворин, никогда не брезговавший словом «жид», эту просьбу уважил.

Таким образом, всякого рода отговорки и домыслы на сей счет, нельзя считать хоть сколько-нибудь да убедительными — независимо от того, принадлежат они самому писателю [ДФМ-ПСС. Т. 25. С. 73.], или же тем:

исследователям творчества Достоевского, что недоуменно всматриваются в страницы его произведений, где на фоне строя букв черной дырой зияет слово «жид»[215] [ШРАЕР. С. 151],

— продолжают рассуждать о якобы нейтральном, не оскорбительном по отношению к евреям его звучании, — см. например, [БЕЛОВ С. Ф.], [ГРИШИН], [ДУНАЕВ], [РУБЛЕВ] и др.

Говоря о неприязненном отношении русских к евреям, следует принимать во внимание, что традиционные представления русских и о других народах, как правило, являются острокритическими и редко доброжелательными. Как отмечал еще Гоголь, здесь «уже в самом образе выраженья, отразилось много народных свойств наших». Имя в виду подобного рода утверждения, Шопенгауэр писал:

Нельзя не признать, что в национальном характере мало хороших черт: ведь субъектом его является толпа. Попросту говоря, человеческая ограниченность, извращенность и испорченность принимают в разных странах разные формы, которые и именуются национальным характером. Когда опротивеет один, мы пускаемся расхваливать другой, пока с тем не случится того же. Каждая нация насмехается над другими, и все они в одинаковой мере правы [ШОПЕНГАУЭР].

В этом отношении оскорбительные высказывания Достоевского в адрес поляков, евреев, немцев, татар, евреев и представителей других народов, вполне могут быть отнесены на счет манифестируемой им — как главного качества своей личности, «народности». «Народность» Достоевского, — отождествляемая им с исключительной любовью русского человека к Иисусу Христу и проистекающим из этого феномена мессианского предназначения русских и России «сказать миру Последнее слово», — сочеталась у него в быту с патологической ксенофобией. Подробно мы остановимся на этом парадоксе ниже. Если разделять, как автор книги «Испытание будущим. Ф. М. Достоевский как участник современной культуры» [САРАСКИНА], убеждение Николая Бердяева, что:

Понять до конца Достоевского — значит понять что-то очень существенное в строе русской души, значит приблизиться к разгадке тайны России» [Бердяев (I)],

— то ксенофобия Достоевского, вкупе с центральной для его персоналистской философии темы «равновесного» сосуществования добра и зла, вполне может рассматриваться как иллюстрация концепции о гностически-манихейском характере всей русской цивилизации [ЯКОВ-МУЗ]. А многие гностические учения, — например, «маркионизм», выказывали особую нетерпимость в отношении иудейства, утверждая, что справедливый, но жестокий и мстительный Бог Ветхого Завета не имеет ничего общего с истинным, всеблагим и трансцендентным Богом — Отцом Небесным, сыном которого и был Иисус Христос [Бердяев (III)].

Итак, к середине XIX столетия трехмиллионное еврейское население Российской империи являло собой замкнутое на себе этнорелигиозное сообщество, представители которого компактно проживали в западных, по преимуществу населенных не русскими народами (поляки, украинцы, белорусы, литовцы, молдаване) губерниях страны. Евреи были ощутимо ограничены в гражданских правах — в первую очередь возможности получения высшего образования, занятия государственных должностей и беспрепятственного передвижения по территории империи, за границами отведенной для них области проживания — т. н. «черты оседлости»[216]. Кроме того, несмотря на религиозно-мистическое преклонение перед библейским народом Израиля, они несли на себе клеймо «отверженности», как народ, добровольно якобы взявший на себя ответственность за кровь распятого по их наущению римлянами Богочеловека — Иисуса Христа:

И, отвечая, весь народ сказал: кровь Его на нас и на детях наших (Мф. 27:25).

Вот, например, характеристическая картина положения «еврея» российском социуме той эпохи, начертанная пером великого русского сатирика Салтыкова-Щедрина:

Что бы еврей ни предпринял, он всегда остается стигматизированным. Делается он христианином — он выкрест; остается при иудействе — он пес смердящий. Можно ли представить себе мучительство более безумное, более бессовестное?

Мне скажут, быть может: однако ж мы видим, что промышленные центры переполнены евреями, которые нимало не стесняются своим еврейством. Биржи, театры, рестораны, будуары самых дорогих кокоток — все это кишит веселонравными семитами, которые удивляют вселенную наглою расточительностью и нелепою привередливостью прихотей и вкусов. Да, таких субъектов существует достаточно (их-то одних мы и знаем), но ведь в них еврейство играет уже далеко не существенную роль. Это обыкновенные гулящие люди <…>, члены той международной аффилиации гулящих людей, в которую каждая национальность вносит свой посильный вклад. Об еврействе в этих людях говорят только некоторые ухватки, но ведь ухватки самые резкие легко стушевываются в пучине всевозможных интернациональных утонченностей. Тем не менее можно сказать с уверенностью, что даже подобные личности по временам переживают нестерпимо горькие минуты. Ибо и во сне увидеть себя евреем достаточно, чтобы самого неунывающего субъекта заставить метаться в ужасе и посылать бессильные проклятия судьбе.

Несмотря, однако ж, на это организованное мучительство, евреи живут. Какая загадка таится за этим фактом — это вопрос трудный. Одни объясняют еврейскую живучесть надеждой на отмщение, другие — мудростью, третьи — просто привычкой. Но кажется, что главную роль тут играет тот общечеловеческий закон самосохранения, в силу которого племя, однажды сознавшее себя племенем, никогда добровольно не налагает на себя рук.

Как бы то ни было, но уничтожить силу предания или даже ослабить ее — задача настолько сложная, что даже люди очень убежденные отступают перед нею. Предание наслоилось веками, и каждое новое наслоение прибавляло к нему новую жестокую черту. Да и кто всего упорнее хранит эти предания? — их хранит толпа, которая сама насквозь пропитана злосчастием и в отношении которой всякий укор был бы несправедливостью и всякое решительное воздействие — делом в высшей степени щекотливым. Даже поднятие общего уровня образованности, как это показывает современное антисемитское движение в Германии, не приносит в этом вопросе осязательных улучшений, потому что до сих пор мы были свидетелями только относительного поднятия этого уровня, которое не обладает достаточной силой для водворения принципа абсолютного равноправия. Следовательно, чтобы упразднить предание, необходимо, чтобы человечество окончательно очеловечилось. А когда это произойдет?

Перспектива бессрочная и тем более безнадежная, что в союзе с преданием против еврейского племени действуют и несознанные капризы расовых темпераментов. Эти капризы, переходя из поколения в поколение, в свою очередь образуют предание, столь же компактное и не менее преисполненное всякого рода баснословий, как и изукрашенная веками легенда о несмываемом еврейском клейме.

И образ жизни еврея, и внешняя его складка, его манера говорить, ходить, одеваться — все дает пищу для неосмысленной досады, которая проявляет себя тем беспрепятственнее, что выражение ее почти всегда сопровождается безнаказанностью. Никто так мастерски не боится, как еврей, никто не создал для себя такого странного внешнего облика. Еврей самый солидный напоминает внешним своим видом подростка, путающегося в отцовских штанах. Для темной массы этого вполне достаточно, чтобы видеть в еврее всегда готовый источник потех и издевок. Никому нет дела до причин, породивших «странности», ибо в глазах чересчур уж живо мечется грубый факт, который заслоняет и проклятое прошлое, и презренную обстановку настоящего. Смешной ламбсердак, нелепые пейсы, заячья торопливость, ни на минуту не дающая еврею усидеть на месте, — чего еще нужно? Еврей и ходит не так, как люди, и говорит не так, как люди, и смотрит не так, как люди. От еврея — пахнет; еврей не смотрит, а глаза у него бегают; он не живет, а блудит. А как смешно и даже гнусно он шепелявит!

— Что, еврей, губами мнешь?

— Дурака шашу!

То ли дело Дерунов с Колупаевым! Никогда они не скажут: «шашу», а прямо отчеканят: «сосу дурака» — и шабаш. И правильно, и для потехи резонов нет: слушай и трепещи!

Давно ли власть имеющие лица стригли у евреев пейсы и снимали с них ламбсердаки? Давно ли, как лакомство, выслушивались рассказы о веселонравных военных людях, ездивших на евреях и верхом, и в экипажах, занимавшихся травлей их и не знавших более высокого наслаждения, как подстеречь еврея с каким-нибудь членовредительным сюрпризом и потом покатываться от уморы при виде смешного ужаса, который являлся естественным последствием сюрприза. И что же! разве это прошлое так и кануло в вечность? — нет, оно только видоизменило формы, а сущность передало неприкосновенною, так что в настоящее время пропаганда еврейской травли едва ли не идет шире и глубже, нежели когда-либо [САЛТ-ЩЕД. Т. 15. Кн. 2. С. 2].

Тридцатилетняя эпоха правления императора Николая I завершилась с его кончиной в 1855 г.[217], после которой на российский престол взошел его старший сын — император Александр II. День его коронации 26 августа (7 сентября) 1856 года является началом одной из самых знаменательных глав в истории Государства Российского, получившей название эпоха «Великих реформ». Вот несколько высказываний о личности Александр II, исходящих из круга современников:

Адольф Тьер (1797-1877), историк, президент Франции

Ни один царь после Петра не сдвинул так Россию с реакционного пути восточной деспотии, как Александр II. Я помню, мы вместе были молоды. Тогда он кипел, работал, был великодушен, верил людям. О, если бы он и в старости остался таким! Какую блестящую эпоху внес бы он в нашу отечественную историю. Его мечты, я до сих пор без слез не могу думать о них.

Целые вечера, когда он был наследником, мы проводили вместе. В нашем воображении вся Россия покрывалась школами, гимназиями, университетами. Грамотный, свободный народ в раскрепощенном государстве! А потом? Его испортил двор, который как пчелиное гнездо дает мед одним и жалит других.

Граф Д. А. Милютин (1816-1912), фельдмаршал, военный министр

Он призван был исполнить одну из труднейших задач, какие могут представиться самодержавному правителю: обновить до самых оснований вверенное его управлению громадное государство, упразднить веками сложившийся государственный порядок, утвержденный на рабстве, и заменить его гражданственностью и свободою, учредить суд в стране, которая от века не знала, что такое правосудие, переустроить всю администрацию, водворить свободу печати при безграничной власти, везде вызвать к жизни новые силы и скрепить их законным порядком, поставить на свои ноги сдавленное и приниженное общество и дать ему возможность двигаться на просторе. История едва ли представляет другой пример подобного переворота…

Б. Н. Чичерин (1828-1904), историк, философ

Он отличался от своих ближайших предшественников отсутствием наклонности играть в царя. Александр II по возможности оставался самим собой и в повседневном и в выходном обращении. Он не хотел казаться лучше, чем был, и часто был лучше, чем казался… Когда завязывалось сложное и трудное дело, дававшее досуг для размышлений, Александром овладевало тягучее раздумье, пробуждалось мнительное воображение, рисовавшее возможные отдельные опасности… Но в минуты беспомощности Александра II выручал тот же недостаток характера, который так вредил всему ходу его преобразовательной деятельности: эта его опасливая мнительность… Мнительность становилась источником решимости.

В. О. Ключевский (1841-1911), историк

Александру II досталось наследство, обремененное запоздалыми преобразовательными вопросами, давно просроченными обещаниями и недавними тяжкими утратами <…>, <в силу чего ему> пришлось протаскивать свои реформы <…>. Он заметно отличался от своих ближайших предшественников отсутствием наклонности играть царя <…> по возможности оставался самим собой и в повседневном, и в выходном обращении, говорил как ни попало, первыми подвернувшимися словами, не заботясь о впечатлении, действовал, как находил нужным в данную минуту, не задумываясь много над последствиями. Он не хотел казаться лучше, чем был, и часто был лучше, чем казался.

Александр II как великий реформатор знал, что Россия должна встать в один ряд с другими европейскими государствами. Он понимал, что свобода ей нужна, что свобода России кровно необходима… Свобода впервые, может быть, за всю тысячелетнюю историю России стала ценностью, это самое важное. А тот, кто её принёс, отдал за неё свою жизнь.

Александр II взошел на трон 18 февраля 1855 год, в самый разгар «Крымской» или, как ее часто называют, «Восточной войны» России против Англии, Франции, Турции и Сардинского королевства (1853–1856), которая, по словам Фридриха Энгельса, явила собой пример

безнадежной борьбы нации с примитивными формами производства против наций с современным производством.

Страна понесла огромные людские потери (больше 500 тыс. человек на всех фронтах) и оказалась на грани финансового краха. Если к началу войны, в 1853 г., дефицит государственного бюджета составлял 52,5 млн. руб., то в 1855 г. он вырос до 307,3 млн.[218]

Крымская война показала необходимость кардинальных изменений в социально-экономической — в первую очередь тут на повестке дня стоял вопрос об отмене крепостного права, и политической сферах. Немедленного разрешения требовал и национально-конфессиональный вопрос. Было понятно, что необходимо объединить страну, модернизировать ее, реформировать ее экономику и политику в соответствии с требованиями времени. Естественно, что реформы, проводимые в стране, не имеющей выборной парламентской системы, по инициативе ее абсолютного монарха, не могли быть полными и последовательными. Тем не менее, они кардинально затронули все сферы общественной жизни Российской империи.

В экономике: отменено крепостное право и упразднено крепостническое хозяйствование, препятствовавшее ее позитивной динамике и тормозившее развитие капитализма.

Реформа существенно изменила правовое положение крестьян. Она впервые дала бывшим крепостным право владеть собственностью, заниматься торговлей и промыслами, заключать сделки, вступать в брак без согласия помещика и т. д. Налицо был широкий шаг по пути от феодального бесправия к буржуазному праву. Однако помещики сохранили за собой ряд феодальных привилегий, включая полицейскую власть над временнообязанными крестьянами. Как и до реформы, они представляли интересы крестьян на суде. Сохранялись (до 1903 г.!) телесные наказания для крестьян.

<…> В целом реформа 1861 г. была для России самой важной из реформ за всю ее историю. Она послужила юридической гранью между двумя крупнейшими эпохами российской истории — феодализма и капитализма. <…> Главным из этих условий явилось личное освобождение 23 млн. помещичьих крестьян, которые и образовали рынок наемной рабочей силы [ТРОИЦКИЙ Н. (I)];

Во внутренней политике: поскольку успешно управлять огромной страной из единого центра новых экономических и политических условиях стало невозможно, была осуществлена губернская и земская реформа, которая бы обеспечила участие в управлении регионами выборных представителей от всех слоев общества:

В основу земской реформы были положены два новых принципа — бессословность и выборность. Распорядительными органами земства, т. е. нового местного управления, стали земские собрания: в уезде — уездное, в губернии — губернское (в волости земство не создавалось). Выборы в уездные земские собрания проводились на основе имущественного ценза. Все избиратели были разделены на три курии: 1) уездных землевладельцев, 2) городских избирателей, 3) выборных от сельских обществ.

<…> Политически земство было немощным, <…> <но> как учреждение прогрессивное содействовало национальному развитию страны. Его служащие наладили статистику по хозяйству, культуре и быту, распространяли агрономические новшества, устраивали сельскохозяйственные выставки, строили дороги, поднимали местную промышленность, торговлю и особенно народное образование и здравоохранение, открывая больницы и школы, пополняя кадры учителей и врачей. Уже к 1880 г. на селе было открыто 12 тыс. земских школ, что составило почти половину всех школ в стране. Врачей на селе до введения земств вообще не было (исключая редкие случаи, когда помещик сам открывал на свои средства больницу и приглашал фельдшера). Земства содержали специально подготовленных сельских врачей (число их за 1866–1880 гг. выросло вчетверо). Земские врачи (как и учителя) заслуженно считались лучшими.

<…> Второй реформой местного управления была городская реформа. <…> Депутаты (гласные) городской думы избирались на основе имущественного ценза. В выборах гласных участвовали только плательщики городских налогов, т. е. владельцы недвижимой собственности (предприятий, банков, домов и т. д.). Все они разделялись на три избирательных собрания: 1) наиболее крупных налогоплательщиков, которые совокупно платили треть общей суммы налогов по городу; 2) средних плательщиков, тоже плативших в общей сложности треть всех налогов, 3) мелких плательщиков, которые вносили оставшуюся треть общей налоговой суммы. Каждое собрание избирало одинаковое число гласных, хотя численность собраний была кричаще различной (в Петербурге, например, 1-ю курию составляли 275 избирателей, 2-ю — 849, а 3-ю — 16 355). Так обеспечивалось преобладание в думах крупной и средней буржуазии, которая составляла два избирательных собрания из трех. <…> Что касается рабочих, служащих, интеллигенции, не владевших недвижимой собственностью (т. е. подавляющего большинства городского населения), то они вообще не имели права участвовать в городских выборах. В десяти самых крупных городах империи (с населением более 50 тыс. человек) таким образом были отстранены от участия в выборах 95,6 % жителей. В Москве получили избирательные права 4,4 % горожан, в Петербурге — 3,4 %, в Одессе — 2,9 %.

<…> Городские думы, как и земства, не имели принудительной власти. Для выполнения своих постановлений они вынуждены были запрашивать содействие полиции, которая подчинялась не городским думам, а правительственным чиновникам — градоначальникам и губернаторам. Эти последние (но отнюдь не городское самоуправление) и вершили в городах реальную власть — как до, так и после «великих реформ».

В финансовой системе: финансы страны были совершенно расстроены за время Крымской войны и по своей структуре архаичны, что приводило к чудовищным злоупотреблениям.

Александр II повелел отменить с 1 января 1863 г. откупную систему, при которой отдавался на откуп частным лицам сбор косвенных налогов с населения за соль, табак, вино и т. д. Вместо откупов, изобиловавших злоупотреблениями, была введена более цивилизованная акцизная система, которая регулировала поступление косвенных налогов в казну, а не в карманы откупщиков. В том же 1860 г. был учрежден единый Государственный банк России (вместо прежнего многообразия кредитных учреждений) и упорядочен государственный бюджет: впервые в стране начала публиковаться роспись доходов и расходов [ТРОИЦКИЙ Н.].

В сфере народного образования: нарождающиеся капиталистические отношения настоятельно требовали подготовки квалифицированных кадров, повышения образовательного уровня населения в целом.

18 июня 1863 г. был принят новый университетский устав. Он возвращал университетам автономию, впервые дарованную при Александре I в 1804 г. и отмененную в 1835 г. при Николае I. С 1863 г. все вопросы жизни любого университета (включая присуждение ученых степеней и званий, заграничные командировки ученых, открытие одних и закрытие других кафедр) решал его Совет, а должности ректора, проректоров, деканов, профессоров становились выборными, как в 1804–1835 гг.

19 ноября 1864 г. Александр II утвердил и новый устав гимназий. Купцы, мещане, крестьяне вновь получили право учиться в гимназиях, которое было им предоставлено в 1803 г. Александром I и отнято в 1828 г. Николаем I. <…> <Однако> устав 1864 г. вводил столь высокую плату за обучение, что она закрывала доступ в гимназии большинству простонародья. Все гимназии <…> были разделены на классические и реальные — те и другие семиклассные. В классических гимназиях главным стало преподавание древних («классических») языков, т. е. латыни и греческого, в реальных — математики и естествознания. Классические гимназии считались привилегированными: их выпускники могли поступать в университеты без экзаменов. В начале 70-х годов стало наконец возможным в России высшее образование для женщин;

В вооруженных силах: огромная армия, построенная на муштре и долгосрочной (25 лет) службе части населения, вооруженная устаревшим оружием, применявшая устаревшие стратегические и тактические схемы ведения военных операций, была по существу не боеспособна. Поэтому преобразования в армии носили особенно радикальный характер. Они

растянулись на 12 лет, с 1862 по 1874, но столь взаимосвязаны, что специалисты обычно воспринимают их как единую военную реформу.

<…> Инициатором и руководителем военной реформы был Дмитрий Алексеевич Милютин — генерал (будущий фельдмаршал) по службе и либерал по убеждениям, правнук дворового истопника при царях Иване и Петре Алексеевичах по отцу и племянник графа П. Д. Киселева по матери, близкий знакомый И. С. Тургенева и Т. Н. Грановского, друг К. Д. Кавелина и Б. Н. Чичерина. В течение 20 лет (1861–1881) он занимал пост военного министра и был самым выдающимся из военных министров за всю историю России. Умный, широко образованный практик и теоретик военного дела, автор пятитомной «Истории войны России с Францией в царствование Павла I в 1799 г.», член-корреспондент, а впоследствии почетный член Академии наук, Милютин сумел придать военной реформе столь необходимые тогда в России рационализм и культуру. <…> Были облегчены условия солдатской службы, отменены телесные наказания от кнута и шпицрутенов до розог. Милютин старался изменить самый имидж российского солдата от почти каторжного до почетного: «защитник Отечества». Улучшилась боевая подготовка войск. В отличие от николаевского времени, солдат стали готовить больше к войне, чем к парадам.

<…> С 1862 г. началось перевооружение армии нарезным (вместо гладкоствольного) оружием. <…> более современной стала подготовка офицеров. Часть старых (дворянских) кадетских корпусов была реорганизована в военные гимназии, объем знаний в которых, по сравнению с кадетскими программами, вырос более чем вдвое. В некоторые из военных гимназий (далеко не во все) разрешалось принимать лиц всех сословий. Младших офицеров готовили отныне (с 1864 г.) юнкерские училища. В них процент лиц недворянского происхождения поднялся выше, чем в военных гимназиях, но значительно ниже был общеобразовательный уровень поступавших.

<…> Главным из всех военных преобразований стала реформа комплектования армии. <…> 1 января 1874 г. был принят закон, который заменял систему рекрутских наборов всеобщей воинской повинностью. Закон 1874 г. значительно сократил сроки военной службы: вместо 25-летней рекрутчины, для солдат — 6 лет действительной службы, после чего их переводили в запас на 9 лет, а затем в ополчение; для матросов — 7 лет действительной службы и 3 года запаса. Лица с образованием служили еще меньше: окончившие вузы — 6 месяцев, гимназии — 1,5 года, начальные школы — 4 года. Фактически 6–7 лет служили только неграмотные, но они-то и составляли тогда абсолютное большинство (80 %) призывников. Новый закон позволял государству держать в мирное время уменьшенную кадровую армию с запасом обученных резервов, а в случае войны, призвав запас и ополчение, получить массовую армию.

<…> Реформа Милютина была выигрышна для России даже чисто экономически, ибо способствовала ускоренному росту железных дорог как необходимого условия для мобилизационных и демобилизационных акций в такой обширной стране, как Российская Империя.

В судебной системе: проведены преобразования обеспечившие, независимость судей, введения адвокатуры, бессословного суда присяжных и пр.

В России до 1864 г. отсутствовал институт адвокатуры. Николай I, считавший, что именно адвокаты «погубили Францию» в конце XVIII в., прямо говорил: «Пока я буду царствовать, России не нужны адвокаты, без них проживем». Так и получилось. «В судах черна неправдой черной» (по выражению А. С. Хомякова) Россия была веками, но после отмены крепостного права оставаться такой она не могла. Александр II это понял и, к чести его (а главное, к благу России), поручил готовить судебную реформу комиссии из лучших законоведов <…>. 20 ноября 1864 г. Александр II утвердил новые Судебные уставы. Они вводили вместо феодальных сословных судов цивилизованные судебные учреждения, общие для лиц всех сословий с одним и тем же порядком судопроизводства.

Отныне впервые в России утверждались четыре краеугольных принципа современного права: независимость суда от администрации, несменяемость судей, гласность и состязательность судопроизводства. Значительно демократизировался судебный аппарат. В уголовных судах был введен институт присяжных заседателей из населения, избираемых на основе умеренного имущественного ценза (не менее 100 десятин земли или любая другая недвижимость в 2000 руб. в столицах и 1000 руб. в губернских городах). Для каждого дела назначались по жребию 12 присяжных, которые решали, виновен ли подсудимый или нет, после чего суд освобождал невиновного и определял меру наказания виновному. Для юридической помощи нуждающимся и для защиты обвиняемых был создан институт адвокатов (присяжных поверенных), а предварительное следствие по уголовным делам, ранее находившееся в руках полиции, теперь перешло к судебным следователям. Присяжные поверенные и судебные следователи должны были иметь высшее юридическое образование, а первые, кроме того, еще пятилетний стаж судебной практики.

Количество судебных инстанций по Уставам 1864 г. было сокращено, а их компетенция строго разграничена. Созданы были три типа судов: мировой суд, окружной суд и судебная палата.

<…> Единой кассационной инстанцией для всех судов империи являлся Сенат — с двумя департаментами: уголовным и гражданским. Он мог отменить решение любого суда (кроме Верховного уголовного), после чего дело возвращалось на вторичное рассмотрение того же или другого суда.

В сфере межнациональных отношений: Россия, разросшаяся за счет присоединения государственных образований и территорий Средней Азии, Кавказа и Закавказья, из конгломерата национально-религиозных групп, объединенных военной силой, присягой царю и наличием в некоторых случаях внешней опасности, превращается в имперское государство, стремящееся к созданию единой российской нации, путем слияния своих народов — в первую очередь славянского происхождения, в национальную общность. Развитие капитализма требовало участия всех субъектов экономической жизни империи в решении проблем ее хозяйственного и политического управления [ЗАЙНЧКОВСКИЙ (I)]. В немалой степени это обстоятельство касалось и евреев — крупнейшего неславянского этноса, проживавшего на территории Российской империи: ок. 5 млн. при общей численности населения страны 122 млн. человек. Как и большинство неславянских этносов, евреи проживали в России компактно — главным образом в черте оседлости, и, будучи замкнуты сами на себя в силу, как их собственной традиции, так и государственной изоляционистской политики, практически не участвовали в экономической и культурно-общественной жизни страны.

Князь Сергей Дмитриевич Урусов в своих «Записках губернатора» следующим образом описал судьбу еврейского народа в России в XVIII в.:

Пути, по которым русское правительство водило в течение полутораста лет русских евреев, поистине неисповедимы. Если, с одной стороны, еще в XVIII в. одна из русских императриц «не ожидала от врагов Христа интересной прибыли», то в том же столетии ее преемница видела в евреях тех «средняго рода людей, от которых государство много добра ожидает», указав им обращение к занятиям «торгами и промыслами». Евреев то звали в Россию, то изгоняли, а в конце концов Россия и вовсе стала местом локализации едва ли не самой большой еврейской общины в мире. Что, впрочем, не принесло евреям особого счастья ни в XVIII-м, ни в последующие века. С точки зрения бизнеса еврейское население в Российской империи не то чтобы процветает, как видим. Единственным реальным способом заработать остается торговля, однако виной тому не только угнетенное положение евреев, но и недоразвитая система торгово-промышленных отношений в стране. Банковская система, биржи, развитие промышленности — все это ждет Россию только в XIX в. [КнУРУС],

— причем, добавим, лишь после начала «Великих реформ», проведенных в царствование императора Александра II «Освободителя».

Реформа финансов, проведенная в царствование Александра II, позволила представителям еврейских деловых кругов и с большим успехом проявить свои деловые способности в самых разных областях российской экономики, а процесс эмансипации евреев, перекинувшийся в это время из Западной Европы в Россию, где проживало более 3-х млн. евреев, активизировал их массовый выход на общероссийскую культурно-общественную сцену. Благодаря деловой активности евреев в стране:

Появились ипотечные и различные частные банки, необходимые для финансирования экономики, строительные и другие коммерческие компании, началось активное строительство железных дорог. Многие евреи, скопившие себе первоначальный капитал в дореформенный период на винных промыслах, откупах, коробочных сборах и пр. (Гинцбурги, Поляковы, Зайцевы, Бродские), смогли начать новый большой бизнес. Уже в 30–40-хх гг. в Одессе существовали крупные еврейские банки европейского уровня — «Рафалович и К.», «Ефрусси и К.». В нач<але> 50-х гг. в <одном> Бердичеве было уже 8 банкирских еврейских домов.

В пореформенный период этот процесс резко усилился. В становлении различных отраслей экономики России ведущую роль сыграли банкирские дома Гинцбургов и Поляковых, тесно сотрудничавшие с государством. Через <них> размещались российские займы за границей, они были основными агентами по связи российского правительства с зарубежными банками. Банкирский дом Гинцбургов принял участие во 2-м военном займе 1878 г., подписавшись на колоссальную по тем временам сумму в 10 млн. долларов.

Активно евреи участвовали в ж.д. стр<оительст>ве. Особенный вклад внесла семья Поляковых. За 22 месяца (рекордный срок) Поляков проложил ж<елезную> д<орогу> Курск-Харьков-Азов с веткой на Ростов-на-Дону. Ему принадлежали угольные шахты Донбасса, пароходство на Азовском море, большое поместье там же. Банкирские дома Поляковых активно ссужали деньги под эти цели промышленного производства.

Контролируя значительную часть ж.д. на юге России и часть транспортных судов, евреи создали себе условия для взятия под контроль экспортной торговли зерном и сахаром. В стремительно развивавшейся сахарной промышленности России крупнейшими предпринимателями были Поляковы и Бродские, в прошлом крупные откупщики. Четверть сахарных заводов Юго-Западного края принадлежало в это время евреям. Еврейские сахарозаводчики первыми перешли на новые методы производства сахара, организовав выпуск рафинада. Благодаря бурному развитию торговли сахаром, стали массово сеять на Украине и в Центрально-Черноземном районе России сахарную свеклу. Появилось много плантаций сахарной свеклы. Однако евреи не могли стать их владельцами из-за законодательных ограничений. Евреи в 1878 г. контролировали 60 % хлебного экспорта России, а через несколько лет — уже почти 100 %.

Благодаря созданной ими мощной торговой инфраструктуре а юге Российской империи (ж<елезные> д<ороги>, пароходства, банки, страховые компании), экономика края, включая с<ельское> х<озяйство>, внутреннюю и внешнюю торговлю стали особенно бурно развиваться. Благодаря созданной ими ж<елезно>д<орожной> сети и сети пароходств евреи смогли наладить быструю доставку сахара и хлеба <…> в порты, а оттуда, как правило, используя еврейские пароходства, — за границу.

<…> В то же время <существовавшие> антиеврейские правовые ограничения не давали евреям расширить свой бизнес, инвестировать деньги, например, в добывающие отрасли. Так, покупка земель (в т. ч. нефтеносных участков) на Кавказе, а также разведка нефти и ее добыча разрешалась только лицам, имеющим право жительства за пределами черты, с согласия министра торговли и промышленности и при отсутствии возражений со стороны наместника Кавказа.

<…> Власти прекрасно понимали всю необходимость, как общих реформ, так и реформы национально-религиозных отношений. Однако как в первом, так и во втором случае они рассчитывали ограничиться полумерами. В первом случае камнем преткновения стало нежелание самодержавия ввести политические свободы и отказаться от сословного неравенства. Во втором — нежелание полностью эмансипировать (освободить) российских евреев, уровнять их с остальным населением страны (хотя такая эмансипация полным ходом шла в отношении других народов) — прежде всего, в вопросе права повсеместного жительства. Поэтому <эпоха> правления Александра II — <это> период ограниченной эмансипации евреев (если сравнивать с периодами эмансипации евреев в Западной Европе).

Первые шаги нового императора в отношении евреев были направлены на отмену наиболее вопиющих положений прежнего законодательства и явились логичным следствием проводимых общероссийских реформ.

Либеральные реформы в отношении евреев Александра II:

<…> <Предписывалось, что> число евреев в городских думах и управах не должно превышать 1/3 общего состава этих органов. Тем не менее, евреи по Городскому уложению получили право участвовать в выборах городского головы, а также право образовывать с христианами единые курии (фракции), что усиливало их влияние на городские дела.

Никаких антиеврейских положений не содержалось и в новых судебных уставах (1864 г.). Евреев наравне с другими избирали в присяжные заседатели, они свободно становились адвокатами и участвовали в процессах в качестве защитников. Многие из них приобрели известность в этом качестве. Некоторые поступали на службу в прокурорский надзор и даже в Сенат. Например, А. Думшевский (1837–1887 гг.), один из лучших в стране знатоков гражданского права, был обер-секретарем Сената. Однако на местах участие евреев в органах юстиции не поощрялось и их постепенно стали вытеснять негласным решением местных властей. То же касалось и евреев — присяжных заседателей.

<…> Фактически правительство Александра II выполнило необходимые условия для обеспечения капиталистических реформ в России применительно к еврейскому населению: были сняты практически все ограничения на купцов 1 гильдии, были даны все возможности для получения евреями престижного образования и престижных профессий, что открывало им путь к реальной мягкой интеграции в российское капиталистическое общество.

<Вместе с тем, как и раньше,> евреям отказывалось в праве называться народом с присущими ему традициями, обычаями, бытовыми пристрастиями (причем народом, равным прочим, населяющим империю) и пр., а вся проблема уводилась в русло межрелигиозной конфронтации с сопутствующими ей проблемами экономического и политического характера.

<…> В целом реформы 60–70-х гг. 19 века сыграли выдающуюся роль в истории евреев России. Они дали толчок к разрушению патриархальной еврейской общины, реальной интеграции части еврейского населения с русским обществом, привели к созданию довольно обширного класса еврейской интеллигенции. В то же время эти реформы в силу своей половинчатости создали предпосылки для активизации антисемитских тенденций в русском обществе (евреи продолжали восприниматься как неравноправная и беззащитная часть населения империи) и не привели к необратимости произошедших изменений [ЭНГЕЛЬ].

Марк Алданов (о нем см. [УРАЛ (III)]) — большой почитатель личности императора Александра II, автор романа «Истоки» об «эпохе великих реформ», в историческом этюде «Русские евреи в 70-Х-80-Х годах» писал:

Будет вполне естественно, если будущее историографы русской интеллигенции, как дружеские расположенные к евреям, так и антисемиты, начнут новую главу ее истории, с тех лет, когда евреи стали приобщаться к русской культуре, так как роль евреев в культурной и политической русской жизни в течение последнего столетия было очень велика. Главу эту следует начинать с конца 70-х и начала 80-х годов минувшего века.

Целое поколение русских евреев к этому времени уже принимало участие в русском революционном движении, хотя их роль в движении была незначительной. Среди революционеров конца 70-х годов евреи были, но численно их было немного и командных высот в русском революционном движении они не занимали. <…>

Относительно второстепенная роль, которую евреи играли в революционном движении того времени не, объясняется, разумеется, прежде всего тем обстоятельством, что лишь незадолго до того евреи вообще стали приобщаться к русской культуре. Но тут действовали и другие причины. Русские евреи в то время гораздо меньше ненавидели царя и Царское правительство, чем в последние годы.

Александр II не был антисемитом. Можно, пожалуй, при желании даже сказать, что он был расположен к евреям, особенно в первую половину своего царствования. В законах о судебной реформе, осуществленной в 1864 г., не имеется нигде каких-либо ограничений для евреев. В училища и гимназии евреи принимались на равных правах с другими учащимися. Евреи имели право держать экзамены и получать офицерские чины. Они также могли получать дворянское звание и нередко получали его. Получив чин действительного статского советника или тайного советника, орден св. Владимира или первую степень какого-нибудь другого ордена, еврей становился дворянином.

Несправедливости для евреев были связаны с отбыванием воинской службы. Немногим известно, что при Николае I евреев солдат была пропорционально больше в отношении численности еврейского населения, чем солдат-христиан, так как при рекрутском наборе евреи обязывались поставлять 10 солдат на тысячу, а христиане — только 7. Этим объясняется, что в войнах 1828, 1830 и 1854–1855 годов принимало участие очень много евреев. Но с введением всеобщей воинской повинности эта несправедливость отпала. Почти все позднейшие ограничения евреев были проведены уже в царствование Александра III.

Можно, во всяком случае, утверждать, что в эпоху Александра II вся богатая еврейская буржуазия была совершенно лояльно настроена по отношению к монархии. Именно в это время создались крупные состояния Гинзбурга, Поляковых, Бродских, Зайцевых, Болоховских, Ашкенази. <…> В начале царствования Александра II откупщик Евзель Гинцбург основал в Петербурге свой банк, который вскоре занял в столице первое место в банковской сфере <…>. Владелец нового банка стал гессенским консулом в Петербурге, и он оказал немало услуг гессенскому великому герцогу в Дармштадте. За это Гинцбурги получили в 1871 г. от великого герцогства баронский титул. Супруга Александрам[219]была сестрой великого герцога Гессенского, и Александр II, который никогда ни в чем не отказывал своим бедным немецким родичам, немногим позже, по просьбе великого герцога, утвердил баронский титул Гинцбургов и в пределах России.

Дом барона Горация Гинцбурга, второго члена баронской династии, посещали выдающиеся представители русской интеллигенции: Тургенев, Гончаров, Салтыков, братья Рубинштейны, Спасович, Стасов[220]. Гораций Гинцбург поддерживал добрые отношения с высшей аристократией и даже некоторыми членами царствующего дома, особенно с принцем Ольденбургским[221].

Почти в то же время другой еврей, Самуил Поляков, приступил к сооружению железных дорог. Он построил 6 железнодорожных линий. В последние годы три брата Поляковы стали потомственными дворянами и тайными советниками. И Гинзбург, и Поляковы жертвовали крупные суммы на различные учреждения и на благотворительность. Почти в то же время другой еврей, Самуил Поляков, приступил к сооружению железных дорог. Он построил 6 железнодорожных линий. <Впоследствии все> три брата Поляковы стали потомственным дворянами и тайными советниками. И Гинцбурги, и Поляковы жертвовали крупные суммы на различные учреждения и на благотворительность. Гораций Гинцбург был одним из учредителей Института Экспериментальной Медицины и Археологического Института. Поляковы жертвовали на лицей цесаревича Николая, на училище Дельвига, на дом студента имени Александра II. Поляковы пожертвовали не менее двух миллионов рублей на благотворительные цели. Эти евреи искренне любили царя и горько плакали, когда первого марта он был убит.

Как бы странно это ни звучало, но так же были настроены и многие бедные евреи, которые не пользовались никаким почетом, не получали ни титулов, ни медалей.

Русско-еврейский писатель Лев Леванда (автор весьма плохих романов на русском языке <…>) отнюдь не был состоятельным человеком, но в 60-х годах он был стопроцентным монархистом. <…> в 1864 году он был редактором «Виленских Губернских Ведомостей», что было бы абсолютно невозможно во времена Александра III или Николая II. Леванда писал в высшей степени консервативные и даже реакционные статьи, подчас вызывавшие решительная возмущение в русской либеральной печати.

<…> <При всем этом> Леванда подчеркивал свою принадлежность к еврейству, защищая своих книгах и статьях евреев, он в то же время отмечал их приверженность царскому трону <…>. Одна из его статей даже привела в восторг известного реакционного журналиста Каткова, писавшего, что в евреях «Россия могла бы приобрести полтора или два миллиона преданных и лояльных граждан». Правда, Катков при этом выдвинул неожиданное и, можно сказать, нелепое в устах такого умного человека условие: «Чтобы евреи молились на русском языке»! Один из романов Леванды «Горячее время» заканчивается призывом к евреям: «Пробудитесь под скипетром Александра II!»

<…>

Я не взялся бы обосновать эту мысль, но думаю, что и евреи-революционеры в ту пору не испытывали к Александру II той ненависти, которую испытывали к нему некоторые русские террористы-дворяне, как Герман Лопатин, Екатерина Брешковская или Вера Фигнер. Социал-психолог мог бы заметить, что революционеры, вышедшие из народных низов, сохранили в глубине своей души память о том, что всё же Александр II освободил крестьян от рабства, — в то время, как для русских дворян цареубийство было в какой-то мере «традицией» (вспомним судьбу Петра III и Павла I). <Вот и> несколько евреев, принимавших участие в покушении на жизнь Александра II, сочли нужным подчеркивать, что в мировоззрение доминировал социалистический, а не революционный и террористический элемент.

<…>

По-видимому, у многих революционеров-евреев было на первом плане стремление к социальной справедливости, укрепившись в них от сознания, в каких тяжких экономических условиях находилась в России преобладающая часть еврейского населения. Нужно сказать, что даже русская полиция не рассматривала тогда евреев как специфически революционный элемент.

<…>

Я абсолютно не склонен все это изображать как идиллию. Экономическое положение еврейских народных масс при Александре II было ужасно. Но, по-видимому, евреи обладают двумя исторически — М. У.>, сложившимися характерными особенностями: стремлением к социальной справедливости и чувством благодарности, — или, по меньшей мере, отсутствием слишком острой враждебности к тем властителям, которые проявляют к ним доброту или просто терпимость [АЛДАН (I). С. 49–51].

Александр Солженицын в своем анализе состояния «еврейского вопроса» в годы правления Александра II делает упор на доброжелательное в целом отношение русской общественности к вхождению евреев в русскую жизнь:

В 70-х годах началось сотрудничество новых еврейских публицистов — <…> Л. Леванды, критика С. Венгерова, поэта Н. Минского — в общей русской печати (Минский <…> в русско-турецкую войну собирался ехать воевать за братьев-славян). <…> Тем временем центр еврейской интеллигенции переместился из Одессы в Петербург, там выдвигались новые литераторы, адвокаты — как руководители общественного мнения.

<…>

А рядом с развитием еврейской печати не могла не начать развиваться и еврейская литература — сперва на иврите, потом на идише, потом и на русском, стимулируясь образцами русской литературы. При Александре II «немало было еврейских писателей, которые убеждали своих единоверцев учиться русскому языку и смотреть на Россию, как на свою родину».

В условиях 60–70-х годов еврейские просветители, ещё столь немногочисленные и окружённые русской культурой, и не могли двинуться иначе, как — к ассимиляции, «по тому направлению, которое при аналогичных условиях привело интеллигентных евреев Западной Европы к односторонней ассимиляции с господствующим народом», — с той, однако, разницей, что в странах Европы общекультурный уровень коренного народа всегда бывал уже более высок, а в условиях России ассимилироваться предстояло не с русским народом, которого ещё слабо коснулась культура, и не с российским же правящим классом (по оппозиции, по неприятию) — а только с малочисленной же русской интеллигенцией, зато — вполне уже и секулярной, отринувшей и своего Бога. Так же рвали теперь с еврейской религиозностью и еврейские просветители, «не находя другой связи со своим народом, совершенно уходили от него, духовно считая себя единственно русскими гражданами».

Устанавливалось и «житейское сближение между интеллигентными группами русского и еврейского общества». К тому вело и общее оживление, движение, жизнь вне черты оседлости некоторой категории евреев, к тому и развитие железнодорожного сообщения (и поездки за границу), — «всё это способствовало более тесному общению еврейского гетто с окружающим миром». — А в Одессе к 60-м годам и «до одной трети <…> евреев говорили по-русски». <…> «По сравнению с другими городами черты оседлости в Одессе проживало больше евреев — лиц свободных профессий <…>, у которых сложились хорошие отношения с представителями русского образованного общества и которым покровительствовала высшая администрация города <…>. Особенно покровительствовал евреям <…> попечитель Одесского учебного округа в 1856–58 <выдающийся хирург и ученый в области прикладной медицины — М. У.> Н. Пирогов».

<…>

Итак, вообще «среди просвещённого еврейства стал усиливаться <…> процесс уподобления всему русскому». «Европейское образование, знание русского языка стали необходимыми жизненными потребностями», «все бросились на изучение русского языка и русской литературы; каждый думал только о том, чтобы скорее породниться и совершенно слиться с окружающей средою», не только усвоить русский язык, но ратовали «за полное обрусение и проникновение “русским духом”, чтобы “еврей ничем, кроме религии, не отличался от прочих граждан”». — Современник эпохи <…> передавал это так: «Все стали сознавать себя гражданами своей родины, все получили новое отечество». — «Представители еврейской интеллигенции считали, что они “обязаны во имя государственных целей отказаться от своих национальных особенностей и <…> слиться с той нацией, которая доминирует в данном государстве”. Один из еврейских прогрессистов тех лет писал, что “евреев, как нации, не существует”, что они “считают себя русскими Моисеева вероисповедания” <…>. “Евреи сознают, что их спасение состоит в слиянии с русским народом”».

<…>

В те годы обрусение русских евреев было «весьма желанным» и для российского правительства. Русскими властями «общение с русской молодёжью было признано вернейшим средством перевоспитания еврейского юношества, искоренение в нём “вражды к христианам”».

<…>

Однако в описываемое время «к "русской гражданственности“ приобщались лишь отдельные небольшие группы еврейского общества, и притом в более крупных торгово-промышленных центрах <…>. И таким образом создавалось преувеличенное представление о победоносном шествии русского языка вглубь еврейской жизни». А «широкая масса оставалась в стороне от новых веяний. она была изолирована не только от русского общества, но и от еврейской интеллигенции». Еврейская народная масса и в 60–70-е годы ещё оставалась вне ассимиляции, и угрожал отрыв от неё еврейской интеллигенции. (В Германии при еврейской ассимиляции такого явления не было, ибо там не было «еврейской народной массы» — все стояли выше по социальной лестнице и не жили в такой исторической скученности).

Да и в самой еврейской интеллигенции уже в конце 60-х годов прозвучали тревожные голоса против такого бы обращения евреев-интеллигентов просто в русских патриотов. Первый об этом заговорил Перец Смоленский в 1868: что ассимиляция с русским обликом носит для евреев «характер народной опасности»; что хотя не надо бояться просвещения, но и не следует порывать со своим историческим прошлым; приобщаясь к общей культуре, надо уметь сохранить свой национальный духовный облик, и «что евреи не религиозная секта, а нация». Если еврейская интеллигенция уйдёт от своего народа — он не вырвется из административного угнетения и духовного оцепенения.

<…>

Тем временем, за те же 70-е годы, менялось и отношение к евреям русского общества, в высшем взлёте александровских реформ — самое благожелательное. Немало насторожили русское общество публикации Брафмана <о них подробно речь пойдет ниже — М. У., принятые весьма серьёзно.

<…> С 1874 года, <после принятия нового> воинского устава и образовательных льгот от него, — резко усилился приток евреев в общие, средние и высшие учебные заведения. Скачок этот был очень заметен. И теперь мог выглядеть слишком большим. Из Северо-Западного края ещё раньше раздавался «призыв к ограничению приёма евреев в общие учебные заведения». А в 1875 и министерство народного просвещения указало правительству на «невозможность поместить всех евреев, стремящихся в общие учебные заведения, без стеснения христианского населения».

Прибавим сюда укоризненное свидетельство Г. Аронсона, что и Менделеев в Петербургском университете «проявлял антисемитизм». Еврейская энциклопедия суммирует всё это как «наступивший в конце 70-х гг. поворот в настроении части русской интеллигенции <…>, отрекшейся от идеалов предыдущего десятилетия, особенно по <…> еврейскому вопросу».

Однако примечательная черта эпохи состояла в том, что настороженное (но никак не враждебное) отношение к проекту полного еврейского равноправия проявляла пресса, разумеется больше правая, а не круги правительственные. В прессе можно было прочесть: как можно «дать все права гражданства этому, упорно фанатическому племени и допустить его к высшим административным постам! <…> Только образование. и общественный прогресс могу искренне сблизить <евреев> с христианами <…>. Введите их в общую семью цивилизации — и мы первые скажем им слово любви и примирения». «Цивилизация вообще выиграет от этого сближения, которое обещает ей содействие племени умного и энергичного. евреи <…> придут к убеждению» что пора сбросить иго нетерпимости, к которой привели слишком строгие толкования талмудистов». Или: «Пока образование не приведёт евреев к мысли, что надо жить не только на счёт русского общества, но и для пользы этого общества, до тех пор не может быть и речи о большей равноправности, чем та, которая существует». Или: «если и возможно дарование евреям гражданских прав, то во всяком случае их никак нельзя допускать к таким должностям, "где власти их подчиняется быт христиан, где они могут иметь влияние на администрацию и законодательство христианской страны“»[222].

<Итак,> в России обстановка шла <к предоставлением евреям политических и гражданских прав>. С 1880 наступила и «диктатура сердца» Лорис-Меликова — и велики и основательны стали надежды российского еврейства на несомненное, вот уже близкое получение равноправия, канун его.

И в этот-то момент — народовольцы убили Александра II, перешибив в России много либеральных процессов, в том числе и движение к полному уравнению евреев [СОЛЖЕНИЦЫН. С. 172–178, 183].

А вот видение ситуации в области положения евреев в «эпоху великих реформ», в представлении современного израильского историка:

В начальные годы правления Александра II газеты и журналы проявили небывалый интерес к еврейской проблеме, заговорили о той пользе, которую могло бы получить государство от равноправных евреев. Одним из первых опубликовал восторженную статью в «Одесском вестнике» хирург Н. Пирогов, сравнив успехи учеников еврейской религиозной школы Талмуд-Тора с печальным положением дел в христианских приходских училищах. <…> Пирогов не побоялся поставить в пример русскому обществу традиционное стремление евреев к грамоте. «Еврей считает своей священнейшею обязанностью научить грамоте своего сына, едва он начинает лепетать. У него нет ни споров, ни журнальной полемики о том, нужна ли его народу грамотность. В его мыслях тот, кто отвергает грамотность, отвергает и закон… И эта тождественность, в глазах моих, есть самая высокая сторона еврея».

Обращаясь к русскому обществу, Пирогов провозглашал: «Накормите, оденьте, обуйте бедных приходских школьников. Пошлите ваших жен посмотреть за раздачей пищи и ее качеством, хлопочите о выборе и достаточном содержании педагога, и ваша приходская школа также переродится, как еврейская Талмуд-Тора».

На статью Пирогова откликнулись журналисты и, в свою очередь, расширили эту тему. «Воображение не в силах представить никаких ужасов, никаких жестокостей, никаких казней, — писали в «Русском вестнике». — Все они в свое время перепробованы на этом отверженном племени… Нападать на евреев прошла пора, и прошла навеки…» А в газете «Русский инвалид» выразились совсем уж однозначно: «Не позабудем врожденной способности евреев к наукам, искусствам и знаниям, и, дав им место среди нас, воспользуемся их энергиею, находчивостью, изворотливостью, как новым средством, чтобы удовлетворить ежедневно разрастающимся нуждам общества!»

<…>

<Вскоре, однако,> многие интеллигенты, готовые прежде посочувствовать «отверженному племен» обнаружили детей и юношей этого «племени» в гимназиях и университетах, еврейских банкиров, купцов и промышленников во главе банков и крупнейших компаний, еврейских инженеров — на строительстве железных дорог, еврейских журналистов — в русских газетах, адвокатов — в судах, врачей — в больницах, а представительниц прекрасного пола этого «отверженного племени», в роскошных нарядах из Парижа, на балах и в ложах театров. Уже восхищались скульптурами Марка Антокольского, аплодировали на концертах скрипачу Генриху Венявскому и виолончелисту Карлу Давыдову, посылали детей в столичные консерватории, которые основали Антон и Николай Рубинштейны, с почтением говорили о скрипичной школе профессора Петербургской консерватории Леопольда Ауэра, откуда выходили прославившиеся на весь мир музыканты.

Внедрение <евреев> в русское общество продолжалось. «Все стали сознавать себя гражданами своей родины, все получили новое отечество, — писал еврейский юноша с преувеличением, естественным для восторженного состояния. — Каждый молодой человек был преисполнен самых светлых надежд и подготовлялся самоотверженно служить той родине, которая так матерински протянула руки своим пасынкам. Все набросились на изучение русского языка и русской литературы; каждый думал только о том, чтобы поскорее породниться и совершенно слиться с окружающей средой…» В этом стремлении к скорейшему «слиянию» не очень заботились о национальном самосохранении; самые прыткие, как обычно, уже забегали вперед, предлагая брать русских кормилиц для грудных детей, чтобы «еврейские семейства теснее примкнули к русскому элементу».

Евреи-ассимиляторы заговорили о том, что «евреев, как нации, не существует», и они давно «считают себя русскими Моисеева вероисповедания». «Правительство стремится к тому, чтобы, не нарушая нашей веры, облагородить и обрусить нас, то есть сделать нас истинно счастливыми гражданами, — уверяли очередные оптимисты. — Через самое малое время религиозная вражда потеряет свое жало, водворится исподволь мир, братство и любовь». В еврейской газете «День» писали о необходимости «проникнуться русским национальным духом и русскими формами жизни» а поэт Йегуда Лейб Гордон выдвинул популярный по тем временам призыв: «Будь евреем у себя дома и человеком на улице».

Интересное дело: многие десятилетия до этого призывы к слиянию раздавались со стороны русского общества, и теперь ему следовало бы раскрыть объятья долгожданным пришельцам. Но «слияния» не получалось. Велико было расстояние между русским дворянином и местечковым евреем, и вдруг этот чужак объявился поблизости — удачливый выскочка, который благодаря богатству и способностям попал в закрытое для него прежде общество, вызывая там раздражение. Менялся со временем его облик, менялись манеры, но проглядывал порой всё тот же местечковый еврей, которого выдавало плохое знание русского языка.

Эту характерную особенность <сразу же> отметили русские писатели. У И. Лажечникова: «О вей, о вей! Не знаю, как и помоць». У М. Салтыкова-Щедрина еврей-откупщик провозглашает с энтузиазмом при виде новобранцев: «По царке (по чарке)! По две царки на каздого ратника зертвую! За веру!» У Н. Некрасова хор евреев-финансистов поёт: «Денежки — добрый товар. Вы поселяйтесь на жительство, Где не достанет правительство, И поживайте, как царрр!»

Объявившись во внутренних губерниях, еврейские купцы, банкиры и промышленники усиливали конкуренцию в торговле, фабричном производстве и банковском деле, а евреи-интеллигенты, выпускники университетов, успешно конкурировали с христианами в сфере свободных профессий. Выяснилось вдруг, что мост между народами нельзя строить с одной только стороны. В этом деле нужны два партнера, один из которых желал бы раствориться без остатка в другом народе, отбросив с облегчением национальные отличия, а другой, как минимум, не возражал бы против того, чтобы в его народе кто-то растворялся, и не отпихивал от себя нежелательных пришельцев.

Конечно, каждый отдельный еврей мог в душе считать себя русским по воспитанию и культуре, благополучно прожить жизнь с таким комфортным ощущением, но в какой-то момент количество этих пришельцев превысило некую критическую величину, и общество стало реагировать на неожиданное вторжение «восторжествовавших жидов и жидишек». «Москва провоняла чесноком, — писали в русской газете в 1873 году. — Поезд привозит новые и новые толпы жалких, оборванных, грязных и вонючих еврейских женщин, детей и их не менее оборванных отцов и братьев. Неужели все они ремесленники или имеют высшее образование, что находятся в Москве?..» Сбывалось остережение еврейского писателя И. Л. Переца: «Давно пришла пора и пробил час, и надо выйти на улицу, — вот только люди на этой улице отнюдь не ждут нас».

Куда девался прежний гуманизм либерального общества? Что стало с терпимостью и сочувствием к «отверженному племени»? Снова заговорили в печати о походе против евреев, снова обвинили Талмуд, призвав “к уничтожению и искоренению еврейских обрядов”, после чего можно будет «отменить для евреев всякие ограничения».

<…>

Казалось, возвращаются старые времена с их нетерпимостью и насильственными мерами воздействия, но в России уже появилась еврейская интеллигенция, воспитанная на идеалах русской культуры, и ее представителей ранили высказывания тогдашних властителей дум, перед которыми они прежде преклонялись.

<…>

Во время войны с Турцией возросли славянофильские настроения в обществе, ухудшилось отношение к евреям. Не успела закончиться та война, еврейские солдаты не излечились еще от полученных ран, как в городе Калише Царства Польского произошел еврейский погром. Толпа громила синагогу, лавки и дома евреев, а петербургская газета «Новое время» сообщила об этом в игривой форме: «Полудети-католики преисправно кровянили морды жидят и жидовок». Эта газета выделялась юдофобскими выступлениями, публиковала любой слух, порочащий евреев, перепечатывала любую клевету из любого источника.

В 1880 году редактор «Нового времени» А. Суворин опубликовал статью «Жид идет!» — это заглавие стало лозунгом времени, определив антиеврейскую политику на несколько десятилетий вперед [КАНДЕЛЬ. 4].

Примечательно, что в это же время в куда более «цивилизованной» с точки зрения еврейской эмансипации и развитой в экономическом отношении Германии по отношению к евреям происходили такие же по сути своей процессы, что и в Российской империи. Характерным примером здесь выступает знаменитый в ту эпоху немецкий писатель-«почвенник» Бертольд Ауэрбах, высоко ценимый Иваном Тургеневым и Львом Толстым, которые были с ним лично знакомы. По происхождению он был евреем и даже в молодости хотел стать раввином.

Одним из первых опубликованных им сочинений была брошюра «Еврейство и новейшая литература» (1836), где идеи эмансипации немецкого еврейства и апологетика иудаизма сочетаются с немецким патриотизмом. Однако начавшийся в 70-х гг. 19 в. разгул антисемитизма в Германии привел Ауэрбаха к признанию иллюзорности проповедовавшейся им в течение всей его жизни идеи, что для немецких евреев Германия не только место обитания, но и страна, сынами и патриотами которой они должны себя чувствовать [ЭЕЭ].

Движение «Хаскала»[223] в Западной Европе берет свое начало после Великой французской революции, которая в числе прочих своих либерально-демократических актов в 1891 г. утвердила юридическое равенство евреев перед Законом. Это означало получение ими полноправного гражданства без каких-либо предварительных условий.

Эмансипация несла в себе аккультурацию евреев, что предполагало принятие ими частично или, желательно, целиком культуры народа, среди которого они проживают, при сохранении своей религиозной идентичности. Если неэмансипированные евреи были отдельным народом с собственной культурой и религией, имели собственные общины, школы и профессии, иначе одевались, писали и говорили, то аккультуризация превращала их в немцев, французов, датчан, «моисеева закона». Иудаизм же в этих странах становился третьей равноправной государственной религией наравне с христианскими конфессиями — католицизмом и протестантизмом.

В XIX в. для характеристики процессов эмансипации тех или иных народов широко употреблялся термин «ассимиляция», который подразумевает гораздо более радикальное их приспособление, чем аккультурация, граничащее с поглощением в среде титульного народа того или иного государства. В этом случае евреям со стороны европейских элит предлагалось (по умолчанию) полностью отказаться от своей национальной идентичности, чтобы в культурном отношении они стали немцами, французами и т. д. Некоторые сторонники ассимиляции предполагали, что эмансипированное еврейское сообщество примет, в конце концов, христианство и благодаря смешанным бракам в итоге исчезнет. К ассимиляции евреев призывали и социалисты, которые вслед за своим учителем Карлом Марксом немецкие социалисты полагали

еврейство химерической национальностью. В статье «К еврейскому вопросу» Маркс пишет, что «деньги — это ревнивый бог Израиля, перед лицом которого не должно быть никакого другого бога». Для Маркса мирской культ еврея — торгашество; в еврейской религии содержится презрение к теории, искусству, истории, презрение к человеку как самоцели. <…> Отождествление еврейства с буржуазным началом, общепринятое среди французских социалистов и немецких младогегельянцев, приводит Маркса к парадоксальному выводу, что «эмансипация евреев в ее конечном значении есть эмансипация человечества от еврейства», то есть эмансипация предполагает полный отказ евреев от своего духовного наследия, исчезновение «еврейских начал» из жизни и культуры человечества [3E3/article/12641].

Важным фактором эмансипации европейского еврейства явилось и то, что включившееся в движение Хаскала евреи были не только потребителями европейской культуры, но и сами стремились участвовать в актуальном процессе ее развития. Вскоре наиболее талантливые деятели культуры, вышедшие из еврейской среды, стали играть заметную роль в искусстве, науке и литературе. Во второй трети XIX века в культурной и общественной жизни Парижа, Вены, Берлина и Праги самое активное участие принимали аккультурированные еврейские элиты[224]. Из русских писателей-классиков активные дружески-деловые отношения с представителями западноевропейских литературных кругов, в том числе и с эмансипированными еврейскими интеллектуалами из этой среды, поддерживали Иван Тургенев, Лев Толстой, Федор Тютчев. Достоевский однако же такого рода знакомств не водил.

Широкое участие эмансипированных евреев в экономической, научной и культурной жизни западноевропейских стран поощрялось их правящими кругами[225], но, одновременно, встречало резкое недовольство всех консервативных слоев населения, особенно клерикалов. Выразителями антиеврейских настроений на политической сцене выступали всякого рода националисты и христианские догматики. В семидесятых годах XIX в. в только что объединенной Бисмарком в империю Германии (Второй Рейх) развернулась жаркая полемике по «еврейскому вопросу»[226]. Именно в это время для характеристики отношения христиан к евреям-иудаистам стали использоваться такие понятия, как антисемитизм и его антоним — филосемитизм. Оба эти понятия появились практически одновременно. Немецкий журналист Вильгельм Марр — политический анархист и страстный борец против еврейского засилья, впервые употребил термин «антисемитизм» взамен аналогичных ему понятий «антииудаизм» и «юдофобия» в своем памфлете «Путь к победе германства над еврейством» («Der Weg zum Sieg des Germanenthums über das Judenthum», 1880 г.)[227].

Выражение «антисемитизм», несмотря на его псевдонаучность — семитами Марр считал лишь «расовых» евреев (sic!) — прочно вошел в международную политико-публицистическую лексику. Повсеместно используется оно и в работах, касающихся отношения Федора Достоевского к евреям, хотя с точки зрения соблюдения лексических норм того времени, здесь следовало бы употреблять понятия «антииудаизм» и «юдофобия». В нашей книге, во избежание каких-либо разночтений, мы используем все эти три термина как взаимозаменяемые синонимы (sic!).

Ситуация в Австро-Венгерской и Германской империи, где евреи, хотя и были практически уравнены в правах с христианами и официально считались «немцами Моисеева закона»[228], была далека от оптимистической картины религиозно-национальной терпимости. Напротив, в антисемитизме не видели ничего зазорного. Политические партии, газеты, профсоюзы с гордостью называли себя антисемитскими, поднимали антисемитизм как флаг, даже если их основная программа и цели были куда шире еврейского вопроса. Антисемитизм вместе с национализмом, антикапитализмом и христианской религиозностью[229] являлся частью национальной самоидентификации консервативных движений, напуганных ростом капитализма [KARP-SUTCLIFFE]. Можно смело утверждать, что в середине ХХ в., практически одновременно, в странах Западной Европы и Российской империи

мифический еврей, вечный конспирологический враг христианской веры, духовности и избавления <…> появился, чтобы служить козлом отпущения за <все недостатки> секулярного индустриального общества[230].

Отзвуки такого рода настроений звучат, например, в следующем поэтическом отрывке из поэмы Николая Некрасова «Балет» (1866):

Есть в России еще миллионы,

Стоит только на ложи взглянуть,

Стоит только на ложи взглянуть,

Где уселись банкирские жены, —

Сотня тысяч рублей, что ни грудь!

В жемчуге лебединые шеи,

Бриллиант по ореху в ушах!

В этих ложах — мужчины евреи,

Или греки, да немцы в крестах.

<…>

Наши девы практичней, умнее,

Идеал их — телец золотой,

Воплощенный в седом иудее,

Потрясающем грязной рукой

Груды золота…

В Российской империи 1860-Х-1870-Х гг.:

Либерализация законодательства о занятости предоставляла евреям возможность вырваться за черту <оседлости>, используя профессиональный фактор. Однако для всего этого требовался определенный уровень образования. После выхода закона о предоставлении права повсеместного жительства в империи лицам с высшим образованием евреи в массовом порядке стали поступать в общеобразовательные гимназии, а затем в ВУЗы. То, что не могли сделать никакие репрессии и специальные образовательные программы для евреев, сделало естественное развитие капитализма и либерализация законодательства в части права жительства для лиц с высшим образованием. Если в 1865 г. еврейские гимназисты составляли 3,3 % всех учащихся, то в 1880 г. — 12 %. Если в 1865 г. во всех российских университетах обучалось 129 евреев (3,2 % всех студентов), то в 1881 г. — 783 (8,8 %).

Такой бурный рост <образовательного уровня евреев> встретил сопротивление как со стороны министерства народного образования и местных попечителей учебных округов, так и со стороны руководства еврейских общин. Первые, кроме обычного антисемитизма опасались распространения среди еврейской молодежи революционных веяний и утверждали, что еврейские студенты и учащиеся не поддаются влиянию педагогов. Вторые испытывали влияние проблемы отцов и детей, поскольку образованные дети уезжали за пределы черты и не стремились жить традиционной еврейской жизнью.

Более того, многие из них действительно оказались под влиянием модных тогда либеральных и даже революционных течений. Часть вступила в революционные организации «Народная воля», «Земля и воля», «Черный передел» и пр. и уходили в «народ», искренне полагая, что просвещение крестьян и подъем их на освободительную борьбу спасет Отчизну. Эти люди формально не порывали с иудаизмом, но фактически не соблюдали никаких религиозных обрядов, де-факто порвав со своими общинами.

<…> Развитие капитализма и перемены в хозяйственном укладе еврейского местечка требовали от евреев большей мобильности, выхода из гетто, экономической интеграции в российское общество. Новые экономические условия предоставляли для этого большие возможности [ЭНГЕЛЬ],

— и инициативные и хорошо мотивированные представители российского еврейства не преминули ими воспользоваться, что, естественно, не осталось незамеченным в бурлящем от крутых нововведений русском обществе.

По-настоящему «еврейский вопрос» начинает занимать русскую интеллигенцию начиная с 1860-х годов. В этот период еврейское население центральной России, особенно обеих столиц, стремительно растет, увеличивается число ассимилированных евреев, еврейские интеллектуалы и представители еврейского капитала начинают занимать видное место в русском обществе. На первый план выходит вопрос о еврейской идентичности и возможности отказа от нее путем интеграции еврея в нееврейскую культуру [МУЧНИК].

Однако для либералов и демократов «шестидесятников» — основных двигателей реформ в эпоху Александра II, «еврейский вопрос» не стоял как актуальный на политической повестке дня. Не представлял он особого интереса и для радикально настроенных публицистов-«шестидесятников» Герцена, Чернышевского, Добролюбова, Писарева, Лаврова, Некрасова и др. Из всей славной когорты «пламенных революционеров» той эпохи к нему был исключительно чуток лишь Михаил Бакунин. Однако он большую часть жизни провел на Западе, где и проявлял бурную политическую активность, выказывая при этом себя как оголтелый антисемит. Его перу принадлежит, например, «Полемика против евреев» («Polemique contre les Juifs», 1869) — статья, направленная против «разрушительной» с его точки зрения деятельности евреев внутри Интернационала. Карла Маркса он иначе как «жидом» не называл. В своей склоке с великим пролетарским мыслителем — человеком, хоть и родившимся в еврейской семье, но с 13 лет являвшимся лютеранином, а значит ни по еврейской Галахе, ни по законам каких-либо христианских государств, включая Российскую империю, «евреем» не считавшимся, Бакунин использовал весь арсенал стандартной антисемитской апологетики. Ниже приводится одна из бакунинских характеристик К. Маркса:

Сам еврей, он имеет вокруг себя, как в Лондоне, так и во Франции, но особенно в Германии, целую кучу жидков, более или менее интеллигентных, интригующих, подвижных и спекулянтов, как все евреи, повсюду, торговых или банковских агентов, беллетристов, политиканов, газетных корреспондентов всех направлений и оттенков, — одним словом литературных маклеров и, вместе с тем, биржевых маклеров, стоящих одной ногой в банковском мире, другой — в социалистическом движении <…> — они захватили в свои руки все газеты <…>. Так вот, весь этот еврейский мир, образующий эксплуататорскую секту, народ-кровопийцу, тощего прожорливого паразита, тесно и дружно организованного не только поверх всех государственных границ, но и поверх всех различий в политических учреждениях, — этот еврейский мир ныне большей частью служит, с одной стороны, Марксу, с другой — Ротшильду» (Из в рукописи «Мои отношения с Марксом») [ШАФАРЕВИЧ. С. 16].

Как один из итогов по теме «Хаскала и начало еврейской эмансипации в Российской империи», отметим, что появление евреев в российской экономической и культурной жизни было воспринято широкими слоями русской общественности отнюдь не столь дружественно, как пытается доказать Солженицын, а, напротив, настороженно, а зачастую даже враждебно. Даже среди образованных сословий российского общества большую роль в отношении к появившимся на художественной сцене евреям играл христианский антисемитизм. Вот интересный пример, иллюстрирующий подобного рода настроения:

И. С. Тургенев — П. В. Анненкову от 11 (23) февраля 1878 г. (Париж):

Мы ожидаем сюда «Мертвого Сократа», статуи, изваянной Антокольским в Риме. Если он так же хорош, как его «Христос» — то перед этим жидком (Вы его не видели? маленький, невзрачный, болезненный.) надо нам всем шапки снять. А князь Орлов — наш посланник — не поехал в его студию, куда я приглашал сего доброго, но уж слишком ограниченного сановника. «Как может еврей представить нашего Бога?». — так-таки и сказал. Я было заметил ему, что и сам-то этот бог еврей; но возбудил в нем одно недоумение. Он, вероятно, принял мои слова за кощунство[231] [ТУРГЕНЕВ-ПСС. Т. 28 (16). Кн. 1. С. 45–46].

Однако в нами в этом не усматривается явления, специфически присущего только русскому социуму. Такого же рода эксцессы имели место во всех западноевропейских странах, особенно — в Германии. Процесс еврейской эмансипации в Германии и России приходится примерно на один и тот же исторический период: 1850–1880 гг. В Германии:

Эмансипация евреев окончательно состоялась лишь в 1869–1872 гг. и открыла им путь к образованию, науке, политике [ХДЕРИ. С. 335].

Главным отличием Российской империи от западноевропейских стран являлось то обстоятельство, что процесс эмансипации российских евреев искусственно сдерживался ограничительными законами, принимавшимися правительством, особенно в последние два царствования — при Александре III и Николае II, и сопровождался рядом кровавых эксцессов («еврейские погромы»).

Эмансипация и аккультуризация евреев и связанные с ними процессы их активного проникновения в экономическую жизнь стран их проживания повсеместно знаменовались резким всплеском общественных антисемитских настроений. В Российской империи такая ситуация, не отличаясь особо по форме выражения от западноевропейской, имела, при всем том, свои специфические особенности. Она постоянно подогревалась недовольством крестьянских масс половинчатостью и непоследовательностью в проведении социальных реформ, жесткой оппозицией им со стороны помещичьего дворянства и революционной деятельностью народников[232], намеревавшихся свергнуть царизм. По мнению историков-марксистов, долгие годы уделявших значительное внимание изучению политической ситуации «эпохи великих реформ»[233]:

На рубеже 70–80-х годов XIX в. в России сложилась вторая революционная ситуация, все признаки которой были налицо. Реформы 60–70-х годов не разрешили противоречий между ростом производительных сил общества и сдерживающими их производственными отношениями.

Крестьянская реформа не смогла решить проблемы в сельском хозяйстве страны. Помещичье землевладение оставалось главным тормозом в его развитии. В деревне росло малоземелье, увеличивались недоимки и нищета. Заметно возросла арендная плата за землю. Тяжело сказались на состоянии крестьянских хозяйств неурожаи 1879–1880 гг. В конце 70-х годов наблюдается новый подъем крестьянского движения в стране, которое хотя и не достигло уровня конца 50 — начала 60-х годов, но по накалу борьбы заметно превысило предшествующие годы [ФРОЯНОВ].

В атмосфере широкого общественного недовольства обострились и национальные проблемы. Реформы Александра II преобразовали жизнь всех народов Российской империи, открыли перед ними новые возможности в строительстве общероссийского национального Дома на основе русской культуры. Однако, ни у кого из населявших ее более чем 170-ти языцев, кроме евреев (sic!), они не вызвали желания приобщиться к великой русской культуре в ущерб своей собственной.

Для понимания всей специфики русско-еврейских отношений того времени этот исторический факт, как нам представляется, заслуживает особого внимания. Он во многом объясняет реакцию неприятия всех форм обрусения и аккультуривания евреев со стороны многих русских интеллектуалов, и в первую очередь, конечно же, консервативно-националистически ориентированных: славянофилы, почвенники и иже с ними. На еврейском вопросе как отягчающем факторе русской жизни, так или иначе, заострялись основные идейные дискурсы того времени. Антиеврейские настроения выказывали не только правые, т. е. консерваторы-охранители всех мастей, но и представители передовой, демократически настроенной русской интеллигенции, т. н. «шестидесятники». Евреи попадали под удар с двух сторон. Хотя истинными эксплуататорами крестьянского населения аграрно-феодальной России в первую очередь являлись дворяне-помещики, консерваторы-охранители, стоявшие на страже их интересов, все беды валили на «евреев-эксплуататоров», которые якобы «завладели экономическим господством». Эта тенденция просматривается и у А. Солженицына в книге «200 лет вместе»: приводя подборку свидетельств еврейского засилье в экономике Юго-Западного края [СОЛЖЕНИЦЫН. С. 195–202], автор предпочитает не упоминать об огромной материальной выгоде, которую получали помещики, давая возможность еврейским предпринимателям выжимать все соки из крестьян. Евреи не только делали «доходными» помещичьи угодья, но и служили громоотводом для народного гнева. Игнорирует Солженицын и еврейских мастеровых, коих во многие разы было больше «евреев-эксплуататоров». Вот что пишет о такого рода евреях Николай Лесков — единственный русский писатель той эпохи, изучавший особенности еврейской жизни:

Когда в сороковых годах по указу императора Николая были отобраны крестьяне у однодворцев, поместные дворяне увидели, что и их крепостному праву пришел последний час и что их рабовладельчество теперь тоже есть только уж вопрос времени. Увидав это, они перестали заводить у себя на дворе своих портных, своих сапожников, шорников и т. п. Крепостные ремесленники стали в подборе, и в мастеровых скоро ощутился большой недостаток. Единственным ученым мастеровым в селах стал только грубый кузнец, который едва умел сварить сломанный лемех у мужичьей сохи или наклепать порхницу на мельничный жернов! Но и то как это делалось! Наверно не многим лучше, якоже бысть во дни Ноевы… Даже чтобы подковать порядочную лошадь, не испортить ей копыт и раковины, приходилось искать мастера за целые десятки верст.

Во всем остальном, начиная от потерянного ключа и остановившихся часов до необходимости починить обувь и носильное платье, за всем надо было относиться в губернский город, отстоящий иногда на сотни верст от деревни, где жил помещик. Все это стало делать жизнь дворян, особенно не великопоместных, крайне неудобною, и слухменые евреи не упустили об этом прослышать, а как прослышали, так сейчас же и сообразили, что в этом есть для них благоприятного. Они немедленно появились в великорусских помещичьих деревнях с предложением своих услуг. Шло это таким образом: еврей-галантерейщик, торговавший «в развоз» с двух или трех повозок, узнав, что в России сельским господам нужны мастера, повел с собою в качестве приказчиков евреев портных, часовщиков и слесарей. Один торговал, — другие работали «починки». Круглый год они совершали правильное течение «по знакомым господам» в губерниях Воронежской, Курской, Орловской, Тульской и Калужской, а «знакомые господа» их не только укрывали, но они им были рады и часто их нетерпеливо к себе ждали. Всякая поломка и починка откладывалась в небогатом помещичьем доме до прихода знакомого Берки или Шмульки, который аккуратно являлся в свое время, раскидывал где-нибудь в указанном ему уголке или чулане свою портативную мастерскую и начинал мастерить. Брался он решительно за все, что хоть как-нибудь подходило под его занятия. Он чинил и тяжелый замок у амбара, с невероятною силою неуклюжего ключника, поправлял и легкий дамский веер, он выводил каким-то своим, особенно секретным, мылом пятна из жилетов и сюртуков жирно обедавшего барина и артистически штопал тонкую ткань протершейся наследственной французской или турецкой шали. Словом, приход евреев к великорусскому помещику средней руки был весьма желанным домашним событием, после которого все порасстроившееся в домашнем хозяйстве и туалете приводилось руками мастерового-еврея в порядок. Еврея отсюда не только не гнали, а удерживали, и он едва успевал окончить работу в одном месте, как его уже нетерпеливо тащили в другое и потом в третье, где он тоже был нужен. Притом все хвалились, что цены задельной платы у евреев были гораздо ниже цен русских мастеров, живших далеко в губернских городах.

Это, разумеется, располагало великорусских помещиков к перехожим евреям, а те с своей стороны ценили русский привет и хлебосольство. Путешествовавшим евреям давали угол, хлеба, молока, овощей, гарнец овса для их кляч и плошку или свечку, при свете которых евреи-мастера производили свой энциклопедические занятия, чуть не во всех родах искусства [ЛЕСКОВ-ЕвР].

Революционеры-народники — как члены «Народной Воли», так и «Чёрного Передела», стремящиеся к низвержению царизма и уничтожению помещичьего землевладения, тоже видели в экономической активности русских евреев только эксплуататорскую составляющую, и в своем стремлении к революции были

готовы поднять народное движение на какой угодно почве, в том числе и антисемитской [СОЛЖЕНИЦЫН. С. 194–195].

По распространенному в правоконсервативных кругах послереволюционной русской эмиграции мнению именно в эти годы и русские купцы:

И русские баре, и русские мужики стали одинаково повторять на все лады слова Достоевского: «Жиды погубят Россию» [ШУЛЬГИН. С. 2].

Примечательно, что Достоевский этих слов, повсеместно ему приписываемых русскими национал-патриотами всех мастей, никогда не говорил. По иронии судьбы подобное выражение впервые использовал главный теоретик российского сионистского движения Владимир (Зев) Жаботинский, характеризуя в статье «Русская ласка» (1909) свое видение позиции Достоевского в еврейском вопросе, — см. [ЖАБОТ]. Затем на «процессе Бейлиса» в 1913 г. этот тезис был озвучен от имени Достоевского государственным обвинителем Оскаром Виппером, и уже где-то в начале 1920-х годов запущен как антисемитский лозунг в публичную сферу православным церковником кн. Николаем Жеваховым, впоследствии активно сотрудничавшим с итальянскими и немецкими фашистами[234].

Что же касается «шестидесятников» из числа либеральных демократов и умеренных народников социалистической ориентации, то они, выступая в теории за политическое равноправие всех и вся, в реальности столкнулись с необходимостью преодолевать в этом вопросе свои собственные глубоко укорененные в подсознании антисемитские предрассудки.

Двойственность, продемонстрированная многими представителями русской интеллигенции в еврейском вопросе, показала, что её гражданская позиция пришла в противоречие как с глубоко укоренившимися этническими и религиозными предрассудками, так и с неоднозначно воспринимаемым опытом близкого контакта с представителями другой культуры.

<…> Русское общество середины XIX в. ещё не было знакомо с типом интеллигентного и образованного еврея. Напротив, не без влияния литературы и государственной идеологии, сложился образ еврея как безнравственного человека с приземлёнными интересами, опасного общественного паразита, неспособного ни к какому творчеству.

<…> писательская среда, как и всё русское общество, была заражена антисемитскими предрассудками, и из-под пера многих крупных русских писателей (И. С. Тургенева, Ф. М. Достоевского, Н. С. Лескова, М. Е. Салтыкова-Щедрина, А. П. Чехова и др.) появлялось немало негативных образов евреев, представляемых врагами всего, что было дорого русскому человеку, носителями наиболее омерзительных христианину качеств. Образы эти показывали полное незнание быта и нравов обитателей еврейских местечек.

<…> Очевидно, что для русских писателей «еврейский вопрос» превращался в своеобразный тест на либеральность, толерантность и веротерпимость, но, прежде чем нести эти ценности в общество, нужно было вырастить их в себе. И здесь скрывалось много подводных камней, т. к. многие понимали толерантность как необходимость вырастить в себе любовь к защищаемому ими народу, притом, что об этом народе знали мало.

<…>

С этой проблемой сталкивались и другие «властители дум» [ЗЕМЦОВА].

В книге Бенджамена Натанса «За чертой» высказывается следующий взгляд на положение евреев в России в эпоху правлений императоров Николая I и Александра II:

Когда раввин Макс Лилиенталь, <приглашенный гр. Уваровым в качестве советника по внедрению светского образования в еврейских школах (ешивах) — М. У.>, приехал из Германии в 1840 г. и оказался в западных пограничных областях России, он ощутил особое чувство, будто он не просто попал в другую страну, но и в другую историческую эпоху. «Перенеси себя в Германию на пятьдесят лет назад, — писал он своему отцу, — в то самое время, когда было пятьсот бахурим (учащихся ешив) в Фюрте и такое же число во Франкфурте и Майнце, когда евреи носили бороды, халаты и широкополые шляпы, но даже тогда ты будешь иметь весьма слабое представление о здешних условиях». В главной синагоге, которую он назвал «еврейским культурным центром» Вильны, искривление времени вело Лилиенталя еще дальше: «Все было так, как будто ушедшие столетия еврейской истории приветствовали меня. Это было, как будто они сами, привыкнув видеть лишь одежды четырнадцатого века, были изумлены, обнаружив в своей среде нынешнего еврейского чужестранца».

<…>

…среди образованных русских — видели ли они Берлин или Париж своими собственными глазами или только читали о них — в течение XIX века развилась постоянная одержимость Европой как моделью того, что, как они восхищались или опасались, станет будущим России. Среди славянофилов и западников, реакционеров и революционеров европейская цивилизация стала критерием для практически всех направлений мысли, касавшихся самодержавия России, общества и империи.

Вопрос о том, что делать с недавно приобретенным империей еврейским населением, как ввести его в сферу государственного контроля и уменьшить предполагаемые вредные аспекты его отношений с окружающим населением, <тоже пытались разрешить путем заимствования европейских достижений в этом направлении>. <…> обращение к урокам европейского опыта стало обычным для официальных, так же как и для общественных, дискуссий по «еврейскому вопросу» в России. <…> русское правительство организовало несколько исследований политики в отношении евреев в различных европейских странах и время от времени с теми же целями отправляло за границу миссии, занимавшиеся выяснением деталей. Например, после изучения политики в еврейском вопросе Австрии, Бадена, Баварии, Пруссии и Франции министр государственных имуществ Николая I П. Д. Киселев, пришел к заключению, что Россия должна следовать примеру западных соседей и упразднить еврейскую общинную автономию, одновременно воспитывая модернизированный раввинат, чтобы освободить еврейское образование от пагубного влияния Талмуда. Напротив, когда профессор богословия Московской духовной академии Н. П. Гиляров-Платонов был направлен в 1857 г. в Западную Европу с заданием изучить вопрос о том, как правительства там занимаются интеграцией своего еврейского населения, он пришел к выводу, что европейская модель была менее успешной, чем представлялась, и не могла быть воспроизведена в России без нарушения фундаментальных сторон се государственной структуры. Цитируя современных ему немецких противников еврейской эмансипации[235], Гиляров-Платонов утверждал, что даже эмансипированные евреи не «слились» с окружающим населением. Более того, исходя из опыта Бельгии и Нидерландов, он заключал, что многонациональные государства не могли позволить себе дать волю стремлениям подвластных им народов (еврейского или какого-либо другого) или заигрывать с «искусственными» представлениями о добровольном, основанном на договоре гражданстве, рискуя распадом империи.

Однако среди российских наблюдателей «еврейского вопроса» в Европе тревожные суждения Гилярова-Платонова были в то время исключением[236]. Куда более общепринятым был довод о том, что России следует выборочно приспособить европейские методы, чтобы умножить полезность евреев для государства, распустив их обособленные общинные институты, изменив их профессиональные занятия и «слив» их с окружающим населением.

<…>

<Учрежденный в 1860 г. в Париже> Всемирный еврейский союз (ВЕС)[237] <…> одобрил мнение <…>, что евреи успешно «слились» с окружающим населением в Англии, Франции и других странах, где им были предоставлены равные права, и что имелись основания ожидать, что подобные результаты могли быть достигнуты в России. Александр II написал, что он «совершенно разделяет» мнение комитета. Стремление повторить в России несомненный успех еврейской интеграции в европейских государствах <вызывало недовольство со стороны российских охранителей>. <Например,> славянофил Иван Аксаков <язвительно писал>, что «французы, немцы, англичане дали ему <еврейскому вопросу> самое либеральное разрешение; чего тут сомневаться? Кто посмеет идти против такого авторитета? Напротив — тут можно либеральничать безопасно <…>, можно легким способом удостоиться аттенции иностранной журналистики и самому, в собственном сердце, почувствовать себя передовым человеком!»[238].

Новая еврейская элита, будь то купцы или представители дипломированной интеллигенции, также с энтузиазмом следила за европейским примером. «На долю русских евреев, — заключал Адольф Ландау[239] в 1873 г., — пришлось опоздать на поприще исторического развития полувеком против своих единоверцев в Германии; русским евреям приходится теперь проделать почти буквально тот самый процесс самопересоздания, который так блистательно совершен немецкими евреями в конце прошлого и начале нашего столетия». Хотя русское еврейство еще не выдвинуло из своих рядов своего Мозеса Мендельсона, а Россия — своего Лессинга, Ландау призывал читателей утешиться существованием «готовых примеров и образцов», благодаря которым гражданское и социальное преобразование евреев в России могло быть «закончено в гораздо более короткий срок, и не повторяя тех ошибок и задов, которые замедлили это дело в Западной Европе».

До 1880-х гг. царский режим также рассматривал обращение европейских государств со своим еврейским населением в качестве образца. Но власти едва ли разделяли мысль Ландау о безотлагательности вопроса. Как мы видели, правители России стремились, чтобы любые изменения в положении евреев империи происходили как можно более постепенно. Те, кто пытался оправдать медленное продвижение еврейской интеграции (и некоторые, выступавшие вообще против нее), обычно обращались к идее, что евреи России погрязли в фанатическом сепаратизме, враждебны к христианскому обществу и не (или еще не) похожи на евреев Франции или Германии. Как однажды заметил Максу Лилиенталю министр народного просвещения С. С. Уваров: «Поверьте мне, если бы мы имели таких евреев, каких я встречал в различных городах Германии, мы бы относились к ним в высшей степени иначе, но наши евреи совершенно другие».

Оценивая диахронически и с определенного расстояния, можно сказать, что путь еврейской эмансипации в России соответствует в значительной степени европейскому образцу или, по крайней мере, имеет тесные параллели с опытом отдельных европейских государств. Как Пруссия и Австрия, Россия обрела обширное еврейское население непреднамеренно, в результате разделов Польши. То же самое справедливо и для Франции (с завоеванием Эльзаса и Лотарингии в XVI и XVII веках) и Баварии (результат восстановления политических границ на Венском конгрессе в 1815 г.). Поздняя имперская Россия использовала многие из таких же приемов для контроля над своим еврейским населением, как и европейские государства в начале Нового времени, включая ограничения на жительство, занятия, заключение браков и владение собственностью, а также коллективное налогообложение и плату за привилегии. Только введение обязательной рекрутской повинности для евреев Николаем I, независимо от какого-либо движения в сторону эмансипации или всеобщей воинской обязанности, значительно отклонялось от европейского образца.

Часто отмечаемая противоречивость и медлительность царской политики по отношению к евреям России едва ли являлись чем-то уникальным в европейском контексте. Как и Россия в эпоху «Великих реформ», большинство европейских государств (за исключением Франции) сняли правовые ограничения в отношении евреев не одним широким жестом, а целым рядом актов на продолжавшемся почти столетие зигзагообразном пути, что создало бесчисленные варианты частичной эмансипации. Та роль, какую сыграли Гинцбурги и другие состоятельные еврейские ходатаи в России до 1881 г., являлась отзвуками карьеры придворных евреев Центральной Европы, чьи финансовые услуги ранним абсолютистским государствам обеспечивали им привилегированное положение и влияние на политику в отношении евреев, — а временами и возмущение еврейских общин, служивших объектом этой политики. Более того, различные аргументы, разработанные в процессе длившихся десятилетиями споров по поводу еврейской эмансипации, хотя и отличались по силе, не были в поздней имперской России качественно иными, чем их предшественники в Европе. Почти повсеместно на Европейском континенте революции, войны (особенно поражения в этих войнах) и изменение политических границ являлись необходимыми катализаторами в процессе снятия правовых ограничений, касавшихся евреев, и здесь Россия также не была исключением. Так произошло во Франции в 1791 г., в немецких и итальянских государствах во время наполеоновских войн, по всей Центральной и Западной Европе во время революции 1848 г., в Австро-Венгрии после поражения от Пруссии в 1866 г. и в Германии и Италии после объединения. В России решающие сдвиги в правовом положении евреев были вызваны крымским поражением в 1855 г. (выборочная интеграция) и революциями 1905 г. (политические права) и 1917 г. (полная гражданская эмансипация). В этом отношении еврейская эмансипация пришла поздно к царской империи только в том смысле, что необходимые сейсмические потрясения случились сравнительно поздно для старого режима России.

Однако в контексте этих широких параллелей с европейскими странами русско-еврейская встреча продемонстрировала несколько отличительных особенностей. Прежде всего, она развертывалась в эпоху, когда иерархические корпоративные сословия России являлись еще основными источниками социальной идентичности и механизмом, через который царское государство воспринимало и управляло своим населением. Неподготовленное к упразднению различных «гражданских обществ», как иногда именовались отдельные сословные группы России, царское самодержавие стремилось использовать их в качестве канала для еврейской интеграции. Этот подход приводил к тому, что, какая бы форма интеграции ни существовала в имперской России, еврейское население было бы широко фрагментировано различными привилегиями и обязанностями. Нигде больше в Европе внутренняя стратификация еврейского населения не была столь неотъемлемой и столь логически вытекающей частью государственной политики. Конечно, другие государства различали евреев по богатству, иногда по уровню образования, но редко для того, чтобы отбирать и распределять целые группы в соответствующие (христианские) корпоративные структуры.

Краткий обзор такой политики в различных европейских странах проиллюстрирует это положение.

По всей Европе начального периода Нового времени небольшому числу отдельных евреев и их семьям предоставлялись князьями и монархами особые привилегии, обычно в качестве вознаграждения за ведение финансовых дел. Так, билль, принятый британским парламентом в 1753 г. (и позднее отмененный пол давлением народных волнений), открыл возможности натурализации для евреев, но только в индивидуальном порядке и с одобрения парламента в каждом отдельном случае. Многие правители дифференцировали евреев, проживавших на различных подвластных им территориях. Эдикты о терпимости (1781–1782), например, обнародованные императором Иосифом II в Австрии, предоставляли различные привилегии евреям Вены, Богемии, Венгрии и других мест. Во Франции старого режима ак-культурированные сефардские общины юго-запада недвусмысленно потребовали такого дифференцированного отношения, обратившись к монарху с ходатайством о получении больших привилегий, дистанцируя себя от более замкнутых (и более многочисленных) ашкеназов Эльзаса и Лотарингии. И в самом деле, невзирая на их оппозицию партикуляризму любого рода, французские революционеры изначально в 1790 г. предоставили «активное гражданство» только одним сефардам, а не всем евреям Франции. Однако, уязвленные доводом, что это равносильно «созданию среди евреев своего рода аристократии», в следующем году они распространили равные условия и на ашкеназов. Таким образом, евреи Фракции в течение почти года испытали тот вид правовой стратификации, который был определяющим фактором для русского еврейства более полстолетия.

Пруссия создала прецедент, самый близкий к российской практике навязывания различных правовых статусов среди еврейского населения в течение длительного периода времени. Так же как и во многих государствах, обращение Пруссии со своими евреями имело географические различия, например, между Бранденбургом, где евреи жили непрерывно с 1671 г., и Позеном (Познанью), где большинство еврейского населения было обретено в результате разделов Польши. В Бранденбурге установленная монархией в 1750 г. тщательно разработанная иерархия категорий включала «в целом привилегированных евреев» (которые имели право селиться свободно, покупать недвижимость и передавать свои права наследникам), непривилегированных покровительствуемых евреев» (чьи права на жительство были обусловлены их занятием «полезными» профессиями) и «терпимых евреев», чье право на жительство требовало поручительства «покровительствуемого еврея» и кто был объектом множества других ограничений. Эти и другие различия, которые имели силу до 1812 г., бесспорно, усиливали напряженность в самой еврейской общине. Однако здесь также важно отметить отличия от ситуации в России. Еврейская элита в Пруссии фактически не сыграла никакой роли в формировании законодательства 1750 г., которое было направлено на усиление экономической полезности евреев, но не ставило своей целью интегрировать их. Действительно, иерархическая сетка, наложенная на еврейское население, имела мало общего с самой прусской сословной системой. И за пределами Бранденбурга — Пруссии немецкие евреи, по крайней мере до прихода Наполеона, продолжали зависеть от грамот, обещавших защиту или терпимое отношение, предоставлявшихся отдельным людям, а не категориям населения.

Второй фактор, отличавший русско-еврейскую встречу, был связан с природой самого русского еврейства. Вопреки мифологии о солидарности местечка, русское еврейство XIX века внутри было значительно более глубоко разделено, чем его единоверцы где-либо в Европе столетием ранее. <…> Вместе с громадным давлением насильственной воинской повинности и отказом режима от признания кагала внутреннее соперничество сформировало беспрецедентно мощный растворитель традиционных форм общинной солидарности. Ходатайства еврейских купцов, студентов и других элементов, которые помогли начать политику выборочной интеграции, свидетельствуют о глубоком расколе в еврейском обществе к середине XIX столетия.

Таким образом, процесс еврейской интеграции начался в России в то время, когда распад еврейских внутренних общинных структур ушел значительно дальше, чем в Европе столетием раньше. Поэтому центробежный эффект навязанного государством расслоения русского еврейства был гораздо более значительным.

В-третьих, в течение всего XIX века размеры и внешняя мощь России позволяли ее правителям проводить политику в отношении евреев в обстановке, почти полностью свободной от иностранного вмешательства. Наполеон, в отличие от установленного им порядка в захваченных немецких и итальянских землях, не пытался вводить еврейскую эмансипацию во время своего нашествия в Россию в 1812 г. Парижский мир (1856) после Крымской войны также совершенно не затрагивал внутреннюю политику России, чем решительно отличался от решений Берлинского конгресса (1878), принуждавших Румынию, Болгарию, Сербию и Черногорию предоставить, по крайней мере на бумаге, своим еврейским подданным юридическое равноправие[240]. У России не было ничего общего и с опытом разваливавшейся Османской империи, в чьи дела западные страны свободно вмешивались для защиты прав немусульманских подданных и где модернизаторская образовательная миссия ВЕС трансформировала статус османского еврейства в окружающем обществе. В лучшем случае зарубежные страны пытались изменить отношение России к ее евреям, организуя общественные протесты в ответ на погромы и ритуальные наветы, но не похоже, что эта стратегия оказала сколько-нибудь значительное влияние на события в России.

Таким образом, европейская модель еврейской эмансипации предлагалась русским и русским евреям не под дулом ружья или в тексте международного договора, а путем примера, силой идей и мнений.

В-четвертых, — и здесь пределы диахронического анализа выступают на передний план — русский эксперимент с выборочной интеграцией начался как раз в то время, когда евреи в современной Европе завершали свой длинный путь к полной правовой эмансипации. Какими бы вынужденными ни были аналогии между евреями в поздней имперской России и их единоверцами где-либо еще в Европе пятьюдесятью или ста годами ранее для Лилиенталя, Ландау и других, на практике «действительно существующая» еврейская эмансипация, которая пронеслась с Запада на Восток через весь Европейский континент, сильно ускорила ожидания среди реформаторски мыслящих евреев России. К 1870-м гг., не говоря о начале XX века, осторожный избирательный подход России к еврейской интеграции уже казался значительно менее просвещенным, чем подобная политика европейских правительств в предшествующую эпоху. Только в контексте завышенных ожиданий русско-еврейской интеллигенции мы можем понять глубину возмущения против Евзеля и Горация Гинцбургов, Генриха Слиозберга <…> и других, кто на протяжении десятилетий проявлял готовность согласиться на меньшее, чем полная эмансипация. К 1890-м гг., вспоминал Слиозберг, «все усилия должны быть направлены на сохранение того, что было дано раньше, и на предупреждение дальнейших ограничений в правах евреев», подход, который часто представлял нотаблей в качестве фактических защитников глубокого неравноправия среди евреев долго после того, как свобода и равенство стали нормой ставить целью постепенные улучшения и подотчетность по принципам, исповедовавшимся петербургской элитой, остается вопросом для исторических суждений. Однако определенно ясно, что эта дилемма, стоящая перед любым освободительным движением, сталкивающим в своих собственных рядах радикалов с умеренными, идеалистов с прагматиками, была резко усилена живыми примерами еврейской эмансипации за западной границей России.

Русские евреи обычно предполагали, что скорее положение их единоверцев где-либо в Европе, чем положение других нерусских меньшинств в царской империи было тем стандартом, по которому следовало оценивать их собственные условия существования. Тем не менее имперская структура предлагает полезный контекст для размышлений о русско-еврейской встрече. Как отмечают исследователи Российской империи, никогда не существовало постоянной, всеобщей политики по отношению к этническим и религиозным меньшинствам или даже специального бюрократического департамента, ответственного за имперское управление в этой сфере. Однако, когда это было возможно, царское государство управляло своими нерусскими подданными, абсорбируя их в российскую сословную систему. Привилегии и обязанности обычно распространялись не на целые национальности, конфессии или регионы, а на сословные группы, соответствовавшие, насколько это было возможно, социальной иерархии самой России. До эпохи «Великих реформ» эта практика была наиболее заметной на вершине общественной лестницы, где нерусские наследственные правящие элиты (например, среди поляков, балтийских немцев, грузин и татар) были инкорпорированы в российское дворянство и обращены в инструменты имперского правления.

Однако многие из национальных меньшинств империи не обладали наследственными правящими классами. Как мы видели в случае с евреями, первоначально царское правительство попыталось сформировать их собственную (ненаследственную) элиту, официально обученный раввинат, лояльный государству и зависящий от него. Когда этот подход закончился неудачей, политика в отношении евреев последовала общему пореформенному образцу, когда упразднялись особые привилегии для исконных элит, ограничивалась их функция как местных уполномоченных имперского правительства и взамен привлекались экономически «полезные» элементы меньшинств в русскую сословную иерархию. Еврейский случай отличался отсутствием обычных устанавливающих связи стратегий: ни смешанный брак (невозможный без крещения), ни государственная служба не играли существенной роли в интеграции евреев. Несмотря на ее стремление к аккультурации, новую еврейскую элиту не подпускали на пушечный выстрел к правящим структурам России, а после 1881 г. она в значительной степени лишилась даже того влияния, которое близость к власти могла создать ей в глазах еврейского населения.

Наконец, выборочная интеграция являлась крайне несбалансированным экспериментом. В некоторых аспектах — как, например, попытка обратить евреев в крестьян — она потерпела неудачу с самого начала. В других — вхождение евреев в русскую образовательную систему, а оттуда в профессиональную сферу и другие области интеллектуальной деятельности — она удалась, выйдя далеко за пределы намерений правительства. Ошеломляюще мощное вхождение евреев в еще только зарождавшееся гражданское общество имперской России[241] в такой же мере, как и призрак «особого» еврейского участия в революционном движении, привели к тому, что царский режим потерял доверие к своей собственной политике. Конечно, требования, чтобы жительство всех евреев вновь было ограничено чертой оседлости или чтобы все они были высланы из России, имели мало влияния на государственную политику. Подобно всем «Великим реформам», выборочная интеграция не была в сколько-нибудь значительной мере обращена вспять, а лишь урезана. Каналы, по которым евреи могли законным путем достигать обширных внутренних губерний России, высшего образования и делать карьеру, соответствующую духу нового времени, были преднамеренно сужены, в то время как размеры еврейского населения империи и его стремление участвовать в общественной жизни страны значительно возросли.

Однако для небольшого, но очень заметного еврейского меньшинства, выборочная интеграция произвела результаты, чрезвычайно похожие на результаты европейской эмансипации. Она принесла широкие возможности для социальной и географической мобильности в стране, ощущавшей острую потребность в предпринимательской и профессиональной активности. Она раскрыла возможности существования еврейской общины, построенной на строго добровольных началах, и потенциальные опасности аккультурации, за которую не надо было платить вероотступничеством. Как следствие, к 1880-м гг. имелось два типа русского еврейства: масса юридически и культурно изолированных евреев, ограниченных в проживании чертой оседлости, и небольшое, но растущее число эмансипированных евреев в черте и за ее пределами, чья интеграция в верхние слои окружающего общества (хотя определенно не в правящую элиту) происходила значительно быстрее, чем кто-либо мог ожидать. В этом плотном конгломерате средневековые формы еврейского сепаратизма процветали наряду с типично современными формами социальной мобильности.

Утвердив новые формы иерархии в еврейском мире, выборочная интеграция в результате помогла развиться тому, чего французские революционеры стремились избежать, а именно «концентрации среди евреев разновидности аристократии». Это не была, конечно, аристократия в смысле наследственной правящей элиты, хотя многие современники рассматривали три поколения династии Гинцбургов как близко подошедшие к ней. Новые силы, выпестованные выборочной интеграцией, не смогли полностью затмить власть традиционной раввинской элиты. Тем не менее движение еврейского богатства и учености — в прямом и переносном смысле, за «черту», серьезно переориентировало еврейское общество [НАТАНС. С. 411–424].

В заключении отметим как уникальный феномен из истории русско-еврейских отношений то обстоятельство, что русское студенчество в массе своей не было заражено антисемитскими предрассудками. В западных же странах, особенно таких как Германия и Австро-Венгрия, ситуация была совершенно иной.

В конце концов, к 1870-м гг. немецкие и австрийские евреи достигли полной правовой эмансипации, были более аккультурированы и составляли меньшую часть, как всего населения, так и студенчества, в сравнении с Российской империей. Студентам-евреям в Центральной Европе, казалось, было бы гораздо проще слиться с их христианскими ровесниками. Однако в данном случае решающим фактором был не характер еврейского населения, из которого они вышли, а, скорее, студенческие субкультуры, в которые они хотели войти. У русских студентов не только не было средневековых, близких к гильдейским традиций, как у братств Центральной Европы, но к 1860-м гг. среди них развился мощный коллективный дух, основанный на оппозиции царскому режиму, многому из того, что он поддерживал, включая и зафиксированную в законах дискриминацию евреев. В свое время немецкие и австрийские студенты (до и во время революции 1848 г.) тоже играли подобного рода оппозиционную роль, но даже тогда, особенно в Германии, эта роль включала серьезную оппозицию поддерживаемой государством эмансипации евреев. Во второй половине столетия студенты Центральной Европы либо отказались от политической активности, либо перешли на «правый» фланг и к жестко антисемитской повестке дня. Частично это было вызвано мнением, что студенты-евреи так или иначе несут ответственность за насыщение академического рынка рабочей силы (так называемый Uberfullungskrise).

России, напротив, массовый приход евреев в высшее образование совпал с зенитом активности студенческого «левого крыла» и этнической терпимостью в период между 1860-ми гг. и революцией 1905 г. [НАТАНС. С. 287–288].

Можно отметить еще и другие характерные отличия. В первую очередь они касаются научного сообщества: русская профессура в отличие от германской — см. [ЛОТМАН М.] в Гл. VII, не манифестировала антисемитские лозунги. Не выказывалось неприязнь в отношении евреев и в кругах музыкальной и художественной общественности. В частности компания против выдающегося русского скульптора Марка Антокольского, развернутая на страницах суворинской газеты «Новое время» в конце 1880-х годов, была воспринята ведущими представителями русской художественной общественности крайне негативно, см. об этом в [УРАЛ (II)].

Мы склонны утверждать, что в русском обществе конца XIX в. существовало два идеализированных стереотипа «еврея»: в правоконсервативных и антибуржуазных кругах — как капиталиста, эксплуататора и кровососа, паразитирующего на простом русском народе; в среде еще совсем молодой русской интеллигенции — как представителя народа, несправедливо гонимого и «обиженного судьбой». Именно в этом ключе написано в 1885 г. знаменитое стихотворение Семена Надсона (1862–1887) — одного из самых популярных в молодежной среде поэтов той эпохи:

Я рос тебе чужим, отверженный народ,

И не тебе я пел в минуты вдохновенья.

Твоих преданий мир, твоей печали гнет

Мне чужд, как и твои ученья.

И если б ты, как встарь, был счастлив и силен,

И если б не был ты унижен целым светом —

Иным стремлением согрет и увлечен,

Я б не пришел к тебе с приветом.

Но в наши дни, когда под бременем скорбей

Ты гнешь чело свое и тщетно ждешь спасенья,

В те дни, когда одно название «еврей»

В устах толпы звучит как символ отверженья,

Когда твои враги, как стая жадных псов,

На части рвут тебя, ругаясь над тобою, —

Дай скромно встать и мне в ряды твоих бойцов,

Народ, обиженный судьбою.

Глава IV. Достоевский в общественнополитическом дискурсе 1860-х — начала 1880-х гг

А. И. Кошелев говорил: «Без православия наша народность — дрянь. С православием наша народность имеет мировое значение». А Иван Киреевский говорил: «Особенность России заключалась лишь в самой полноте и чистоте того выражения, которое христианское учение получило в ней, — во всём объеме её общественного и частного быта».

Николай Бердяев[242]

…У меня есть глубокое убеждение, что мы призваны решить большую часть проблем социального порядка, завершить большую часть идей, возникших в старых обществах, ответить на важнейшие вопросы, какие занимают человечество.

Петр Чаадаев. «Апология сумасшедшего»[243]

Удивляюсь как славяно беснующиеся не понимают истории, не понимают европейского развития, — это помешательство. Славяне в будущем, вероятно, призваны ко многому, но что же они сделали со своим стоячим православием и чуждостью от всего человеческого?

Александр Герцен[244]

По нашему мнению, все зло происходит от присутствия среди населения юго-западного края чрезмерного количества эксплуататорского элемента, ведущего жизнь паразитную и представляемого преимущественно национальностью евреев. Масса жидов в юго-западном крае, не занимающихся земледелием, с своими антисоциальными обычаями, убеждениями и формами жизни, есть ничто иное, как червь, обгладывающий растение, высасывающий последние соки из населения юго-западного края.

Марцелий Гриневич[245]

Пик либерализации российского общества эпохи «Великих реформ» наступил после принятие в 1865 г. нового закона о печати, упразднившего цензуру, свирепствовавшую при Николае I. Впервые в России появилась возможность вести публичные дискуссии в печати на самые разные социально-политические темы. По новому закону:

Цензурировались лишь брошюры и небольшие по объему произведения. Книги оригинальные объемом свыше 160 страниц и переводные объемом свыше 320 страниц цензуре не подвергались. Издатели отвечали перед судом за издание противозаконных текстов. Газеты и журналы, получившие лицензию, издавались также без цензуры. В случае нарушений пунктов закона делались предупреждения. После третьего предупреждения издание закрывалось. По сравнению с предыдущей и последующими> эпох<ами> или советским режимом состояние печатного дела в России переживало эру невиданного либерализма [ЭНГЕЛЬ].

В атмосфере невиданной доселе на Святой Руси свободы слова на страницах русской печати развернулась жаркая идеологическая полемика. Консерваторы всячески выступали против реформ, боролись за сохранение традиционных устоев русской жизни, а все беды, особенно в экономике переходного периода, списывали на счет вредоносного влияния пришедших в русскую общественную жизнь евреев. Им противостояло мощное либерально-демократическое движение реформистов-западников. Наиболее радикальные из них — так называемые революционные демократы, были убеждены, что народ освободит не царская милость, не правительственная реформа, а только победа революции. В своих легальных произведениях они проводили идеи крестьянской революции, а в подпольных бесцензурных изданиях прямо звали крестьянскую Русь к топору. Все участники российского общественно-политического дискурса признавали исключительную роль литературы в формировании их взглядов. Этим во многом объясняется художественно-публицистическая деятельность братьев Аксаковых, И. Тургенева, Чернышевского, Достоевского, кн. Мещерского, Лескова, Л. Толстого и др.

Идейные направление русской мысли того времени, как, впрочем, и в последующее столетие — вплоть до наших дней, базировалось на концепциях, оформившихся в 30-х — 40-х годах ХIХ в. в полемике между так называемыми «западниками» и «славянофилами».

Западники, либеральное идейное течение 1840-х — нач. 1860-х гг. в России. Начало формироваться в 1839, когда сложился моск. кружок Т. Н. Грановского. В него входили П. В. Анненков, В. П. Боткин, К. Д. Кавелин, М. Н. Катков, <…> Б. Н. Чичерин. В это время взгляды западников разделяли В. Г. Белинский, А. И. Герцен, Н. П. Огарёв, П. Я. Чаадаев. К западникам были близки И. А. Гончаров, С. М. Соловьёв, И. С. Тургенев, М. Е. Салтыков-Щедрин. После смерти Грановского (1855) моск<овские> западники <…> объединились вокруг писателя А. В. Станкевича. В Ст. — Петербурге в кон. 1840-х гг. образовалась вторая группа западников, состоявшая из молодых чиновников во главе с Н. А. Милютиным и Д. А. Милютиным. Позже они получили известность как «партия прогресса», или «либеральные бюрократы». Ещё один кружок западников сложился в нач. 1850-х гг. вокруг переехавшего в Ст. — Петербург К. Д. Кавелина. Многие западники были видными профессорами и публицистами, часто выступали с лекциями и в печати, что способствовало распространению их идей. Выразителями мнений западников были журналы «Московский наблюдатель» (1835–39), «Отечественные записки» (с 1839), «Русский вестник» (с 1856) и «Атеней» (1858–59), а также газ. «Московские ведомости» (1851–56).

Термины «западники» и «западничество» возникли в ходе полемики их со славянофилами и первоначально ими самими воспринимались как обидные политич<еские> клички (в спорах 1840-х гг. использовались также прозвища «западные», «европеисты» и «нововеры»). В политич<еской> сфере западники были сторонниками свободы совести, обществ. мнения и печати, а также публичности правительств. действий и гласности судопроизводства. По отношению к применению революц. насилия для изменения существовавшего строя первоначально среди западников наметилось два направления — радикальное (в историографии иногда именуется революционно-демократическим), допускавшее использование насилия, и умеренное, для которого было характерно отрицание насильств<енных> способов борьбы с властью и стремление к постепенному преобразованию общества. К первому направлению традиционно относят В. Г. Белинского, А. И. Герцена и Н. П. Огарёва, однако их позиция не всегда была последовательно радикальной. Ко второму направлению принадлежало большинство западников. Разрыв Герцена с западниками (1845) и смерть Белинского (1848) окончательно определили суть идейной позиции западничества как умеренно либерального течения. Большинство З. были монархистами, считали возможным назревших реформ самим государством.

До 1845, когда между двумя течениями произошёл конфликт, приведший к разрыву отношений между ними, западники и славянофилы воспринимали себя как единое «образованное меньшинство», стремившееся пробудить общество от «умственной апатии». Однако мировоззрение западников резко отличалось от «самобытничества» славянофилов, а также от господствовавшей «официальной народности» теории. Основой мировоззрения западники были идеи европ<ейского> Просвещения и немецкой классической философии, признание ведущей роли разума в познании, необходимости филос. осмысления при практич. освоении окружающей действительности. Западники считали, что разум позволял познать мир (в т. ч. и общественные отношения) как систему причинно-следственных связей, в которой действуют познаваемые (хотя порой ещё не познанные) законы, единые для всей живой и неживой природы. Большинство западников придерживались атеистич<еских> убеждений.

Западники были противниками крепостного права. Они доказывали преимущества зап<адно>-европ<ейской> модели обществ. устройства, однако она воспринимались ими лишь как ориентир развития, а не предмет слепого подражания. Отстаивали либеральные ценности, прежде всего независимость личности. С точки зрения западников, справедливым могло быть такое общество, в котором созданы все условия для существования и самореализации личности. Поэтому они отвергали характерные для традиц<ионного> общества идеи патриархального единства помещиков и крестьян, а также патернализма власти по отношению к подданным.

В сфере экономики западники считали, что государство при миним<альном> вмешательстве в развитие промышленности, торговли и транспорта должно обеспечивать неприкосновенность собственности.

В центре историософских представлений западников находилось понятие исторического прогресса, который они представляли как цепочку необратимых, качественных изменений отд. людей и общества в целом от худшего к лучшему. Поэтому западники считали Петра I одним из главных деятелей российской истории, который превратил движение страны по пути прогресса в «правительственную систему». Идеи западничества нашли выражение в созданном К. Д. Кавелиным, С. М. Соловьёвым и Б. Н. Чичериным в 1840–50-х гг. направлении историч<еской> науки, позднее получившем назв. «государственной школы». Его суть заключалась в утверждении органичности и закономерности рос<сийской> истории, единства историч<еского> развития Рос<сийских> нац<иональных> особенностей (большая, чем на Западе, роль государства, которая вела к засилью бюрократии и слабому развитию обществ<енной> инициативы), в констатации того, что основой отношения государства к обществу был патернализм. По мнению западников, рос<сийское> государство в форме самодержавия выражало всеобщие интересы, и поэтому именно оно под воздействием обществ<енного> мнения, развития просвещения и науки должно было стать инициатором и гарантом ликвидации сословного антагонизма в России и подготовки народа («неразвившейся части человечества») к политич<еским> свободам. Это позволяет мн<огим> совр<еменным> исследователям определять западничество как либерально-консервативное идейное течение. В 1840-х гг. пафос выступлений западников был направлен на утверждение превосходства Запада, в 1850-х гг. они, как и славянофилы, сосредоточились на размышлениях о путях и способах разрешения проблем, стоявших перед Россией. В конце неудачной для России Крымской войны 1853–56 некоторые западники написали получившие широкую известность записки, в которых констатировали назревший в России кризис, охвативший все стороны жизни общества, и предлагали план необходимых преобразований для выхода из него. В первой из таких записок (1855) Б. Н. Чичерин подверг критике внешнюю политику скончавшегося имп<ератора> Николая I (которая, по мнению Чичерина, носила экспансионистский характер и привела к войне), показал тесную взаимосвязь воен. неудач с «внутренним неустройством государства». К. Д. Кавелин в своей записке, также написанной в 1855, видел гл. причину отсталости страны в крепостном праве, отмечал его пагубное воздействие на нравственное состояние общества и социальную стабильность, настаивал на необходимости освобождения крестьян с землёй и за «вознаграждение владельцам» (этот принцип лёг в основу крестьянской реформы 1861).

В связи с тем, что глав<ная> цель западников — отмена крепостного права — была реализована правительством, кружки западников распались в нач<ала>1860-х гг., однако некоторые (К. Д. Кавелин, Б. Н. Чичерин) продолжали играть видную роль в обществ<енной> жизни. Термин «западники» постепенно утратил конкретность, его стали употреблять применительно к либерально настроенной части интеллигенции [БРЭ].

Как и «западничество,

славянофильство достаточно сложно анализировать как целостную доктрину: в нем не было жесткого «идеологического» диктата, взгляды участников данного направления зачастую расходились, наблюдаются, разумеется, также существенные изменения не только акцентов концепции, но ключевых положений во времени, ведь история славянофильского движения насчитывает около пятидесяти лет — с конца 1830-х до середины 1880-х гг., когда последние представители «классического» славянофильства сходят в могилу. <…> Русское славянофильство выступает локальным вариантом общеевропейского романтизма, пустившегося в отыскание наций, в реконструкцию их прошлого в свете своего понимания настоящего и чаемого будущего. Необходимо отметить, что мысль романтиков далека от той формы национализма, оформившегося существенно позже, во 2-й пол. XIX в., для которого данная нация замыкает горизонт мышления и снимает проблему универсального — ведь национализм, видящий в уникальности своей нации нечто конечное, фактически отождествляет нацию с идеальной империей — стоическим космополисом, не имеющим ничего за пределами себя, либо к скептицизму, вызванному реалиями множества наций, каждая из которых оказывается аЦзт'ом, фиксирующим наличие других через «упор», опыт границы. <…> ключевое содержание славянофильства в его собственных глазах — отыскать смысл национального (народного), дабы через это раскрылось универсальное, равно как и наоборот, поскольку национальное приобретает смысл только через универсальное.

<…> «Смирение» понимается как сначала инстинктивное (применительно к поведению народа в древней русской истории), а затем и сознательное ограничение своей воли: образами подобного смирения в отношении власти станут персонажи одного из наиболее славянофильских произведений гр. А. К. Толстого «Князь Серебряный» <…>. «Смирение» предстает как отречение от самовластия, согласно знаменитой формуле К. С. Аксакова: «сила власти — царю, сила мнения — народу». «Народ» (и «общество» <…>) добровольно отказывается от власти (что, собственно, и делает этот отказ моральным подвигом, в противном случае это было бы простой фиксацией бессилия), но при этом сохраняет за собой свободу мнения и последнее становится силой, с которой власть обязана считаться, если желает оставаться властью «народной». Смирение в результате оказывается высшим напряжением воли, подвигом, т. е. прямой противоположностью «покорности», поскольку это смирение не перед властью, а перед тем, ради чего существует и эта власть — смирение, дающее силы быть свободным, «ибо страх божий избавляет от всякого страха», как говорил К. С. Аксаков. <…> слабость схемы, предложенной К. С. Аксаковым, была очевидна — народ в ней оказывался безмолвствующим, «великим немым», который непонятен и, что куда болезненнее, и не может быть понят, поскольку голос принадлежит «публике»: остается только разгадывать, что же скрывается за молчанием народа — и это порождает восприятие всего, исходящего равно от государства и от «публики», как «ложного», ненародного — и, следовательно, в сущности пустого.

<…> <Ф. М. Достоевский, критиковавший эту концепцию>, писа<л> в V-й из «Ряда статей о русской литературе», что тем самым взгляд славянофилов становится неотличимо похож на созданный ими шаржированный образ «западника», ведь фактически отрицаемой, объявляемой пустой и ненужной, оказывается вся русская культура последних полутора столетий, вся история со времен Петра оказывалась ошибкой — или, если и неизбежным историческим этапом, то неспособным породить нечто действительно народное. Ф. М. Достоевский полемически остро называл эту позицию другой формой нигилизма — где во имя необнаруживаемого, едва ли не принципиально нефиксируемого объекта отвергается все наличное: и в такой перспективе уже не особенно важно, отвергается ли существующее ради прошлого или будущего — куда более существенным выступает всеобщий характер отрицания, оставляющий в настоящем, наличном лишь пустоту, nihil. Эта полемика имела содержание, существенно выходящее за пределы спора о литературе, поскольку Достоевский точно и болезненно для славянофилов фиксировал коренное затруднение их позиции — отсутствие субъекта, который мог бы быть активным носителем и выразителем того, что для славянофилов выступало под именем «народности».

Отмеченное концептуальное затруднение фиксировалось и самим славянофилами — и в начале 60-х годов И. С. Аксаков формулирует концепцию, призванную данное затруднение снять. <…> Он предлагает трехчленную формулу: «государство — общество — народ», в котором «общество» понимается как «орган осмысления народного бытия», тот субъект, который обладает самосознанием и способен перевести «народность», органически данную в «народе», на язык сознания — в обществе народ осознает самого себя, обретает сознание и сознательность. Продуктивность этой концепции, помимо прочего, и в том, что она позволяет ответить на существенный упрек «почвенников», не говоря уже о представителях «западнической» ориентации: реформы Петра и последующая эпоха также получают свой положительный смысл — они теперь осмысляются как время формирования «общества», время подготовки общественного самосознания <…>.

<…> Политическое и правовое у славянофилов оказываются нетождественными государству — они первичны по отношению к нему, и именно в этой перспективе становится понятным странное безразличие славянофилов к вопросам государственного устройства, государственного управления — с их точки зрения это вопросы технические, вторичные по отношению к фундаментальным политическим решениям, следующие за ними и потому решение первых естественным образом переопределит государственные реалии.

<…> Ю. Ф. Самарин в открытом письме к Александру II заявлял: «Если бы, в сознании всех подданных Империи, просвещенных и темных, образ Верховной Власти не отличался более или менее отчетливо от представления их о правительстве, самодержавная форма правления была бы немыслима; ибо никогда никакое правительство не вознеслось бы на ту высоту, на которой стоит в наших понятиях Верховная Власть, и напротив, эта власть, ниспав на степень правительства, утратила бы немедленно благотворное обаяние своей нравственной силы».

В этом понимании самодержавия явственно проявляется дворянский характер славянофильства — типичная враждебность к бюрократии, к выстраиваемому Николаем I «полицейскому (регулярному) государству», где бюрократия заменяет дворянство в его роли исполнителя государственной воли, но реакция эта, фиксируя возникающее и быстро набирающее силу «бюрократическое государство», одновременно ищет ему альтернативу на пути «прямого правления»: что проявится в странном и любопытном в концептуальном плане правлении Александра III, когда «реакция» использует формы, предвосхищающие будущие вождистские государства <…>. Если первоначально славянофилы (1840-х — 50-х гг.) могут быть однозначно отнесены к либеральным направлениям мысли <…>, то позднейшее развитие славянофильства демонстрирует нарастающее напряжение между либеральными основаниями и возрастающим консервативным тяготением. <…> Суть «консервативного» сдвига позднего славянофильства (в связи с чем в ретроспективе само славянофильство зачастую начинает оцениваться целиком как направление консервативного плана) связано с трансформацией самого (европейского) консерватизма, претерпевающего в 1860-е годы радикальные изменения. До этого момента решающим противником консерватизма было национальное движение — национализм, опирающийся на демократическую в своей основе идеологию национального тела и обретения им политической субъектности, противостоял сложившимся политическим образованиям и властям (и в этом смысле консервативный лагерь в Российской империи, напр., однозначно воспринимал славянофильство как противника, причем жесткость репрессий в отношении славянофилов была куда более однозначной и быстрой, чем аналогичные действия в отношении западников, в особенности если учесть малочисленность тогдашнего славянофильства). Позднее же славянофильство действует в ситуации, когда консервативная мысль и национализм все больше тяготеют к образованию идейных комплексов — и поскольку национализм выступает смысловым концептом, определяющим славянофильскую концепцию, то это вызывает смысловые подвижки славянофильства, попытки соединения названных идейных комплексов в новое целое [ТЕСЛЯ].

Яркую, сочувственную, но в целом резко критическую характеристику славянофильству дал Николай Бердяев:

Русское национальное самосознание и самосознание всеславянское рождалось у нас в распрях славянофильства и западничества. Славянскую идею можно искать только в славянофильстве, в западничестве нет и следов этой идеи. Но в нашем классическом славянофильстве, у Киреевского, Хомякова, Аксаковых, Самарина, трудно найти чистое выражение славянской идеи. Славянофильство точнее было бы назвать русофильством. Славянофильство прежде всего утверждало своеобразный тип русской культуры на почве восточного православия и противопоставляло его западному типу культуры и католичеству. В славянофильстве было еще много провинциальной замкнутости. Славянофилы все еще были добрыми русскими помещиками, очень умными, талантливыми, образованными, любившими свою родину и плененными ее своеобразной душой. Но сознание их еще не вмещало мировых перспектив. Славянофильская идеология была скорее отъединяющей, чем соединяющей. Это было еще детское сознание русского народа, первое национальное пробуждение от сна, первый опыт самоопределения. Но славянофильская идеология не может уже соответствовать зрелому историческому существованию русского народа. Славянофильские настроения созревали в неволе, в них чувствуется сдавленность, они мало пригодны для вольной, широкой исторической жизни. Старые славянофильские идеалы были прежде всего идеалами частной, семейной, бытовой жизни русского человека, которому не давали выйти в ширь исторического существования, который не созрел еще для такого существования. Неволя делала славянофилов безответственными. Их не призывали к осуществлению своих идей и их идеи часто бывали лишь прекраснодушием русского человека. Слабые стороны славянофильской идеологии, ее не жизнепригодность, ее старопомещичья тепличность, недостаточно были видны именно потому, что славянофильство не имело власти в жизни, было поставлено в оппозиционное положение. Силу имел лишь казенный, официальный национализм, и он не нуждался в подозрительных услугах славянофилов, не нуждался ни в каких идеологиях. Славянофилы что-то почуяли в русской национальной душе, по-своему выразили впервые это русское самочувствие, и в этом их огромная заслуга. Но всякая попытка осуществления славянофильской идейной программы обнаруживала или ее утопичность и нежизненность или ее совпадение с официальной политикой власти. И славянофильство у эпигонов своих роковым образом выродилось до отождествления с казенным национализмом. Образовалось казенно-официальное славянофильство, для которого славянская идея и славянская политика превратилась в риторическую терминологию и которому никто уже не верит ни в России, ни за границей. Славянофильство оказалось бессильным повлиять на власть в направлении творческой славянской политики. Преобладающей осталась не славянская, а германская инспирированность, и ею заразились сами потомки славянофилов [БЕРДЯЕВ (V). С. 140].

Со своей стороны:

Западничество совсем не признавало ценности национальности, и славянская идея была окончательно чужда и русским либералам и русским революционерам. В левом западническом лагере национальность признавалась лишь отрицательно, лишь поскольку она преследуется и должна быть освобождена. Угнетенные национальности считали нужным брать под свою защиту, но вдохновляла всегда космополитическая идея, творческих национальных задач не признавали [БЕРДЯЕВ (V). С. 135–136].

Последнее соображение Бердяева является весьма спорным. Как можно судить из приводимых ниже высказываний оппонентов Достоевского западнической ориентации, они отнюдь не игнорировали культурно-национальные особенности русского народа, а лишь отказывались принимать за достоинства его вековую культурную отсталость от западноевропейской цивилизации вкупе с претензиями православия на возглашение истины в последней инстанции во всем христианском мире. Вот что писал о славянофилах Александр Герцен — один из крупнейших представителей «западнической» мысли:

Православие славянофилов, их исторический патриотизм и преувеличенное, раздражительное чувство народности были вызваны крайностями в другую сторону. Важность их воззрения, его истина и существенная часть вовсе не в православии и не в исключительной народности, а в тех стихиях русской жизни, которые они открыли под удобрением искусственной цивилизации. <…> Возвращение к народу, — писал он, — они тоже поняли грубо, в том роде, как большая часть западных демократов — принимая его совсем готовым. Они полагали, что делить предрассудки народа — значит быть с ним в единстве, что жертвовать своим разумом, вместо того чтоб развивать разум в народе, — великий акт смирения. Отсюда натянутая набожность, исполнение обрядов, которые при наивной вере трогательны и оскорбительны, когда в них видна преднамеренность. Лучшее доказательство того, что возвращение славян к народу не было действительным, состоит в том, что они не возбудили в нем никакого сочувствия [ГЕРЦЕН (II). С. 445, 457].

Примечательно, что Петр Яковлевич Чаадаев, предстающий в ретроспективной картине мировоззренческой полемики первой половины ХIХ в. как первый «западник»[246], но сам себя аттестовавший: «христианский философ», может рассматриваться и как первый русский мыслитель, бросивший камень в город традиционного христианского антисемитизма, произнеся в своих «Философических письмах» буквально панегирик подвигу Моисея, с которого предложил отсчитывать начало исторического процесса человечества:

Начнем с Моисея, этой самой гигантской и внушительной из всех исторических фигур. <…> Влияние этого великого человека на род человеческий далеко не понято и не оценено, как бы следовало. <…> Это величавая концепция об избранном народе, т. е. о народе, облеченном высшей миссией — сохранить на земле идею единого Бога. <…> Сверх того говорили еще, что Бог его только Бог национальный. <…> Но из этого не следует, что Иегова не был для него тем же, что и для христиан, Богом всемирным. Чем более он стремился выделить и замкнуть этот великий догмат в своем народе, чем больше он употребил чрезвычайных усилий для достижения этой цели, тем более обнаруживаешь, сквозь всю эту работу Высшего Разума, вполне мировую мысль — сохранить для всего мира, для всех следующих поколений понятие единого Бога [ЧААДАЕВ (II). С. 119–122].

Подтверждение статуса евреев как «избранного народа» Чаадаевым в целом воспринималось как один из артефактов его парадоксального мировоззрения, поскольку славянофилы, стоявшие на платформе христианского антииудаизма, вопреки апостольским догматам Евангелия считали, что, не признав Христа, евреи этот статус потеряли и он теперь принадлежит русскому православному народу-богоносцу. Славянофилы являлись идейным ядром консервативно-охранительского движения 60-х — 70-х гг.[247] Основу же этого движения составляло дворянство, особенно из числа крупных землевладельцев, духовенство, мещанство, небогатое купечество, напуганные капиталистической конкуренцией, в том числе и со стороны энергичных и предприимчивых жидов, которые, как предупреждал Достоевский: «теперь только что воскресли и только что начинают жить чрезвычайной равноправностью». Страшилась перемен, конечно же, и большая часть патриархального крестьянства.

Во внутриполитической области консерваторы-охранители отстаивали принцип незыблемости самодержавия, ратовали за укрепление позиций дворянства, как основы русской государственности, и сохранение сословного деления общества. Они резко критически воспринимали развитие капиталистических отношений в России, жестко критиковали все либеральные реформы, страшились европеизации, парламентаризма, отстаивали незыблемость помещичьего землевладения и крестьянской общины. В адрес евреев ими постоянно выдвигались обвинения в чрезмерной эксплуатации крестьянского населения Западных губерний, стяжательстве безудержном стяжательстве и паразитировании на народном теле, а также в хищническом земледелии, истощении земель и, как следствие, всеобщем упадке хозяйственной деятельности, см. [ГРИНЕВИЧ].

Наиболее видными представителями консерваторов-охранителей, помимо старых славянофилов, были К. П. Победоносцев, граф Д. А. Толстой, М. Н. Катков[248], Ф. М. Достоевский, кн. В. П. Мещерский[249]. Распространению их идей способствовали чиновничье-бюрократический аппарат, церковь и реакционная печать. Так, например, М. Н. Катков в газете «Московские ведомости» подталкивал деятельность правительства в реакционном направлении, формулировал основные идеи консерватизма и формировал в этом духе общественное мнение. В свою очередь профессор права Константин Победоносцев, ставший в следующем царствовании «серым кардиналом» и главным разработчиком контрреформ в эпоху Александра III:

Краеугольным камнем своей программы <…> считал вопрос о церкви и государстве. Борьбу этих начал он признавал знаменательнейшим явлением своего времени, утверждая, что «Церковь, как общество верующих, не отделяет и не может отделять себя от государства как общества, соединенного в гражданский союз» [ГРОССМАН-ЛП (IV). С. 61]

Прозападнически настроенные прогрессисты-«шестидесятники» к религиозной проблематике относились с подчеркнутым безразличием, а то и вовсе декларировали атеистические взгляды и уже только по этой причине не видели в евреях заклятых идейных врагов. В их среде сложились особого рода мировоззренческие установки, получившие название «нигилизм»[250].

В России термин «нигилизм» впервые употреблен Н. И. Надеждиным в опубликованной в 1829 в «Вестнике Европы» статье «Сонмище нигилистов». Несколько позже, в 30–40-х гг. 19 в., его использовали Н. А. Полевой, С. П. Шевырев, В. Г. Белинский, М. Н. Катков и ряд других русских писателей и публицистов, при этом употребляя термин в различных контекстах. С ним были связаны как положительные, так и отрицательные моральные коннотации. М. А. Бакунин, С. М. Степняк-Кравчинский, П. А. Кропоткин, напр., вкладывали в термин «нигилизм» положительный смысл, не видя в нем ничего дурного. Ситуация изменилась во 2-й пол. 19 в., когда термин «нигилизм» приобрел качественно новый и вполне определенный смысл. Нигилистами стали именовать представителей радикального направления разночинцев-шестидесятников, выступавших с проповедью революционного мировоззрения, отрицавших социальные (неравенство сословий и крепостничество), религиозные (православно-христианская традиция), культурные («официальное мещанство») и иные официальные устои общества до- и пореформенной России, общепринятые каноны эстетики и проповедовавших вульгарный материализм и атеизм. Отличительной особенностью российского нигилизма становится попытка в области осмысления социальных феноменов опереться на естественнонаучную теорию дарвинизма и экстраполировать ее методологию на процессы эволюции социума (человек есть животное; борьба за существование — основной закон органического мира; ценно и важно торжество вида, индивид же есть величина, не заслуживающая внимания). Рупором подобным образом понимаемого нигилизма в России нач. 60-х гг. 19 в. становится журнал «Русское слово», ведущую роль в котором играл Д. И. Писарев. При этом, правда, сам Писарев игнорировал термин «нигилизм» и предпочитал именовать себя и своих единомышленников «реалистами». Повсеместное распространение подобное толкование термина «нигилизм» получило с выходом в свет в 1862 романа И. С. Тургенева «Отцы и дети», главный герой которого «нигилист» студент Базаров отстаивал мысль о том, что «в теперешнее время полезнее всего отрицание», и выступал с разрушительной критикой социального устройства, общественной морали, образа жизни господствующих слоев российского общества [ «Нигилизм» НФЭ].

В романе Тургенева «Отцы и дети» (Гл. 5) также предлагается четкое определение данного типа личности:

Нигилист — это человек, который не склоняется ни перед какими авторитетами, который не принимает ни одного принципа на веру, каким бы уважением ни был окружен этот принцип[251].

Отличительными чертами русского нигилизма, представителями которого в большинстве своем были разночинцы, являлись вера в будущее народа и одновременно критика его темноты и невежества, стремление к общественной активности с целью переделать жизнь.

Впоследствии русская литература дала целую галерею образов нигилистов от Рахметова и Лопухова в произведениях Чернышевского (где образы нигилистов-революционеров были выписаны с большой симпатией) до явных антигероев в романах Достоевского, Писемского, Лескова и др. Во 2-й пол. 19 в. термин «нигилизм» активно использовался правоконсервативной публицистикой для характеристики представителей революционного народничества 1860–70-х гг. и русского освободительного движения в целом [ «Нигилизм» НФЭ].

В конце 1870-х гг. по вопросу о нравственном состоянии народа, которому Достоевский уделял большое внимание в «Дневнике писателя», с ним полемизировал его бывший добрый знакомый, публицист и общественник Григорий Градовский. С этим ярким деятелем эпохи «Великих реформ» писатель подружился в декабре 1872 г. Вместе с издателем «Гражданина» кн. В. П. Мещерским Достоевский обратился в Главное управление по делам печати с просьбой утвердить и Г. Градовского в звании «Ответственного редактора» журнала. После скорого ухода Г. Градовского из «Гражданина» и его сближения с либеральным лагерем, между ними, естественно, возникло резкое охлаждение. Уже № 2 «Гражданина» за 1873 г. была помещена ироническая заметка о Г. Градовском. В 1876 г. в газете «Голос»[252] от 7 марта (№ 67) К. Градовский в статье, критикующей идеи его бывшего единомышленника, писал о:

мним<ом> противореч<ии> г-на Достоевск<ого, который> выгораживается тем, что приглашает нас судить народ «не по тому, чем он есть, а по тому, чем желал бы стать». Народ, видите ли, ужаснейшая дрянь на деле, но зато идеалы у него хороши. Идеалы эти «сильны и святы», и они-то «спасали его в века мучений». Не поздоровится от таких выгораживаний! Ведь и сам ад вымощен добрыми намерениями, и г-ну Достоевскому известно, что «вера без дел мертва». Да откуда же стали известны эти идеалы? Какой пророк или сердцевед в состоянии проникнуть или разгадать их, если вся действительность противоречит им и недостойна этих идеалов? Г-н Достоевский оправдывает наш народ в то смысле, что «они немножечко дерут, зато уж в рот хмельного не берут». Но ведь отсюда недалеко и до нравоучения: пусть лучше идеалы будут дурны, да действительность хороша [ДФМ-ПСС. Т. 22. С. 74].

На это замечание Гаммы (литер. псевдоним Г. Градовского) Достоевский ответил язвительным полемическим выпадом в «Дневнике писателя» за март 1876 г., содержащим в себе также профетический кивок в сторону недалекого будущего:

без идеалов, то есть без определенных хоть сколько-нибудь желаний лучшего, никогда не может получиться никакой хорошей действительности. Даже можно сказать положительно, что ничего не будет, кроме еще пущей мерзости. У меня же, по крайней мере, хоть шанс оставлен: если теперь неприглядно, то, при ясно сознаваемом желании стать лучшим (то есть при идеалах лучшего), можно действительно когда-нибудь собраться и стать лучшими. По крайней мере, это вовсе не столь невозможно, как ваше предположение стать лучшим при «дурных» идеалах, то есть при дурны желаниях. <…> Останемся каждый при нашем мнении и будем ждать развязки; уверяю вас, что развязка, может быть, вовсе не так отдаленна [ДФМ-ПСС. Т. 22. С. 75].

Достоевский ошибался в сроках: «развязка» была отдалена от эпохи «Великих реформ» промежутком времени в добрые сорок лет и все эти годы,

русская правительственная жизнь <…>, руководимая ближайшими друзьями и единомышленниками Достоевского[253], не переставала в течение целого двадцатипятилетия осуществлять принципы государственной программы, прокламированные «Дневником писателя». Ограничение прав общественного суда, наступательная русификаторская — М. У.> правительственная политика в национальном вопросе <включая государственный антисемитизм — М. У.>, охрана подрастающего поколения от социализма и атеизма — вся эта деятельность русского царизма между 1881 и 1905 гг. находится в полном согласии с политическими тезисами «Дневника» и «Братьев Карамазовых». <…> правительство последних Романовых вело свою политическую линию в духе заветов Достоевского, образ которого и лично запомнился многим виднейшим представителям династии. Политическая пропаганда Достоевского пустила корни в русскую жизнь и принесла свои плоды [ГРОССМАН Л. П. (IV). C.63]

Однако она не стала «русской идеей», ибо, как показал печальный опыт истории, не отражала ни помыслов, ни чаяний широких слоев российского общества.

В контексте главной темы настоящей книги также отметим здесь, что Григорий Константинович Градовский в 1884 г. напечатал в русскоязычной газете «Восход» статью «К еврейскому вопросу», в которой выступил горячим защитником евреев против репрессивной политики русского правительства и нападок юдофобской прессы. В 1906 г. статья появилась отдельным изданием (в Варшаве), а в 1908 году вошла в книгу «Итоги» (1862–1907 гг.), изданную по поводу 45-летнего юбилея автора[254].

Яркой иллюстрацией идеологического противостояния 1870-х гг. является полемика русских либералов с консерваторами-охранителями [КИТАЕВ (II)], которых активно, с присущим ему жарким профетическим красноречием, представлял Федор Достоевский. Хотя в чистом виде такие идейные движения, как «западничество» и «славянофильство», отошли в историческое прошлое, в общественном сознании все либерально-демократические мыслители однозначно считались «западниками», а консервативно настроенные охранители — «славянофилами». Это видно и из цитируемых ниже текстов, принадлежащих перу публицистов той эпохи. В них Достоевский безоговорочно объявляется «славянофилом», несмотря на то что сам он, начиная с 60-х годов, манифестировал себя как «почвенник» — выразитель взглядов совершенно нового, в его представлении, русского духовного движения, которое, в частности, не отгораживаясь общеевропейской культуры, утверждало вслед за одним из столпов славянофильского движения Иваном Кириевским, что:

…просвещение западное только вредною стороною своею противно русскому православному духу, но существенная сторона его не только не противна духу русскому, но еще и необходима для его полнейшего развития, как православное направление необходимо для полнейшего развития самого западного просвещения, что начала русской основной образованности только потому особенны от западных, что они — высшая их ступень, а не потому, чтобы были совершенно иные — см. И. В. Киреевский — А. И. Кошелеву [КОЛЮП. С. 101], [КИР-КИР].

Ниже мы подробно остановимся на концепции «почвенничества», которую декларировал и отстаивал Достоевский. Здесь же лишь отметим, что идейные принципы, казавшиеся Достоевскому-мыслителю новыми и всеобъединяющими, его современникам-реформаторам представлялись не более чем разновидностью славянофильского консерватизма и реакционного охранительства.

Русская либеральная пресса и в первую очередь ее ведущий журнальный орган «Вестник Европы», самым пристальным образом следила за публицистическими выступлениями Достоевского и резко полемически реагировала на его пылкие призывы. Особенную остроту обоюдная полемика приобрела в 1870-е гг. — время общественного подъема в поддержку славян.

В апреле 1877 года Россия в лице ее императора Александр II[255] объявила войну Османской империи, жесточайшими военными средствами пытавшейся подавить освободительное движение православных славянских народов на Балканах. В ходе последовавших боевых действий русской армии удалось, используя пассивность турок, провести успешное форсирование Дуная, захватить Шипкинский перевал и, после пятимесячной осады, принудить лучшую турецкую армию Осман-паши к капитуляции в Плевне. Последовавший рейд через Балканские горы, в ходе которого русская армия разбила последние турецкие части, заслонявшие дорогу на Константинополь, привёл к выходу Османской империи из войны. На состоявшемся летом 1878 года Берлинском конгрессе был подписан Берлинский трактат, зафиксировавший возврат России южной части Бессарабии и присоединение Карса, Ардагана и Батума. Восстанавливалась государственность Болгарии (завоёвана Османской империей в 1396 году) как вассальное Княжество Болгария; увеличивались территории Сербии, Черногории и Румынии, а турецкая Босния и Герцеговина оккупировалась Австро-Венгрией.

Во «Внутреннем обозрении» августовского 1876 г. номера «Вестника Европы» (ВЕ) Л. А. Полонский пространно рассуждал об очевидном для него влиянии славянофильских идей на мышление умеренных либералов, указывая на опасность его «ославянофиливания».

В этом контексте и прозвучала реплика обозревателя журнала в адрес Ф. М. Достоевского, приступившего с начала1876 г. к изданию ежемесячного «Дневника писателя». Это был первый выпад журнала против Достоевского. «Прочтите, что нынче пишет г. Достоевский о славянском призвании России, — говорилось во «Внутреннем обозрении». — Он очень полезен тем, что может напомнить нашим либералам, каково истинное значение тех слов, которые они у славянофилов переняли. В сущности, у славянофилов все начала, даже община, занимают второе место в сравнении с главным (по их мнению) отличием нашим от Европы — православием. Мы уважаем религиозные верования, но не можем не сказать, что культурным и политическим воззрениям, основанным на особенностях какого-либо вероисповедания, место не в публицистике. У нее должен быть научный метод, а не экстаз, она имеет дело с видимым, а не с невидимым миром <…>»

<…> Это высказывание либерального журнала стало критической точкой. <…> Половина содержания сентябрьского выпуска «Дневника писателя» за 1876 г.[256] была посвящена защите принципа «единоверия» в славянском вопросе от либеральных посягательств и обличению «устаревшего теоретического западничества», «оторвавшегося от народа и жизни европейничанья». «Поверьте, — уверял Достоевский своих читателей, — что и “единоверие” слишком любит и ценит благородное и великое дело свободы, мало того: умеет и сумеет умереть за него всегда, когда надо будет» [ДФМ-ПСС. Т. 23. С. 131].

<…> В антипанславистской по своему направлению статье Л. А. Полонского «Русский вопрос на юго-востоке Европы» нашлось место только короткой и резкой реплике в адрес автора «Дневника писателя». «Мы отвечать не можем», — заявил публицист журнала. А причина отказа объяснялась тем, что «почтенный наш оппонент не рассуждает, а крестится». Тут же Полонский приравнял Достоевского-публициста к «массе людей поверхностных, неспособных ни к какому анализу, или неискренних болтунов, щеголяющих взятыми напрокат обрывками чужих мнений» [ВЕ. 1876. № 11. С. 404].

<…> В «закулисье» «Вестника Европы» звучали и куда более резкие, крайне нелицеприятные оценки личности и идейной позиции Достоевского. Вот каков был, к примеру, приговор П. В. Анненкова. Он писал Тургеневу 22 августа (3 сентября) 1880 г.: «Хорошо сделали, что отказались от намерения войти в диспут с одержимым бесом и святым Духом одновременно Достоевским: это значило бы растравить его болезнь и сделать героем в серьезной литературе. Пусть остается достоянием фельетона, пасквиля, баб, ищущих Бога и России для развлечения, и студентов с зародышами черной немощи. Это его настоящая публика». Спустя некоторое время, находясь под впечатлением от «героических», по характеристике Анненкова, похорон Достоевского, он осознал, что его эпистолярная эскапада перешла границу приличия, и попросил Тургенева возвратить это письмо «для сожжения» [КИТАЕВ (I). С. 38–39].

Популярный в последней трети ХХ в. либеральный литературный критик-просветитель Сергей Иванович Сычевский, живший в ненавистной Достоевскому «жидовской Одессе»[257], в «Одесском вестнике» (1877. 2 ноября. № 2ß8)[258] с позиций здравого смысла и партийной неангажированности

осудил политические идеи и пророчества Достоевского, опираясь на содержание выпусков «Дневника» за июль — август и (особенно) сентябрь, еще резче, квалифицируя его как «фантаста», «мистика», «фанатического приверженца партии». «Человек бесспорно чрезвычайно умный и с огромным литературным талантом, — писал Сычевский, — он является в последнее время решительным чудаком в политике. В последнем нумере своего «Дневника» он делает одно из чрезвычайно широких политических обобщений и сводит все настоящие вопросы на борьбу между православием и католицизмом. Но, по странной нелогичности, православие у него стоит рядом с протестантизмом, а католицизм — смешивается с исламом и с пресвитерианством. <…> Выходит очень странный маскарад, далеко не говорящий в пользу логичности его обобщения <…> Я чувствую себя совершенно неспособным говорить серьезно о прорицаниях и откровениях г-на Достоевского. Настолько же, насколько я уважаю его талант[259] — настолько же болезненно действует на меня его славянофильское кликушество. Он говорит, не поморщившись, такие вещи, от которых вчуже подирает мороз по коже. Про Константинополь и говорить нечего… По мнению г-на Достоевского, он давно уже наш…» [ДФМ-ПСС. Т. 25 С. 340].

Не выпустил из своего иронико-саркастического поля зрения «Дневник писателя» и поэт-демократ Дмитрий Минаев, опубликовавший в 1876 г. такое вот стихотворение:

«Вот ваш “Дневник”. Чего в нем нет?

И гениальность, и юродство,

И старческий недужный бред,

И чуткий ум, и сумасбродство,

И день, и ночь, и мрак, и свет.

О Достоевский плодовитый!

Читатель, вами с толку сбитый,

По «Дневнику» решит, что вы —

Не то художник даровитый,

Не то блаженный из Москвы».

Виктор Буренин, в 60-х — 70-х гг. ХХ в. стоявший еще на достаточно либеральных позициях, не раз высмеивал «почвенничество» Достоевского. Негативно отозвался он и о его романе «Идиот», а в критической статье, опубликованной в «Ст. — Петербургских ведомостях» (1873. 20 янв. № 20), и вовсе противопоставил Достоевского-романиста, которого он считал замечательным писателем, Достоевскому-публицисту, представлявшемуся ему совершенно несостоятельным:

Г-н Достоевский, как известно, романист, и как романист, как художник, он имеет значение крупное <…>. Но когда г-н Достоевский пускается в область мышления теоретического, когда он желает быть публицистом, философом, моралистом — он тогда ужасен, нет, больше чем ужасен — он невменяем по отношению к здравому смыслу и логике… [ДФМ-ПСС. Т. 21. С. 417].

Впоследствии, говоря о моножурнале Достоевского «Дневник писателя», Буренин:

С некоторыми оговорками («Я не разделяю многих славянофильских и особенно мистических взглядов и парадоксов г-на Достоевского…»), но <уже> в целом весьма высоко оценил <статьи Достоевского> за 1876 и 1877 гг. <…> Критик особенно выделил независимость и «внепартийность» издания. Он писал: «"Дневник” г-на Достоевского был таким оригинальным, а главное, таким глубоко искренним изданием, что он приобрел себе самые живые симпатии не только у читателей, но даже и среди наших журнальных котерий[260], которые любят называть себя партиями. Несмотря на парадоксальность многих воззрений высокодаровитого писателя, в его "Дневнике”, в продолжение двухлетнего срока, было высказано много своеобразных, верных и иногда необыкновенно глубоких, светлых мыслей и наблюдений и притом высказано такой задушевной, убеждающей, горячей речью. Без всякого сомнения, в нашей периодической литературе немного» [ДФМ-ПСС. Т. 25. С. 349].

В статье сильно нелюбимого Достоевским[261] либерала-правоведа еврейского происхождения Е. И. Утина «Сатира Щедрина. Очерки из современной литературы» («Вестник Европы». 1881. № 1. С. 303–327),

влияние Щедрина на общество было названо «благотворным», а Достоевского — «вредным»: «Едва ли можно ошибиться, говоря, что история отнесется более строго к писателю, наделенному от природы недюжинным дарованием, но отдавшим его на служение извращенным идеям и на прославление и идеализацию самого грубого и перемешанного с мистицизмом миросозерцания» [ДФМ-ПСС. Т. 27. С. 330].

После произнесения Достоевским знаменитой «Пушкинской речи» (8/20 июня 1880 г.) на заседании Общества любителей российской словесности, которая была встречена слушателями с восторгом, и опубликования ее в августовском выпуске «Дневника писателя» [ДФМ-ПСС. Т. 26. С. 136–149], в печати появился целый ряд откликов, носивших скептический, а то и резко критический характер. Один из них особенно задела писателя. Это была статья «Мечты и действительность. (По поводу речи Ф. М. Достоевского» (газета «Голос». 1880 г. 25 июня. № 174), принадлежавшая очень популярному в те годы историку-правоведу и публицисту профессору Ст. — Петербургского университета Александру Дмитриевичу Градовскому. В ней А. Д. Градовский с либерально-реформистских позиций подробно рассмотрел основные идейные декларации Достоевского, озвученные им в «Пушкинской речи». В частности, комментируя возвышенные призывы писателя бороться за личное совершенствование, он особо выделил то бесспорное обстоятельство, что и совершенные христиане отнюдь не всегда образовывали совершенное общество, в условиях, когда законы этого общества оставались нехристианскими. А. Градовский писал:

Г-н Достоевский призывает работать над собой и смирить себя. Личное самосовершенствование в духе христианской любви есть, конечно, первая предпосылка для всякой деятельности, большой или малой. Но из этого не следует, чтобы люди, лично совершенные в христианском смысле, непременно образовывали совершенное общество. Позволим себе привести пример.

Апостол Павел поучал рабов и господ во взаимных отношениях. И те, и другие могли послушать и обыкновенно слушали слово апостола, они лично были хорошими христианами, но рабство чрез то не освящалось и оставалось учреждением безнравственным. Точно также г-н Достоевский, а равно и каждый из нас, знал превосходных христиан-помещиков и таковых же крестьян. Но крепостное право оставалось мерзостью пред Господом, и русский царь-освободитель явился выразителем требований не только личной, но и общественной нравственности, о которой в старое время не было надлежащих понятий, несмотря на то, что «хороших людей» было, может быть, не меньше, чем теперь.

Личная и общественная нравственность не одно и то же. Отсюда следует, что никакое общественное совершенствование не может быть достигнуто только через улучшение личных качеств людей, его составляющих. Приведем опять пример. Предположим, что начиная с 1800 года ряд проповедников христианской любви и смирения принялся бы улучшать нравственность Коробочек и Собакевичей. Можно ли предположить, чтоб они достигли отмены крепостного права, чтобы не нужно было властного слова для устранения этого «явления»? Напротив, Коробочка стала бы доказывать, что она истинная христианка и настоящая «мать» своих крестьян, и пребыла бы в этом убеждении, несмотря на все доводы проповедника. Пойдем дальше. Предположим, что в те времена проповедник подошёл бы к скептическому и неверующему Алеко и наполнил бы его душу истинами христианства. Вышел ли бы из Алеко полезный общественный деятель? Едва ли. Вернее предположить вот что: Алеко-христианин не побежал бы к цыганам и не сделался бы мужем несчастной Земфиры. Он ушёл бы в монастырь и обратился бы в старца Зосиму. Форма «отчуждения» и скитальчества изменилась бы. Но много ли выиграло бы оттого общество?

Улучшение людей в смысле общественном не может быть произведено только работой «над собою» и «смирением себя». Работать над собою и смирять свои страсти можно и в пустыне и на необитаемом острове. Но, как существа общественные, люди развиваются и улучшаются в работе друг подле друга, друг для друга и друг с другом. Вот почему в весьма великой степени общественное совершенство людей зависит от совершенства общественных учреждений, воспитывающих в человеке если не христианские, то гражданские доблести.

С этой именно точки зрения, причину «скитальчества» должно искать не в одних личных качествах «скитальцев», а в качествах общественных учреждений прежнего времени. Было бы нелепо утверждать, что они погибали от своей «гордости» и не хотели смириться пред «народною правдой». Никто никогда не отрицал прекраснейших качеств русского человека. Скажем больше: если в душе лучших из этих «скитальцев» первой половины нашего столетия и сохранялся какой-нибудь помысел, то это именно был помысел о народе; самая жгучая из их ненавистей была обращена именно к рабству, тяготевшему над народом. Пусть они любили народ и ненавидели крепостное право по-своему, по «европейски», что ли. Но кто же, как не они подготовили общество наше к упразднению крепостного права? Чем могли, и они послужили «родной ниве», сначала в качестве проповедников освобождения, а потом в качестве мировых посредников первой очереди. Значительная часть даже скитальцев не отрицала, что в глубине русского духа таится нечто величавое в нравственном смысле. Но позволительно сказать, что это «прекрасное» было прикрыто толстым слоем грязи и что народная «правда» как-то странно выражалась в «кривосудии» отживших учреждений

Теперь мы дошли до самого важного пункта в нашем разномыслии с г. Достоевским. Требуя смирения пред народною правдою, пред народными идеалами, он принимает эту «правду» и эти идеалы, как нечто готовое, незыблемое и вековечное. Мы позволим себе сказать ему — нет! Общественные идеалы нашего народа находятся еще в процессе образования, развития. Ему еще много надо работать над собою, чтоб сделаться достойным имени великого народа. Еще слишком много неправды, остатков векового рабства, засело в нем, чтоб он мог требовать себе поклонения и, сверх того, претендовать еще на обращение всей Европы на путь истинный, как это предсказывает г. Достоевский.

Странное дело! Человек, казнящий гордость в лице отдельных скитальцев, призывает к гордости целый народ, в котором он видит какого-то всемирного апостола. Одним он говорит: «смирись!» Другому говорит: «возвышайся!»

Послушаем, к чему г. Достоевский предназначает Россию:

«Впоследствии, я верю в это, мы, т. е., конечно, не мы, а будущие, грядущие русские люди, поймут уже все до единого, что стать настоящим русским и будет именно значить: стремиться внести примирение в европейские противоречия уже окончательно, указать исход европейской тоске в своей русской душе, всечеловечной и всесоединяющей, вместить в него с братскою любовью всех наших братьев, а, в конце концов, может быть, и изречь окончательное слово великой, общей гармонии, братского окончательного согласия всех племен по Христову евангельскому закону».

Словом, свершится то, чего не предсказывает и апокалипсис! Напротив, тот предвещает не «окончательное согласие», а окончательное «несогласие» с пришествием Антихриста. Зачем же приходить Антихристу, если мы изречем слово «окончательной гармонии»?

А пока что, мы не можем справиться даже с такими несогласиями и противоречиями, с которыми Европа справилась давным-давно, долбим азбучные зады и выпускаем теперь из своей среды таких «апостолов», которые давят всю Европу именно озлоблением своим, и дают странное понятие «о всепримиряющей» русской душе.

Правильнее было бы сказать и современным «скитальцам», и «народу» одинаково: смиритесь пред требованиями той общечеловеческой гражданственности, к которой вы, слава Богу, приобщились, благодаря реформе Петра. Впитайте в себя все, что произвели лучшего народы — учители ваши. Тогда, переработав в себе всю эту умственную и нравственную пищу, вы сумеете проявить и всю силу вашего национального гения, внести и свою долю в сокровищницу всечеловеческого. Ни один народ не получал всемирно-исторического значения, не возвысившись на степень народности, и каждая народность в свое время проходила чрез школу всечеловеческого, как прошли ее народы Европы в эпоху средних веков и возрождения![262].

Достоевский ответил на эту критику в августовском номере «Дневника писателя» целым циклом полемических статей под общим названием «Придирка к случаю. Четыре лекции на разные темы по поводу одной лекции, прочитанной мне г-ном А. Градовским. С обращением к г-ну Градовскому» [ДФМ-ПСС. Т. 26. С. 149–174]. Уже в начале своего ответа он, игнорируя заключительное слово своего оппонента, писавшего:

мы просим Ф. М. Достоевского извинить нам выражения, которые он сочтет резкими, хотя мы и старались говорить с ним тем языком, какого он вправе требовать по своим достоинствам. Но живость тона показывает, что вопрос, возбужденный Ф. М. Достоевским, столь же близок нам, как и ему.

— предпочитает представлять себя жертвой несправедливых нападок («придирок») и в этой связи вместо взаимоуважи-тельного диалога избирает для своих высказываний сарказм и высокомерно-поучительную тональность:

О, предчувствия мои оправдались, гам поднялся страшный. И гордец-то я, и трус-то я, и Манилов, и поэт, и полицию надо бы привесть, чтоб сдерживать порывы публики, — полицию моральную, полицию либеральную, конечно. Но почему же бы и не настоящую? И настоящая полиция ведь у нас теперь либеральна, отнюдь не менее возопивших на меня либералов. Воистину немного недоставало до настоящей! [ДФМ-ПСС. Т. 26. С. 149][263].

Затем, соглашаясь «отчасти» (sic!), что Градовский прав насчет «наук», коими народу следует «просвещаться», что

науки и ремесла, действительно не должны нас миновать, и уходить нам от них действительно некуда, да и незачем. Согласен тоже вполне, что неоткуда и получить их, кроме как из западноевропейских источников, за что хвала Европе и благодарность наша ей вечная [ДФМ-ПСС. Т. 26. С. 150],

— Достоевский, покончив с неинтересной для него практической стороной полемики — «науки, гражданские идеи, развитие и проч. и проч.», переходит к вопросам, связанным с влиянием на русское общество западной духовности. Здесь он, не мешкая, наносит оппоненту-либералу свой коронный удар: обвиняет его в нежелании принять его православно-шовинистическую точку зрения, что, мол-де, только

христианство народа нашего есть, и должно остаться навсегда, самою главною и жизненною основой просвещения его!

— тогда как на Западе якобы «Христос померк». Причем

не от наук он померк, как утверждают либералы же, а еще прежде наук, когда сама церковь западная исказила образ Христов, преобразившись из церкви в Римское государство и воплотив его вновь в виде папства. Да, на Западе воистину уже нет христианства и церкви, хотя и много еще есть христиан, да и никогда не исчезнут. Католичество воистину уже не христианство и переходит в идолопоклонство, а протестантизм исполинскими шагами переходит в атеизм и в зыбкое, текущее, изменчивое (а не вековечное) нравоучение [ДФМ-ПСС. Т. 26. С. 150].

Оскорбительные для инославных конфессий сентенции Достоевский произносит, как правило, от имени русского народа, утверждая:

Не говорите же мне, что я не знаю народа! Я его знаю: от него я принял вновь в мою душу Христа, которого узнал в родительском доме еще ребенком и которого утратил было, когда преобразился в свою очередь в «европейского либерала». Но пусть, пусть народ наш грешен и груб, пусть зверин еще его образ <…>. Боже мой, а на Западе, где хотите и в каком угодно народе, — разве меньше пьянства и воровства, не такое же разве зверство, и при этом ожесточение (чего нет в нашем пароде) и уже истинное, заправское невежество, настоящее непросвещение, потому что иной раз соединено с таким беззаконием, которое уже не считается там грехом, а именно стало считаться правдой, а не грехом. Но пусть, все-таки пусть в нашем народе зверство и грех, но вот что в нем есть неоспоримо: это именно то, что он, в своем целом, по крайней мере (и не в идеале только, а в самой заправской действительности), никогда не принимает, не примет и не захочет принять своего греха за правду' Он согрешит, но всегда скажет, рано ли, поздно ли: «Я сделал неправду». Если согрешивший не скажет, то другой за него скажет, и правда будет восполнена. Грех есть смрад, и смрад пройдет, когда воссияет солнце вполне. Грех есть дело преходящее, а Христос вечное. Народ грешит и пакостится ежедневно, но в лучшие минуты, во Христовы минуты, он никогда в правде не ошибется. То именно и важно, во что народ верит как в свою правду, в чем ее полагает, как ее представляет себе, что ставит своим лучшим желанием, что возлюбил, чего просит у бога, о чем молитвенно плачет. А идеал народа — Христос. А с Христом, конечно, и просвещение, и в высшие, роковые минуты свои народ наш всегда решает и решал всякое общее, всенародное дело свое всегда по-христиански [ДФМ-ПСС. Т. 26. С. 152–153].

Нельзя не отметить, что «народ», будучи тогда почти на 90 % неграмотным, не о чем таком, естественно, не помышлял, да и о самом писателе, ревностно пекущемся о его великом будущем, слыхом не слыхивал. Однако сей очевидный факт Достоевский явно игнорировал. Пламенно веруя в спасительную для всего человечества историческую миссию России и, как патриот-охранитель[264], несокрушимость самодержавия, он с парадоксальным для христианского гуманиста ожесточением накликивает погибель на всю западноевропейскую цивилизацию:

Да она накануне падения, ваша Европа, повсеместного, общего и ужасного. Муравейник, давно уже созидавшийся в ней без церкви и без Христа (ибо церковь, замутив идеал свой, давно уже и повсеместно перевоплотилась там в государство), с расшатанным до основания нравственным началом, утратившим всё, всё общее и всё абсолютное, — этот созидавшийся муравейник, говорю я, весь подкопан. Грядет четвертое сословие, стучится и ломится в дверь и, если ему не отворят, сломает дверь. Не хочет оно прежних идеалов, отвергает всяк доселе бывший закон. На компромисс, на уступочки не пойдет, подпорочками не спасете здания. Уступочки только разжигают, а оно хочет всего. Наступит нечто такое, чего никто и не мыслит. Все эти парламентаризмы, все исповедуемые теперь гражданские теории, все накопленные богатства, банки, науки, жиды — всё это рухнет А я разве радуюсь? Я только предчувствую, что подведен итог. Окончательный же расчет, уплата по итогу может произойти даже гораздо скорее, чем самая сильная фантазия могла бы предположить. Симптомы ужасны. Уж одно только стародавне-неестественное политическое положение европейских государств может послужить началом всему. Да и как бы оно могло быть естественным, когда неестественность заложена в основании их и накоплялась веками? Не может одна малаг часть человечества владеть всем остальным человечеством как рабом, а ведь для этой единственно цели и слагались до сих пор все гражданские (уже давно не христианские) учреждения Европы, теперь совершенно языческой. Эта неестественность и эти «неразрешимые» политические вопросы (всем известные, впрочем) непременно должны привести к огромной, окончательной, раздел очной политической войне, в которой все будут замешаны и которая разразится в нынешнем еще столетии» может» даже в наступающем десятилетии. Как вы думаете: выдержит там теперь длинную политическую войну общество? Фабрикант труслив и пуглив, жид тоже, фабрики и банки закроются всего чуть-чуть лишь война затянется или погрозит затянуться, и миллионы голодных ртов, отверженных пролетариев, брошены будут на улицу. Уж не надеетесь ли вы на благоразумие политических мужей и на то, что они не затеют войну? Да когда же на это благоразумие можно было надеяться? Уж не надеетесь ли вы на палаты, что они не дадут денег на войну, предвидя последствия? Да когда же там палаты предвидели последствия и отказывали в деньгах чуть-чуть настойчивому руководящему человеку? И вот пролетарий на улице. Как вы думаете, будет он теперь по-прежнему терпеливо ждать, умирая с голоду? Это после политического-™ социализма, после интернационалки, социальных конгрессов и Парижской коммуны? Нет, теперь уже не по-прежнему будет: они бросятся на Европу, и всё старое рухнет навеки. Волны разобьются лишь о наш берег, ибо тогда только, въявь и воочию, обнаружится перед всеми, до какой степени наш национальный организм особлив от европейского. <…> О, может быть, только тогда, освобожденные на миг от Европы, мы займемся уж сами, без европейской опеки, нашими общественными идеалами, и непременно исходящими из Христа и личного самосовершенствования, г-н Градовский [ДФМ-ПСС. Т. 26. С. 168–169].

Весьма примечательно, что оба дискурсанта в своих статьях говорят исключительно в сослагательном наклонении — «если б только»: Градовский — с позиций прагматика-реалиста западнического толка, Достоевский — как мечтатель-визионер, русский «почвенник» и православный шовинист. Однако дальнейшее обсуждение тезисов А. Грановского и Ф. Достоевского, как и оценка патриотического кликушества последнего в ретроспективе известных исторических катаклизмов ХХ столетия, далеко выходит за рамки нашей книги. Отметим только, что первый ответ своему оппоненту, видимо, не убедил и самого Достоевского [СОМИН]. В последнем выпуске «Дневника писателя», который увидел свет уже после кончины писателя, последовавшей 28 января (9 февраля) 1881 г., Достоевский снова возвращается к теме личного и общественного совершенствования, публикуя свой знаменитый фрагмент про «русский социализм»:

Вся глубокая ошибка их <либералов-западников> в том, что они не признают в русском народе церкви. Я не про здания церковные теперь говорю и не про причты, я про наш русский «социализм» теперь говорю (и это обратно противоположное церкви слово беру именно для разъяснения моей мысли, как ни показалось бы это странным), — цель и исход которого всенародная и вселенская церковь, осуществленная на земле, поколику земля может вместить ее. Я говорю про неустанную жажду в народе русском, всегда в нем присущую, великого, всеобщего всенародного, всебратского единения во имя Христово. И если нет еще этого единения, если не созижделась еще церковь вполне, уже не в молитве одной, а на деле, то все-таки инстинкт этой церкви и неустанная жажда ее, иной раз даже почти бессознательная, в сердце многомиллионного народа нашего несомненно присутствуют. Не в коммунизме, не в механических формах заключается социализм народа русского: он верит, что спасется лишь в конце концов всесветным единением во имя Христово. Вот наш русский социализм! Вот над присутствием в народе русском этой высшей единительно-«церковной» идеи вы и смеетесь, господа европейцы наши [ДФМ-ПСС. Т. 27. С. 18–19].

Для иллюстрации изменения взглядов Достоевского на социализм приведем ряд его более ранних высказываний об этой доктрине:

«Социализм — это отчаяние когда-нибудь устроить человека. Они устраивают его деспотизмом и говорят, что это самая то и есть свобода» (1865–1866 гг., подготовительные материалы к «Преступлению и наказанию» [СМД. С. 114]).

«Социализм состоит в том, чтоб, выйдя из-под христианской цивилизации и для того разрушив ее, создать свою на основании отрицания небесного царства и ограничиваясь одним земным. Прямо антихрист» (1874 г., подготовительные материалы к «Подростку» [СМД. С. 119]).

«Нынешний социализм в Европе, да и у нас, везде устраняет Христа и хлопочет прежде всего о хлебе, призывает науку и утверждает, что причиною всех бедствий человеческих одно — нищета, борьба за существование, «среда заела» (1876 г., письмо В. А. Алексееву [СМД. С. 45]).

«…христианская правда, сохранившаяся в православии, выше социализма» (1875–1876 г., запись к «Дневнику писателя» [СМД. С. 340]).

«…социализм есть не только рабочий вопрос, или так называемого четвертого сословия, но по преимуществу есть атеистический вопрос, вопрос современного воплощения атеизма, вопрос Вавилонской башни, строящейся именно без Бога, на для достижения небес с земли, а для сведения небес на землю» («Братья Карамазовы», 1879–1880 гг. [СМД. С. 124]).

«Мыслят устроиться справедливо, но отвергнув Христа, кончат тем, что зальют мир кровью, ибо кровь зовет кровь, а извлекший меч мечем погибнет» («Братья Карамазовы», 1879–1880 [СМД. С. 128–129])[265].

Таким образом, если раньше Достоевский критиковал социализм, то в конце жизни он не отрицает, что те задачи, которые ставит перед собой это учение, являются насущной необходимостью для русского народа и их нужно решать. Тем самым он воленс-ноленс, косвенно признает правоту А. Градовского насчет важности социальных форм. Другое дело, что «западный социализм», по твердому убеждению Достоевского, построить благодатное общество не может — в силу присущего ему атеизма. Это по плечу только «русскому социализму», основу которого составляет концепция «всесветного единение во имя Христово», а результат, «смысл и исход» есть «всенародная и вселенская Церковь». Она, являясь основой общества, должна совершить то, что силится совершить западный социализм.

Создание православной «всенародной и вселенской Церкви» — духовное завещание великого писателя и мыслителя потомкам, в первую очередь, конечно же, русским людям, не может сегодня оцениваться иначе как вредная для мирного сосуществования христианских церквей и экуменизма в целом утопия. В этом контексте следует особо подчеркнуть, что и в правоконсервативном лагере, со стороны, казалось бы, единомышленников, воззрения Достоевского, главным образом как христианского мыслителя, подвергались нелицеприятной критике. Основным критиком выступил, религиозный философ Константин Леонтьев — соратник Каткова и Победоносцева, с которым и Достоевский поддерживал отношения в 1870–1880 гг. По-видимому, особой симпатии и взаимопонимания между ними не было. О серьезных и принципиальных идейных расхождениях между обоими мыслителями свидетельствует, в частности, статья Леонтьева «О всемирной любви. По поводу речи Ф. М. Достоевского на Пушкинском празднике» (Варшавский дневник. 1880. 29 июля, 7 и 12 авг.), которая в 1882 г. вместе с другой статьей — «Страх Божий и любовь к человечеству, по поводу рассказа гр. Л. Н. Толстого “Чем люди живы”» помещена была им в отдельную брошюру «Наши новые христиане» — см. [ЛЕОНТЬЕВ К. (I)].

Основополагающие идеи Пушкинской речи Достоевского о всечеловеческом служении России, о «мировой гармонии», всемирном братстве и «окончательном согласии всех племен по Христову евангельскому закону» Леонтьев расценил как одностороннее, «розовое», «сентиментальное» христианство: «Не полное и повсеместное торжество любви и всеобщей правды на этой земле обещают нам Христос и его апостолы, а, напротив того, нечто вроде кажущейся неудачи евангельской проповеди на земном шаре, ибо близость конца должна совпасть с последними попытками сделать всех хорошими христианами <…>. Терпите! Всем лучше никогда не будет. Одним будет лучше, другим станет хуже. Такое состояние, такие колебания горести и боли — вот единственная возможная на земле гармония! И больше ничего не ждите. Помните и то, что всему бывает конец <…>. А если будет конец, то какая нужда нам так заботиться о благе будущих, далеких, вовсе даже непонятных нам поколений? <…>. Верно только одно, — точно, одно, одно только несомненно — это то, что все здешнее должно погибнуть! И потому на что эта лихорадочная забота о земном благе грядущих поколений? На что эти младенчески болезненные мечты и восторги? День наш — век наш! И потому терпите и заботьтесь практически лишь о ближайших делах, а сердечно — лишь о ближних людях: именно о ближних, а не о всем человечестве».

Номера «Варшавского дневника» со статьей Леонтьева «О всемирной любви» были пересланы Достоевскому К. П. Победоносцевым. 16 августа 1880 г. Достоевский отвечает К. П. Победоносцеву: «Благодарю за присылку “Варшавского дневника”: Леонтьев в конце концов немного еретик — заметили ли Вы это?». Черновая заметка из записной тетради Достоевского 1880–1881 гг. поясняет, в чем же видит он «еретизм» Леонтьева: «Леонтьеву (не стоит добра желать миру, ибо сказано, что он погибнет). В этой идее есть нечто безрассудное и нечестивое. Сверх того, чрезвычайно удобная идея для домашнего обихода: уж коль все обречены, так чего уж стараться, чего любить, добро делать? Живи в свое пузо».

Две другие заметки Достоевского о Леонтьеве как бы разъясняют «еретизм» последнего: «Леонтьеву. После “Дневника" и речи в Москве. Тут, кроме несогласия в идеях, было сверх-то нечто ко мне завистливое. Да едва ли не единое это и было. Разумеется, нельзя требовать, чтоб г-н Леонтьев сознался в этом печатно. Но пусть этот публицист спросит самого себя наедине с своей совестью и сознается сам себе; и сего довольно»; «Леонтьеву. Г-н Леонтьев продолжает извергать на меня свои зависти. Но что же я ему могу ответить? Ничего я такому не могу отвечать, кроме того, что ответил в прошлом номере “Дневника”». Возможно, Достоевский имел в виду главу третью «Дневника писателя» за 1880 г. — свою полемику с А. Д. Градовским[266].

Константин Леонтьев продолжал полемику с Достоевским и после смерти писателя. Существует мнение, что он вообще не признавал каноническим православие Достоевского и даже сомневался в его религиозности. После выхода в свет романа «Братья Карамазовы» Леонтьев писал: «У нас истинно православных художественных произведений вовсе нет. Считать православным романом «Братьев Карамазовых» могут только те, которые мало знакомы с истинным православием, с христианством св. отцов и старцев афонских и оптинских». Статья Леонтьева «Оптинский старец Амвросий» («Гражданин». 1891. С. 313) завершается словами:

Позволю себе напомнить, что многие думают, будто отец Зосима в «Братьях Карамазовых» Достоевского более или менее точно списан с отца Амвросия. Это ошибка. От. Зосима только наружным, физическим видом несколько напоминает от. Амвросия; но ни по общим взглядам своим (наприм., на перерождение государства в Церковь!), ни по методе руководства, ни даже по манере говорить — мечтательный старец Достоевского на действительного оптинского подвижника не похож. Да и вообще от. Зосима ни на какого из живших прежде и ныне существующих русских старцев не похож. Прежде всего все эти старцы наши вовсе не так слащавы и сентиментальны, как от. Зосима. От. Зосима это воплощение идеалов и требований самого романиста, а не художественное воспроизведение живого образа из православной русской действительности.

В статье того же года «Достоевский о русском дворянстве» Константин Леонтьев писал:

Правда, в религиозных представлениях своих Достоевский не всегда строго держался тех общеизвестных катехизических оснований, которыми руководится все восточное духовенство наше, и позволял себе переступать за пределы их, то влагая в уста русских монахов предсказания о повсеместном превращении государств в одну на земле торжествующую Восточную Церковь («Братья Карамазовы»), то сам пророчествуя о какой-то непонятной и «окончательной» всеобщей «гармонии» земной жизни под влиянием некой особенной русской или славянской любви! Его необузданное творческое воображение и пламенная сердечность его помешали ему скромно подчиниться стеснениям правильного богословия и разрывали в иных случаях его спасительные узы. Он переходил своевольно, положим, за черту общеустановленного и разрешенного, но зато он и всему тому поклонялся и все то чтил и любил, что находится по ту сторону черты. Он только прибавлял нечто свое, излишнее и неправильное; но он ничего правильного, ничего издавна иерархией освященного не только не отвергал, но и готов был всегда горой стоять за это правильное и освященное [ЛЕОНТЬЕВ К. (II). С. 299–306].

В своем критическом анализе Леонтьев исходил из убеждения, что:

«Достоевский по своей лирической субъективной натуре вообразил, что он представляет нам реальное православие и русское монашество <…>, тогда как, в самом деле, для Достоевского его мечты о небесном Иерусалиме на этой земле были дороже, как жизненной правды, так и истинных церковных нравов».

Леонтьев подметил противоречивость Достоевского. Не Иван Карамазов отвергал билет на вход в рай, а сам автор, которого больше беспокоит вопрос об устройстве рая на земле, чем рай на небе. Достоевский относится с большим равнодушием к судьбе человека после смерти, и стремится только верить в бессмертие души. Леонтьев критикует непоследовательность Достоевского. В статье о «Всемирной любви», анализируя «Пушкинскую речь» Достоевского, он заявляет, что Достоевский борется за какую-то счастливую жизнь для всего человечества, забывая о неизбежном пришествии Антихриста и о том, что «Христос пророчествовал не гармонию всеобщую, не всеобщий мир, а всеобщее разрушение <…>; пророчество всеобщего примирения людей во Христе не есть православное пророчество, а какое-то общегуманитарное. Церковь этого мира не обещает». Достоевский мечтал о свободе и равенстве, а Леонтьев заявлял, что и на «небе нет и не будет равенства ни в наградах, ни в наказаниях — и на земле всеобщая равноправная свобода есть ничто иное, как уготовление пути антихристу». С точки зрения Леонтьева, хотя Достоевский и исполнял церковные обряды, т. е. «говел и причащался», это еще не доказывало, что он «чувствовал и думал с вере совершенно правильно» [ГРИШИН (II). С. 80–81].

В письме В. В. Розанову от 8.05.1891 г. Леонтьев заявляет, что

Христианское учение (настоящее, а не Фед<ора> Мих<айловича>) иногда весьма сурово и страшно, что делать! Но раз безбоязненно и безусловно принятое по простому и старому катехизису (одобрен. Св. Синодом — да! да!), оно дает такие мощные опоры, такие удивительные утешения (косвенно — иногда даже и для бедного, многострадального самолюбия нашего) каких никакая другая философия дать не может.

<…> сама по себе Легенда <о Великом Инквизиторе> есть прекрасная фантазия[267], но все-таки и оттенки самого Дост. в его взглядах на католицизм и вообще на христианство ошибочны, ложны и туманны: да и вам дай Бог от его нездорового и подавляющего влияния поскорее освободиться! Слишком сложно, туманно и к жизни неприложимо. В Оптиной Братьев Карамазовых «правильным правосл. Сочинением» не признают, и старец Зосима ничуть ни учением, ни характером на отца Амвросия непохож. Достоевский описал только его наружность, но говорить его заставил совершенно не то, что он говорит, и не в том стиле, в каком Амвросий выражается. У от. Амвросия прежде всего строго церковная мистика и уже потом — прикладная мораль. У от. Зосимы (устами которого говорит сам Фед. Мих.!) — прежде всего мораль, «любовь» и т. д…, ну, а мистика очень слаба.

Не верьте ему, когда он хвалится, что знает монашество; он знает хорошо только свою проповедь любви — и больше ничего. Он в Оптиной пробыл дня два-три всего!.. «Любовь» же (или проще и яснее, доброту, милосердие, справедливость) надо проповедовать, ибо ее мало у людей, и она легко гаснет у них, но не должно пророчить ее воцарение на земле. Это психологически, реально невозможно и теологически непозволительно, ибо давно осуждено церковью как своего рода ересь… (хилиазм, т. е. 1000-летнее царство Христа на земле, перед концом света). Смотри Богословие Макария, t.V, стр. 225, изд. 1853 г. Аминь [ЛЕОНТЬЕВ К. (IV). С. 44, 46, 47].

Порицал Константин Леонтьев и оголтелый православный шовинизм Достоевского, и его ненависть к католицизму:

Ведь я, признаюсь, хотя и не совсем на стороне «Инквизитора», но уж, конечно, и не на стороне того безжизненно всепрощающего Христа, которого сочинил сам Достоевский. И то, и другое — крайность. А еванг<ельская> и святоотеч<еская> истина в середине. Я спрашивал у монахов, и они подтвердили мое мнение. Действительные инквизиторы в Бога и Христа веровали, конечно, посильнее самого Фед<ор> Мих<айлович>. Ив. Карамазов, устами которого Фед. Мих. хочет унизить католичество, — совершенно неправ. Разница между православием и католичеством — велика со стороны догмата, канонических отношений, обрядности и со стороны истории развития их; но со стороны церковно-нравственного духа различия очень мало; различие главное здесь в том, что там все ясно, закончено, выработано до сухости; а у нас недосказано, нецоцетно, уклончиво… Но это относится не к сущности нравственного учения, а к истории и темпераменту тех наций, которые являются носительницами того и другого учения [ЛЕОНТЬЕВ К. (IV). С. 59–60].

Леонтьев также цитирует высказывание Вл. С. Соловьева, который тот якобы сделал в письме к нему:

Достоевский горячо верил в существование религии и нередко рассматривал ее в подзорную трубу, как отдаленный предмет, но стать на действительно религиозную почву никогда не умел» [ЛЕОНТЬЕВ К. (IV). С. 59].

Современными исследователями принадлежность этих слов Соловьеву оспаривается — на том основании, что в своих «Трех речах в память Достоевского» (1881–1883) и «Заметке в защиту Достоевского от обвинения в “новом христианстве”» (1884) по поводу труда Леонтьева «Наши новые христиане», философ, наоборот, утверждал, что Достоевский всегда стоял на «действительно религиозной почве». Впоследствии, уже в 1920-х гг. в эту дискуссию вмешались Николай Бердяев и Григория Флоровский.

Первый утверждал:

Христианство Достоевского — не историческое, а апокалипсическое христианство… Зосима не есть образ традиционного старчества. Он не похож на оптинского старца Амвросия» (Бердяев Н. А. Миросозерцание Достоевского. Прага: 1923. С. 213–214).

Второй, высказывал мнение,

что образ Зосимы — это в сущности продолжение и возрождение традиций Нила Сорского, которые Достоевский увидел в творениях Тихона Задонского, в личности Амвросия, в трудах Исаака Сирина и пророчески синтезировал их (Флоровский Г. В. Пути русского богословия. Париж: 1937. С. 302)[268].

Интересно, что резкое неприятие образа Зосимы выказал и далекий от христианского мистицизма писатель-народник Владимир Короленко, испытавший в целом, по мнению литературных критиков, значительное влияние Достоевского на свое творчество. Ему претила

как он выражался, «метафизическая софистика византийской диалектики Достоевского», связанная с образом старца Зосимы <…>. Религиозно-этический и гражданский идеал Достоевского, воплощенный в образе Зосимы, был совершенно не приемлем для Короленко. В письмах и дневниках писателя неоднократно встречаем иронические упоминания имени этого героя Достоевского. Острокритический характер носят и его пометки на страницах романа «Братья Карамазовы», где речь идет о развиваемых Зосимой утопических идеях христианского братства и роли в нем церкви. Так, например, отчеркнув целый ряд мест на полях главы «Русский инок», Короленко на обороте форзаца книги отослал к странице, на которой Зосима поучает: «…будет так, что даже самый развращенный богач наш кончит тем, что устыдится богатства своего перед бедным, а бедный <…> лаской ответит на благолепный стыд его. Верьте, что кончится сим: на то идет» (IX, 311), — и с несомненной иронией записал: «Решение социального вопроса в России» [МОРОЗОВА. С. 636].

Высказывания Леонтьева остались в целом незамеченными современниками, что свидетельствует о незначительном интересе тогдашнего русского общества к богословской полемике. А вот общественно-политическая проблематика дискуссии Достоевского с А. Градовским в «Дневнике писателя» получила живой отклик в тогдашней печати. Одним из первых в поддержку позиции своего однофамильца выступил Григорий Градовский. На сей счет в Записных тетрадях Достоевского 1880–1881 гг. имеется несколько саркастических замечаний:

Гр. Градовск<ий> это тот же Градовский, но в рассыпном виде. Если б взять фельетон А. Градовского, вырезать из него все фразы порознь, положить в корзину и высыпать откуда-нибудь с крыши на тротуар, то вот и составится фельетон Г. Градовского.

Григ<орий> Градовский первый выскочил заступиться за А. Градовского. В этой однофамильности есть нечто смешное. (Думал ли Г. Градовский, что все Градовские должны защищаться, если заденут одного?)

Оба Градовские — эти два Аякса русской литературы. «Голос» устыдил меня за похвалу «Берега»[269]. Оставим «Берег» в покое, но вашу похвалу я бесспорно счел бы себе позором. Мне делает честь вражда ваша.

Один Градовский тотчас же вылетел за другого Градовского.

Не всякому же Градовскому отвечать.

Продукт затупевшего и заподлевшего западничества [ДФМ-ПСС. Т. 27. С. 42].

На страницах «Вестника Европы» в полемику вступил ведущий критик журнала, выдающийся русский ученый-историк и религиовед Александр Пыпин[270], которого Достоевский, будучи знаком с ним с 60-х гг., на дух не переносил как либерала[271]:

Содержание того, что обрамляло <…> <Пушкинскую речь», было воспринято в журнале как «целое обвинение против либералов», как «поход против либерализма». «Если «Речь» <…> имела отчасти примирительные намерения, то комментарии — строжайшее обличение "либералов”, которые просто сгоняются со свету», — писал Пыпин [ «ВЕ». 1880. № 10. С. 812]. <При этом он> отказывался от «правильного спора» с Достоевским прежде всего по той причине, что «изложение его не есть вовсе последовательное развитие какой-либо мысли, а раздражительное словоизвержение», которое диктуется только «страстью» и «настроением». «Эта страсть — крайне неумеренное самолюбие, это настроение — мистицизм» <там же>. В «полемических приемах» Достоевского против либералов Пыпин опять-таки не обнаружил ничего нового: «это — повторение старых (еще сороковых годов) нападений первых славянофилов на “Петербург” и “петербургский период”, но повторение слабое, непоследовательное и иногда очень некрасивое».

Обозреватель «Вестника Европы» подхватил «как очень верную» параллель между «Дневником писателя» и «Выбранными местами из переписки с друзьями» Гоголя, которая уже прозвучала в печати. «Сходство поразительное», соглашался он в свою очередь с этой аналогией, особенно во взгляде двух писателей на Западную Европу. Но предсказание Гоголя о скорой гибели Европы «доселе не осуществилось: Европа покамест не “рухнула”» <там же>. Пыпин обратил внимание и на кричащее противоречие в оценках значения Европы для России. Если в Речи хорошо прочитывались настоящие дифирамбы в ее адрес, то «комментарий» предлагал уже совершенное иное. Здесь содержалась «целая злостно обвинительная тирада против взятого у Европы либерализма и оказывается, что “два последние века”, т. е. именно Петровская реформа и ее развитие, были величайшим злом и преступлением, которые г. Достоевский навязывает тому же самому либерализму» <там же, С. 815>. Но ведь не либералы, возражал публицист «Вестника Европы», «заведовали судьбами русского народа» в послепетровский период <там же, С. 816>.

<…> Во «Внутреннем обозрении» К. К. Арсеньев[272] еще продолжал линию на ее категорическое неприятие, ужесточая политико-идеологическую квалификацию взглядов писателя. Достоевский фигурировал здесь уже не как наследник славянофилов 40-х годов, а пополнял ряд «последних могикан реакции», соседствуя в этой компании с редакторами «Берега» и «Московских ведомостей» — П. П. Цитовичем и М. Н. Катковым [ «ВЕ». 1880. № 11. С. 377–378] [КИТАЕВ (I). С. 38–40].

Особо отметим актуальное и по сей день высказывание Александра Пыпина касательно русского национализма в его статье «Еще несколько слов по южнославянскому вопросу»:

Национальная гордость, сознание национального достоинства — это прекрасные вещи; они без вызовов являются в серьезные моменты национальной жизни, — но к ним надо апеллировать с большой осторожностью и вниманием, потому что эти прекрасные чувства слишком поддаются злоупотреблению, которое делает из них пошлость. Национальная гордость может иметь разную подкладку, и действительное достоинство и право, и фальшивое самообольщение и самодурство: чернь в пароде и чернь в обществе легко увлекаются этими последними извращениями прекрасного чувства <…> У нас давно осужден и осмеян “квасной патриотизм"…[ДФМ-ПСС. Т. 25. С. 395][273].

Вслед за Пыпиным к дискуссии А. Градовского с Достоевским подключился и другой ученый — знаменитый правовед, экономист и историк, профессор Константин Кавелин[274]. В декабре 1880 г. он опубликовал в том же «Вестнике Европы» [№ 11. С. 431–456] полемическое «Письмо Ф. М. Достоевскому», в котором в спокойном уважительном тоне и по-научному строго аргументировано, подверг критике основные мировоззренческие установки своего крайне националистически настроенного оппонента[275]. В самом начале своего письма Кавелин, говоря о призыве Достоевского к «примирению партий», и отдав должное его «искренности», критикует неуместный с его точки зрения для общественного дискурса упор на психологизм с переходом на личности, что характерно для высказываний Достоевского-публициста в «Дневнике писателя». Кавелин справедливо отмечает, что:

Наши русские споры отравлены при самом их начале тем, что мы редко спорим против того, что человек говорит, а почти всегда против того, что он при этом думает, против его предполагаемых намерений и задних мыслей. Так мы и встречаемся друг с другом, так и в дела между собою вступаем: вечно мы настороже, вечно у нас камень за пазухой. Оттого наши споры почти всегда переходят в личности, наши деловые отношения так неопределенны и неточны, беспрестанно подают повод к тяжбам и процессам. Объективный смысл слов и вещей в наших глазах имеет мало значения; мы всегда залезаем человеку в душу [КАВЕЛИН (II). С. 451].

Сформулированные в письме Кавелина идеи, — см. [КАВЕЛИН (I)], являясь «остевыми» для всей либерально-западнической русской мысли Х!Х столетия, и по сей день не потеряли своей актуальности. В том или ином виде, но поставленные им вопросы продолжают звучать и сегодня в неумолчном российском дискурсе на тему «Россия и Запад» в противовес вечно живому пафосу Достоевского, отрицателя европейского свободолюбия и всего «гнилого Запада».

Обращаясь к «Письму Ф. М. Достоевскому», надо, конечно, учитывать тот факт, что его автор — видный западник 40-х годов — прошел в последующие десятилетия заметную эволюцию в сторону славянофильства. Уже в конце 50-х гг. он взял под защиту крестьянскую общину, а в начале 60-х увидел в русском народе «народ будущего», противопоставляя «мужицкое царство», созданное в России освобождением крестьян, «развращенной междоусобицами Европе». Отказавшись от гегельянства, он пересмотрел к середине 60-х гг. свою первоначальную, либерально-западническую концепцию русской истории и оставил идею неизбежного схождения путей исторического развития России и Европы. Тем не менее Кавелин был «своим» в редакционном кругу «Вестника Европы», регулярно печатаясь в журнале. Но полному единству его взглядов и идейной позиции, которую занимала редакция журнала, препятствовали как минимум два обстоятельства: кавелинский политический индифферентизм и расположенность к славянофилам.

Кавелин начал статью с признания, от которого и поспешила отмежеваться редакция «Вестника Европы». Он прямо сказал, что Пушкинская речь Достоевского произвела «потрясающее впечатление» на самые различные фракции общественной мысли, а в полемике с А. Д. Градовским автор «Дневника писателя» с «необычным талантом, всегдашнею искренностью и глубоким убеждением» не только поставил, но и поднял «на степень общечеловеческих» такие вопросы, которые назрели «в умах и сердцах мыслящих людей в России». Эта оценка звучала явным диссонансом к предыдущим высказываниям журнала о Достоевском. Не мог, конечно, не вызвать симпатию у Кавелина примирительный по отношению к западникам пафос комментария к речи о Пушкине, которым открывался августовский «Дневник писателя». Но в полемической части «Дневника» господствовал уже антилиберализм — и это было неприемлемо для Кавелина. К тому же в своей критике Градовского Достоевский был мало убедителен, повторяя «все ту же старую аргументацию славянофилов, которая едва ли кого удовлетворит теперь» [ВЕ. 1880, № 11. С. 441]. Рефрен «подобно славянофилам сороковых годов» звучал в кавелинской статье с очевидным негативным оттенком. Основной русский (и общечеловеческий) вопрос Кавелин формулировал так же, как и Достоевский: «Что важнее и существеннее, что должно быть поставлено на первый план: личное, нравственное совершенствование или выработка и совершенствование тех условий, посреди которых человек живет в обществе» [там же, с. 432]. Этот вопрос, полагал Кавелин, разделил в свое время славянофилов и западников, и «как ни разветвлялись славянофильское и западническое воззрения, как ни видоизменялись и ни сближались они некоторыми своими ветвями, все-таки основной тон их различия, обозначенный выше, удержался и до сих пор» [там же]. Тезисом о «всеевропейском и всемирном» назначении русского человека Достоевский оправдал петровские реформы и устранил, таким образом, одну из главных причин противостояния славянофилов и западников. Примирительный пафос речи Достоевского нашел вполне сочувственный отклик у Кавелина («пора, давно пора!»). Проблема соглашения исходных принципов, от которых отправлялись славянофилы и западники, «живо занимала» его в последние годы. Старое славянофильство и западничество, на его взгляд, сошли со сцены. Продолжение полемики между «новыми», как их называл Кавелин, славянофилами и западниками (к последним он относил редакцию «Вестника Европы») тем более не имело смысла. Признавая вполне актуальной идею примирения партий, Кавелин в то же время полагал, что путь к искреннему согласию лежит только через «откровенное и прямое» объяснение между ними по всем пунктам остающихся разногласий. Именно эту задачу и должен бы выполнить ответ Достоевскому. Первое возражение автору «Дневника писателя» касалось понимания им «взаимных отношений у нас простого народа и образованных слоев общества». «Подобно славянофилам сороковых годов, вы видите живое воплощение возвышеннейших нравственных идей в духовных качествах и совершенствах именно крестьянства, которое осталось непричастным отступничеству от народного духа, запятнавшему будто бы высшие, интеллигентные слои русского общества», — писал Кавелин [там же, С. 433–434]. Возвращение к тезисам славянофильско-западнической полемики сорокалетней давности выглядело, с точки зрения Кавелина, анахронизмом по нескольким причинам, во-первых, взгляды славянофилов и западников 40-х годов не исключали, а «пополняли» друг друга: «западники желали видеть общечеловеческие идеалы осуществленными в России; славянофилы желали, чтобы общечеловеческие идеалы не были России навязаны, а были осуществлены свободным почином, свободною деятельностью русского народа». Во-вторых, оба течения общественной мысли не избежали заблуждений. Западники смешивали и смешивают общечеловеческое с европейским, принимая последнее за первое. Славянофилы, выставив требование самостоятельного развития, впали в столь же серьезную ошибку: начали искать основные черты русского национального характера до того, как он сложился. И, наконец,

возобновление «старого спора» не имело смысла по той причине, что жизнь «опровергла» оба направления [там же, С. 436–438]. Реальным, таким образом, оставалось деление русской мысли на тех, кто видел панацею в перестройке общественных учреждений, и тех, кто делал ставку исключительно на нравственное возрождение. Было бы ошибочным, считал Кавелин, рассматривать эти течения как непримиримо враждебные, взаимоисключающие. Кавелин делал очень важное признание: оказывается, он давно уже подходил у мысли о том, что «коренное зло» европейских обществ, не исключая русского, заключалось «в недостаточном развитии и выработке внутренней, нравственной и душевной стороны людей». Именно поэтому он не мог не симпатизировать славянофилам, поставившим на первый план вопрос о внутренней, нравственной правде и соединившим его с надеждами на великую будущность России и славянства. Громадный успех речи Достоевского объяснялся прежде всего тем, что писатель продолжил эту линию. Но, сказав о своем новом понимании нравственной правды в жизни общества, Кавелин оставался в убеждении, что нравственное совершенствование не заменяет гражданских идеалов, а лишь дополняет их. Не менее принципиальным для него был вопрос о содержании нравственного идеала, степени его выработанности и укорененности в народе. Здесь Кавелин резко расходился с Достоевским. Отсюда, собственно, и начинается полемика с ним. Вдохновлявший автора «Письма» идеал «мужицкого царства» отнюдь не мирил его с попытками идеализировать религиозно-нравственный облик простого народа. Он нашел немало убедительных контрдоводов, разрушавших чисто славянофильское убеждение Достоевского в несравненной высоте нравственных качеств русского народа и его исключительном духовном единстве. Очевидная для Кавелина невыявленность духовной сущности русского народа заставляла его с недоверием отнестись и к основной мысли славянофилов и Достоевского, «будто мы пропитаны христианским духом». Свидетельством недостаточно глубокого проникновения христианства в повседневную жизнь народа являлось то, что оно усваивалось, как правило, с чисто внешней, обрядовой стороны, и то, что улучшение мирских порядков проходило мимо Церкви и ее влияния. Оба эти явления имели одну причину — отрешенность восточного христианства от мира. Католичество и протестантизм, напротив, воплотили другую, деятельную, преобразовательную сторону христианства, но не избежали, как и православие, односторонности, забыв о внутреннем, нравственном мире человека. Однако критикуя европейца за то, что он целиком отдался «выработке объективных условий существования» и забыл о «субъективной стороне», Кавелин не мог согласиться с полным осуждением западного христианства и видел в этом свое принципиальное расхождение со славянофилами и Достоевским. «Вы сами себе противоречите, преклоняясь перед европейской наукой, искусством и литературой, в которых веет то же дух, который породил и католичество, и протестантизм. Идя последовательно, вы должны, отвергнув одно, отвергнуть и другое: середины здесь нет и быть не может» [там же, С. 447–448].

«Письмо Ф. М. Достоевскому» завершалось критикой «теоретических оснований» позиции писателя. Ставка на нравственность как единственную основу общественного устроения казалась Кавелину ошибочной в силу того, что действие нравственного начала не могло выйти за пределы внутреннего мира, души «единичного человека. Так называемая «общественная нравственность» являла собой, считал он, мир общественных идей, общественных идеалов, которые имели своим источником не нравственное самосовершенствование людей, а всего лишь «реальную необходимость устроить их сожительство в обществе так, чтобы всем и каждому из них было по возможности безопасно, спокойно, свободно и вообще хорошо жить и заниматься своим делом» [там же, С. 451–452]. Идеал абсолютно нравственного общества, все члены которого жили бы «по внушению совести», был просто недостижим. Нравственный монизм Достоевского оказывался совершенно неукорененным в реальной действительности и выглядел не менее односторонним, чем попытки усовершенствовать общественную жизнь только реформированием учреждений. «Вестник Европы» в полемике c Ф. М. Достоевским (1880–1881 гг.).

От «добровольцев русской мысли» требовался выход из взаимоисключающих односторонностей. Долгожданное примирение направлений могло состояться только на основе синтеза двух начал, к которым тяготели в отдельности славянофильство и западничество. «Правильный, полный анализ приводит, мне кажется, к тому заключению, что образцовая общественная жизнь слагается из хороших общественных учреждений и из нравственно развитых людей», — подытоживал свой спор с Достоевским Кавелин [там же, С. 454]. Материалы «записных тетрадей» Достоевского 1880–1881 гг. говорят о том, что он серьезно готовился к отпору Кавелину, причем такому, какой не предполагал ни малейших уступок противнику. По всей видимости, ответ Кавелину должен был занять главу февральского выпуска «Дневника писателя» 1881 г. и превратиться <…> «в принципиальный спор по всем узловым злободневным проблемам не с одним Кавелиным, но со всей "либерально-европейской” партией» [ДФМ-ПСС. Т. 28. С. 323]. Этому замыслу Достоевского не суждено было сбыться. Писатель умер 28 января (9 февраля) 1881 г.

В <…> статье Е. И. Утина «Сатира Щедрина. Очерки из современной литературы» [ВЕ.1881. № 1. С. 305–306] именно этот писатель был провозглашен «законным вождем современной литературы» и противопоставлен Достоевскому. Влияние Достоевского на общество, «ослепленное его талантом», автор статьи определял как «вредное», в то время как Салтыков-Щедрин, находясь «на противоположном полюсе подобного влияния», оказывал своим сатирическим даром «безусловно благотворное воздействие». Достоевский был опасен «порядочно обскурантным миросозерцанием», «проповедью самодовольного квиетизма», облекавшимися им «в смутные и потворствующие самым дурным инстинктам общества идеи “нового слова” и “всечеловечества”» [КИТАЕВ (I). С. 41–43].

Полемика Достоевского в «Дневнике писателя» с Градовским, Пыпиным и Кавелиным, его запальчивые антилиберальные, национал-охранительные выпады в комментариях к «Пушкинской речи» были восприняты как вызов, брошенный им всему либерально-демократическому лагерю, поддерживающему «Великие реформы».

Выпуская «Дневник», его автор сознавал, что он предпринимает акцию, «до того разрывающую с ними все связи, что они теперь меня проклянут на семи соборах». И в письме К. П. Победоносцеву повторяет ту же мысль: «Думаю, что на меня подымут все камения». «Камения» действительно были подняты.

«Уж лучше бы он не возражал! — восклицал «Голос», имея ввиду ответ автора «Дневника» А. Градовскому. — Романист, заслуживший себе в литературе доброе имя, становится жалок разоблачениями своего невежества. Видно, подражать Золя в “Братьях Карамазовых” куда как легче, чем рассуждать о матерьях важных, когда ум не дисциплинирован философским образованием!» Не было ничего непривычного в том, что подвергался осуждению его беспорядочный ум, не дисциплинированный (увы!) «философским образованием»: за это доставалось ещё Пушкину. Собственное открытие «Голоса» состояло в другом: автор «Карамазовых» объявлялся эпигоном Золя (писателя, к которому он, кстати, относился с изрядной долей скептицизма).

<…>

<Нападки на Достоевского сыпались со всех сторон>. Сущность этих нападок уловить трудно, — писала «Неделя» о поднявшейся вокруг августовского «Дневника» буре, — да, строго говоря, в них никакой сущности и нет: это просто сплошное издевательство над г. Достоевским, без малейшей попытки отделить в его взглядах зерно от мякины». Действительно, в газетных и журнальных рецензиях на «Дневник» мы почти не встретим споров по существу — того, что можно было бы назвать принципиальной полемикой. Доводы, к которым прибегает пресса, мало отличаются от аргументов, изложенных в доверительном письме Анненкова Тургеневу: высказанные гласно, они принимают характер оскорбления личного. «И как жалок показался нам в своём ответе г. Достоевский, — пишет журнал «Слово». — Мы просто диву дались ввиду такого непонятного факта, как соединение в одном и том же человеке такого крупного таланта по части беллетристики и такого жалкого скудоумия в публицистике. Это бред какого-то юродивого мистика, а отнюдь не суждение здравомыслящего человека».

«Отбросив всякую совестливость, — писала “Молва”, — г. Достоевский позорит, грязнит самых дорогих и уважаемых людей того западничества, в котором числился в своё время и Пушкин, которое драгоценно если не всей, то уж, конечно, значительной части России».

<…>

«Бред юродивого мистика» — вот определение, наиболее часто прилагаемое к автору «Дневника». Его непринуждённо сравнивают с раритетом из кунсткамеры, с монстром, помещённым в банку, вокруг которой толпятся праздные зеваки: он — «явление совершенно той же категории, к которой относится… двуголовый телёнок».

<…>

Даже радикальное «Дело» вступилось за оскорблённых Достоевским либеральных противников, заявив, что в их сердцах «билось гораздо больше братской любви и сочувствия к ближнему, чем, напр., в вашей душе, преисполненной всякой мерзости лицемерия и славянофильской лжи». Статья называлась: «Романист, попавший не в свои сани». Е. А. Штакеншнейдер, прочитав эту статью, занесла в дневник: «Бог ты мой, что за гнев и негодование! Чужие сани оказываются публицистикой. Достоевский, видите ли, не публицист и не может им быть, вероятно, на том же основании, на каком… не мог быть педагогом граф Лев Толстой. Лев Толстой — романист и вдобавок ещё граф. Как же он может быть педагогом? Достоевский хотя не граф, но тоже романист. Как же может он быть публицистом?» В упомянутой статье далее говорилось: «Поистине, для такого чудовищного отрицания, с которым явился г. Достоевский, нужно иметь мужество не менее чудовищного умозатмения». Этот тезис продолжал пользоваться всеобщим признанием. «Легко ли заподозрить в этом вдохновенном проповеднике юродивого, — вопрошало «Русское богатство», — положим, довольно необыкновенного и блестящего, но которому, в сущности, только шаг до выкрикивания по-петушиному? Можно ли допустить, чтобы разумное с виду человеческое существо, да ещё одарённое яркой Божьей искрою, могло до такой степени утратить чувство реальной действительности, до того отуманить своё пони мание всяческими фикциями и фантасмагориями, чтобы завалящую тря почку, привязанную к шесту, искренно считать победным стягом человечества, а какую-то абракадабру полуфраз-полумыслей выдавать за стройное миросозерцание?» Статья называлась: «Проповедник «Нового слова». В декабре «Русское богатство» возвращается всё к той же теме: «Юродствующие мечтатели приглашают нас веровать, что когда-то, в отдалённом будущем, русский народ окажется краше всех народов и спасет все народы!» Этим туманным мечтаниям журнал противополагал ясную (и в некотором смысле — захватывающую) программу: «Нам всё равно, будет Оли наш народ самый совершенный или самый плохой, лишь бы он был счастлив». Призыву к счастью любой ценой было, разумеется, трудно ужиться с идеалом Пушкинской речи. Выше мы приводили суждение одного западного писателя, аттестовавшего Достоевского «злым фанатичным средневековым монахом». Следует всё же признать приоритет за отечественной периодикой: «…он <Достоевский> умеет любить людей, но не умеет уважать их. Он боится довериться благородной природе человека, видит в ней вместилище всяческой скверны и готов бороться против неё всеми орудиями и средствами, вплоть до инквизиции, пожалуй». «Спорить с автором “Дневника”, — замечает обозреватель «Русского богатства», — для нас нет не только нравственной, но и физической возможности… С Пифиями не спорят; их или беспрекословно слушаются или по-авгурски смеются, слушая их тарабарские вещания. Не будем спорить с г. Достоевским и мы, а посмеяться — посмеёмся». Несмотря на провозглашённый отказ от спора, автор этой статьи вступал в полемику с «Дневником» по одному весьма деликатному вопросу. В «Дневнике» говорится о некотором знании его автором народа, поскольку он, автор, «жил с ним довольно лет, ел с ним, спал с ним… работал с ним настоящей мозольной работой. Подразумеваются, конечно, каторга и солдатчина. Ссылка на собственный жизненный опыт показалась неосновательной. «…Но ведь эта похвальба только смешна и ничего больше, — снисходительно роняет оппонент из «Русского богатства». — Во-первых, как всем известно, г. Достоевский “спал и работал” с народом отнюдь не с целью его изучения и не по своей воле; а мы можем в своих рядах без всякого затруднения указать людей, которые тоже жили и работали с народом, но с определённой целью именно ближайшего его изучения» [ВОЛГИН (II). С. 422–425].

Во многом полемичным с идеями «Дневника писателя» является и большая статья «Литературные мечтания и действительность» (ВЕ.1881. № 11; 1882. № 2, 9), свежеиспеченного выпускника философского отделения Ст. — Петербургского университета А. И. Введенского. В ней ряд главных идей скоропостижно скончавшегося в начале года писателя подвергаются молодым ученым-философом[276] резкой критике.

Введенский признавался, что оппонирование Достоевскому представляет немалую трудность прежде всего потому, что «в его воззрениях не было последовательности, логики». Балом правили здесь «сумбур чувств, движение душевных мыслей». Но наступило время, когда надо было, наконец, отважиться на «обобщение» высказанного Достоевским-публицистом.

<…> Если «три темные четверти европейской жизни» свидетельствовали, по Достоевскому, о невозможности ее обновления, то находил ли писатель такие «четверти» в русской жизни и сколько он их насчитывал? Этим вопросом задавался Введенский и, отвечая на него, нисколько не сомневался в остроте социального зрения писателя. Но глубокое видение и чувствование им несовершенств современной российской действительности парадоксальным образом порождали в нем безграничную уверенность в их успешном преодолении. Более того, в русском народе открылись для него «задатки безграничного роста» не только для самой России, но «целой Европы» и «всего человечества». В чем же состояли, по мнению автора статьи, особенности воззрений Достоевского на народ, составлявшие еще одну существенную часть его «учения», и насколько убедителен был здесь писатель? Сомнения Введенского вызывало, в первую очередь, убеждение Достоевского в том, что главное преимущество русского народа перед другими заключается в православии, «православном деле». «Но ведь православие — не прирожденное свойство нашего народа, — возражал он, — а исторически привнесенное верование, да притом еще и не усвоенное народом вполне. Что же остается тогда от мысли о преимущественно счастливой психической организации народа?» [там же, С. 319]. Из «исключительного православия» выводилась его «бесконечная любовь» к братьям-славянам. Но где найти доказательства, что это свойство было исключительно русским? <…>

Предрекая гибель Европе, Достоевский был уверен в том, что только Россия благодаря особым свойствам русского народа будет способна «разрешить всеевропейский роковой вопрос низшей братии, без боя и без крови, ненависти и зла». «Юношескую, почти детскую переимчивость, подражательность, неустойчивость духовной физиономии, отсутствие резко очерченной индивидуальности Достоевский принимает за особое свойство русского духа, имеющее спасти мир. Любопытно бы знать, каким образом влияло бы это свойство на факте, в действительности. Ведь если бы оно владело всем миром, оно обезличило бы человечество, потому что такая "всемирность" есть только признак того, что индивидуальность недостаточно определилась. <…> Пресловутая "всемирность" есть только поверхностность, несерьезность внутренней жизни» [там же, С. 320–321]. Неправдоподобность образа народа, рисовавшегося Достоевским в его публицистике, становилась очевидной и по причине разительного диссонанса между столь дорогой для него «благоговейной, религиозной жаждой пострадать за правое дело», которая якобы свойственна русскому человеку, и «способностью вполне хладнокровно "зарезать человека хоть за рубль"» [там же, С. 321]. Неубедительной в глазах Введенского была и попытка Достоевского привлечь для доказательства правоты своих идей ссылки «на любовь народа к "земле" и на освобождение его с землею». Ничего исключительно русского, вяжущегося со «всемирностью» его духа он в этих неоспоримых фактах не обнаруживал. Сам Введенский объяснял освобождение крестьян с землей осознанием реформаторами и частью дворянства той «невыгоды поступить иначе», о которой «свидетельствовал пример Европы, страдавшей от пролетариата». Следовательно, «мы заимствовали эту идею из Европы же и применили ее у себя». Но осуществление ее в действительности оказалось неполным по причине заявивших о себе «своекорыстных, недальновидных, узких расчетов» со стороны власть имущих. Да и «народ наш отказывается от земли, получая возможность жить другим трудом», — отмечал критик Достоевского [там же, С. 321–322].

<…> Введенскому не составило большого труда показать, в какие логические и политические тупики заводила писателя идеализация особых свойств русской души при его поразительной способности видеть пороки современной русской жизни. Завершая полемику со славянофильскими идеями Достоевского, он писал: «Но предположим опять, что мнения Достоевского о народе верны, что народ только в силу исторических обстоятельств погрязает в разврате <…> при исключительных свойствах душевных. Что же отсюда следовало бы? Очевидно, нужно устранять страшные влияния, желать, по крайней мере, их устранения? Ведь по смыслу мнений того самого же Достоевского, эти влияния извращают народную жизнь и нравственность. Но нет, Достоевский не хочет ничего этого. Он утверждает, что все дело — в улучшении нравственности самостоятельно человеком, путем страдания, которое однако же губит народ. Что же нужно? <…> Достоевский дает на это ответ санкционированием почти всего существующего: он защищает современное положение финансов русских; ему кажутся необходимыми славянские войны, истощающие народ; он за распространение нашего влияния в Азии, при им же признаваемой нравственной и материальной гибели народа дома; он за все, что мучит нашу родину, и только предлагает нравственно упавшей интеллигенции примкнуть к народу. А между тем народ все более и более, опять-таки по сознанию самого Достоевского, развращается нравственно!» [там же, С. 323–324]. Ведя бескомпромиссный спор с Достоевским — «учителем» и «пророком», Введенский не забывал все-таки напомнить читателю о другой, может быть, более важной грани личности своего идейного противника — огромном художественном таланте. Либеральный западник новейшей формации не скрывал восхищения умением писателя «трогать интимнейшие струны человеческой души, заглядывать в самую глубь души человека». Но все это не искупало урона, причиняемого «учением» Достоевского. «Нужно ли говорить, сколько горя приносит оно родине!» [там же, С. 324]. Этим восклицанием завершалась посвященная Достоевскому часть статьи. [КИТАЕВ (I). С. 44–48].

В числе поддержавших аргументацию критиков «Вестника Европы» в их полемике с Федором Достоевским, следует упомянуть такую значительную фигуру, как

известный тогда публицист и социолог Николай Константинович Михайловский, в ту эпоху <…> счита<ийся>ся в широких кругах народнической интеллигенции «властителем дум»[277].

В насыщенной сарказмом статье <«Из полемики с Достоевским»[278]> Н. К. Михайловский выступил с резким осуждением пропаганды юдофобии, национального превосходства, неприязни и даже ненависти к чужакам и иноверцам, которую под прикрытием разглагольствований о «всемирности» и «братской любви» вел в «Пушкинской речи» и «Дневнике писателя» Достоевский:

Почтенный романист говорит, между прочим, что «для настоящего русского Европа и удел всего великого арийского племени[279] так же дороги, как и сама Россия, как и удел своей родной земли, потому что наш удел и есть всемирность, и не мечом приобретенная, а силой братства и братского стремления нашего к воссоединению людей» [ДФМ-ПСС. Т. 26. С. 147]. Об арийском племени и еще где-то говорится с такою же определенностью. Сообразно этому в «Дневнике писателя» г. Достоевский шлет весьма ядовитую пику «жидам» [ДФМ-ПСС. Т. 25. С. 74–81]. Это последовательно. Если бы «жиды» принадлежали к великому арийскому племени, то г. Достоевский не сказал бы об них ничего ядовитого, ибо мы, русские, призваны не к ядовитостям насчет инородцев, а, напротив, к братскому воссоединению людей. Однако этот «удел» наш, по мысли г. Достоевского, не простирается за пределы великого арийского племени, а так как «жиды» — семиты, то им можно всякую пакость сказать и учинить. Мысль очень оригинальная, но несколько невыясненная, да и то, собственно говоря, не выяснены самые пустяки, а именно причины ограничения нашей всемирности арийским племенем. Немножечко бы еще подождать, предоставив г. Достоевскому возможность беспрепятственного размышления среди всеобщего благоговейного молчания, и он, разумеется, все это уяснил бы сначала самому себе, а потом и остальному человечеству[280]. Но вот выскакивает «Берег»[281] с неудержимым стремлением наложить на «Дневник писателя» клеймо своего сочувствия и в подтверждение (заметьте!) идеи г. Достоевского излагает следующее: «Без этой объединяющей, умиротворяющей силы разве ужился бы наш народ со всеми теми разнообразными племенами, которые как кольцом окружают его со всех сторон. Находясь в центре, русский одинаково дружит и с финном, и с эстом, и с литовцем, и с цыганом, с черкесом, киргизом, калмыком, китайцем, чукчей, самоедом, лапландцем, со всеми, одним словом, народами и народцами, которые окружают его или живут среди его, как, например, татары, евреи, немцы» («Берег», 17 августа). И выходит простое, самое заурядное хвастовство, во-первых, а во-вторых, извращается оригинальная мысль г. Достоевского, который финнов, евреев, татар, чукчей и прочих, не принадлежащих к великому арийскому племени, вовсе не имел в виду и всегда, может быть, готов даже собственноручно им какую-нибудь пакость сделать во славу Божию. Какая же это, спрашивается, помощь или поддержка г. Достоевскому? Никакой помощи нет, а только с толку мыслителя сбивают, не дают ему обдуматься и высказаться. Насчет инородцев неарийского происхождения у г. Достоевского есть, очевидно, особое мнение, за гениальность которого ручаются, во-первых, самый факт ограничения «всемирности» арийским племенем, а во-вторых, некоторые прецеденты. Все, без сомнения, помнят гениальную простоту, с которой г. Достоевский в «Дневнике писателя» же разрешал восточный вопрос. Он тогда тоже прорицал и именно прорицал, что мы возьмем Константинополь и что все это произойдет чрезвычайно просто. Помните, писал он, как с Казанью было: взяли русские Казань, и татары стали торговать мылом и халатами; так и с Константинополем будет. Прорицание немножко не осуществилось, но дело не в этом, не всякое же лыко в строку, а дело в том, что вот как с неарийцами надлежит поступать: не братством их потчевать и не «воссоединением», а ступай-ко, дескать, свиное ухо, мылом торговать! [ДФМ-ПСС. Т. 23. С. 119–121][282].

Поскольку в современной России Достоевский объявляется «провидцем» и «пророком», с удивительной точностью предсказавшим якобы великие потрясения, которые ожидали страну в ближайшем будущем, представляется важным напомнить читателям, что же на самом деле он предрекал, и как воспринимали и комментировали его высказывания отечества современники-оппоненты. Так, например, Николай Михайловский — все в той же своей аналитической статье о дискуссии А. Градовского с Достоевским, писал:

В «Дневнике писателя» есть одна очень горячая страница, написанная совершенно в апокалипсическом стиле, но вместе с тем чисто детская, детская с какой угодно точки зрения. На этой странице предсказывается погибель Европы: произойдет огромная война, все фабрики закроются, и «миллионы голодных ртов отверженных пролетариев брошены будут на улицу». Они-то и низвергнут Европу: «Все эти парламентаризмы, все исповедуемые теперь гражданские теории, все накопленные богатства, банки, науки, жиды, все это рухнет в один миг и бесследно — кроме разве жидов, которые и тогда найдутся, как поступить, так что им даже в руку будет работа». Нас, однако, этот погром не коснется: «Волны разобьются лишь о наш берег, ибо тогда только в явь и воочию обнаружится перед всеми, до какой степени наш национальный организм особлив от европейского. Тогда и вы, гг. доктринеры, может быть, схватитесь и начнете искать у нас “народных начал", над которыми теперь только смеетесь. А теперь-то вы, господа, теперь-то указываете нам на Европу и зовете пересаживать к нам именно те самые учреждения, которые там завтра же рухнут, как изживший свой век абсурд, и в которые и там уже многие умные люди давно не верят».

Всякий, разумеется, посмеется над этой забавной окрошкой из «парламентаризмов, гражданских теорий, богатств, банков, наук и жидов», мелко-намелко искрошенных рукою г. Достоевского и бессильно плавающих в миске с русским квасом. Г. Градовский посмеется в особи ну, в качестве автора известных статей о социализме в «Русской речи» и, следовательно, человека, верующего в правомерность и прочность наличных европейских порядков. Я не верю ни в эту правомерность, ни в эту прочность, но с своей стороны все-таки тоже посмеюсь. Что в Европе может произойти в близком будущем огромный переворот, это совершенно справедливо, но как же не посмеяться над уверенностью, что погром этот разобьется о наш берег и обнаружит только особливость нашего национального организма. Совсем напротив, я думаю, он обнаружит, до какой степени наш национальный организм сроднился уже, слился с европейским. Разные тут могут выйти комбинации. Может быть, чего, Боже сохрани, мы по старой памяти и по старым образцам примемся опять за «служение» Европе, а может быть, и как-нибудь на новый манер послужим. Все это может быть, но вот что уже наверное будет: когда рухнут европейские банки, то в ту же минуту рухнут и банки русские, в чем даже г. Достоевский, несмотря на всю свою невинность, легко убедится, вникнув в любую биржевую хронику любой газеты. А вместе с банками (а следовательно — horribili dictu <страшно сказать, латин.> — вместе с «науками и жидами!») рухнет и… Иван Сергеевич Аксаков, этот папа нынешнего славянофильства, этот глашатай «народной правды», состоящий директором банка и получающий за это приспособление народной правды не один десяток тысяч… Нет, вы подумайте только, в какой компании-то придется Ивану Сергеевичу погибать — в компании «наук и жидов»!

Мы в самом сердце вопроса, читатель, несмотря на комический элемент, который поневоле просится на бумагу, когда речь идет об апокалипсических прорицаниях г. Достоевского. Мы в самом сердце вопроса, ибо он в том именно и состоит, что г. Достоевский, толкующий ныне о вредоносности европейского «просвещения» и европейских политических форм, ни единым словом не протестовал против водружения у нас европейских экономических порядков.

Водружение это происходит уже давно, подвинулось весьма далеко, а г. Достоевский, рассыпая во все стороны блистательные лучи своей гениальности и оригинальности, не замечал этого, и только теперь, да и то единственно в пику Европе, говорит: «Не может одна малая часть человечества владеть всем остальным человечеством как рабом, а ведь для этой единственной цели слагались до сих пор все гражданские учреждения Европы». Я помню, что имел удовольствие обращать внимание г. Достоевского на это обстоятельство, когда писал о его «свиньях» — «Бесах» тож. Помню также, что выразился при этом приблизительно так: свобода — великая и соблазнительная вещь, но мы не хотим свободы, если она, как было в Европе, только увеличит наш вековой долг народу. Хотя меня за это из некоторых подворотен, по прелестному выражению г. Г<леба> У<спенского>, и «хватали за икры», но я твердо знаю, что выразил одну из интимнейших и задушевнейших идей нашего времени; ту именно, которая придает 70-м годам оригинальную физиономию и ради которой они, эти 70-е годы, принесли страшные, неисчислимые жертвы, об чем, впрочем, говорить еще рано. Выходит, значит, что не г. Достоевскому нас учить, особливо, если он нашу же идею заливает деревянным маслом из лампадки, в которую и мухи попали, и разная другая нечисть [ДФМ-ПСС. Т. 23. С. 121].

В этой связи отметим еще раз: в эпоху, когда абсолютное большинство населения огромной Российской империи было неграмотным, а по уровню научного и экономического развития страна находилась на одном из последних мест в Европе, Достоевский предсказывал, что именно Россия укажет правильный путь «погибающей» Европе, что русская православная культура — единственная истинно христианская и она выше всего, что есть на «гнилом»[283] Западе. Достоевский пишет в «Дневнике писателя», поясняя свою речь о Пушкине:

Главное я обозначил то, что стремление наше в Европу, даже со всеми увлечениями и крайностями его, было не только законно и разумно, в основании своем, но и народно, совпадало вполне со стремлениями самого духа народного, а в конце концов, бесспорно имеет и высшую цель <…>. И не надо, не надо возмущаться сказанным мною, «что нищая земля наша, может быть, в конце концов, скажет новое слово миру». Смешно тоже и уверять, что, прежде чем сказать новое слово миру, «надобно нам самим развиться экономически, научно и гражданственно, и тогда только мечтать о “новых словах" таким совершенным (будто бы) организмам, как народы Европы». Я именно напираю в моей речи, что и не пытаюсь равнять русский народ с народами западными в сферах их экономической славы или научной. Я просто только говорю, что русская душа, что гений народа русского, может быть, наиболее способны, из всех народов, вместить в себе идею всечеловеческого единения, братской любви, трезвого взгляда, прощающего враждебное, различающего и извиняющего несходное, снимающего противоречия. Это не экономическая черта и не какая другая, это лишь нравственная черта, и может ли кто отрицать и оспорить, что ее нет в народе русском? <…> Наша нищая неурядная земля, кроме высшего слоя своего, вся сплошь как один человек. Все восемьдесят миллионов ее населения представляют собою такое духовное единение, какого, конечно, в Европе нет нигде и не может быть, а, стало быть, уже по сему одному нельзя сказать, что наша земля неурядна, даже в строгом смысле нельзя сказать, что и нищая. Напротив, в Европе, в этой Европе, где накоплено столько богатств, все гражданское основание всех европейских наций — все подкопано и, может быть, завтра же рухнет бесследно на веки веков, а взамен наступит нечто неслыханно новое, ни на что прежнее не похожее. И все богатства, накопленные Европой, не спасут ее от падения, ибо «в один миг исчезнет и богатство» <…>, неужели все-таки мы и тут должны рабски скопировать это европейское устройство (которое завтра же в Европе рухнет)? Неужели и тут не дадут и не позволят русскому организму развиться национально, своей органической силой, а непременно обезличено, лакейски подражая Европе? [ДФМ-ПСС. Т. 26. С.132].

В свете всех этих рассуждений:

стоит присмотреться к понятию «народ» у Достоевского, а это одно из центральных понятий в его дискурсе. Кто это? Крестьяне, православные? Нет, народ Достоевского — сосредоточение всех положительных качеств, всех надежд. Это не отдельные люди, а некий обобщенный социальный субъект, который, с одной стороны, обуржуазивается («Русский человек, — отмечает Достоевский, — после реформ Александра II поддался разврату стяжания, цинизма, материализма»), с другой — переживает свое падение («Обстоятельствами всей почти русской истории народ наш до того был предан разврату и до того был развращаем, соблазняем и постоянно мучим, что еще удивительно, как он дожил, сохранив человеческий образ, а не то, что сохранив красоту его. Нет судите наш народ не по тому, чем он есть, а потому, чем желал бы стать»[284], а с третьей стороны — народ способен на пробуждение и возрождение. Даже может указать путь Европе. Критикуя известного российского историка и общественного деятеля<«западника»> Грановского, Достоевский пишет: «Для него народ наш — лишь косная масса, — и что же: мы все ведь тогда ему и поверили <…> не историку бы Грановскому не знать, что народам дороже всего — иметь идеалы и сохранить их…»[285]. «Ну какой в самом деле наш народ протестант и какой немец? И к чему учиться по-немецки, чтобы петь псалмы? И не заключается ли все, все, что ищет он, в православии? Не в нем ли одном и правда и спасение для народа русского, а в будущем и для всего человечества? Не в православии ли одном сохранился божественный лик Христа во всей чистоте?»[286].

<…> Достоевский в своих дневниках, действительно, с одной стороны, постоянно критикует Европу, конкретно, как бы мы сегодня сказали, за отсутствие духовности, понимаемой в духе православия (как будто католичество и протестантство — не христианство и не духовность), а также за наличие буржуазных рыночных отношений. Не раз в «Дневниках писателя» Достоевский прохаживается по поводу расчетливых мелких буржуа, кулаков, жидков и даже немцев, эксплуатирующих русский народ. С другой стороны — он вынужден признать на Западе высокую культуру труда, вообще высокую культуру[287]. С третьей стороны, Достоевский отлучает Россию от Европы (Россия, пишет он, представляет собой совсем самостоятельный организм, на Европу не похожий). С четвертой, как мы видели выше, объединяет Россию с Европой. В-пятых, почему-то утверждает, что основной тренд социального развития в мире идет в направлении приобщения к православию. В июньском разделе «Дневников писателя» Достоевский в частности пишет: «Русской душе европейская культура всегда была ненавистна, поэтому русские примыкали к самому левому, революционному, лагерю, т. е. становились борцами против Европы <…> Россия — не Европа…давно уже есть в России в зародыше и в возможности, но не в революционном виде, а в том, в каком и должны эти идеи всемирного человеческого обновления явиться: в виде божественной правды, в виде Христовой истины, которая когда-нибудь да осуществиться же на земле и которая всецело сохраняется в православии»[288]. «Кончится буржуазия и настанет Обновленное человечество. Оно поделит землю по общинам и начнет жить в Саду. “В саду обновится и Садом выправится”[289]. Заметим, опять обобщенные конструкции — всемирное обновление, Христова истина, Сад и прочее, призванные, вероятно, разрешить мучавшие Достоевского мечты и желания лучшей жизни для всех россиян.

Наконец, непонятно, каким образом Достоевский истолковывает культурный раскол России? Так он пишет о возрастающей оторванности одной России от другой, которая началась еще в Петровское время, где стал складываться необычайное упрощенный взгляд высшей России на Россию народную. При этом, с одной стороны, Достоевский говорит о «непосредственном соприкосновении с народом», с другой — солидаризируется с царем и правительством, утверждая, что «наш верх сам стал демократичен или вернее народен», но разве «верх» — это не высшая Россия? Демократичность верхов Достоевский видит, во-первых, в том, что крестьян освободили не в результате бунта, а сверху добровольно, во-вторых, с землей. «Нет-с освободили мы народ с землей не потому, что стали культурными европейцами, а потому, что, сознали в себе русских людей с царем во главе, точь-в-точь как мечтал сорок лет тому помещик Пушкин, проклинавший в ту именно эпоху свое европейское воспитание и обратившийся к народным началам»[290]. Хотя известно, например, что, выступая перед московским дворянством по случаю своего восшествия на престол, Александр Второй заявил: «Лучше начать уничтожать крепостное право сверху, нежели дождаться, когда оно начнет само собой уничтожаться снизу». И он его уничтожил [РОЗИН].

Все вышеприведенные антиномии и несуразности в пророчествах Достоевского отмечались еще его критиками-современниками. Между тем единомышленники и горячие поклонники личности писателя предпочитали, как в наше время большинство российских достоевсковедов, не замечать такого рода парадоксы Достоевского. Им куда больше импонировало видеть в нем «пророка в своем отечестве». Так, например, Владимир Соловьёв в своей «Второй речи в память Достоевского» говорил:

Творят жизнь люди веры. Это те, которые называются мечтателями, утопистами, юродивыми — они же пророки, истинно лучшие люди и вожди человечества. Такого человека мы сегодня поминаем!

Мы далеки от того, чтобы оспаривать это утверждение, отметим лишь, что хотя в глазах многочисленных своих почитателей Достоевский и является провидцем, ни одно из его главных политических пророчеств не оправдалось. Да и вообще, как можно судить по истории ХХ столетия, долговременные политические пророчества никогда не сбываются, а если что-то похожее на предсказываемое и происходит, то всегда в иной форме, чем та, что предполагалась провидцами. Россия дала тому убедительный пример.

Революционная ситуация, которую Достоевский прозревал в Западной Европе, имела на самом деле место в Российской империи, где быстро превратилась в своего рода хроническую болезнь. За недолгое правление Александра III она была приглушена контрреформами, но отнюдь не исчезла, а медленно вызревала в недрах российского общества, которое в лице своих интеллектуалов и политических деятелей не менее остро, чем Достоевский, чувствовало: «Буря! Скоро грянет буря!». И отнюдь не только унижаемые царским правительством евреи, но практически вся русская интеллигенция всячески способствовали ее приходу.

И в 1917 г. наконец грянул гром, после чего «русский народ, наконец-то ска<зал> миру свое веское слово»!

«Развязка» наступила в 1917 г. «Русский народ», а с ними и все россияне, отказавшись от «дурных» идеалов, «при идеалах лучшего» и «при ясно сознаваемом желании стать лучшими, <…> наконец-то ска<зали> миру свое веское слово»!

Однако Русская революция и падение Российской империи, это совсем не тот сценарий, что предсказывал Достоевский, пророчествуя о гибели Европы[291]. Да, русский народ-богоносец, проявил себя в переломный момент истории своей родины отнюдь не так, как должен был, согласно фантазиям Достоевского. Ведомый своими мечтателями, утопистами и юродивыми, он сбросил с корабля современности горячо любимого им Христа, разрушил до основания Старый мир.

Освободившись таким образом от всего, что являлось его уникальным национальным достоянием, став в СССР — «первом в мире государстве рабочих и крестьян» — «советским», русский народ одновременно обрел и предсказанный ему Достоевским статус «маяка надежды» для униженных и оскорбленных во всем мире[292]. В этом качестве им было создан «социалистический лагерь», в котором оказалась почти треть населения земного шара.

По прошествии неполных 75-ти лет, вопреки всем прогнозам, без каких-либо внешних причин, Советская империя рухнула и так же как трехсотлетняя Российская империя Романовых канула в небытие[293].

На развалинах СССР возникла новая Россия — многонациональное федеративное государство, являющее собой пример ненавистного Достоевскому капиталистического социума. Здесь русский человек, получив взамен «Великой цели» личную свободу, с большим рвением «поддался разврату стяжания, цинизма, материализма», а «“золотой мешок” никогда еще не возносился <…> на такое место и с таким значением, как в последнее наше время».

Вот именно это — пожалуй, единственное, что с удивительной точностью предсказал Достоевский, наблюдая в эпоху «Великих реформ» только что проклюнувшуюся на Святой Руси капиталистическую реальность:

Да ведь вы сами того хотели. Чтоб никакого духа, вы истребили бога. — Но и без бога надо быть гуманным, любить человечество. — Но на кой черт я буду гуманен. Я хочу, чтоб весело, весело, весело, чтоб со мной спали, и резать, и резать, чтоб есть слабого сильным. Скажут: вам стыдно это? — Почему? А мне наплевать на вас.

NB. Гуманность есть только привычка, плод цивилизации. Она может совершенно исчезнуть.

Либерализм — дурная привычка [ДФМ-ПСС. Т. 24. С. 75–76].

Глава V. Федор Достоевский как выразитель идеологии «Blut-und.-Bod.en»»[294]в русском «формате»

Слово «немецкий» <…> означает то, что нам во всем совершенно ясно, то есть то, что знакомо, к чему мы привыкли, что унаследовано от наших отцов, что выросло из нашей почвы.

Рихард Вагнер.

Что такое немецкое?[295]

Под именем почвы разумеются те коренные и своеобразные силы народа, в которых заключаются зародыши всех его органических проявлений…

Н. Страхов

Достоевский на несколько дерзких шагов оказался впереди своего времени. Следуешь за ним со страхом, недоверчивостью, потрясением — но всё равно следуешь. Он не отпускает, ты обязан идти за ним. Его следует просто назвать — уникумом. Он пришёл из ниоткуда и ни к какому месту не принадлежит. И всё же он всегда остаётся русским.

Йозеф Геббельс[296]

Итак, как уже отмечалось выше, выйдя в самом конце 1850-х годов на русскую литературно-публицистическую сцену, Федор Достоевский заявил себя представителем нового — как он декларировал, идейного направления, получившего название «почвенничество».

Почвенничество (производное от «народная почва») сформировалось как своеобразное литературное течение и направление общественной и философской мысли в России 1860-х гг. О нем написано немало серьезных исследований, как в современной России — [СОЛОВЬЕВ Э. Г.], [ТЕСЛЯ (I) — (3)], например, так и за рубежом [ЗЕНЬКОВСКИЙ. С. 404–437], [ВАЛИЦКИЙ], [DOWLER]. Термин «почвенничество» — позднего происхождения, он появился в начале ХХ столетия и широко использовался в критических трудах советских историков литературы[297] как характеристика русского идейного

разночинно-интеллигентского течения, которое, в отличие от радикальных, от революционно-демократических разночинцев, не покончило с патриархальной традицией, которое боялось и революции, и капитализма и не порвало связи с господствующими классами старой России [КИРПОТИН. С. 200].

Современные достоевсковеды утверждают, что

Достоевский и его единомышленники не употребляли <…> слово <почвенничество>, называя себя почвенниками, а иногда и славянофилами, впрочем, отмечая разность взглядов по ряду ключевых вопросов.

<…> Слово почва почти отсутствует в критическом тезаурусе Н. Н. Страхова. Его редко употреблял А. А. Григорьев. Он никогда не превращал метафору в идеологему; иногда в его статьях возникает поясняющий синонимический ряд к слову почва: народ, народная жизнь, народная правда, национальная культура, «действительность»; порой это слово поясняет другое понятие: «натура, то есть почва и среда» [ЗАХАРОВ В. Н. (II). С. 15 и 17].

Почвенничество как форма русского великодержавного национализма является родным детищем славянофильского движения 1830-х — 40-х гг. Несмотря на претензии Достоевского и его единомышленников на «новое слово» в истории русской общественной мысли (во многом, отметим, справедливые), современники в массе своей видели в них в тех же славянофилов. Да и сами они от такой аттестации не открещивались. Страхов уже к середине 1860-х гг. говорит, что пора завершать с неопределенностью почвенничества и признать себя просто славянофилом, и в этом с ним вполне солидарен Достоевский:

Я во многом убеждений чисто славянофильских, хотя может быть и не вполне славянофил. Славянофилы до сих пор понимаются различно. Для иных, даже и теперь, славянофильство, как в старину, например, для Белинского, означает лишь квас и редьку. Белинский, действительно дальше не заходил в понимании славянофильства. Для других (и заметим, для весьма многих, чуть не для большинства даже самих славянофилов), славянофильство означает стремление к освобождению и объединению всех славян под верховным началом России — началом, которое может быть даже и не строго политическим. И наконец, для третьих, славянофильство, кроме этого объединения славян под началом России, означает и заключает в себе духовный союз всех верующих в то, что великая наша Россия, во главе объединенных славян, скажет всему миру, всему европейскому человечеству и цивилизации его свое новое здоровое и еще неслыханное миром слово. Слово это будет сказано во благо и воистину уже в соединение всего человечества новым, братским, всемирным союзом, начала которого лежат в гении славян, а преимущественно в духе великого народа русского, столь долго страдавшего, столь много веков обреченного на молчание, но всегда заключавшего в себе великие силы для будущего разъяснения и разрешения многих горьких и самых роковых недоразумений западноевропейской цивилизации. Вот к этому-то отделу убежденных и верующих принадлежу и я [ДФМ-ПСС. Т. 25. С. 195–196].

Тем не менее, почвенничество в конечном итоге утвердилось в России как особого рода мировоззрение, эклектическое по существу, но оригинальное в частностях, которые собственно акцентировал в своей публицистике лишь Достоевский. Во все исторические периоды, когда это понятие всплывало на актуальной повестке для, оно оставалось выражением умонастроения узкой группы интеллектуалов — литераторов и мыслителей национал-патриотического толка. Подробное и всесторонне осмысленное исследование этого феномена русской мысли мы находим в монографии польского слависта Анджея Лазари «В кругу Федора Достоевского. Почвенничество» [ЛАЗАРИ], которое и будет взято за основу для введения в эту проблематику.

Общепринятым представлением является точка зрения, что основы почвеннического мировоззрения восходят к идеям и концепциям так называемой «молодой редакции» журнала «Московитянин» (1850–1856) [ЭСБЭ. Т. 29а. С. 947–948], возглавлявшейся тогда поэтом литературным критиком Аполлоном Григорьевым. Почвенничество представляло собой разновидность европейского философского романтизма и примыкало к позднему славянофильству. Почвенники разделяли многие идеи славянофилов, хотя и не принимали их теоретического догматизма, аристократизма и несколько пренебрежительного отношения к эстетике. В противоборстве славянофильства и западничества, когда «редкий современник представлял себе иное решение проблемы “Россия — Запад”, нежели альтернативное», главные апологеты почвенничества (А. Григорьев, Н. Страхов, братья М. М. и Ф. М. Достоевские[298]), признавая положительные начала обоих этих течений, одновременно претендовали на собственную независимую «всеобъединительную» позицию, включающую в себя понятие о «народности» и «русской идее» — как «вере в нашу русскую самобытность», и об особой миссии русского народа в деле духовного спасение всего человечества.

«Что может миру дать Восток?

Голыш, — а о насущном хлебе

С презреньем умствует пророк,

Душой витающий на небе!..» —

Так гордый римлянин судил

И — пал под рубищем мессии…

Не то же ль искони твердил

И гордый Запад о России?

Она же верует, что несть

Спасенья в пурпуре и злате,

А в тех немногих, в коих есть

Еще остаток благодати…

А. Майков «М. Н. Каткову» (1887)

В начале своего издательского пути редакция издававшегося братьями Михаилом и Федором Достоевскими литературно-политического журнала «Время»[299]

прежде всего была озабочена продвижением собственной издательской позиции и стремилась противопоставить себя всем соперничающим литературным направлениям — от радикальных «Дела» и «Русского слова» до либерального «Современника», и от славянофильского «Дня» до консервативного «Русского вестника». При этом братья Достоевские, в отличие от Григорьева и Страхова, были в то время более настроены на компромисс с влиятельными западническими изданиями. <…> Но компромиссность политики приводила к двойственности, а для успеха необходимо было ее преодолеть <…>. Взгляды Достоевского, который раньше не знал славянофильства, под воздействием Григорьева и Страхова быстро менялись. Правда, окончательно оценил славянофильство он уже после закрытия «Времени», <в котором> он еще активно и довольно резко полемизировал со славянофильским «Днем» как с одним из «конкурентов», показывая, будто западничество и славянофильство принадлежали прошлому, а настоящее принадлежит их журналу. Славянофильство Достоевский практически открыл для себя уже после «Времени». 8 сентября 1863 г. он писал брату из Турина: «Страхову кланяйся особенно, <…> скажи Страхову, что я с прилежанием славянофилов читаю и кое-что вычитал новое» <…>. А через несколько лет он был уже гораздо более консервативен, чем Страхов и подвергался ожесточенным нападкам идейных противников. Чего стоит, например, одна знаменитая фраза из письма А. А. Майкова к Страхову от 20 января 1873 г., когда Достоевский принял на себя обязанности редактора «Гражданина»: «…вас поджидает Федор Михайлович Достоевский, на которого теперь залаяла вся свора прогресса» [ФАТЕЕВ В. С. 182, 184].

По утверждению Леонида Гроссмана:

Редактируя свои журналы, Достоевский сблизился с двумя мыслителями, оказавшими решительное влияние на развитие его философских воззрений. Замечательнейший русский критик Аполлон Григорьев[300]и его ближайший ученик и продолжатель Н. Н. Страхов во многом сформировали воззрения Достоевского в последнюю эпоху его творчества <…>. В деле окончательной формации своих философских воззрений Достоевский многим обязан Страхову. Это был один из главных путеводителей романиста по лабиринту современных эстетических проблем; он, несомненно, сообщил Достоевскому основные формулы для его философии творчества. Достоевский — критик и теоретик искусства в последнее двадцатилетие своей жизни — является безусловным учеником Аполлона Григорьева и Страхова [ГРОССМАН-Лп (II). С. 280, 282].

По иронии судьбы два главных идеолога почвенничества — Аполлон Григорьев и Николай Страхов: один — замечательный лирик, другой — выдающийся философ, уже в конце XIX столетия оказались на периферии истории русской культуры, в глубокой тени забвения[301]. Но их ближайшие сподвижники — драматург Александр Островский и беллетрист Федор Достоевский, вошли в число классиков русской литературы.

Итак, вначале, когда Достоевский только ввел понятие «почва», оно у него, являлось многозначным художественным образом (метафорой). Затем, по мере его использования и расширенного толкования, оно все больше получало статус «категории», т. е. наиболее общего понятия в новой форме мировоззрения — «почвенничестве», заявляющем систему ценностей, которая определяет взгляд на мир, проявляющийся в любой человеческой деятельности. Анджей де Лазари полагает, что типологически почвенничество можно отождествлять с

коллективистскими мировоззрениями. Они в свою очередь создают мировоззрение общественных групп как следствие так или иначе организованных форм коллективной жизни (например, государство, церковь, интеллигенция как общественный слой, в истории часто независимая от официальной государственной и церковной мысли, политическая организация и т. п.). <…> мировоззрение — это, как правило, некая скрытая структура, менее явная, чем, например, идеологическая мысль [ЛАЗАРИ. С. 10].

Знаменитый польский историк Анджей Валицкий считает, что:

Всякая философская теория всегда в той или иной мере есть экспрессия и концептуализация определенного мировоззрения, однако она не тождественна выраженному мировоззрению. Одно и то же мировоззрение может объективироваться во многих философских теориях (разных в теоретических решениях, но идентичных в мировоззренческом содержании); с другой стороны, одна философская теория может объединять элементы различных мировоззрений — теоретическое единство не всегда совпадает с единством мировоззренческим. Мировоззрения, наконец, могут выражаться и объективироваться не только в философских теориях, но и — в зависимости от характера эпохи — в сочинениях теологических, экономических или исторических, а также, и часто прежде всего, в произведениях искусства и в художественной литературе. Мировоззрение не обязательно выступает в форме концептуальной — оно, в сущности, атеоретично, и именно поэтому находит самые разнообразные виды экспрессии, позволяет приводить к общему знаменателю и сравнивать разные с точки зрения формы и, казалось бы, гетерогенные произведения культуры» [WALICKI].

В истории русской мысли почвенничество, как и в эпоху Достоевского, часто смешивают со «славянофильством», или называют «младославянофильством», «постславянофильством» и т. п.

Говорится о «славянофильстве» Аполлона Григорьева, Николая Страхова и даже самого Федора Достоевского и вместе с тем о «славянофильстве» Александра Островского и «молодой редакции» журнала «Москвитянин», о «славянофильстве» Михаила Погодина, Николая Данилевского, Федора Тютчева и даже Александра Герцена, не говоря уже о так называемых «старых славянофилах» (Иван и Петр Киреевские, Константин и Иван Аксаковы, Александр Хомяков и Юрий Самарин). <…>

Не углубляясь в детальные рассуждения, правильно ли столь широко трактовать «славянофильство», следует констатировать, что понятие это зачастую выступает как синоним «антизападничества» или «консервативной мысли».

<…> В России с 30-х годов XIX в. мы наблюдаем формирование двух основных мировоззрений в двух общественных группах — славянофильство и западничество.

Славянофильство исповедовала та часть русской интеллигенции, которая усматривала основы будущего России в ее истории и в той или иной степени отрицала ценность завоеваний западноевропейской цивилизации. Западнического мировоззрения придерживались те, кто будущее России ставил в зависимость от того, примет ли страна ценности западной общественной и политической жизни. Так понимаемое «славянофильство» оформилось следующим образом. Под влиянием немецкого романтизма индивидуальные мировоззрения упомянутых братьев Киреевских и Аксаковых, а также Хомякова и Самарина сложились в коллективистское мировоззрение, определяемое как «славянофильство», «старославянофильство», «собственно славянофильство» или «классическое славянофильство». Одновременно в тот же период (30–50-е годы XIX в.) под влиянием официальной государственной мысли оформилось другое коллективистское мировоззрение, вошедшее в русскую историю под названием «официальной народности». И хотя между ними много различий, оба мировоззрения отрицали западноевропейские достижения и создали миф о превосходстве русской культуры и ее особой роли в будущих судьбах Европы. Следует также отметить, что если «классическое славянофильство» создавалось дворянством из старинных боярских родов, то «официальная народность» заявлялась как идеологическая позиция, в первую очередь, государственной бюрократией. Уже в 40-е годы XIX в. некоторые западники оба эти два мировоззрения отождествляли.

В конце сороковых годов все более явственно звучал голос интеллигенции недворянского происхождения («разночинцы»), никак не связанной с государственной бюрократией. Часть этой интеллигенции, несомненно, под большим влиянием классического славянофильства, создали в 50-е годы новое коллективистское мировоззрение — определяемое в рамках широко понимаемого славянофильства как «молодая редакция» журнала «Москвитянин» Самые яркие ее представители — Аполлон Григорьев и Александр Островский. С «собственно славянофилами» и с «официальной народностью» их связывало недоброжелательное отношение к Западу (хотя они и признавали исторически неизбежным влияние западноевропейской цивилизации на Россию), а также — что вытекает из такого отношения к Западу — идея народности.

<…>

Таким образом, до «почвенничества», выкристаллизовавшегося окончательно в 60-е годы, в широко понимаемом славянофильстве (равнозначном в этот момент с антизападничеством) мы находим в истории русской мысли следующие коллективистские мировоззрения: «классическое славянофильство», «официальная народность», «молодая редакция “Москвитянина”»[302] и «демократический панславизм»[303]. «Собственно славянофильство», воздействуя на консервативную интеллигенцию, осталось мировоззрением узкого круга родовитого дворянства. «Официальная народность» и «демократический панславизм» совпали в мировоззрении прогосударственнной, провеликодержавной общественной группы, которая подняла голос и получила поддержку правительства после январского (1863 г.) польского национального восстания; кульминация же деятельности этой группы пришлась на 70-е годы, на период очередной войны с Турцией. Манифестом этой группы стала известная книга Николая Данилевского «Россия и Европа» (1869 г.), мировоззрение, выработанное ею, можно было бы назвать «националистическим панславизмом». «Молодая редакция» была непосредственной предшественницей почвенничества, а объединял оба мировоззрения А. Григорьев. Разумеется, <…> почвенничество оказало влияние и на «националистический панславизм». Все упомянутые мировоззрения объединяло отрицательное отношение к Западной Европе и возвышение русской культуры, ее особой роли в истории. Все <они> в той или иной мере наследовали идею о Москве — Третьем Риме. Однако рассмотрение их в качестве единого мировоззрения — «славянофильства» — приводит ко многим неясностям и ошибочным интерпретациям (их представители зачастую резко полемизировали между собой, многие из них были исключительно русофилами), поэтому, говоря о славянофилах, <будем> име<ть> в виду только «классических славянофилов». <Хотя> почвенники <и относятся к представителям» «славянофильствующих» мыслителей (т. е. апеллирующих к идеям «классического славянофильства»), однако их мировоззрение <можно> рассмотреть как самостоятельную когерентную систему познавательных, этических и эстетических ценностей [ЛАЗАРИ. С. 10–11].

В создании почвеннической концепции большую роль сыграл Николай Николаевич Страхов — единственный из ближайшего окружения Федора Достоевского, кто являлся профессиональным философом. С самого начала совместной работы

Страхов отличался необычным упорством в последовательной реализации своих намерений. Он ничем не напоминает своих будущих друзей — А. Григорьева и Ф. Достоевского. Ему чужды были слабости, которым Григорьев (пьянство) и Достоевский (азартная игра) поддавались очень легко. К тому же, в отличие от них, часто влюблявшихся и менявших спутниц жизни, Страхов никогда не уступил женщине. <…> Страхов познакомился с Григорьевым и братьями Михаилом и Федором Достоевскими очевидно на «литературных вторниках» Александра Милюкова в конце 1859 г., здесь и начало формироваться мировоззрение, вошедшее в историю русской мысли под названием «почвенничества».

«Беседы наши в новом небольшом кружке приятелей, — вспоминал Милюков, — во многом уже походили на те, какие бывали <…> <у петрашевцев>. И могло ли быть иначе? Западная Европа и Россия в эти десять лет как будто поменялись ролями: там разлетались в прах увлекавшие нас прежде гуманные утопии и реакция во многом восторжествовала, а здесь начинало осуществляться многое, о чем мы мечтали и готовились, или совершались реформы, обновившие русскую жизнь и порождавшие новые надежды».

<…> В 1861 г. Страхов отказался от работы учителя и целиком отдался научному, публицистическому и литературно-критическому творчеству. В этом же году начали свою издательскую работу братья Достоевские («Время». 1861–1863; «Эпоха». 1864–1865); с ними, прежде всего с Федором Михайловичем, Страхов был связан много лет. Мировоззрение группы мыслителей и литераторов, собравшихся вокруг Достоевских, обычно определяется термином «почвенничество». Почвенники решили привести перессорившееся русское общество к своеобразному согласию. С одной стороны, прийти к согласию разных групп интеллигенции, с другой — между народом и интеллигенцией. Эта мысль заключалась в призыве «возвращения интеллигенции к почве», т. е. к традиционному русскому мировоззрению, носителем которого остался якобы простой народ и средние слои — мещанство и купечество. Почвенники разделяли взгляды славянофилов: до раздела общество довел Петр I, воспитывая дворянскую молодежь и давая ей образование на западный манер. Так произошел «отрыв от почвы» той части общества, которая дала начало русской интеллигенции как общественному слою. А поэтому задача современности — объяснить интеллигенции ее «отрыв» и склонить к «возвращению», а также развивать просвещение среди простого народа, чтобы во имя согласия не отказываться от достижений цивилизации, перенятых от Западной Европы. Согласие среди самой интеллигенции должно быть основано прежде всего на общем мировоззрении, объединяющем западничество со славянофильством. Почвенничество, разумеется, было очередной утопией русской консервативной мысли [ЛАЗАРИ. С. 27–29].

О личности Николая Страхова уже шла речь в Гл. I нашей книги. Этот надолго забытый потомками философ[304] — интеллектуальный собеседник Достоевского, Толстого, Соловьева и Розанова, фигура уникальная в истории русской мысли. По образованию Страхов был естественником, ценил точные науки, являлся к тому же одним из немногих российских систематизаторов и методологов науки. Во второй половине XIX в. его работы: «О методе естественных наук и значении их в общем образовании», «Об основных понятиях психологии и физиологии», «Мир как целое. Черты из науки о природе», неоднократно переиздавались. Он много переводил, был прекрасным популяризатором и критиком западноевропейской мысли. Однако в публицистике Страхов, в отличие от Достоевского, был слишком научен («холодный и сухой»), чтобы привлечь внимание широких масс читателей. Хотя Страхов не создал никакой философской системы (в России, собственно, никто не создал системы, кроме, возможно что, Николая Лосского), он, опережая своё время, совершает тот «антропологический переворот», который станет одной из центральных тем более поздней русской религиозной философии: проводя идею об органичности и иерархичности мира, усматривает в человеке «центральный узел мироздания». Таким образом, его труды[305] во многом подготовили русский религиозно-философский ренессанс ХХ в. Если попытаться подытожить личные отношения Страхова с Достоевским, охарактеризованные в Гл. I как «крайне сложные — до парадоксальности», то можно сказать следующее:

Оба мыслителя различались темпераментом, психикой, у обоих сильно было развито чувство своей ценности, они легко обижались, но в их взгляде на Россию и Европу, на личность и историю, на русскую «почву» никогда не было существенной разницы. Страхов не всегда мог объять величие художественного творчества писателя, зато его публицистику признавал без возражений [ЛАЗАРИ. С. 41].

В контексте борьбы славянофилов и почвенников против материалистического скептицизма нигилистов представляется интересным также подчеркнуть, что:

Нигилизмом Страхов определил направление в русской мысли, оформившееся в левой фракции гегельянства. Нигилизм он считал «школой» и одним из «литературных направлений» («литературу» понимал широко, как любую писательскую деятельность). Страхов признавал, что борьбу с этим направлением начал Достоевский в статье «Г-н — бов и вопрос об искусстве» (1861), однако заслугу последовательной непримиримости, благодаря чему журналы «Время» и «Эпоха» приобрели однозначно антинигилистический характер, с гордостью приписывал себе [ЛАЗАРИ. С. 34].

Помимо Н. Н. Страхова весьма важную роль в разработке концепции «почвенничества» сыграл Михаил Михайлович Достоевский. По крайней мере, на этом настаивает Федор Достоевский. Извещая о смерти брата[306], он следующим образом характеризовал его мировоззрение и издательскую деятельность:

Мысль об издании журнала возникла у Михаила Михайловича еще давно. Мысль его состояла в том, что нужен свежий литературный орган, независимый от обязательных журнальных преданий, вполне самостоятельный, чуждый партий, чуждый застарелых, преемственных и почти бессознательных антипатий, не поклоняющийся авторитетам и совершенно беспристрастный. С другой стороны, необходимо обращение к народности, к началам народным и возбуждение оторвавшегося от почвы общества к изучению народа нашего и к уверованию в правду основных начал его жизни. Михаил Михайлович был убежден, что все неудачи русского общества, вся бесхарактерность некоторых слоев русской народности происходит именно от разлагающего, ленивого и апатичного нашего космополитизма. <…> Когда-то, в молодости своей, он был самым страстным, самым преданным фурьеристом. Процесс обращения от беспочвенного, отвлеченного верования к чисто русскому обращению, к русскому, родному верованию произошел с ним органически, нормально, как всегда бывает с людьми, действительно одаренными жизненностью. Он очень хорошо знал, что идея почвы, народности — идея не новая, не отысканная кем-нибудь, не мечтателем каким-нибудь, выдуманная для собственного удовольствия, а рано или поздно обязательная каждому русскому <…> [ДФМ-ПСС. Т. 20. С. 121].

Вплоть до своей кончины Федор Достоевский активно разъяснял в своих статьях, что, собственно, он лично понимает под «почвенничеством», не используя, однако, сам этот термин.

…для всякого плода нужна своя почва, свой климат, свое воспитание. Без крепкой почвы под ногами и движение вперед невозможно.

Мы вовсе не такие почвенники, чтоб отвергать общечеловеческий идеал и, призывая к почве, — тупить людей, суживать их горизонт и стеснять горизонт. Мы потому, главное, не таковы, что христиане, вполне христиане. А первый догмат христианства — общность закона для всех, общность идеала, все братья. «Шедше научите вся языцы» и проч. Поймите же нас. Мы почвенники, во-1-х, потому, что верим, что ничего на свете не происходит отвлеченно (вне настоящей, исторической) жизни и скачками[307].

<…> мы верим, что наш, собственно наш, русский почвенный идеал несравненно выше европейского (что он только сильнее разовьется от соприкосновения и сравнения с европейским). но что он-то и возродит всё человечество.

Мы вносим новую мысль о полнейшей народной нравственной самостоятельности, мы отстаиваем Русь, наш корень, наши начала. <…> В сущности, один только наш журнал признает вполне народную самостоятельность нашу даже и в том виде, в котором она теперь находится. Мы идем прямо от нее, от этой народности, как от самостоятельной точки опоры… <…> Мы не ходили в древнюю Москву за идеалами; мы не говорили, что все надо переломить сперва по-немецки и только тогда считать нашу народность за способный материал для будущего вековечного здания.

Мы знаем теперь, что мы и не можем быть европейцами, что мы не в состоянии втиснуть себя в одну из западных форм жизни, выжитых и выработанных Европою из собственных своих национальных начал, нам чуждых и противоположных, — точно так, как мы не могли бы носить чужое платье, сшитое не по нашей мерке. Мы убедились, наконец, что мы тоже отдельная национальность в высшей степени самобытная и что наша задача — создать себе новую форму, нашу собственную, родную, взятую из почвы нашей, взятую из народного духа и из народных начал.

…уже исторически закончен у нас переворот европейской цивилизации, что наступает другой, и важнее всего то, что это уже сознали у нас. В сознании-то и все дело. У нас сознали, что цивилизация только привносит новый элемент в народную нашу жизнь, нисколько не повредив ей, нисколько не уклонив ее с нормальной дороги, а, напротив, расширив наш кругозор, уяснив нам же самим наши цели и давая нам новое оружие для будущих подвигов. <…> Новая Русь уже помаленьку ощупывается, уже помаленьку сознает себя…

…если я вижу где зерно или идею будущего — так это у нас, в России. Почему так? А потому, что у нас есть и по сих пор уцелел в народе один принцип и именно тот, что земля для него всё, и что он всё выводит из земли и от земли[308], и это даже в огромном еще большинстве. Но главное в том, что это-то и есть нормальный закон человеческий. В земле, в почве есть нечто сакраментальное [ДФМ-ПСС. Т. 19. С. 148; Т. 20. С. 202, 208–210; Т. 18. С. 36; Т. 23. С. 58–59, С. 49–50].

Помимо «почвы» другой важнейшей категорией почвеннического мировоззрения являлось понятие и «народность». Достоевский писал:

<…> все дело в понимании слова народность <…> нравственно надо соединиться с народом вполне и как можно крепче <…>, нравственно стать с ним как одна единица <…>. Мы вносим новую мысль о полнейшей народной нравственной самостоятельности, мы отстаиваем Русь, наш корень, наши начала <…> спасенье в почве и народе… [ДФМ-ПСС. Т. 20. С. 209–210].

Как свидетельствуют результаты научных изысканий:

В истории русской мысли термин народность первый раз появляется в письме Петра Вяземского к Александру Тургеневу из Варшавы 22 ноября 1819 г. <…> Вяземский отдавал себе отчет и в многозначности соответствующего русского понятия. В 1824 г. он писал, что слово народный соответствует французским словам populaire и national: выражение народные песни переводится как chanson populaire, a народный дух — как esprit national.

Кроме Петра Вяземского, проблемой народности занимались также Орест Сомов[309], Вильгельм Кюхельбекер, Николай Полевой и многие другие, что, безусловно, было результатом воздействия на русскую мысль западноевропейского романтизма с его идеей неповторимости и своеобразия национальных культур, согласно которой народ понимался как целостность, а не как множество индивидуумов, связанных общественным договором.

<Однако же> само понятие народность оставалось еще неопределенным. Александр Пушкин писал в 1826 г.: «С некоторых пор вошло у нас в обыкновение говорить о народности, требовать народности, жаловаться на отсутствие народности в произведениях литературы, но никто не думал определить, что разумеет он под словом народность».

<…> Подход к народу и народности как государственно-культурным категориям наиболее отчетливо выражен в «Истории государства российского» (1816–1824) Николая Карамзина. Вершиной же этого подхода можно считать теорию «официальной народности»1832 г., выражавшуюся в триединой формуле — «православие, самодержавие, народность». Министр просвещения Сергей Уваров понимал под «народностью» однородное национальное государство, которое он хотел отождествить со всеми подданными русского царя.

<…> Простой народ как носитель русской культуры и народности появляется в сознании русской интеллигенции только на рубеже 30-х и 40-х годов XIX в. в кругу славянофилов — консервативных романтиков. Это связано с их идеей о том, что русское крестьянство лучше всего выражает «русский дух» в отличие от «нерусской», европеизированной, «оторванной от почвы» интеллигенции, которая, утратив народность, не может выражать ничего русского. Таким образом, слово народность в интерпретации славянофилов приобрело новое значение. Для них русская интеллигенция перестала быть народом, таковым остался только простой народ. Только здесь простой народ становится самостоятельной историософской категорией. Константин Аксаков даже ставит знак равенства между понятиями народ и простой народ, говоря, что «простой народ точно, есть просто народ, или народ собственно».

<…> После публикации в 1836 г. «Философического письма» Чаадаева русская интеллигенция разделилась на два лагеря — западников и славянофилов, а проблема народности, т. е. существования независимых национальных культур, стала одной из главных проблем общественной мысли в широком понимании. Если славянофилы в интерпретации народности были довольно единодушны, то среди западников такого согласия не было. Часть из них полностью отрицала смысл этой категории, ссылаясь на общечеловеческие ценности.

Среди западников наиболее горячим сторонником и пропагандистом идеи народности был Виссарион Белинский. Эта идея занимала в его историософских концепциях необычайно важное место. Для западников (в отличие от славянофилов, в представлении которых свобода могла проявляться только в коллективе, в общине) чрезвычайно важна была свобода индивидуума — личности. Белинский в соответствии с романтической традицией таким индивидуумом считал народ: «Что личность в отношении к идее человека, что народность в отношении к идее человечества. Другими словами: народности суть личности человечества. Без национальностей человечество было бы мертвым логическим абстрактом, словом без содержания, звуком без значения. В отношении к этому вопросу я скорее готов перейти на сторону славянофилов, нежели оставаться на стороне гуманических космополитов, потому что если первые и ошибаются, то как люди, как живые существа, а вторые и истину-то говорят, как такое-то издание такой-то логики…»[310]

<…> Из приведенного высказывания следует, что даже в начале 40-х годов XIX в. русское общество еще не осознавало разницы между народным и национальным и лишь Белинский решил указать на эту разницу: «…слова народность и национальность только сходственны по своему значению, но отнюдь не тождественны, и между ними есть не только оттенок, но и большое различие. “Народность” относится к “национальности”, как видовое, низшее понятие — к родовому, высшему, более общему понятию. Под народом более разумеется низший слой государства, — нация выражает собою понятие о совокупности всех сословий государства. В народе еще нет нации, но в нации есть и народ. Песня Кирши Данилова есть произведение народное; стихотворение Пушкина есть произведение национальное: первая доступна и высшим (образованнейшим) классам общества, но второе доступно только высшим (образованнейшим) классам общества и не доступно разумению народа, в тесном и собственном значении этого слова».[311]

<…> Аполлон Григорьев в 1855 г., заговорив о народности русской литературы, должен был сначала дать определение термину народ. Критик разделил понятия «народ в обширном Смысле» и «народ в тесном смысле», а затем понятия национальное и народное, для ясности помогая себе, как это делал Петр Вяземский, французскими словами national и populaire. По мнению Григорьева, о народности литературы можно говорить только тогда, когда она отражает взгляды на жизнь, типичные для всего народа, для всех его слоев — богатых и бедных, образованных и необразованных, в то время как «народная литература» (littérature populaire), которая приноравляется к взгляду, понятиям и вкусам неразвитой массы народа или рассматривает эту массу как что-то неизведанное, изолированное, является для критика аномалией, свидетельством болезни, заключающейся в отрыве части общества от родной почвы» <…>.

С приравниванием русского народа (отождествляемого с простым народом!) к «почве» [312] мы встречаемся уже в 40-е годы у славянофилов. Константин Аксаков пишет: «Мы похожи на растения, обнажившие от почвы свои корни, мы сохнем и вянем». У Аксакова «почва» однозначно является синонимом «земли» и «народа». Он пользуется этими понятиями как равнозначными, говоря об оторванности русской интеллигенции то от народа, то от земли, то от почвы. В другом месте он прямо пишет: «Употребим здесь слова, которые так часто, постоянно и с такой ясной определенностью встречаются в наших исторических свидетельствах, — слова, которые выражают народ и власть, т. е.: Земля и Государство. Земля, как выражает это слово, — неопределенное и мирное состояние народа».

Аполлон Григорьев также использовал понятие «почва» еще до того, как вышел первый номер журнала «Время». Рецензируя в 1859 г. роман Ивана Тургенева «Дворянское гнездо», критик интерпретировал возвращение главного героя в свою деревню как «возвращение к родной почве».

<…> «Сознавать себя» значит, по Достоевскому, уяснить ценности, заключенные в «народном начале», ценности неизменные, не подвергшиеся влиянию цивилизации. Высшим достижением цивилизации является наука, а задача новой эпохи состоит в том, чтобы нести ее народу и ждать, «что сделает он сам из этой науки», поскольку «прививка ее, плоды ее именно зависят от национальных особенностей, то есть от почвы и народного характера». [313]«Идея почвы, национальностей есть точка опоры <…>. Идея национальностей есть новая форма демократии», — замечает Федор Достоевский[314].

<…>

…понятия «земля» и «почва», употребляемые <.Достоевским> как символы, синонимичны. <…> «земля» в творчестве Достоевского символизирует «мир любви и высшей свободы». При этом речь у писателя идет не об абстрактной земле, а конкретно о русской почве, русской земле-матушке. Ведь на этой самой почве, а не на земле вообще рождается «народ-богоносец». Все герои Достоевского, оторванные от почвы, утратили свободу (Человек из подполья, Раскольников, Ставрогин, Кириллов, Шигалев, Иван Карамазов и другие) и только те, кто к ней «вернулись», свободу обрели. Только русская «почва» освобождает порабощенного западными идеями Раскольникова и (что за парадокс!) освобождает его на каторге. Подобную «свободу» обрел сам автор «Бесов» (также на каторге), потому что «вернулся к почве». Кто теряет связь со своей землей, теряет своих богов, значит, все свои цели, — скажет Достоевский устами Шатова.

<…> Кроме почвенников (во главе с Федором Достоевским), народность прославляли главным образом панслависты (во главе с Николаем Данилевским), а также другие мыслители-русофилы [ЛАЗАРИ. С. 48–50, 52–54, 57–58, 63, 65–64].

Можно интерпретировать почвенническое мировоззрение и как стремление преодолеть отчуждение человека, бытийствующего в мире, от его корневой первоосновы, исходного, родового «Я». Идея отчуждения сыграла в XIX в. —

после того, как была сформулирована сначала Гегелем, а потом Марксом, в высшей степени важную историческую роль. Суть ее состоит в следующем: человек создает свой мир таким образом, что не может узнать в нем себя. Его самореализация является искажением самого себя.

<…> философия отчуждения предполагает, что существует некий образ «подлинного "я"», «идея» человека, каков он есть, каким мог бы быть и каким должен стать [САФРАНСКИ. С. 168].

Поэтому, чтобы обрести себя во всей своей исходной полноте, следует вернуться к своим истокам — к «почве», которая, отметим еще раз, понималась как исключительно русская субстанциональность. Насколько русские почвенники в своей мифопоэтической оторванности от реальной действительности игнорировали многонациональный состав российской империи свидетельствует в частности высказывания Николая Страхова, который уже в конце Х!Х столетия заявлял, что:

Начало народности имеет силу главным образом, как поправка и дополнение идеи государства <…>, что наилучший порядок тот, когда пределы государства совпадают с пределами отдельного народа, считая, разумеется, что Российская империя «совпадает» с пределами расселения русского народа [СТРАХОВ (II). С. 188][315].

Итак, «почва» в понимании почвенников является синонимом «народных свойств», или, другими словами, индивидуальности народа — народности. Под «народом» понимались только русские, к коим причислялись все российские славянские этносы — белорусы и малороссы (украинцы), причем даже униатского вероисповедания, за исключением поляков (sic!). Если «почва» здесь — символ, то народность — это одновременно самостоятельная историософская, конфессионально и аксиологическая («ценностная») категория, которая «как по содержанию, так и функционально <…> помещается в “кругу консервативной утопии”» [ВАЛИЦКИЙ].

Как обобщенная фигура «почвенник», он же «традиционалист» или «фундаменталист» — это вполне «интернациональный типаж». В нем культурно-этнические особенности — суть нечто вторичное, орнаментальное, главным же является типическое мировоззрение. Вот, например, портрет Абрахама а Санкта-Клара (наст. Ганс Ульрих Мегерле, 1644–1709), августинского монаха и придворного проповедника в Вене:

У этого прославленного монаха-августинца нетрудно было отыскать весьма резкие высказывания по поводу извращенной городской жизни с ее стремлением к пустым удовольствиям, осуждение духовного высокомерия, не желающего склониться перед явленным миру учением Церкви, наконец, выпады против расточительства богатых, с одной стороны, и против пресловутой алчности «евреев-ростовщиков» — с другой. Этот проповедник всегда принимал сторону «маленьких» и бедных людей, с гордостью говорил о своем низком происхождении. Одно из его часто цитируемых высказываний звучало так: «Не у каждого, кто родился под соломенной крышей, в голове солома». Абрахаму а Санта- Клара были свойственны интерес к социальным проблемам, близость к простонародью, прямодушие, доходящее до резкости, благочестие, напрочь лишенное ханжества, преданность своей малой Родине и антисемитизм — смесь как нельзя более подходящая для того, чтобы ее использовали в своих пропагандистских целях антимодернисты [САФРАНСКИ. С. 43].

Если опустить имя и принадлежность к католическому вероисповедания, все остальные характеристики личности этого церковного витии вполне приложимы к, например, портрету знаменитого русского правоконсервативного проповедника, духовного писателя, вдохновителя создания и почётного члена Союза русского народа, отца Иоанна Кронштадтского, впоследствии канонизированного в лике Святого праведного[316]. Бросаются в глаза и другие «совпадения», о коих речь пойдет ниже.

Современники из числа русских мыслителей оппонентов Достоевского резко выступали, как против его великодержавного шовинизма, так и против утрирования до грубого национализма понятия «народность». Так, например либеральный критик Л. А. Полонский писал в «Вестнике Европы» за 1876 г. о том, что в случае войны с Турцией, надо принимать во внимание настроение российских мусульман, в первую очередь кавказцев:

Беспокойство, обнаружившееся в некоторых местностях Кавказа, должно напомнить нам, что православный великорус живет в семье, что он не единственный, хотя и старший сын России.

Эта статья и высказанные в ней разумные, с точки зрения внутренней государственной политики многонациональной страны, соображения вызвали гневливое возражение Достоевского, выдержанное в форме агрессивного национализма. Писатель-гуманист жестко и однозначно декларировал: политика России не может и не должна проводиться с учетом интересов каких-либо инородческих групп, а те, даже будучи коренным населением империи, не могут претендовать на «русскую землю»:

Русская земля принадлежат русским, одним русским, и есть земля русская, и ни клочка в ней нет татарской земли. Татары, бывшие мучители земли русской, на этой земле пришлецы. Но, усмирив их, отвоевав у них назад свою землю и завоевав их самих, русские не отомстили татарину за двухвековое мучительство, не унизили его, подобно как мусульманин-турка измучил и унизил райю, ничем и прежде его не обидевшего, — а, напротив, дал ему с собой такое полное гражданское равноправие, которого вы, может быть, не встретите в самых цивилизованных землях столь просвещенного, по-вашему, Запада. Даже, может быть, русский мусульманин пользовался иногда и высшими льготами против самого русского, против самого владетеля и хозяина русской земли… Веру татарина никогда тоже не унижал русский, никогда не притеснял и не гнал, и — поверьте, что нигде на Западе и даже в целом мире не найдете вы такой широкой, такой гуманной веротерпимости, как в душе настоящего русского человека. Поверьте тоже, что скорей уж татарин любит сторониться от русского (именно вследствие своего мусульманства), а не русский от татарина. В этом всякий вас уверит, кто жил подле татар. Тем не менее хозяин земли русской — есть один лишь русский (великорус, малорус, белорус — это всё одно) — и так будет навсегда, и уж если православному русскому придет нужда воевать с мусульманами-турками, то верьте, что никогда русский не позволит кому бы то ни было сказать себе на своей земле veto! Деликатничать же с татарами до такой степени, что бояться сметь обнаружить перед ними самые великодушные и невольные чувства, вовсе никому не обидные, — чувства сострадания к измученному славянину, хотя бы как и к единоверцу, — кроме того, всячески прятать от татарина всё то, что составляет назначение, будущность и, главное, задачу русского, — ведь это есть требование смешное и унизительное для русского… [ДФМ-ПСС. Т. 23. С. 127][317].

В жаркую полемику с Достоевским по поводу заявляемого им с почвеннических позиций понятия «народности» вступили практически все мыслители из либерально-демократического лагеря. В первую очередь это были так называемые «революционные демократы» [318], во взглядах которых место консервативного романтизма занимали позитивизм и практицизм.

Для <них> народность является ничего не значащей абстрактной фразой. По мнению Николая Чернышевского, «толковать о народности едва ли не значит попусту тратить слова…». Для революционных демократов русофильство и апелляции к национальному началу были проявлением романтического консерватизма и реакционности[319]. В их сознании уже существовал народ в значении угнетенных классов общества, которым просвещенные слои должны помочь выбраться из рабства, темноты и экономической зависимости. Именно отсюда происходила интеллигенция, которая «пошла в народ» в 70-е годы [ЛАЗАРИ. С. 102].

В среде религиозных мыслителей оголтелый национализм и православный шовинизм Достоевского и его единомышленников также вызывал законную критику. Даже горячий обожатель Федора Достоевского, тогда еще совсем молодой философ Владимир Соловьев с христианских позиций единства всех этносов во Христе — «несть ни эллина, ни иудея» (Кол. 3:11) — оспаривал в своих статьях ценность категории «народность» и, по существу, всю почвенническую риторику Достоевского. «Святое» для него имя Достоевского он предпочитал не затрагивать, а сконцентрировался на идеях Николая Стахова, чье понимание «почвенности», по его мнению, в конце концов, перешло в «тупой национализм».

Работа Николая Данилевского «Россия и Европа» теоретически узаконивала разделение мира на национальные типы, обосновывала русский панславизм и национализм, предоставляла теоретическую базу шовинистам всех мастей. Переиздания этой книги подтверждали, что в России у нее множество благосклонных читателей. Соловьев, выдвигая идею всеобщего христианского единения, не мог равнодушно пройти мимо работы Данилевского, а поскольку издателем и автором предисловия к ней был Николай Страхов, антизападнический настрой которого с такой силой выразился к тому времени в двух первых томах «Борьбы с Западом в нашей литературе» (1882–1883), философ выступил одновременно против Данилевского и Страхова.

<…>

«Национальный вопрос, — писал Соловьев, — для многих народов есть вопрос об их существовании. В России такого вопроса быть не может. Тысячелетнею историческою работою создалась Россия, как единая, независимая и великая держава. Это есть дело сделанное, никакому вопросу не подлежащее. Но чем прочнее существует Россия, тем настоятельнее является вопрос: для чего и во имя чего она существует? Дело не идет о материальном факте, а об идеальной цели. Национальный вопрос в России есть вопрос не о существовании, а о достойном существовании»[320].

<…>

Страхов, — утверждал, В. С. Соловьев, — не хочет понять, что «различие между национальностью и национализмом», «то же самое, что различие между личностью и эгоизмом». В категории национальности, понимаемой как индивидуальность нации, нет ничего безнравственного — безнравственен национальный эгоизм, который появляется тогда, когда национальность отождествляют с национализмом, как это делает Данилевский в своей работе. Национализм — это полное искажение национальной идеи, это болезнь, которая точит часть русского общества.

<…>

Признавая значение народности в эпоху романтизма, он применительно ко второй половине XIX в. оценивал эту категорию однозначно негативно, ибо, по его мнению, она ведет к распространению национального эгоизма — болезни чрезвычайно опасной для высшей в его понимании ценности — человечества. Такая позиция Соловьева была следствием категорического неприятия им концепции Николая Данилевского, сформулированной в работе «Россия и Европа»[321].

По мнению Соловьева, народность до сих пор была силой дифференцирующей и разделяющей, что выразилось, например, в разделениях церкви. «Такое разделяющее и обособляющее действие народности противоречит всеединящим нравственным началам христианства, а также истинному назначению самих христианских народов, которые призваны к всестороннему осуществлению богочеловеческого единства, а не к разделению человечества». «Если христианский народ, — пишет Соловьев, — может поддаться духу национального эгоизма и в процессе обособления перейти божественные пределы, то тот же народ может сам начать обратный процесс интеграции или исцеления разделенного человечества». Такую «позитивную реформацию» как раз и должны начать русские [ЛАЗАРИ. С. 101–104].

С подробным разбором и критическим анализом всех категорий «почвенности» одним из первых выступил критик-позитивист, либерал прозападнического толка Максим Антонович[322]. В статье «О почве (Не в агрономическом смысле, а в духе «Времени»)» (Современник. 1861. № 12). он, критикуя мировоззренческие откровения братьев Достоевских и Кº, с большой долей иронии указывает на непосредственную зависимость идеи «возвращения к почве» от более ранних, набивших уже всем оскомину, славянофильских и официозных концепций народности.

Самым несчастным и поразительным примером того, как бессмысленные стереотипные фразы затемняют дело, производят сбивчивость в понятиях, отнимая у них отчетливость, — служат журнальные толки и споры о каком-то предмете, которому дано аллегорическое название «почвы». Уже одно такое название показывает, что спорящие имеют неопределенное, не собственное, а тоже аллегорическое понятие о предмете спора, то есть толкуют о том, чего никто из них не потрудился уяснить для себя. В таких случаях обыкновенно люди бросаются с большим удовольствием на метафорические фразы, которые бы своею неопределенностью могли обманывать всякого, вместо дела представляли бы один пустой звук, маску или ширму, удобно скрывающую за собой пустоту, недостаток внутреннего содержания.

<…>

История «почвы» начинается с «Маяка»[323], толковавшего, впрочем, не о почве, а о народности. С легкой руки почтенного журнала поднялись продолжительные и ожесточенные споры о народности; явилась народность в науке, народность в искусстве, народность в жизни; явилось также и отрицание этой троякой народности. Многочисленные солидные умы совершенно серьезно препирались между собою о том: можно ли знать русскую историю без сочувственного отношения к ней? Пушкин народный ли поэт? квас лучшее ли питье, чем вода? <…> Потом спорящие дошли до того, что говорить и спорить дальше не было никакой возможности, и тогда только ясно почувствовали всю пустоту и бессмысленность спора. А между тем они так привыкли к фразе, что им и в голову не приходило спросить себя: да что же такое народность? Им чудилось, что фраза имеет такой точный и определенный смысл, что и спрашивать об этом не было никакой надобности.

<…>

Вдруг раздается новая фраза: «почва», еще более неопределенная и, значит, более удобная, чем «народность». <…> «Самое важное дело почва, — гласит фраза, — от почвы все зависит, без почвы ничто не возможно, только на почве все может жить и произрастать. А мы между тем стоим не на почве; мы не чувствуем почвы под ногами; почва убегает от нас; почва чужда нам; мы оторвались от почвы и летаем в облаках, задыхаемся от испорченного воздуха, который мы же сами испортили, удалившись от почвы». В параллель прежним спорам о народности новая фраза звучит: «Наша наука, искусство и жизнь выросли не на почве, им недостает почвенного питания, оттого они слабы, хилы, чахлы, болезненны и несовершенны. Вследствие всего этого нам необходимо и неизбежно нужно стать на почву, должно возвратиться к почве, на почву, в почву», и т. д. Из этой одной фразы, варьируемой на разные манеры, без всякой примеси мыслей, составляются целые большие статьи; ее употребляют для характеристики убеждений и направлений; ею пользуются как критерием для оценки чего бы то ни было, ею разят и губят все. Захочет кто-нибудь оспаривать вас или просто вздумает обругать, он только скажет: «вы оторвались от почвы» — и вы признаетесь побежденным и униженным; апелляция к здравому смыслу, с просьбою решить вопрос: что такое почва и в какой мере преступно отрывание от нее, — не допускается <…>. Фраза о почве до того мила своею неопределенностью, что на ней сошлись и согласились даже те, которые некогда враждовали между собою из-за фразы о народности. Совершенно в такт и в тон приведенного мотива фразы о почве и другая сторона враждовавших принялась распевать по древним «крюкам»: «Да, мы оторвались от почвы, от утробы и персей нашей матушки — древней Руси, затянули полное тело ее, красавицы, в узкое немецкое платье, вместо квасу поим ее водою. А то ли дело квас! Подкрепляемые им, римляне покорили весь мир. И если б мы пили квас, давно бы уже соединили всех славян в одну огромную братскую семью, и земля наша была бы тогда велика и обильна!»

Как видите, и новая фраза не обновила дела, не принесла с собою новой мысли; понятие, соединяемое со словом «почва», остается столь же смутным и неопределенным, как и то, которое прежде выражали словом «народность»[324].

Для Антоновича, вполне очевидно, что понятия «народность» и «почва» импонируют тем русским людям, кто, дистанцируясь от реальности, являющей собой все «материальное, прозаическое, грубое», не желает, да и не может на практике ничего делать для улучшения «внешнего быта» и увеличения материального благосостояния народа. «Народность» и «почва» — для Антновича, эвфемизмы-пустышки, умозрительные категории, используемые для описания чего-то неопределенного и явно недостижимого.

Впрочем, часто, подчеркивает критик, слово «почва» объясняют с помощью слова «народ» и вместо «соединения с почвой» говорят о «соединении или сближении с народом». Это также пустые слова, поскольку неизвестно, о каком «народе» идет речь. Было бы понятно, если бы подразумевался «простой» или «черный» народ, но «рассуждающим о сближении и в голову не приходило провести резкую черту между народом, который должен сблизиться, и народом, с которым должно сблизиться». Утверждается, что русское общество разделилось на две части, на «две народности». Одну составляют просвещенные слои, якобы онемеченные — это «немецко-русская народность», другая состоит из классов, которые не поддались иноземным влияниям, — это якобы «беспримесно-русская народность». Такое деление, по мнению Антоновича, лишено смысла и свидетельствует о том, что почвенники являются «новыми славянофилами». В России насчитывается не две, а более десяти народностей, и отличают их не образование или его отсутствие, а «натура, склад ума и характера. Далее Антонович иронизирует над идеализацией славянофилами и почвенниками «простого народа» как выразителя русской народности. По мнению критика, утверждение, что русская «почва» обладает какими-то особенными идеальными чертами, отличающими ее от Западной Европы, — большое заблуждение. Она, как и прежде, представляет собой целину, которую нужно вспахать и засеять, и неплохо, если семена будут те же самые, из которых развилась западная цивилизация. Если бы сами почвенники действительно выросли на русской «почве» и не пользовались бы достижениями западной науки, они остались бы такими же темными как сама эта «почва» и не осознавали бы своей «оторванности». Вместо пустословия им следует сделать что-нибудь конкретное для этой «почвы», начав хотя бы с того, что рекомендует западноевропейская цивилизация. По теории generatio aeguivoca (самопроизвольного зарождения организмов — лат.) в России ничего не вырастет.

Таким образом, для Антоновича, как и для других революционных демократов, проблема заключается не в «народности», а в поднятии уровня жизни простого русского народа. Под народом здесь подразумевается эксплуатируемый общественный класс. Для Антоновича «русскость» не является существенной чертой. Для него важно то, что простой народ невежествен, что избы освещаются не газом и даже не масляными лампами, а простой лучиной. В этом Антонович — явный позитивист, для которого почвеннические призывы развить просвещение во имя национального единства являются лишь романтической фантазией, утопией. Просвещение, безусловно, необходимо, но само по себе оно не решит российских проблем, «…нам следовало бы поменьше мечтать о своей будущей великой роли исторической, — пишет Антонович, — а заниматься тем, что поближе к нам, что до зарезу нужно нам в настоящее время»[325] [ЛАЗАРИ. С. 65–66].

Итак, в жарких публицистических дискуссиях, шедших в печати с начала 1860-х годов вплоть до Великой русской революции, «народ» = «русский народ» для всего правоохранительного лагеря — как официоза, так и славянофилов и почвенников, понимался как культурно-языковая общность на основе православия. В то же время для их оппонентов — революционных демократов, народников, либералов-«западников» и, конечно же, социалистов всех мастей, это понятие подразумевало угнетенный общественный класс. И хотя при этом и у этих мыслителей речь шла исключительно о «русском народе», его культурно-религиозная специфика ими, как правило, игнорировалась.

Напомним здесь, что одним из парадоксов русской государственности является тот уникальный исторический факт, что на протяжении добрых 200 лет на престоле Российской империи находились чистокровные немцы, заявлявшие себя после принятия православия «истинно русскими» людьми. В первой русской революционной песне для народных масс, сочиненной декабристом К. Рылеевым, с самого начала акцентируется внимание на чужеродности царской власти:

Царь наш — немец русский —

Носит мундир узкий.

Ай да царь, ай да царь,

Православный государь!

Кондратий Рылеев[326]

Вполне возможно, что отсутствие кровной общности являлось своего рода комплексом неполноценности у последних царей из династии Романовых. Это, в свою очередь, служило для них стимулом в личном плане чрезмерно манифестировать великодержавный русский национализм, который их правительствами был превращен в один из краеугольных камней общегосударственной политики.

Если абсолютное большинство представителей правоконсервативного лагеря составляли этнические русские и, особенно в высших эшелонах власти, российские немцы, то в либерально-демократическом лагере, напротив, было немало инородцев, в том числе и евреев. Эти деятели, естественно, радели за интересы не только обездоленных русских, но и народов, к коим принадлежали по своему рождению.

Консерваторы-охранители отторгали миллионные массы инородцев, либералы и особенно социалисты, напротив, их всячески привечали. Т. о., становится очевидным, что в своем охранительном русофильстве и православном шовинизме царизм, привечаемые им почвенники и другие национал-патриоты, заложили мину замедленного действия под фундамент русской империи, которая и взорвалась в феврале 1917 года. Примечательно в этой связи, что в романе «Бесы», считающимся, по мнению горячих поклонников Достоевского, произведением профетическим, прямо предсказавшим Великую русскую революцию и все ее эксцессы, участие инородцев (в видении всего право-монархического крыла русской эмиграции, национал-социалистов и советских почвенников — определяющее, особенно в части еврейства), никак не акцентированно.

С середины ХIХ в. начинается резкий рост национального самосознания у малых народов, входящих в состав европейских империй (поляки, итальянцы, украинцы, словенцы, словаки, чехи, венгры, хорваты, финны), сопровождающий борьбой, часто вооруженной (Польша, Италия), за национальную независимость. «Славянское возрождение», возникшее в среде славянских народов, находившихся под властью германцев, австрийцев и турок, было одним из таких движений. Как писал

А. Н. Пыпин:

…славянское движение, очевидно, непохоже на национальное движение немецкое или итальянское; это есть стремление объединить не народ, а целое племя — в таком роде, как если бы, например, явилось стремление объединить латинское племя (была и действительно речь о «панлатинизме») или если бы германство возымело намерение слить с собою Голландию, Данию и Скандинавию [КАЦ-ОДЕС. С. 10].

В этой грозовой военной ситуации Достоевский выступал ревностным поборником имперской идеи панславизма. Выдвигая в своей политической публицистике экспансионистский проект создания под эгидой Российской империи единого славянского мира, он одновременно проповедовал славянофильское и братское учение, провозглашавшее справедливость и любовь ко всем и равенство всех [НИДЕРЛЕ. С. 461].

Мечты Достоевского о братстве всех народов во Христе, в котором, напомним еще раз, «Несть ни эллина, ни иудея» (Кол. 3:11), в его декларациях самым парадоксальным образом сочетались с идеей о национальной исключительности русского народа, бездоказательной истовой убежденностью, что

русская душа, что гений народа русского, может быть, наиболее способны, из всех народов, вместить в себе идею всечеловеческого единения, братской любви, трезвого взгляда, прощающего враждебное, различающего и извиняющего несходное, снимающего противоречия [ДФМ-ПСС. Т.26. С. 131].

Такого рода манифестация русской исключительности встречала резко негативную реакцию, не только со стороны трезвомыслящих русских интеллектуалов, но и иностранцев, не склонных восхищаться эксцессами русского мифопоэтического мышления:

Известный исследователь русского романа, в то время секретарь французского посольства в Петербурге виконт Мельхиор де Вогюэ неоднократно встречался с Достоевским в салоне С. А. Толстой, который напоминал парижскому дипломату гостиные Сен-Жерменского предместья. Он отмечает в своем дневнике 1880 г. «спор с Достоевским». «Любопытный образчик русского одержимого, — записывает он, — считающего себя более глубоким, чем вся Европа, потому что он более смутен. Смесь “медведя” и “ежа”. Самообольщение, позволяющее предвидеть, до каких пределов дойдет славянская мысль в ее ближайшем большом движении. “Мы обладаем гением всех народов и сверх того русским гением, — утверждает Достоевский, — вот почему мы можем понять вас, а вы не в состоянии нас постигнуть”»… [ГРОССМАН-ЛП (I). С. 146].

Рассматривая Федора Достоевского как одного из самых авторитетных теоретиков русского национализма, автора термина «русская идея»[327], ставшего в ХХ в. очень популярным и до сих пор являющегося предметом жарких дискуссий [МЬЁР], еще раз подчеркнем, что

<…> эпоха «великих реформ», в которую начинается история понятия «русская идея», действительно представляет собой «переломное время» в русской истории, когда образовывались новые русские понятия, направленные в будущее, что было обусловлено, в свою очередь, новым русским национализмом, возникавшим в начале царствования Александра II. Главной причиной возникновения этого нового национализма является, <…>, отмена цензуры по окончании Крымской войны (1853–1856), что сделало возможной новую русскую общественность (нем. — Öffentlichkeit, англ. — public sphere), т. е. среду, в которой тему России стали обсуждать как национальную, касающуюся не только государства и империи, но прежде всего русского народа и «народности» [RENNER]. Новый русский национализм подпитывался, далее, с одной стороны, энтузиазмом по отношению к реформам, а с другой — «польским вопросом». Отсюда видно, что возникновение национализма и в России было связано именно с модернизацией. В противоположность имперской идеологии, в которой центр (метрополия) достаточно отчетливо отличается от периферии (колонии), национализм ориентирован на интеграцию и национальное сплочение. Если имперская политика основана на идее о существенных различиях между народами, управляемыми империей, то национальная политика исходит из идеи о фундаментальном единстве ее членов и народов. Важной целью национализма является гомогенизация (в нашем контексте — империи). Следует отметить, впрочем, что русский национализм XIX в. — довольно сложный феномен, и в рамках национальной парадигмы «Россия» интерпретировалась по-разному, от отождествления ее с целой империей (как «империя-нация»), например у Михаила Каткова[328], до более или менее четкого отличения русской нации от остальных частей империи [МИЛЛЕРА.].

Наглядный пример репрезентации России как интегрированной страны (или даже «нации», хотя это слово здесь не употребляется) мы находим в книге Николая Данилевского «Россия и Европа», во второй главе которой «Россия» определяется как «естественная область». <…> это первое существенное определение России, которое отходит от традиционного имперского разделения периферии и центра, введенного в России историком Василием Татищевым в начале XVIII в [BASSIN].

<…> заключение его работы дышит энтузиазмом, внушенным недавними реформами:

«Только теперь наступает исторический момент для начала этого культурного развития; ибо только с освобождением крестьян положено начало периоду культурной жизни России, закончившей этим государственный период своей жизни, существенное содержание которого (заметили мы выше) заключается именно в ведении народа от племенной воли к гражданской свободе путем политической дисциплины» [ДАНИЛЕВСКИЙ Н.].

Это сделает в свою очередь возможным появление славянского культурно-исторического типа, или славянской цивилизации. «Цивилизация» у Данилевского является как раз понятием, устремленным в будущее, поскольку в настоящем (Данилевского) видны только «задатки» славян (и прежде всего русских) во всех четырех «разрядах культурной деятельности», способствующих развитию всех цивилизаций. Тем не менее именно на этих задатках (весьма важный термин заключительной части его работы), а не на фактических опытах и достижениях основаны его ожидания относительно предстоящего возникновения славянской цивилизации.

<…> «Россия и Европа» включает обзор мировых цивилизаций прошлого и настоящего (в том числе современной, господствующей «германо-романской»). А «славянская цивилизация» только предвидится Данилевским — это действительно понятие, обращенное в будущее. Она не имеет параллелей ни в прошлом, ни в настоящем, ведь самая до сих пор развитая цивилизация, Европа, отличается только в областях политики и культуры. И хотя Данилевский в начале книги резко отвергал идею об «общечеловеческой цивилизации», он исходил, тем не менее, из гегельянского представления о всемирной истории, которая развивается с Востока на Запад и в конце концов приведет к становлению славянского мира. Это история «прогресса». Вера Данилевского в славянско-русское будущее означает, что оно и в географическом, и в социально-политическом отношениях существует скорее в потенции, чем в реальности.

Понятие «русская идея», как употребил его Федор Достоевский в январе 1861 г., тоже направлено в будущее, основано на ожиданиях, связанных с предстоящим решением «крестьянского вопроса». Журнал «Время», издававшийся М. М. Достоевским и редактировавшийся обоими братьями, задумывался как новый орган будущей, объединенной России. Свою эпоху Достоевский считал «в высшей степени замечательной и критической» по причине предстоящего «переворота», который, по мнению писателя, станет самым значительным событием русской истории с тех пор, как Петр I преобразовал Россию.

<…> Таким образом, почвенничество Достоевского не есть восстановление допетровских образов жизни, о чем мечтали славянофилы поколением раньше, разрабатывая понятие «русское просвещение». Подобно «цивилизации» у Данилевского, «русская идея» описана Достоевским в будущем времени, как допустимая реальность. «Примирение» русским народом всемирных тенденций и конфликтов стало любимой идеей Достоевского, к которой он не раз возвращался, например в «Пушкинской речи», где эта «русская способность», воплощенная в Пушкине, рассматривается как «отзывчивость». <…> «Пушкинская речь» построена на «риторике парадокса», поскольку слабость здесь обращается в силу и отсталость — в знак всемирной значимости. «“Подражательство” и отсутствие национальной идентичности, что для русских было больным вопросом с начала века, предстает сутью величия России» [ЛЕВИТТ]. <…> Именно риторика парадокса и связанная с ней фигура «привилегия отсталости» являются основой ряда предыдущих представлений о России как стране будущего. В «Апологии сумасшедшего» Чаадаева и герценовских текстах о «русском социализме» отсутствие в России «западного линейного развития» рассматривается как преимущество, которое при создании в будущем культурных и/или политических организаций позволит ей избежать повторения ошибок или ненужных этапов западного прошлого и настоящего. <Некоторые> исследователи считают «привилегию» или «преимущество отсталости», которое может вывести неразвитую страну <на первые роли> исторического процесса, ключевым тезисом русского национализма [PETERSON D.], [TOLZ].

Понятие «русская идея» не сразу вошло в русскую общественную дискуссию, да и сам Достоевский редко использовал его в своей публицистике <…>. <Впервые после кончины писателя> оно появилось в речи, произнесенной Владимиром Соловьевым в 1888 г. в Париже <…>. Тогда же текст был опубликован на французском языке в форме книги, а русский перевод <…> появился только в 1909 г. Издатели «Русской идеи» сообщают, что она представляет собой предисловие к более обширной работе «Россия и Вселенская Церковь» или же краткое изложение не написанных Соловьевым второй и третьей частей сочинения «История и будущность теократии», и действительно, этот текст содержит, с одной стороны, критику русского национализма, а с другой — изложение мыслей философа о всемирной теократии.

<…> и Достоевский, и Соловьев употребляли понятие «русская идея» как независимое существительное (с прилагательным) без уточнения «чего» [МЬЁР. С. 406–410].

Примечательно, что

«Русская идея» Достоевского — есть идея о будущих русских задачах. Она основана отчасти на опыте прошлого (неудавшейся европеизации) и предполагает, поэтому, «возвращение к почве». Это возвращение, однако, является только условием для осуществления «русской идеи», но не самой «русской идеей»,

— которая, после более чем 150-летней модификации, используется сегодня в современной России, как типичный консервативно-ретроградский концепт, с отсылкой к культуре прошлого (мифологизированным дореволюционным идеалам), «корням», «почве». В современных дискуссиях

о «русской идее» преобладает статичное понимание русской идентичности без реального учета нового политического и социального контекста, а те, кто придерживается более динамичных концепций русской/российской идентичности, обращаются к другой лексике [МЬЁР. С. 438].

Что же касается типологически тождественных процессов, наблюдавшихся во второй половине XIX столетия в новообразованной Германской империи («Второй Рейх»), то там, как и в России, имел мест резкий всплеск национал-патриотических настроений.

После поражения немецкой либерально-демократической революции 1848–1849 гг.[329] на фоне активного стремления Пруссии объединить все немецкие государства в империю

становление немецкой национальной идентичности переживало переломный момент. Наглядным показателем стало появление в Германии особого направления социально-психологических исследований — «психологии народов». Фёлькишский (народнический) принцип, тесно связанный с историко-органическим подходом, получил развитие в самых разных областях научного познания, философских изысканий, художественного творчества. Народ рассматривался как единый социальный организм, обладающий собственной душой, характером, волей, судьбой. Именно за народом, как органическим субъектом, признавалось право определять пути общественного развития, выступать связующим звеном между прошлым и будущим. Идея единства «крови и почвы», как первопричин и сущности народности, сближала позднюю фёлькишскую идеологию с расовыми теориями социал-дарвинистского толка.

Этнокультурный характер немецкого национализма оказал огромное влияние на развитие всей политической культуры Германии в XIX в., в том числе на понимание сущности и исторической роли государства. Рассуждения об органическом характере национальной государственности были созвучны идеям исторического происхождения права, чрезвычайно популярным среди немецких юристов первой половицы XIX в. Идеи исторической школы, близкие немецкому романтизму, опирались на убеждение в том, что сущность права коренится в природе «народного духа», а государство создано лишь для воплощения политической воли парода и его исторического права.

Формирование и эволюция государственности рассматривались представителями немецкой историко-органической школы в качестве телеологического процесса, обусловленного внутренней духовной сущностью народа. Представление о национальном государстве как торжестве политической воли и духа народа, а не продукте естественного развития гражданского общества, было созвучно возрождению немецкой имперской традиции. Символом его становилась идея особой исторической миссии немецкого народа, требующей не только создания суверенного государства, но и формирования особого европейского политического пространства. Таким образом, в немецком массовом сознании складывалась парадоксальная взаимосвязь принципов этатизма, народности, этнокультурной замкнутости, исторической избранности с идеями мессианской исторической ответственности и имперской экспансии.

<…>

Германская империя, созданная «железом и кровью», в войнах с Австрией и Францией продемонстрировала свою военную мощь. Германия предстала перед Европой как агрессивная держава, чья внешняя политика определялась обостренным националистическим духом. Становление немецкого национализма было тесно связано с ускорением процесса социальной модернизации в первой половине Х!Х в., в том числе с развертыванием <индустриализации>, началом урбанизации, разложением феодальных социально-экономических и политических структур, секуляризацией духовной культуры. Формирование новых социальных классов сочеталось с драматичным разрушением сословных порядков и корпоративного духа. Социальная модернизация порождала угрозу маргинализации тех слоев населения, которые не были адаптированы к происходящим изменениям. <При этом> характерной чертой немецкого «национального духа» стала ярко выраженная идеализация прошлого, сочетающаяся с патетическим стремлением к национальному возрождению. Немецкий национализм во все большей степени опирался не на идею «политической нации», учреждающей суверенное государство в силу «общественного договора», а на представление об органичном единстве народа и государства, преобладании политической воли и исторического движения народа как особого субъекта, обладающего собственной «душой».

<…>

На основе фёлькиш-идеологии начала складываться особая политическая культура, оказывавшая растущее влияние на все слои немецкого общества на рубеже ХIХ-ХХ в. Ускоренная модернизация, сопровождаемая нарастанием социальных противоречий и маргинализацией значительной части немецкого общества, придала этой политической культуре нарочито экспансионистский, шовинистический дух. Именно в такой ситуации в лоне фёлькишской традиции начали формироваться теории пангерманизма и геополитики.

<Аналогично панславизму — М. У.> пангерманизм представлял собой идеологическую концепцию, основанную на представлении о духовном и историческом единстве всех немцев <у панславистов — всех славян. — М. У., независимо от места их проживания, о необходимости их сплочения в составе единого Рейха < у панславистов — Российской империи. — М. У.>.

Пангерманисты выступали в поддержку колониальных притязаний Германии, но гораздо большее значение придавали идее «Срединой Европы» — воплощению великодержавного германского духа и «исторической ответственности» немецкого народа. При этом речь шла не только об изменении баланса сил в системе международных отношений, но и о коренном преобразовании самого европейского политического пространства. Германия, как единый и единственный «немецкий Рейх», должна была объединить вокруг себя все имеющиеся в Европе германские и близкие к ним по «духу» этнические группы, в том числе в Австро-Венгрии, Скандинавии, Голландии, Дании, которые могли бы стать частями Рейха.

Если первоначально идеология пангерманизма была тесно связана с пропагандой колониальной экспансии, то уже в первые годы XX в. эта направленность начала сменяться характерными для фёлькише рассуждениями об исключительных исторических задачах немецкого народа <у Достоевского — русского народа (sic!)[330]. — М. У..

<…>

Как «пан-идея» пангерманизм был обречен на поиск собственной «мировой стратегии», выход за пределы политического пространства немецкого национального государства. Поэтому возрождение «подлинной» идеологии пангерманизма после кратковременного ослепления эйфорией колониальной экспансии происходило в двух направлениях: развитии идей геополитики и ариософии, близкой к фёлькишской идеологии.

<…>

<Важное> направление в развитии пангерманской идеологии было сопряжено с возникновением «ариософии» — исследованиями, посвященными расовому и этнокультурному наследию древних арийцев. Среди пангерманистов широко распространились идеи исключительности «арийского духа», якобы унаследованного германцами. Основным критерием целостности и истинности «органического мышления целого народа» провозглашалась «чистота расы», то есть отторжение любых «чуждых элементов крови и духа». Политизированный вариант ариософии, представлявший собой противоречивую смесь из древних религиозных идей и новейших неоидеалистических концепций, превратился для многих пангерманистов в новый образец «подлинной» национальной идеологии, «освобожденной» от элементов государственничского мышления и обращенной на мировое историческое пространство. Арийский расизм стал принципиально важным элементом для пангерманского понимания национальных конфликтов и немецкого духа. Необходимость войны рас и расового евгенического «оздоровления» человечества была подробно рассмотрена в трудах первого поколения немецких «расологов» па рубеже ХIХ-ХХ в.

Итак, на фоне мощного рывка Германии к статусу великой державы на рубеже ХIХ-ХХ в. идеология пангерманизма претерпела сложную эволюцию. Сформировавшись как обоснование этнокультурной и языковой общности всех немцев, независимо от места их проживания, идеология пангерманизма оказалась тесно связана с развитием немецкого национализма и формированием экспансионистской внешнеполитической программы германского Рейха. В этом качестве пангерманизм выступил преемником историко-органической идеологии, формировавшейся в Германии на протяжении всего XIX в., в том числе фёлькишской традиции. Пангерманская идеология в ее геополитической и расовой интерпретациях провоцировала крайнюю степень агрессивности во внешнеполитической идеологии Германии, что сказалось как в преддверие Первой мировой войны, так и впоследствии — в период формирования нацистской диктатуры [САРЫЧЕВА. С. 12–15].

В немецкой историографии превалирует точка зрения, что в XIX в. органическое формирование здорового немецкого гражданского национализма оказалось прервано формированием «организованного национализма», или элитарно-консервативного имперского национализма, который в свою очередь, дал толчок для двух радикальных реакционных тенденций — распространением «народно-немецкого мышления со свойственной ему тенденцией экспансионистских устремлений», ксенофобии, в первую очередь — антисемитизма, и «имперского мышления, опоздавшего к моменту колониального раздела мира» [ДАНН. С. 89, 208].

Успехи Германии в войнах и экономике сами говорили за себя. Однако внутри страны многие граждане отнюдь не удовлетворялись общенациональными достижениями и настаивали на преобразовании общественных институтов. Такое противопоставление социал-демократов, католиков и прочих возмутителей спокойствия правящим кругам объединенной Германии и разъединенной Австро-Венгрии раздражало многих сторонников национального единства, и они стали искать ту неповторимую идею, вокруг которой могли бы сплотиться все немцы без различия социального положения и религии.

Вопреки надеждам националистов, многие идеологии в истории Германии не только не сплачивали, но и разъединяли ее граждан. Никакой единой религии у немцев не было с XVI века[331]. И искатели национальной идеи стали погружаться в глубины веков, где предки, согласно преданиям, жили мирно в экологически чистых лесах с девственно чистым мировоззрением.

Поиски этого утраченного рая вызвали в Германии повышенный интерес к древнегерманской мифологии и всего того, что эту мифологию сопровождало. Практическую помощь националистам, сам того не подозревая, оказал известный сказочник, филолог и отец германистики Якоб Гримм (один из братьев), который в 1844 году издал фундаментальное исследование «Немецкая мифология».

<…> Идейной основой объединенной страны должен был стать национализм или «Deutsches Volkstum» («Немецкое народничество»). Именно так называлась изданная в 1810 году книга известного националиста Фридриха Людвига Яна, получившего за создание современной спортивной гимнастики прозвище «Turnvater» <«Отец гимнастики»>. Преподавание новой системы физического воспитания Ян совмещал с яростной пропагандой объединения Германии на основе демократической конституции. «Народничество» в понимании «отца гимнастики» отличалось по смыслу от более позднего русского общественного движения и скорее соответствовало понятию «национализм», или, как говорили, во времена Николая I — «народность».

<…> Идеология крайнего шовинизма заранее исключала какие-либо иноязычные и инокультурные влияния на объединенную страну. Новая Германия по мнению Яна должна была иметь исключительно немецкую культуру, немецкие обычаи и немецкий календарь. Предполагалось даже полностью заменить все имена иностранного происхождения, включая библейские, на исконно германские. От теоретических выводов сторонники Яна быстро перешли к практическим действиям. В октябре 1817 года на съезде Общегерманского студенческого союза (Allgemeine deutsche Burschenschaft) возле замка Вартбург они устроили показательное сожжение «антинациональных» книг и предметов, а заодно впервые подняли трехцветное знамя современной Германии.

Однако Ян причислял к «антигерманским» не только неодушевленные предметы. Еще в 1810 году он назвал несчастьем Германии «поляков, французов, священников, аристократов и евреев».

<…>

<На почве германского всеединства сходные процессы шли и в Австро-Венгерской империи>. Обобщенным лозунгом всех «фёлькише» стал стишок «Без Иуды, без Рима строим мы собор Германии» («Ohne Juda, ohne Rom bauen wir Germaniens Dom»). Чисто религиозная солидарность с прусскими лютеранскими традициями, очень быстро переросла у пангерманистов в антисемитизм на расовой основе, выраженный их лидером образно и незатейливо: «свинство обусловлено расой» («in der Rasse liegt die Schweinerei»).

<…> Нужно отметить, что пангерманизм в самой Германии несколько отличался от взглядов их австрийских единомышленников. <…> Главным для германских пангерманистов <…> был рост колониальных владений Германии. Их не смущал тот факт, что жители дальних земель ни слова не говорят по-немецки. В любом случае они должны были стать частью Германского мира. Таким образом, <они> выступали фактически не столько за пангерманизм, сколько за «пакс-германизм». «Фёлькише» группы Мюнхена и прочих городов также интересовались преимущественно вопросами расширения заморских владений, а не борьбой за привилегии с национальными меньшинствами, которые, в отличие от Австро-Венгрии, были слишком малочисленными <…>.

Узкоспециализированных организаций, боровшихся с «засильем» отдельных наций, в Германии было относительно немного. Среди них были Немецкое антисемитское объединение, Антисемитская народная партия и еще с десяток мелких группировок, скрывавших свои намерения под более политкорректными названиями. Одни из них пытались действовать в русле лютеранских догм <…>, другие опирались на добрые старые феодальные традиции, а третьи (вроде бывшего анархиста Вильгельма Марра и <социалиста> Евгения Дюринга[332]) уверяли, что их расизм сугубо социален [НЕОГЛОТ].

Тот факт, что русское славянофильство зародилось под влиянием идей немецкого романтизма, в исторической литературе — аксиома, см., например [ТЕСЛЯ (I) — (III)], [ВАЛИЦКИЙ]. Отпочковавшееся от него русское почвенничество, и по форме, и по сути своей — также мировоззрение чужеродное, позаимствованное в странах Западной Европы, вступивших в полосу «имперской нестабильности». Здесь одновременно возникло два типа почвеннического национализма: национально-освободительный и великодержавный. В первом случае речь идет о «центробежном», с точки зрения национальной целостности государств, стремлении отдельных европейских народов, входящих в состав империй, сохранить свою этническую идентичность, а то — как в случае с поляками, финнами, болгарами, румынами, итальянцами и венграми — и обрести национальную независимость.

Выражением националистических умонастроений представителей господствующих наций являлся так называемый великодержавный шовинизм, выступавший как своего рода «центростремительный» ответ на тяготение к политической самостоятельности отдельных имперских народов. Как политический феномен такого рода форма национального самосознания возникла в середине XIX в. в интеллектуальных кругах государствообразующих этносов Германской, Российской, Австро-Венгерской и Оттоманской (Османской) империй. Ее представляли различного рода национал-патриотические и одновременно клерикальные — католические, православные и исламские, движения. Глубокую теоретическую разработку почвеннические и близкие им в духе теории получили в Германии — «стране философов», лишь в 1871 г. «кровью и железом» объеденной канцлером Бисмарком и прусским королем Вильгельмом I[333] в Германскую империю (нем. Deutsches Reich), просуществовавшую до ноября 1919 года.

Считается, что впервые представление о народе как об исторической, а не только политической общности нашло выражение в «Идеях к философии истории» (1784–1791) Иоганна Гердера. Немецкий философ первым подошел к народу как к «развивающемуся организму» и, отвергнув просвещенческую идею о единообразии законов, управляющих жизнью и прогрессом, он обратил внимание на разнообразие жизненных проявлений. Не отказываясь от категории человечества, Гердер узаконил в качестве ее составной части категорию народа и его «духа». Его соотечественник видный представитель немецкой классической философии Иоганн Фихте в «Речах к немецкой нации» (1808) увидел в национальном сообществе основную движущую силу истории и одновременно выдвинул концепцию «избранного народа», который на данном историческом этапе лучше других реализует универсальные ценности. Таким образом, путь к новой исторической категории, каковой для романтизма стала «народность», а затем и для споров, какой народ лучше выражает смысл истории, был открыт. По нему двинулись многие европейские националисты, в том числе и русские славянофилы, стремившиеся возвеличить славянство и утвердить первостепенную значимость православия в семье христианских народов.

По мере роста национального самосознания и стремления к независимости европейских народов, не имевших своей государственности, акцентирование своей народности со стороны государствообразующих этносов стало приобретать черты радикального национализма и великодержавного шовинизма. В имперских государствах, стремившихся, чтобы укреплять свою целостность, к языковому и религиозному единообразию, проводилась политика насильственного распространения языка и религии государствообразующего этноса. В Германской империи это была массовая кампания онемечивания славянского населения Восточной Пруссии и упомянутая выше «культуркампф»[334]. В Австро-Венгерской империи усиленно культивировался немецкий язык и католицизм, в Османской — турецкий язык и ислам, в Российской — русский язык и православие. Ассимиляторская внутренняя политика вызывала резкое сопротивление малых имперских народов, вследствие чего общественное спокойствие постоянно сотрясалось то «немецким вопросом», то «балканским вопросом», то «восточным вопросом» и т. д.

Таким образом, практически одновременно, в России, Германии и Австро-Венгрии, в кругах интеллектуальных элит, напуганных процессом модернизации и либерализации общества, ростом популярности социалистических идей, подъемом национального самосознания малых имперских народов, а также результатами еврейской эмансипации, сформировались близкие в Духе (хотя и во многом враждебные в своих интенциях) консервативные национал-патриотические мировоззрения — «почвенничество» и «фёлькише». Однако в отличие от Российской империи, где почвеннические идеи развивались лишь в узком кругу консервативно ориентированных мыслителей, в германском мире такого рода умонастроения к 80-м годам ХХ в. стали «народным мировоззрением» («Die völkische Weltanschauung», от немецкого слова das Volk — народ), на основе которого возникло широкое националистического общественного движения («Die völkische Bewegung»).

Главные мировоззренческие коды, объединяющие русское почвенничество и «фёлькиш», — это признание превосходства (избранничества) собственного народа, понимаемого как этнос; традиционализм: привязанность к старине, фольклору, «корневым» формам национального общежития; ксенофобия и, непременно (sic!), ярый антисемитизм. Подставив для сопоставления, как это сделано нами выше, в некоторых предложениях цитируемого из [САРЫЧЕВА. С. 12–15] текста к словам: «пангерманизм», «немцы», «немецкий народ» и «Рейх», определения: «панславизм», «славяне», «русский народ» и «Русская империя», мы получим текст, под содержанием которого вполне мог бы подписаться Федор Достоевский. В сопоставительном плане нельзя также не отметить, что и русским почвенникам, и носителям «фёлькиш»-мировоззрения, одинаково было свойственно отрицательное отношение ко всем атрибутам либеральной демократии. Они презирали

партийную систему, многообразие мнений и стилей жизни, релятивизацию так называемых «истин», непрерывно соперничающих друг с другом, усредненность и негероическую «нормальность». В их кругах государство, народ, нация рассматривались как ценности, в которых еще продолжает жить пришедшая в упадок метафизическая субстанция: считалось что государство, стоящее над партиями, действенно именно как облагораживающая народный организм нравственная идея; что лидирующие личности, обладающие харизмой, выражают дух народа [САФРАНСКИ. С. 237–238].

Это, в свою очередь, позволяет говорить о прямом заимствовании великим русским национальным мыслителем постулатов немецкого национализма, шовинизма и экспансионизма.

Конечно же, между всеми означенными мировоззрениями можно найти и немало существенных отличий. Среди наиболее важных отметим, что если для русских почвенников — особенно Достоевского, на первый план выступает религиозный вопрос — экспансия православия, то для немецких «фёлькиш» таким вопросом был расизм[335]. Все почвенники и народники ненавидели «другого», «чужого», коими на родной земле для них в первую очередь являлись евреи. В основе полного и безоговорочного отчуждения от евреев, которые, как ни парадоксально, все же считались «народом Божьим», лежал исповедуемый европейскими этносами христианский антисемитизм.

Однако в Германии ко второй половине XIX в. уже вполне сложились представления о «расовой» чуждости евреев и «арийских» народов, в первую очередь, конечно, германцев. Как новейшие интеллектуальные веяния времени эти представления были замечены русскими националистами и перенесены на русскую почву, где вполне укоренились, хотя, из-за огромной разноплеменности государства, не получили, к счастью, экстремальной формы развития. У Достоевского, например, элементы расизма, над которыми иронизировал Н. Михайловский в статье «Из полемики с Достоевским» (1880) — см. Гл. IV, носят более обобщающий и «гуманный» характер, чем у германцев: для него русские — составная часть всего «арийского» племени, причем, несомненно, лучшая. Другие европейские народы — то же отнюдь не низшая раса. И это в то же самое время, когда носители «фёлькиш»-мировоззрения считали бунтующих в Австро-Венгрии славян неполноценным в сравнении с немцами этносом. Но в отношении евреев, подчеркнем еще раз, и славянофильство, и почвенничество, и «фёлькиш» стоят практически на одних и тех же позициях — полного их отчуждения и уничижения.

Итак, националистическое мировоззрение Достоевского произрастает из германской почвы и генетически наследует большинство зародившихся там идей. При этом, вполне по законам гегелевской диалектики, русское почвенничество облачившись в иное этно-конфессиональное обличье, резко дистанцировалось от германизма, заявив враждебные его экспансионистским устремлениям «русскую идею» и русскую великодержавную идеологию.

Подробное рассмотрение данного тезиса выходит за рамки настоящей книги. Мы ограничиваемся его формулировкой, сравнением мировоззрения русского почвенничества с «Blut-und-Boden-Ideologie» и представлением некоторых исторических фактов, иллюстрирующих рецепцию идей Достоевского в германской национал-консервативной среде последующей эпохи.

Возникновение почвеннических движений, исповедующих в качестве одной из мировоззренческих доктрин антисемитизм, выдвинуло как на русскую, так и немецкую литературно-публицистическую сцене новую актуальную проблему — «еврейский вопрос». Причиной его возникновения стали опять-таки модернизация и либерализация общества в Российской, Германской и Австро-Венгерской империях. Эти явления развивались на фоне еврейской эмансипации, сопровождавшейся массовым появлением евреев в общественной жизни и экономике европейских государств, что вызывало недовольство в широких слоях христианского населения. На фоне разрушения традиционных социально-экономических отношений евреи, активно участвовавшие в этом процессе, стали «возмутителями спокойствия».

Первой европейской страной, где особенно громко был озвучен тезис о «еврейской опасности», была опять-таки Германия. В молодой Германской империи («Второй Рейх») популярность социалистических идей шла буквально рука об руку с ростом национал-шовинистической идеологии пангерманизма и политического антисемитизма[336], — см. статью «Антисемитизм» в [ЭЕЭ]. Жаркий немецкий дискурс на еврейскую тему получили

от историков даже особое название: Der «Berliner Antisemitismusstreit» (Берлинский спор об антисемитизме).

Кипение страстей, вызванных этими спорами, и в Германии, и в России было не в последнюю очередь связано с тем, что их главными действующими лицами стали властители дум тех времен — Федор Достоевский, Фридрих Ницше и Генрих фон Трейчке [ЛЮКС].

Рассмотрение темы «Ницше и евреи», — см. об этом [ИОНКИС], [GOLOMB], выходит за рамки нашей книги. Отметим только, что вопреки расхожему мнению, в основе которого лежит дружба Ницше с антисемитом-теоретиком Рихардом Вагнером и культ этого философа у национал-социалистов, он отнюдь не являлся юдофобом.

Наше же внимание будет сосредоточено на фигуре фон Трейчке, т. к. между его и Федора Достоевского высказываниями по еврейскому вопросу имеется поразительное сходство.

Фон Трейчке во многом сформулировал основные постулаты «фёлькиш»-мировоззрения, и по праву может считаться одним из его отцов-основателей. Как исторический мыслитель он разделял социал-дарвинистские концепции о жестокой конкуренции между отдельными расами, в силу чего восхвалял «безжалостную расовую борьбу» немцев против литовцев, поляков, пруссов; он утверждал, что «магия» исходит из «восточногерманской почвы», «удобренной» «благородной немецкой кровью». В то время его главная цель заключалась в том, чтобы придать историческую легитимность онемечиванию поляков, однако его восхваление миграции на восток, осуществленной средневековыми германцами, в конечном итоге легло в основу легитимации дальнейших германских притязаний на восточные славянские территории. Отказавшись, как и Достоевский, от либеральных взглядов своей молодости, фон Трейчке стал горячим сторонником кайзеровской великодержавной имперской политики, ярым национал-патриотом и пангерманистом. Будучи апологетом колониализма, фон Трейчке являлся заклятым врагом Британской империи и в значительной степени несет ответственность раздувание шовинистической англофобии в кайзеровской Германии. Примечательно, что такого же, как у фон Трейчке, рода захватнический милитаризм (тема «русского пространства в Азии») и англофобия декларировались и в политических статьях Федора Достоевского, но только с позиций русского великодержавного национал-патриотизма.

В высказываниях Достоевского и фон Трейчке по «еврейскому вопросу» также обнаруживается много общего.

И это несмотря на то, что положение немецких евреев принципиально отличалось от ситуации, в которой находились их русские единоверцы. Если в Германии к тому времени процесс эмансипации евреев почти завершился, то в России при царе-освободителе Александре II он только начинался. Тем не менее, и русский, и немецкий авторы были убеждены в том, что евреи образуют внутри современных наций неинтегрируемое «государство в государстве» («status in statu»), представляющее большую опасность для соответствующих стран. Отметим, как бы между прочим, что канцлер Бисмарк именно из-за подобного рода опасений боролся с католической церковью, являвшейся агентом влияния Римского папы[337]. Евреи же, как ни странно, его в этом отношении не беспокоили.

Что касается Германии, то объединение страны, которое проходило в то же время, воспринималось многими немцами как своего рода завершение национальной истории и было связано с эйфорическими ожиданиями. <…> Однако <…> эйфория в Германии очень быстро пошла на убыль, так как ожидавшееся национальное примирение, несмотря на беспримерные внешнеполитические успехи Бисмарка, так и не состоялось. Более того, курс «железного канцлера», направленный на внутриполитическую конфронтацию, на сталкивание в духе Макиавелли одних политических течений с другими, обострил уже наличествующие и не преодоленные противоречия и конфликты интересов. Всё новые группировки — католики, социал-демократы, сторонники партикуляризма — попадали в категорию врагов империи. После консервативного поворота, совершенного рейхсканцлером в 1878 г., даже национал-либералы, прежде всего их левое крыло, (представители тех групп общественности, которые с особенной благодарностью приняли «подарок» Бисмарка немцам — создание Германской империи), в конце концов, поссорились с правительством.

Депрессивному настроению также поспособствовал «дар данайцев» — неожиданно быстрая уплата побежденными французами наложенных на них военных контрибуций, что способствовало биржевому краху эпохи грюндерства[338] 1873 г. Тогда стремительный процесс модернизации страны, который сопровождал бисмарковскую революцию «сверху», получил первый удар. Многие начинали сомневаться в смысле модернизации и ставить под вопрос, прежде всего, либеральные ценности, которые рассматривалась как синоним модерна <…>.

Бурную кампанию против либерального мировоззрения проводил тогда <в частности> востоковед Пауль де Лагард, который в своих культурно-пессимистичных «Немецких письмах» в определенной степени предопределил ход мысли идеологов «консервативной революции» Веймарских времен[339].

Лагард и его единомышленники считали евреев важнейшими распространителями либерализма; таким образом, инспирированное ими сопротивление модернизации было направлено в первую очередь против евреев. В 1881 г. Лагард пришел к следующему выводу: «Евреи и либералы — это естественные союзники, так как они — не натуральные, а искусственные продукты. Кто не хочет, чтобы в Германской империи действовали гомункулы, <…> тот должен бороться с евреями и либералами». Идентифицируя модернизацию с евреями, Лагард и его единомышленники, очевидно, пытались разорвать порочный круг: безнадежная битва со всемогущими и анонимными силами модернизации превращалась в борьбу против конкретных и чрезвычайно уязвимых евреев. Победа над евреями или их «удаление» автоматически должно было привести к установлению патриархальной идиллии и восстановлению органического единства нации, которых стране мучительно не хватало. Так намечались контуры беспрецедентной «биологистической» или расистской революции. Израильский историк Яков Тальмон характеризовал ее следующим образом: «Расистский антисемитизм был направлен исключительно против евреев как уничтожителей целостности нации (или расы) и разрушителей ее безошибочных природных инстинктов. Еврей, капиталист или социалист, объявлялся носителем чуждых абстрактных ценностей, разрушителем национальной солидарности, поджигателем классовой войны и подстрекателем внутренней смуты; еврей был эксплуататором-космополитом, вступившим в заговор ради мирового господства. Устранить евреев предполагалось ради социальной и национальной революции и морального возрождения нации. В общепринятом понимании еврей со времен Моисея был призван выступать в качестве вечного подстрекателя «низов» против национальной элиты и высшей расы».

<Сподвижник Вильгельма Марра, публицист> Отто Глагау, <выступая> против мнимого «еврейского засилия» в бисмарковской империи <во имя> <…> внутренней консолидации и «выздоровлению» немецкой нации, предлагал<и> «терапию» такого рода: «Я не хочу ни уничтожать евреев, ни изгонять их из страны; и я ничего не хочу брать у них из того, чем они владеют, но я хочу изменить наше отношение к ним, изменить до основания. Наша фальшивая толерантность и сентиментальность, слабость сострадания и страх не должны больше сдерживать нас, христиан, от протеста против вывертов, выходок и незаконных притязаний еврейства. Мы не можем дольше терпеть то, что евреи толпятся всюду, постоянно вырываясь на передний план, на вершину, захватывают руководство, берут себе главное слово. Они постоянно отодвигают нас, христиан, в сторону, прижимают нас к стенке, лишают нас воздуха и дыхания <…> Всемирная история не знает другого такого примера, чтобы народ без отечества <…> лишь обманом и хитростью, ростовщичеством и махинациями управлял всем земным шаром».

Пауль де Лагард добавлял: «Каждое чужеродное тело, живущее внутри другого, вызывает неприятные ощущения, болезнь, часто даже нагноение и смерть <…> Евреи как таковые — чужаки в каждом европейском государстве и, как чужаки, не несут с собой ничего иного, кроме разложения. Если они хотят быть членами нееврейского государства, то они должны от всего сердца и изо всех сил отвергнуть закон Моисеев, цель которого — сделать их чужими всюду, кроме Иудеи <…> Этот закон и вытекающее из него озлобляющее высокомерие превращает их в чуждую расу. Однако мы не можем так просто терпеть нацию внутри нации».

Эта кампания против «еврейских нарушителей спокойствия», якобы препятствующих достижению столь призрачного национального согласия, достигла наибольшей силы, когда к ней примкнул Генрих фон Трейчке, выдающийся немецкий историк и влиятельный публицист своего времени.

В статье от 15 ноября 1879 г. под названием «Наши перспективы», открывшей новую главу в истории вражды немцев к евреям, Трейчке сначала выступил против так называемого «скандального антисемитизма»; при этом он задавался вопросом: «так ли уж беспричинен народный гнев, направленный против евреев, и давал на него такой ответ: “Нет, в действительности инстинкт масс правильно распознал большую опасность, высокий риск причинения евреями ущерба новой немецкой жизни. Если сегодня говорят о еврейском вопросе в Германии, то это не пустые слова”». Затем Трейчке сделал выводы, оказавшие еще более разрушительное воздействие на дальнейшее развитие политической культуры Германии, чем некоторые провокационные призывы «скандальных антисемитов»; он писал: «(Это) уже хорошо, что зло, которое чувствовал каждый, но никто не хотел его касаться, обсуждается теперь открыто. <…> Лица с высшим образованием, люди, которые с отвращением отвергли бы всякую мысль о религиозной нетерпимости или национальном высокомерии, сегодня все как один утверждают: евреи — это наше несчастье!»[340].

Критика Трейчке, направленная против евреев, в некоторых пунктах совпадала с аналогичными высказываниями «скандальных антисемитов»: их даже можно было спутать друг с другом. Так, Трейчке писал: «Бесспорно, семиты — в большой мере соучастники лжи и обмана, дерзкой жадности и бесчинств эпохи грюндерства. Они несут тяжелую совиновность за гнусный материализм наших дней, любую работу они рассматривают лишь как источник прибыли <…>; в тысячах немецких деревень сидит еврей, который богатеет, скупая имущество своих соседей. Среди ведущих деятелей искусства и науки число евреев не очень велико; тем активнее толпа третьестепенных талантов, состоящая из семитов <…>. Однако наиболее опасен несправедливый перевес иудеев в ежедневной печати».

<…> Трейчке <…> был против нового лишения прав евреев, как того требовали многие радикальные антисемиты: «отказ от состоявшейся эмансипации <…> был бы очевидной неправомерностью, отходом от хороших традиций нашего государства и в большей мере обострил бы, чем смягчил, национальные противоречия, которые терзают нас». <…> в качестве единственно возможного средства преодоления немецко-еврейских противоречий он рассматривал полную ассимиляцию евреев, совершенный отказ их от собственной идентичности: «Наше требование к согражданам-евреям просто и элементарно: пусть они станут немцами, просто и истинно будут чувствовать себя немцами, не искажая при этом свои старинные, святые для них воспоминания и веру, уважаемую всеми нами. Мы не хотим, чтобы на смену тысячелетней культуре Германии пришла эпоха смешанной еврейско-немецкой культуры». В то же время Трейчке понимал, что его требование к евреям «безоговорочно стать немцами», никогда не могло быть полностью выполнено: «Издавна между западноевропейской и семитской сущностью была пропасть <…>. Евреи всегда останутся людьми восточного склада, лишь разговаривающими по-немецки».

Эти высказывания уважаемого ученого вызвали всеобщее возмущение еврейской общественности, причем не только тех евреев, которых Трейчке отнес к категории «говорящих по-немецки людей восточного склада», но и тех, которым Трейчке даровал почетное наименование «немцев».

Среди последних был и историк Гарри Бреслау[341]. Ход мыслей Трейчке не представлял для Бреслау ничего необычного. В них нашла, по его мнению, отражение весьма популярная тенденция «искать “козла отпущения", взваливая на него как собственную, так и чужую вину. Таким “козлом отпущения" в Германии издавна были евреи. Их в XIII в. обвиняли в сдаче Германии монголам, в XIV в. — в эпидемии чумы. Сегодня они — также удобный “козел отпущения" для каждого. Консерваторы приписывают им главную вину за наше либеральное законодательство, сторонники абсолютного авторитета Папы Римского — за культуркампф; на них возлагают ответственность за мнимую коррупцию нашей прессы и книготорговли, за экономический кризис, за общую нужду и упадочные тенденции в музыке». Для Бреслау стало потрясением, что Трейчке, несмотря на свою ученую степень и научный авторитет, мыслил столь популистским образом. Трейчке, <убежденный> в своей правоте, связывал реакцию Бреслау на свою статью, в которой он, якобы, щадил евреев, — с «патологической преувеличенной чувствительностью» немецких евреев». Так что даже те евреи, которые чувствовали себя, с точки зрения Трейчке, «безоговорочно немцами», оставались, в конце концов, евреями и, тем самым, являлись в принципе не интегрируемым инородным телом в организме немецкого народа.

За короткое время взгляды Трейчке «по немецко-еврейскому вопросу» становились все более радикальными. В январе 1880 г., лишь через 2 месяца после начала вызванного им самим «спора об антисемитизме», он назвал тезис одного из своих еврейских оппонентов <…> о том, что «иудаизм является столь же немецким, что и христианство» — чудовищным. «Самые благонравные нации современности, западноевропейские, — это христианские народы. То живое сознание общности, которое определяет национальность, как правило, не может возникнуть у людей, которые в корне иначе думают о наивысших и самых святых жизненных вопросах», — писал Трейчке.

Таким образом, евреи, по вердикту ученого, в принципе не имели права на существование на немецкой земле не только как нация, но и как религиозная община. <В этом> он противоречил своим собственным <чуть более ранним> тезисам <…>. Тогда он писал: «Наше государство никогда не видело в евреях ничего иного кроме религиозного сообщества, и оно ни при каких обстоятельствах не может отойти от этого принятого юридического понятия; государство лишь признало гражданское равноправие евреев в ожидании, что они будут стараться быть равными своим согражданам. <…> Но если еврейство требует признания своей национальности, то юридическое основание эмансипации рушится. <…> На немецкой земле нет места для двойной национальности».

<…> антисемитские провокации Трейчке побуждали и многих немцев к солидарности с евреями, подвергавшимися нападкам. <…> берлинское заявление 75 человек от 12 ноября 1880 г., <…> решительно осуждало антисемитизм и содержало следующие слова: «Неожиданно и глубоко постыдным образом в различных местах империи, в частности, в больших городах, вновь возбуждается средневековый фанатизм и расовая ненависть, направленные против наших еврейских сограждан. <…> Если руководители этого движения лишь абстрактно проповедуют зависть и недоброжелательство, то массы не будут медлить с практическими выводами из каждой такой речи. Эти люди, отказывающиеся от завещания Лессинга[342], должны были бы объявить с церковных и университетских кафедр, что наша культура преодолела изолированность того племени, которое впервые дало миру веру в единого Бога». Среди подписавших это заявление были ведущие представители либерального направления немецкой общественной жизни, в частности, знаменитые <историки> — коллеги Трейчке <…>.

Однако призыв немецких либералов к толерантности и признанию универсальной ценности равноправия и прав человека мог только лишь немного смягчить роковые последствия антиеврейской кампании Трейчке. Это было связано с общей эрозией универсальных ценностей и триумфальным шествием так называемого «лингвистического национализма» <…>, которые во второй половине XIX в. наблюдались по всей Европе и не в последнюю очередь — в Германии.

<…> Европейский национализм был первоначально романтическим и восторженным. Всюду радовались естественной солидарности и братству свободных народов. Однако во время революции 1848 г. это представление потерпело досадное поражение: победил беспредельный национальный эгоизм, никак не связанный с общечеловеческими ценностями. Теперь максимальное проявление власти собственной нации над другой считалось чем-то вроде категорического императива. <…> О правах сначала заявляли слабые и угнетенные <…>. Власть права была для них чем-то вроде охранной грамоты. Однако позже стали говорить о праве силы.

Так как критики универсальных ценностей считали собственную нацию вершиной творения и рассматривали ее максимальную внутреннюю сплоченность и органическую гомогенность в качестве будто бы важнейшего морального завета, они наклеивали на те политические силы, которые не считали эту цель первостепенной, ярлык «людей без отечества». Этот нравоучительный аморализм влиял и на многих противников радикального национализма — они попадали, вопреки всем сомнениям, под воздействие националистических веяний своего времени.

Так как столь поздно возникшее национальное государство немцев находилось в поисках своей идентичности, национально ориентированные силы Германии были особенно озабочены внутренней сплоченностью народа и рассматривали открытую всему миру, космополитически настроенную часть нации не в качестве возможности обогащения собственной культуры, а как беспрецедентную опасность для себя. Источниками этой опасности сторонники «органического» единства нации объявили евреев, которые неповторимым образом в одно и то же время сочетали черты и универсального, и партикулярного. Удивительно, что страх перед «космополитической опасностью», которую якобы несли с собой евреи, охватил не только таких радикальных националистов как Трейчке, но и некоторых его либеральных противников <…>. В обсуждении «немецко-еврейского вопроса» все больше одерживала верх позиция Трейчке. Это происходило несмотря на тот факт, что рост антисемитских партий в конце XIX — начале XX вв. не был значительным: они представляли в рейхстаге лишь маргинальное явление. Однако враждебность к евреям внутри политического класса Германии, не в последнюю очередь в академических кругах, принимала угрожающие размеры.

<…> Трейчке, один из самых влиятельных преподавателей Берлинского университета, весьма способствовал тому, чтобы придать внешне приличный вид антисемитским стереотипам. На своих лекциях он описывал мнимые недостатки «еврейского национального характера» с враждебностью, свойственной его публицистике. К слушателям Трейчке, которые хорошо усвоили идеи красноречивого университетского профессора, принадлежало много студентов, которые позже стали активными борцами против так называемой «еврейской опасности» <…>.

«Аудитория (Трейчке) — будущие руководители пангерманистов <…>, а также сотни будущих высокопоставленных госслужащих, советников, офицеров. Ему удавалось придать своим обидам, своей ненависти к социалистам, евреям, англичанам и людям с небелым цветом кожи <…> вид научной респектабельности».

В России, примерно в то же время, что и в Германии, шел спор об еврейском вопросе. Среди его важнейших участников был Федор Достоевский, влияние которого на умы в России сравнимо с авторитетом Трейчке в Германии. В марте 1877 г. в «Дневнике писателя» Достоевский <позволил себе> начать массивные нападки на иудаизм и «еврейский характер». <Его> аргументы во многом напоминают позицию Трейчке. Так, Достоевский писал об отказе евреев смешиваться с другими народами и поэтому рассматривал их в качестве инородного тела внутри каждой из окружающих их наций. То, что евреи в течение тысячелетий, несмотря на все преследования, которым они подвергались в диаспоре, смогли сохранить свою самобытность, Достоевский объясняет тем, что внутри каждой нации они образовывали свое «государство в государстве».

<…> Достоевский считает, что идея «государства в государстве» дает евреям превосходство над другими людьми, поэтому <…> сомневается в идее полного юридического равноправия евреев: «Само собою, все, что требует гуманность и справедливость, все, что требует человечность и христианский закон — все это должно быть сделано для евреев. Но если они, во всеоружии своего строя и своей особенности, своего племенного и религиозного отъединения, во всеоружии своих правил и принципов, совершенно противоположных той идее, следуя которой, доселе по крайней мере, развивался весь европейский мир, потребуют совершенного уравнения всевозможных прав с коренным населением, то — не получат ли они уже тогда нечто большее, нечто лишнее, нечто верховное против самого коренного даже населения?»

Как и у Трейчке, риторика Достоевского становится все более радикальной. Если в начале статьи он активно защищается от обвинений в ненависти к евреям, то далее он пишет о евреях следующее: «<Еврейству> там и хорошо, где народ еще невежественен, или несвободен, или мало развит экономически. <Еврей>, где ни поселялся, там еще пуще унижал и развращал народ… В окраинах наших спросите коренное население: что двигает евреем и что двигало им столько веков? Получите единогласный ответ: безжалостность; “двигали им столько веков одна лишь к нам безжалостность, и одна только жажда напиться нашим потом и кровью". И действительно, вся деятельность евреев в этих наших окраинах заключалась лишь в постановке коренного населения сколь возможно в безвыходную от себя зависимость, пользуясь местными законами».

Евреи, загнанные за черту оседлости на западе российской империи, лишенные свободы передвижения, свободного выбора профессии, дискриминируемые законом, представляются Достоевскому не преследуемыми, а безжалостными преследователями: «Укажите на какое-нибудь другое племя из русских инородцев, которое бы, по ужасному влиянию своему, могло бы равняться в этом смысле с евреем? Не найдете такого».

Достоевский представляет евреев не только как хозяев слабо развитых западных областей царской империи, но и как повелителей высокоразвитого Запада. По Достоевскому, безбожный материализм и необузданный эгоизм стали на Западе доминирующими принципами. Такому развитию определенным образом способствовали евреи; они же извлекают из этого максимальную выгоду <…>.

В юдофобии Достоевского отразились также лихорадочные поиски тогдашними русскими консерваторами идеологии, которая должна была защитить народ от революционной агитации радикальных противников режима.

Несмотря на возмущение консерваторов последствиями либеральных реформ Александра II, у них все же было одно утешение: они были убеждены в том, что простой русский народ ничего не хотел знать о либеральных экспериментах; что народ, в противоположность интеллигенции, абсолютно верен царю. Поэтому консервативные защитники русской автократии пытались сделать пропасть между революционной интеллигенцией и народом непреодолимой. Им было ясно, что судьба режима зависела от того, кто победит в борьбе за «душу народа». Все более важную роль в этой борьбе за «привязку» народных масс к режиму должен был играть антиеврейский компонент. Всё сильнее было стремление консерваторов объяснить обостряющиеся социальные и внутриполитические конфликты, а также и некоторые внешнеполитические неудачи царского режима (Берлинский конгресс 1878 г.) происками «мирового еврейства».

Также и Достоевский, который в 70-е годы XIX в. был одним из виднейших идеологов русского консерватизма <…>, склонялся к таким мыслям. Несмотря на тот факт, что евреи не играли слишком заметной роли в революционном движении 1870-х годов, Достоевский в некоторых своих текстах все более подчеркивал их значение. <…> Революция, которая в больших романах писателя принимает форму почти трансцендентной мистерии и рассматривается как следствие человеческого высокомерия и отказа от веры в Бога, в его публицистике, а также в некоторых письмах обывательски упрощается и объясняется с помощью теории заговора.

Что же связывает политические программы Достоевского и Трейчке? Сначала нужно подчеркнуть, что оба автора были «новообращенными» консерваторами — они решительно расстались со своими революционными или либеральными мечтами прежних лет. Либеральные методы, по их мнению, больше не были эффективными в борьбе с врагами обеих империй. Либерализм с его принципом терпимости вследствие своей универсальной космополитической направленности вел якобы к эрозии государственности, утрате традиционных ценностей, но, прежде всего, к размыванию «органического» единства нации.

Оба мыслителя считали евреев как символом космополитизма, так и, вследствие их якобы не ассимилируемых национальных особенностей, — источником чрезвычайной опасности <для коренных народов>. <…> юдофобия <и Трейчке, и> Достоевского была тесно связана с <их> верой в особое предназначение <«избранность»> собственной нации. <Поэтому> для <библейской> идеи избранности еврейского народа в <их> понимании нации не оставалось места [ЛЮКС].

Итак, и Достоевский, и его выдающийся германский современник профессор фон Трейчке, защищаются от натиска нигилизма, либерализма, социализма и других новейших идейных веяний, порожденных капиталистическими отношениями, с позиций имперского шовинизма, клерикализма и махрового национализма. Они оба в очень близких выражениях и с одинаковым пафосом ратуют за

отказ от избыточной и поверхностной культуры, литературного интеллектуализма и самодовольства <…>, не-естественного, материализма и скептицизма, авторитаризма, царства денег и величия <и утверждавшего> потребность в непосредственном и обновленном внутреннем, в <культивировании> новой интеллектуальной и духовной аристократии, способной составить противовес рационализму, демократической усредненности и бездуховности марксизма [БУРДЬЕ. С. 33].

И для фон Трейчке, и для Достоевского общественным идеалом являлось сильное монархическое государство (империя), способное вести успешную борьбу за мировую гегемонию. Вот, например, ряд высказываний Ф. М. Достоевского на геополитические темы, которые удивительным образом созвучны национал-шовинистическим воззрениям его германского современника. В «Дневнике писателя» он вспоминает выкладки Мальтуса насчет способности территории «поднять ту численность населения, которая сообразна с ее средствами и границами», — и заключает: «Таким образом, многоземельные государства будут самые огромные и сильные. Это очень интересно для русских» [ДФМ-ПСС. Т. 24. С. 89]. В другом месте, как бы мимоходом, заявляет себя как ярый милитарист, утверждая о войнах как «нормальном состоянии» с периодом в 25 лет [ДФМ-ПСС. Т. 25. С. 103]. В «Дневнике писателя» за 1876 г. читаем в главе «II. Парадоксалист»:

Именно для народа война оставляет самые лучшие и высшие последствия. <…> Кто меряет в наше время душу на душу, христианской меркой? Меряют карманом, властью, силой, — и простолюдин это отлично знает всей своей массой. Тут не то что зависть, — тут является какое-то невыносимое чувство нравственного неравенства, слишком язвительного для простонародия. Как ни освобождайте и какие ни пишите законы, неравенство людей не уничтожится в теперешнем обществе. Единственное лекарство — война. Пальятивное, моментальное, но отрадное для народа. Война поднимает дух народа и его сознание собственного достоинства. Война равняет всех во время боя и мирит господина и раба в самом высшем проявлении человеческого достоинства — в жертве жизнию за общее дело, за всех, за отечество [ДФМ-ПСС. Т. 22. С. 125–126].

В монологе Князя из набросков к «Бесам», Достоевский явно передразнивает фразеологию («этнографический материал») «России и Европы» Данилевского, излагая следующую шовинистическая сентенция, созвучную идеям панславистов:

никогда еще мир, земной шар, земля не видали такой громадной идеи, которая идет теперь от нас с Востока на смену европейских масс, чтобы возродить мир. Европа и войдет своим живым ручьем в нашу струю, а мертвою частию своею, обреченною на смерть, послужит нашим этнографическим материалом [ДФМ-ПСС. Т. 11. С. 167].

Впрочем, в черновых «Записках», он предпочитает отрекаться от русского захватнического импульса в отношении Европы — «устарелого панъевропеизма», маскируя, как ему свойственно, русский экспансионизм отвлеченными рассуждениями об исконном русском миролюбии, стремлении к всеединству с европейскими народами, всеобщей братской любви народов во Христе и т. п. декларациями:

Может ли кто верить в такую дряхлую мечту (что русские покорят Европу). <…> Нет человека теперь в Европе, чуть-чуть мыслящего и образованного, который бы верил теперь тому, что Россия хочет, может и в силах истребить цивилизацию. <…> Невероятно, чтобы не знали они, что Европа вдвое сильнее России, если б даже та и Константинополь держала в руках своих [ДФМ-ПСС. Т. 23. С. 185 и 62].

При этом он, однако, не перестает мечтать о российской власти над всей Западной Европой. Хотя он сознает, что идея сия — «дряхлая», идея ушедшей эпохи, но все же от нее не отказывается, лишь смещает ее реализацию в то неопределенное будущее, когда Европа национальных государств будет расшатана социализмом и одновременно воинствующим католицизмом, т. е. папскими притязаниями на светскую власть. Он, как и славянофил-теоретик Федор Тютчев, верит, что эти силы приведут к тому разложению, которое позволит России, до поры до времени дистанцирующейся от западноевропейских разборок, вернуться в Европу как «судия судей», который, держа судьбу этого сообщества в своих руках, с православных позиций войдет в диалог с европейским социализмом. В этой временной перспективе

будущность Европы принадлежит России. Но вопрос: что будет тогда делать Россия в Европе? <…> Россия решит вовсе не в пользу одной стороны; ни одна сторона не останется довольна решением[343][ДФМ-ПСС. Т. 22. С. 122; Т. 24. С 147].

Россия, ее назначенье. О покорении духом, а не мечем. <…> Прежнее построение Европы искусственно-политическое всё более и более падает перед стремлением к национальным народным построениям и обособлениям (представительница этого построения — Австрия). Построиться иначе — может быть, главная задача 19-го века. Тогда-то и возможны будут правильные международные отношения, и догадаются, может быть, народы, что не следует мешать друг другу и интриговать друг против друга. Потому что каждая нация, живя для себя, в то же время, уже тем одним, что для себя живет, — для других живет. (No. Каждая нация принесет свою часть развития в общенародное целое и проч.) [ДФМ-ПСС. Т.20. С. 191].

Я просто только говорю, что говорю лишь о братстве людей и о том, что ко всемирному, ко всечеловечески братскому единению сердце русское, может быть, изо всех народов наиболее предназначено, вижу следы сего в нашей истории, в наших даровитых людях, в художественном гении Пушкина. Пусть наша земля нищая, но эту нищую землю «в рабском виде исходил, благословляя» Христос. Почему же нам не вместить последнего слова Его? Да и Сам Он не в яслях ли родился? [ДФМ-ПСС. Т.26. С. 148].

Восприятие европейского социализма как фактора, который в своей разрушительности работает, в конечном счете, на Россию, выливается у Достоевского в раздумья о русских «левых западниках» (Бакунин, Герцен и др.), которые обнаруживали свою русскую сущность именно тем, что в Европе примыкали к революционным силам, то есть к сотрясателям основ западной цивилизации. Достоевский их приветствует за это, правда, подчеркивая, что для полной стратегической последовательности им бы следовало сочетать революционность в Европе с охранительным консерватизмом применительно к России, — см. [ДФМ-ПСС. Т. 23. С. 38–42; Т. 24. С. 205].

Выступая как геополитик и футуролог, Достоевский, в отличие от национал-патриотов «латинян», опирался на веру в особую «всемирно-обновительную» христианскую миссию России, ибо, декларировал он, не на Западе, в Европе, а только

в России, по крайней мере в зародыше и в возможности, и даже составляет сущность ее, только не в революционном виде, а в том, в каком и должны эти идеи всемирного человеческого обновления явиться: в виде божеской правды, в виде Христовой истины, которая когда-нибудь да осуществится же на земле и которая всецело сохраняется в православии [ДФМ-ПСС. Т. 23. С. 41],

— что с допетровских еще времен Россия:

несет внутри себя драгоценность, которой нет нигде больше, — православие, что она — хранительница Христовой истины, но уже истинной истины, настоящего Христова образа, затемнившегося во всех других верах и во всех других народах [ДФМ-ПСС. Т. 23. С. 46].

Что же собственно до его конкретных геополитических суждений, то он:

В долгосрочной истории <…> мировой трансмутации <…> предполагает четыре фазы. Фаза первая соответствует Московскому царству. «Древняя Россия была деятельна политически <…>, но она в замкнутости своей готовилась быть неправа». Она сочетала православный идеал с «деловитостью»: при «тощих средствах, малой густоте населения, отчужденности от мира других народов», она умела «блюсти и соблюсти государство, единство, торговлю, колонизацию». Этап второй: «через реформу Петра мы сами собою сознали всемирное значение наше». Однако самодовлеющий пафос «служения Европе» вылился в ложные зигзаги вроде «служения Меттерниху» [ДФМ-ПСС. Т. 26. С. 171]. С Крымской войной эта вторая фаза кончилась. Намечается третья эпоха — возвращения России к себе, обретения ею вне Европы нового самосознания и новой мощи (тема русского Востока). Но эта эпоха подготавливает четвертую фазу финального русского возвращения в Европу, суда над нею и «собирания племен, тот акт, которым наш русский Восточный вопрос разрешится в мировой и вселенский» через крушение западного псевдохристианства (ср.: «Восточный вопрос есть в сущности своей разрешение судеб православия» [там же, С. 85], «утверждение всемирности России»). От деятельной самозамкнутости Московского царства через осознание всемирного положения России после Петра I — и далее через новое понимание своего назначения на неевропейских путях — к финальному вливанию Европы и всего христианского человечества в Россию, покоряющую к тому времени под свою руку мусульманский восток. Такова четырехфазовая хронополитическая историософия Достоевского, где современность предстает третьей фазой созидания восточного царства, предшествующей четвертому времени — хилиастическому итогу мировых судеб этот долгосрочный сюжет встроен мотив второй, послепетровской эпохи как великого недоразумения, когда Россия отчаянно пыталась доказать себе и Западу свой европеизм, европейцам же эти попытки внушают страх видением чужеродной силы, пытающейся слиться с Западом, поглотив его [ДФМ-ПСС. Т. 25. С. 20–22]. Этот мотив, восходящий к опыту Священного союза, к истории с «Завещанием Петра Великого», у Достоевского исполняет двоякую миссию: с одной стороны, он оправдывает «исход» России с Запада, размежевание двух человечеств. С другой же стороны, европейский страх перед русскими оказывается правдивым предчувствием того последнего решения Восточного вопроса, когда Россия станет над Европой миродержавным судьей [ЦЫМ. У.СКИЙ].

Основываясь на вышеизложенных исторических фактах и выводах из их интерпретации, мы можем утверждать, что геополитические концепции Достоевского вполне отвечают экспансионистскому мировоззрению, со всеми его знаковыми признаками, в первую очередь — агрессивным, тесно сопряженным с этнокультурной ксенофобией и православным шовинизмом, стремлением к утверждению великорусской национальной идентичности. Именно такой тип мировоззрения (исключая, естественно, превознесения православного вероисповедания и этноним «русский») был характерен и для немецких представителей «фёлькиш»-движения» и «Blut-und-Boden-Ideologie».

Впервые выражение «кровь и почва» было заявлено как идеологема в философской книге О. Шпенглера «Закат Европы» (1922), где говорится о «борьбе между кровью и почвой за внутреннее сложение (форму) взращенного (на этой почве) вида животных или человека». Затем оно используется А. Виннигом в его книгах «Освобождение» (1926) и «Рейх как республика» (1928), которые начинались с тезы: «Кровь и почва — это судьба народов». В 1930 г. теория «крови и почвы» была уже представлена как нацистская идеологема: в сочинении видного нацистского теоретика Рихарда Дарре «Новая аристократия из крови и почвы» она связывала между собой расовые, хозяйственные и политические установки «нового порядка». В Третьем Рейхе «Blut-und-Boden-Ideologie» была использована для теоретического обоснования проводимой национал-социалистами государственной расовой политики, а также расового культурно-политического воспитания немецкого народа, — см. об этом в [ДАНН], [ПЛЕНКОВ], [МУСИХИН], [ХАВКИН], [SCHMID]. В своей окончательной — национал-социалистической редакции, она полностью включает в себя все основные положения почвеннического мировоззрения, носителем и страстным пропагандистом которого выступал великий русский писатель и экзистенциальный христианский мыслитель Федор Михайлович Достоевский[344]. Несомненно, — и это следует подчеркнуть, особо (sic!) — между мировоззрением Достоевского и нацистской идеологией не может быть поставлен знак равенства. Однако о тождественности ряда основополагающих идей, как видно и приводимого ниже фактического материала, вполне можно говорить.

Под лозунгом «Blut-und-Boden» в среде немецких национал-патриотических движений 1870–1880 гг. формировалось и «фёлькише» («народное») мировоззрение, идейно повлиявшее на прямых предшественников национал-социализма — теоретиков «консервативной-революции»[345], см. об этом в [ДАНН], [ПЛЕНКОВ], [МУСИХИН], [BREUER], [ГУДРИК-КЛАРК], [SCHMID].

«Фёлькише»-движение <…>, как заявил один из его идеологов в 1933 году, зародилось — за двадцать или тридцать лет до Первой мировой войны. К началу войны «фёлькише»-мировоззрение было полностью сформулировано. Выдвинутый в 1911 году лозунг «Один народ, один Бог, одна империя!»[346] являлся тогда идейным девизом «фёлькише»-движения. <…> Все три составляющих этого девиза по сути своей объединяет один базовый элемент — расизм. Расовая идеология является своего рода «универсальным ключом» к пониманию сущности мировоззрения и конечных целей «фёлькише»-движения [PUSCHNER][347].

Лозунг германских националистов — прямая калька с уваровской триады «Самодержавие, православие и народность» — ср. «Один Господь, одна вера, одно крещение» (Еф. 4:5), без каких-либо корректировок принимавшейся почвенниками, как и всеми другими русскими националистами Х!Х — начала ХХ в. Однако, если в Германии почвеннические настроения стали мировоззрением широких народных масс, и концу ХХ в. сформировали националистическое движение «Die völkische Bewegung», то

Русский национализм перелома веков имел мало общего с почвенничеством. <…> Только творчество Достоевского, но вовсе не его почвенничество, продолжает стимулировать русскую и мировую мысль к новым размышлениям, мировоззренческим позициям и заключениям. В произведениях писателя с течением времени все реже замечается его мировоззрение. Его произведения читаются как глубочайший источник «проклятых проблем», терзающих современного человека [ЛАЗАРИ. С. 189].

Почвенническое мировоззрение, естественно, не исчезло, а в исторических условиях эпохи «модерна» растворилось в новейших концепциях русского национализма, чтобы позднее, заявить о себе уже в советскую эпоху, как неофициальная идеология «русского национального движения» — см. об этом [ЛАЗАРИ. С. 194]. В этом качестве оно вполне процветает и в современной России и, прежде всего, в академическом мире. Почвеннические идеи и идеологемы развиваются в работах мыслителей, публикующихся в философско-историческом журнале «Русское самосознание», на электронном сайте «Русская идея», в многочисленных изданиях из разряда, как публицистики, так и документальной прозы (нон-фикшн). И, конечно же, они доминируют в научных трудах, посвященных мировоззрению Ф. М. Достоевского. По утверждению Игоря Шафаревича, являвшегося одним из наиболее ярких и активных в общественно-публицистическом плане представителей российского неопочвеничества:

всякий современный почвенник, пробующий сформулировать историософскую концепцию, обязательно сошлется на Достоевского [ШАФАРЕВИЧ. С. 267–268].

Как считает известный культуролог Григорий Померанц в постсоветскую эпоху:

Беспочвенность, поиски «почвы» и т. п. суть следствия перехода от слабо дифференцированного традиционного общества к сильно дифференцированному, индивидуалистическому, плюралистическому, «рыночному» <…> Почвенничество, как всякий романтизм, фантастично и часто реакционно, оно пытается остановить развитие, которое остановить невозможно, и предлагает для этого негодные средства. Но оно должно быть понято в своей истинности.

По его мнению: у почвенничества имеются следующие общие черты: 1) поиск (восстановление) идеала (романтического), 2) образ врага («Запад»), 3) протест против отчуждения, 4) установка на внутренний мир человека (душу).

По сути дела, почвенничество, своеобразная форма протеста против отчуждения, которое несет с собой Новое время, против бесчеловечных сторон общественного развития, если воспользоваться выражением современного почвенника В. Солоухина, — против отрыва людей друг от друга и от неба. <…> Парадокс почвенничества в том, что современное всемирно-историческое содержание выступает в нем в локальной и архаичной форме, что против всемирного дьявола прогресса почвенники взывают каждый к своему старому местному богу. В таком споре дьявол всегда будет сильнее. Нечто сходное уже было в Древней Римской империи <…>. Выход был найден в христианстве. <…> В нашей стране сохраняется огромный, сравнительно с Западом, слой сельских жителей и огромный разрыв между уровнем жизни этого слоя и городским уровнем, между провинцией и столицей, между элитой и массой. Элита беспочвенна по-новому, от переразвитости, массы беспочвенны по-старому, от незавершенности модернизации. Деревня и провинция более не патриархальны, но они и не модернизированы. Страна напоминает дом, в котором десятки лет продолжается капитальный ремонт, и люди живут среди строительных лесов, стремянок и щебня, как герои «Котлована» А. Платонова, в глубокой тоске, не в силах вернуться назад, не умея пройти вперед, и это чувство тоски по-своему выражает новое почвенничество» [ПОМЕРАНЦ].

А. Солженицын, один из идеологов неопочвенничества, приходит к подобному же выводу:

Ослабление тяги к земле — большая опасность для народного характера. А ныне крестьянское чувство так забито и вытравлено в нашем народе, что, может быть, его уже и не воскресить, опоздано — переопоздано. Станет или не станет когда-нибудь наша страна цветущей — решительно зависит не от Москвы <…>, — а от провинции». [СОЛЖЕНИЦЫН-ПУБ. Т. 1. С. 553 и 559].

Если опираться на суждение А. Лосева, что:

Русской философии, в отличие от европейской, и более всего немецкой философии, чуждо стремление к абстрактной, чисто интеллектуальной систематизации взглядов. Она представляет собой чисто внутреннее, интуитивное, чисто мистическое познание сущего, его скрытых глубин, которые могут быть постигнуты не посредством сведения к логическим понятиям, а только в символе, в образе посредством силы воображения и внутренней жизненной подвижности [ЛОСЕВ. С. 70],

— то можно в таком случае провести символическую линию от романов Достоевского до беллетристики советских писателей «деревенщиков»[348], поскольку их идеология «тоже ретроспективна — это почвенничество…» [САМОЙЛОВ Д. С. 437]. Историки литературы, занимающиеся такого рода исследованиями, помимо «деревенской прозы» выделяют еще и «почвенное» направление и в русской/советской поэзии второй половины ХХ в., — см. [БАРАКОВ]. Примечательно, что в национал-патриотических литературоведении, публицистике, поэзии и прозе современной России Достоевский-мыслитель особо востребован именно как «почвенник», т. е. апологет «русской исключительности» и «враг Запада». Т. о., мы имеем налицо:

Тот факт, что на протяжении без малого двух веков фундаменталистская русская мысль — вне зависимости от конкретной исторической ситуации, изменений культурного контекста и политических программ — воспроизводит в прозе и стихах одни и те же профетические формулы, один и тот же набор банальных органицистских аналогий и эсхатологических метафор, показывает, что иррациональное один и тот же набор банальных органицистских аналогий и эсхатологических метафор, показывает, что иррациональное убеждение в смертельных болезнях могущественного и успешного Другого необходимо для оправдания собственных проигрывающих политико-экономических стратегий, патологической ксенофобии и ничем не оправданных претензий на превосходство [ДОЛИНИН. С. 57].

Подробное рассмотрение всех проявлений неопочвенничества в культурной жизни СССР и современной России далеко выходит за рамки настоящей книги. Отметим только в заключении, что, по мнению Анджея Валицкого, причиной многих недоразумений является, прежде всего, «преувеличение исторической преемственности и следующей за ней схожести трех Россий: романовской империи, советской России и России посткоммунистической»[349].

Кто пречист и слухом золот,

Злым безверьем не расколот,

Как береза острым клином,

И кто жребием единым

Связан с родиной-вдовицей,

Тот слезами на странице

Выжжет крест неопалимый.

…

Святая Русь, мы верим, верим!

И посохи слезами мочим…

До впадин выплакать бы очи,

Иль стать подстрешным воробьем,

Но только бы с родным гнездом…

Николай Клюев «Песнь о Великой Матери» (1931)[350]

В контексте примеров немецко-русского духовного созвучия очень показательным является восторженное преклонение перед гением Достоевского одного из виднейших идеологов «консервативной революции» Мёллера ван дер Брука [АЛЛЕНОВ (I)-(III)] и необычайный успех в Германии переведенных им[351] произведений Достоевского, поскольку, как полагаю авторитетные социологи, в них

отчетливо звучала тема innere Wandelung[352], которое значит больше, чем любое преобразование внешнего мира», <а также> возврату к добрым старым временам, <являвшаяся> одной из наиболее дорогих сердцу немецкого мелкого буржуа тем [БУРДЬЕ. С. 30].

Удивительным образом Достоевский интегрируется в «Blut-und-Boden-Ideologie» именно как русский национальный мыслитель[353]. Это обстоятельство позволяет историкам говорить о «Русском следе» в родословной немецкого «революционного консерватизма». В связи с тем значительным вкладом, который внес Мёллер ванн ден Брук в популяризации Достоевского на немецкой «почве» на его личности стоит остановиться подробнее.

В 1904 г. Мёллер[354] заявил о себе как почитателе русской литературы и в первую очередь Ф. М. Достоевского, которого называл её «центральным гением». Уже через год он приступил при содействии четы Мережковских к своему знаменитому изданию сочинений Достоевского. Этот поистине подвижнический труд растянулся на десятилетие и к началу первой мировой войны Мёллер выпустил двадцать два прекрасно переведённых и оформленных тома. Результатом его публикации стал настоящий культ Достоевского, который сохранялся в Германии и в годы войны, и после её окончания. В становление этого культа Мёллер внёс решающий вклад не только как издатель, но и как интерпретатор русского классика. В блестящих вступительных эссе он внушал читателям свою любовь к Достоевскому, а заодно и поныне живущий миф о якобы воплощённой в его творчестве «загадочной русской душе».

Естественно, что, разгадывая секреты русской «природы» Достоевского, Мёллер искал ответ прежде всего на те вопросы, которые занимали его в связи с осознанием собственной — немецкой, национальной принадлежности. Уже поэтому Достоевский был для него больше, чем великий писатель. Русский классик во многих отношениях служил будущему идеологу немецкого национализма наставником и примером для подражания. Прежде всего, у Достоевского Мёллер учился верить в избранность своего народа, видеть в нём высшую ценность и пророчествовать о его великом предназначении.

В своих комментариях к Достоевскому Мёллер прямо указывал на источник, из которого вытекал его национализм, и, как он полагал, русский патриотизм его кумира. Этим источником была их общая нелюбовь к современному Западу и неприятие базисных ценностей его культуры. Именно эти мотивы Мёллер особенно бережно прослеживал в произведениях своего любимого писателя. Запад в его представлении ассоциировался с распадом и смертью органического народного целого. Поэтому он с пылом истинного славянофила осуждал безрассудство Петра Великого, открывшего свою страну европейским влияниям. Однако творчество Достоевского и вся русская литература убеждали Мёллера в том, что Россия даже после роковых петровских реформ сохраняла в своей душе стихийную силу и самобытность. Все привлекательные черты её духовной жизни — будь то русская набожность или русский юмор, русская чувственность или русский консерватизм — он так или иначе сводил к русскому антизападничеству.

Примечательно, что даже став одним из ведущих немецких националистов <выразителем идей «консервативной революции» — М. У.> Мёллер не смущался заявлять землякам, что им недостаёт «безусловной русской духовности». Вслед за Достоевским он ждал явления «русского Христа», «Христа сегодняшнего дня», который станет «обороной от Запада» не только для России, но и для Германии. Это ожидание было тем сильнее, чем тлетворнее ему казалось влияние Запада на его собственную страну. Явно противореча известным пассажам из «Пушкинской речи» Достоевского, Мёллер называл «самоотречение» в отношениях с Западом не достоинством, но слабостью, свойственной, <впрочем>, не столько России, сколько Германии. Ни вера Достоевского во «вселенскую отзывчивость русской души», ни его признания в любви к «европейскому кладбищу» не помешали немецкому националисту уловить неприязнь его наставника к современной Европе, в которой «всё подкопано и может быть завтра же рухнет бесследно во веки веков».

<…> Мёллер не терял веры в <…> способность <соотечественников> вернуться к собственным национальным истокам. Эту веру ему также внушил Достоевский, причём не только силой русского примера, но и указанием на таящийся в самой Германии — этой «вечно протестующей стране» — антизападнический потенциал. Наконец, Мёллера обнадёживал и развитый Достоевским романтический миф о «молодых» народах, которые в избытке сил бросают свой вызов старым нациям «крайне западного мира» Европы. Естественно, что, подхватив его, немецкий националист, включил в число этих народов и своих соотечественников. Так, учившись у Достоевского боготворить свой народ, Мёллер ещё в эмиграции завёл речь о великом немецком предназначении. Однако он считал, что для его исполнения немцы должны «стать немцами во-первых и прежде всего» Формулируя данную задачу, Мёллер также следовал примеру Достоевского, призывавшего своих соотечественников «стать русскими во-первых и прежде всего». При этом идеолог немецкого национализма брал на себя по сути ту же роль «воспитателя» нации, в которой, как он подчёркивал, для русских выступал Достоевский.

<…>

Вскоре после капитуляции Германии <в 1-й Мировой войне> и подписания Версальского мира Мёллер сплотил вокруг себя видных политиков, издателей и публицистов националистического толка с тем, чтобы вести борьбу на два фронта: против «внешнего Запада» в лице Антанты и против «внутреннего Запада», олицетворением которого для него выступал <либеральный> режим Веймарской демократии. Эта борьба вылилась в <разработку концепций, возвещающих> «консервативную революцию», под которой её исследователи обычно понимают всеобъемлющее идеологическое наступление на модерн и весь комплекс идей и учреждений, в котором воплотилась либеральная, западная, индустриальная цивилизация.

Пожалуй, самым ярким документом этого движения в Германии стало последнее крупное произведение Мёллера — его книга под названием «Третий рейх».

<…>

Рисовавшийся ему «Третий рейх» должен был стать в одно и то же время царством всеобщей гармонии и политическим обрамлением нации, сакральным центром мира и храмом для обожествлённого народа.

Но взгляд, в соответствии с которым общество должно быть столь же прекрасным, как и произведение искусства, неизбежно вёл к эстетическому отказу от компромисса и политическому радикализму. Именно из этой установки вытекало определение «истинного», то есть «революционного» консерватизма, которое Мёллер обосновывал в «Третьем рейхе» и противопоставлял «ложному» консерватизму традиционного толка. Консерватизм являлся для Мёллера ценностным мышлением. Быть истинным консерватором означало, по его определению, хранить не все наличные ценности, но только те, которые достойны сохранения. Речь шла о «вечных» ценностях, на которых должна строиться жизнь немецкого народа. Остальные — «ложные» идеалы либерального общества — предстояло безжалостно искоренять. Соответственно консерватизм по Мёллеру означал национализм, а быть националистом, значило славить не то отечество, которое есть, но то, которое будет очищено от скверны либерализма и воплотит в себе истинные национальные ценности.

<…>

Можно спорить о том, насколько весом был вклад автора утопии «Третьего рейха» в становление идеологии нацизма и был ли он в действительности его предтечей. Но бесспорно, что атака, предпринятая Мёллером и его соратниками на Веймарскую демократию, во многом способствовала успехам нацизма. Их изощрённая критика Веймарской системы находила, как и их утопические проекты, широкий отклик в тех антидемократических — прежде всего интеллигентских, кругах, которым претила откровенно вульгарная пропаганда нацистов. Иррационализм, который «консервативная революция» несла в политику, парализовал те силы, которые могли бы оказать сопротивление нацизму и предотвратить самоубийственный для Германии выбор [АЛЛЕНОВ (II)].

Отдельным вопросом — в настоящее время лишь озвученным, но в научном плане никак не исследованным, является рецепция творчества Достоевского гитлеровскими идеологами «Третьего Рейха»[355]. Существует немало документальных свидетельств особого пиетета, выказывавшегося со стороны национал-социалистов по отношению к фигуре Достоевского. В качестве основных примеров можно назвать хвалебные отзывы о великом русском писателе со стороны главного нацистского идеолога Альфреда Розенберга[356]. Последний в частности уже в 1922 году называл в работе «Чума в России» Достоевского «величайшим из всех русских», «увеличительным стеклом русской души», мыслителем, показавшим анархистско-разрушительную в своей основе сущность русского характера, по необъяснимым причинам способного «добродушного» человека спонтанно превращать в «преступника» и «убийцу». Этот же разрушительный импульс — утверждает Розенберг в своем фундаментальном труде «Мифы ХХ века» [357], делает русских не способными, в отличии от немцев, к великим созиданиям, а, напротив, заставляет подчиняться воле чуждого ей в Духе начала, коим, по его мнению, является еврейство. С другой стороны, Розенберг видит в художественной прозе Достоевского подробное описание духа европейского упадничества, опять-таки стимулируемого зловредным еврейским влиянием.

По заключению Розенберга русский писатель буквально в каждом своем персонаже, отражает картину кризиса Новейшей эпохи.

«Достоевский и диагностик и сам по себе отчасти носитель всего нездорового, болезненно-чужеродного и разрушительного, что имеется в русской “крови”, того, что полностью перечеркивает все высокие порывы русской духовности. Поэтому его психологизм не является выражением высокой духовности, а напротив, свидетельствует о духовном вырождении».

<…>

«Достоевский получил восторженное признание у всех упаднически настроенных европейцев, у всех бастардов духовности больших городов <…> и у всего еврейского литературного мира, ибо в его образах, как и в унылом пацифизме Толстого, они распознали те средства, что ведут к мировому разложению».

Примечательно во всех утверждениях Розенберга, с какой легкостью и непоследовательностью он предпочитает оставлять за скобками антисемитизм Достоевского, для того только, чтобы можно было заявить его любимцем еврейской читающей публики[358]. Но всегда, даже в том случае, когда он уничижительно оценивает типажи романов Достоевского, Розенберг безоговорочно признает за Достоевским выдающуюся художественную образность.

<…>

Розенберг использует прозу Достоевского как доказательный материал, подтверждающий его тезис о том, что из-за декаданса <т. е. из-за «упадничества» — М. У.> «нордически-русский» человек потерял силу, утратил способность противостоять натиску частично текущей в его жилах «восточно-монгольской крови». Розенберг проводит прямую линию от типовых персонажей Достоевского — «глубоких индивидуалистов», «внутренне опустошенных личностей», «пылко жестикулирующих студентов» и «больных революционеров, к проповеди большевистской революции, которую он представляет как «восстание монголоидов против нордической культуры» [SCHMID. С. 50–51].

После прихода Гитлера к власти восторженно-эйфорическое отношение к Достоевскому в Германии сменилось на несколько более прохладное, поскольку идеологи нацизма стали активно пропагандировать идею Гитлера о негативном влияние «восточно-славянского Человека» (по своей сущности — недочеловека[359]), который за счет огромной численности передает через смешение по женской линии свою неполноценность представителям высококачественной «белой-нордической расы» [ЕРИН][360].

В этом отношении выделяется брошюра сотрудника идеологического ведомства> Розенберга Георга Ляйбрандта (Georg Leibbrandt) «Большевизм и Западный мир», в которой он развивает фантастическую концепцию происхождения советского коммунизма. Согласно Ляйбрандту западные идеалы либерализма, гуманизма и демократии были привнесены из «средиземноморского хаоса». Порождением Византии является «рабская мораль», которой чужды понятия чести, героизма и свободолюбия. Из византизма сформировался русский характер, который, действительно, получил свое зеркальное отражение в персонажах прозы Достоевского, которые все или преступники, или идиоты. Из этой нездоровой культурной смеси и развился марксизм русско-советского типа.

<…> Обобщенный портрет Достоевского в эпоху национал-социализма выглядит весьма неоднородным, строящимся из различного рода деталей. Геббельс, <например>, относится к числу очарованных русскостью немцев, которые вполне ожидали что вклад «русской души» может быть ценным дополнением к качествам германской расы. Для них Достоевский — гениальный писатель, который в своих произведениях достигает высочайшего уровня в познании всего человеческого.

Розенберг и Ляйбрандт находят в Достоевском в первую очередь диагноста русской болезни. Их оценка Достоевского жестко привязана к видению всей картины России, предложенному и сформулированному Гитлером в «Майн кампф»: Россия, когда-то носила в себе здоровое в расовом отношении германское ядро, но оно в результате большевистской революции оказалось разрушенным. Большевизм является результатом еврейского заговора. Достоевский в представлении Розенберга выявляет, с одной стороны, причины, а с другой — также и симптомы русской деградации. Болезненность в текстах Достоевского, полагает Розенберг, становится доминирующим качеством русских, прямо приводящим их к покорности и раболепию. А это, в свою очередь, позволяет евреям забрать всю власть в свои руки [SCHMID. С. 54, 56].

А вот, что об отношении нацистов к Достоевскому говорил в интервью «Российской газете» правнук писателя Дмитрий Андреевич Достоевский:

В Германии всегда было особое расположение к Достоевскому, потому что о нем, как об учителе, говорил Ницше[361], а у нас его считали реакционным писателем. Когда оккупанты захватили Симферополь, там жила моя бабушка, Екатерина Петровна, ее муж, сын писателя, Федор Федорович, уже давно умер, сын Андрей проживал в Ленинграде и в это время находился на фронте. Несмотря на это, немцы при расквартировании повесили на ее дверях табличку на немецком: «Здесь живет невестка Достоевского, квартиру не занимать» [МАЗУРОВА].

Поскольку в некоторых листовках, сбрасывавшихся нацистами на советской территории, цитировались антисемитские высказывания Достоевского[362], существовала легенда об особой любви Гитлера к этому русскому писателю. Ее отражение нашло себе место в знаменитом романе-эпопее Василия Гроссмана «Жизнь и судьба». Один из его персонажей — татарин Каримов, бросает такую фразу: «Портрет Достоевского, говорят, висит у Гитлера в кабинете»[363]. После оккупации немецкими войсками Старой Руссы там был открыт музей Достоевского. Об этом событии восторженно писали немецкие газеты того времени. О том, правда ли фюрер так любил творчество русского писателя, спорят по сей день. Однако, несмотря на популярность гипотезы, портрета Достоевского в кабинете Гитлера не было. Нет и никакой достоверной информации и о том, что Гитлер увлекался творчеством писателя, но среди его высказываний встречается немало фраз, созвучных с антиеврейскими сентенциями Достоевского, например:

Еврейство завладело руководством золотого интернационала. Либеральное законотворчество сделало нас беззащитными перед наступлением капитализма. Евреи, народ прирожденных торговцев, имеют свою аристократию, которая силой денег перемалывает все сверху. Одновременно господство торгового сброда с помощью спекуляций и ростовщичества разрушает и разрывает общество снизу [БЕРКОВИЧ][364].

Однако историки утверждают, что

среди нацистской верхушки был человек, который любовь к творчеству Достоевского никогда не скрывал, — это главный пропагандист рейха Йозеф Геббельс.

Свою докторскую диссертацию молодой Геббельс начал с цитаты из романа «Бесы», а первым прочитанным им произведением Достоевского был роман «Преступление и наказание».

Даже после того как Геббельс стал гауляйтером Берлина, он продолжал перечитывать любимые книги. В одной из дневниковых записей он писал: «Только вошел — и цветы от Эльзы, и Достоевский на столе от мамы. Именины! Я о них совсем позабыл.».

Для Геббельса романы Достоевского были не просто интересными книгами, а едва ли не объектами поклонения. Он признавался в том, что, перечитывая, «и неистовствует, и плачет». Обращался он к творчеству писателя и во время депрессии: «Достоевский повергает в отчаяние. <…> И всё же он придаёт такую надежду и такую веру, делает таким сильным, таким добрым и таким чистым!»[365]

При всей демонстрации презрения нацистов к русской культуре достоевсковедение в «Третьем Рейхе» не было запрещено, хотя и выпускало лишь литературу «второго сорта», идеологически отвечающую «духу времени» [SCHMID. С. 54]. В 1936 году, например, в Боннском университете 24-летний философ и германист Рихард Каппен (Richard Kappen) защитил докторскую диссертацию на тему «Идея “народа” у Достоевского»,

в которой интерпретирует Достоевского в категориях национал-социалистической доктрины: он делает особый акцент на обязательности укоренения русского «Народа» в «Почве», рассуждает о капиталистическом заговоре еврейства, которое хочет «при помощи своего золота поработить всех человечество» и превозносит элитарную, антидемократическую, утопическую концепцию государственности Достоевского».

В целом осмысление Каппеном Достоевского, с одной стороны, базируется на идейных философии истории Мёллера ван ден Брука, а с другой, — на постулатах расовой селекции и евгеники, развивавшейся его академическим учителем Эриха Ротхакера, который в своей истории философии 1934 года для достижения «качественно удовлетворительного расового усреднения народонаселения» предлагал проводить «политику евгенической селекции». Каппен не повторяет стандартное уничижительное расовое обвинение в адрес русских, а, напротив, мечтает о том, что в процессе выведения нового немецкого народного характера «восточная» эмоциональная неумеренность совместится с «нордическим» контролем над разумом.

В этой тяготеющей к красоте силе, в этой демонической силе показана только русская, восточная возможность или общечеловеческая? <…> И для нас, немцев, особую важность приобретает вопрос: Насколько сильно на наш народ будет воздействовать примесь восточной крови, которая, это надо, без всяких сомнений и оговорок, уже только из уважения к нашему великому немецкому народу, признать, является расовой составляющей. Именно та сила, которую Достоевский определил как «безмерность», как «порыв с головой до дна окунуться в бездну», она, с другой стороны, открывает огромные возможности, и для нашего народа <…> будет означать расширение человеческой экзистенции, в то время как опасность вреда от этого крайне мала, особенно в свете того, что в последнее время наша сущность была осмыслена как «нордическая» [SCHMID. С. 54–55].

Если же сопоставить высказывания о творчестве Достоевского-беллетриста известных мыслителей и литераторов ХХ столетия, в корне враждебных нацистской идеологии, то все они в первую очередь выделяют в нем те черты, которые являются характеристическими для всех представителей немецкого экспрессионизма. Например, философ-экзистенциалист и выдающийся психиатр Карл Ясперс ставит Достоевского (наряду с Ницше) в ряд «мыслителей», воспринимающих «человеческое бытие как болезненное бытие»[366]. Большой знаток и поклонник Достоевского русско-еврейский философ Аарон Штейнберг, пишет:

Две странички Достоевского — и все делается ничтожным. Беспредельная скорбь, беспредельное страдание. Нельзя говорить: да минует меня чаша сия — ее нужно испить до конца. Как ничтожна по сравнению с этим приятная смерть, как греховно желать ее. От скорби нет спасения, не нужно его [ШТЕЙНБЕРГ А. С. 81].

Известный своим оригинальным критическим видением истории русской литературы писатель Владимир Набоков, говоря о Достоевском, утверждает:

Бесконечное копание в душах людей с дофрейдовскими комплексами, упоение унижением человеческого достоинства — все это вряд ли может вызвать восторг [НАБОКОВ. С. 378–379].

Как предтеча немецкого экспрессионизма, Достоевский, казалось бы, не мог привлекать к себе симпатии идеологов «Третьего Рейха», объявивших экспрессионизм вырожденческим (дегенеративным), шизофреническим и еврейским по духу художественным направлением (нем. «Die entartete Kunst»). Тем нее менее, нацисты, самым парадоксальным образом соглашались признавать этого русского писателя — единственного из всех классиков русской литературы, «гениальным». Это обстоятельство, само собой разумеется, нисколько не чернит исторический образ Достоевского, а, скорее, дополнительно подтверждает исключительную противоречивость и «взрывоопасность» его идей, которые по определению Бердяева «глубоко онтологичны, бытийcтвeнны, энepгeтичны и динамичны». Если следовать за логикой Бердяева, претендовавшего в своей книге «Миросозерцание Достоевского» на честь

войти в самую глубину мира идей Достоевского, постигнуть его миросозерцание, <то для> понимания Достоевского нужен особый склад души. Для познания Достоевского в познающем должно быть родство с предметом, с самим Достоевским, что-то от его духа [БЕРДЯЕВ (II)].

Это утверждение, даже при скептическом к нему отношении, заставляет по-иному, более дифференцированно, рассматривать конкретику рецепции идейного наследия Достоевского в свете особого рода любви, демонстрируемой к его идеям апологетами идеологии «Blut und Boden» и в частности национал- социалистов.

Что касается последних, то они в своей практике, выказывая пиетет в отношении личности Достоевского, в первую очередь стремились использовать его авторитет «вeликого мыслитетя и великого духовидца», его идейные «огненные токи» в своих целях. В примитивной форме это делали армейские пропагандисты, группируя в листовках для советского населения и солдат Красной армии, вырванные из контекста антиеврейские высказывания писателя. Герои знаменитых произведений Достоевского, — таких, например, как «Преступление и наказание», «Идиот», «Бесы», «Братья Карамазовы», являющие собой в большинстве своем чрезвычайно неуравновешенные характеры, а то и образы психически больных людей, объявлялись выразителями того самого «еврейского шизофренического мировидения», поразившего русских, что несет упадок и гибель всем «арийским народам». Таким образом, авторитетом Достоевского нацистские пропагандисты как бы заверяли свой расистский тезис о «вырождении» русского народа, возлагая ответственность за это на идеологию «жидо-большевизма»[367], и, таким образом, оправдывали проведение политики Холокоста.

Российский ученый-историк Борис Ковалев рассказывает, что

В далекие 60-е годы, когда музей Ф. М. Достоевского в Старой Руссе только воссоздавался, в город регулярно приезжал внук Федора Михайловича, Андрей Федорович Достоевский. Он родился в 1908 году, служил в рядах Красной Армии, и он новгородским достоевсковедам рассказал следующее:

«Служил я, что называется, в Красной Армии, был я, лейтенантом. И вдруг меня вызывают куда следует. Вызывают и спрашивают, а знаете ли вы, что против нас воюет дивизия СС «Достоевский». Я в ответ им сказал, что я ничего не знаю, первый раз об этом слышу. Ну, сказали мне соответствующие товарищи, идите пока».

И вот сотрудница этого музея мне задала вопрос: неужели было такое подразделение? Дивизия, батальон. Я сказал, что нет. Этого не было. Но в данном конкретном случае мы можем говорить так: чекисты действительно слышали звон. Они слышали звон, насколько активно образ Достоевского использовался в немецкой пропаганде».

<…>…если взять дневники одного из ипостасей сатаны, как я его называю, доктора Йозефа Геббельса, в своих дневниках он регулярно объясняется в любви к Федору Михайловичу Достоевскому. Более того, он называет три имени, перед которыми он преклоняется. И считает вершиной человеческого гения. Причем из этих трех гениев только один немец. <…> В основном он изъясняется в любви к Достоевскому в двадцатые годы. <…> Иногда он пишет, что сколько раз он перечитывал то или иное произведение Достоевского. Он <даже> пишет ему оду с такими словами: «Провозвестник последних пределов, пророк и бог, ты держишь в своих руках мир будущего, застывший и безмолвный. Через тебя говорит дух вечного духа».

Геббельс, подчеркну, в дневниках, всячески подчеркивает глубину Федора Михайловича Достоевского. Он не может дать ответ на следующий вопрос: а какое произведение Достоевского ему ближе, понятнее? Что вызывает больше восхищения? «Братья Карамазовы»? «Бесы»? Или Раскольников?

<…> Для Геббельса Достоевский — это не просто великий писатель. Это символ духа. Это некое погружение в эпоху, погружение в личность. И некое осознание того, что сейчас происходит с, в том числе, с Германией. Хотя, я подчеркну, в основном в любви к Достоевскому он изъясняется именно в двадцатые годы, когда еще не совсем увяз в нацистской идеологии, хотя и в тридцатые годы встречаются следующие пассажи: «Рубились с коммунистами, боролись за человеческие души, у меня день рождения, вернулся домой — какая радость, подарили книгу Достоевского».

То есть, здесь сохраняется некое уважение, любовь, преклонение перед ним. Хотя доктор Йозеф Геббельс — циник, прагматик писал это исключительно для себя.

<…> В книге Альфреда Розенберга, рейхсминистра Восточных областей, «Миф двадцатого века», есть такая часть, которая называется «Любовь и честь». И в ее главе седьмой идут следующие понятия: третья форма любви — русское стремление к страданиям. Русский безличностный атеизм. Психологизм как болезнь души. Образы Достоевского. Любовь и отчаяние по Достоевскому.

Следовательно, любой национал-социалист, который должен был знать <…> труды ближайших соратников фюрера, открывая эту книгу, читал следующее: «Достоевской — это увеличительное стекло русской души. Через его личность можно понять всю Россию в ее трудном для объяснения многообразии». <…> «Русская идея страдания и покорности заключается самое сильное напряжение между ценностями любви и чести». Далее идут анализы «Идиота», «Братьев Карамазовых» и пассаж <о том>, что Достоевский <…> по сути своей является не просто писателем, а пророком. Потому что он предсказал реалии ХХ века, как пришествие «Бесов», которые превратят Европу, в значительной степени по вине полукровок и евреев, в тот самый ад, который, по мнению Розенберга и его соратников имеет место быть на континенте. Причем, восхваляя русского человека, пишет Розенберг, Достоевский видит, что Россия выдана демонам. Он уже знает, кто возьмет верх в игре сил — безработные адвокаты и наглые евреи, т. е. Керенский и Троцкий. Они предсказаны Достоевским. Причем с русским человеком покончено, Причем с русским человеком покончено, русского человека Розенберг готов называть арийцем. А нордическая русская кровь проиграла, причем не только евреям, но и китайцам, армянам. <…> А Ленина он называет просто калмык-татарин, который стал правителем. Но ни слова о грузине-Сталине нет. То есть, видно, Иосиф Виссарионович не произвел еще тогда на Альфреда Розенберга должное впечатление. Мы говорим о книге, которая создавалась в предвоенное время, в тридцатые годы. Хотя имя Сталина уже было Розенбергу хорошо известно, он пишет, что не Сталин управляет Россией, а Смердяков. И далее из творчества Достоевского у него следует вывод: тот, кто хочет обновления Германии, отвергнет и русское искушение — большевизм, вместе с его наглым еврейским использованием.

Таким образом, как мы видим, у лидеров «Третьего Рейха» была некая попытка, некое стремление философского осмысления трудов Федора Михайловича Достоевского и откровенного привлечения его в союзники. И это не просто размахивание именем, идут цитаты из очень многих произведений Федора Михайловича: и тех, которые, как у нас, на слуху, и гораздо менее известных.

<…> Это уважение, это насыщение нацистских идеологов идеями Достоевского в конечном итоге завершилось тем, что Достоевский стал «многоаспектным» образом немецкой пропаганды: его имя использовалось, на страницах и газет, и журналов, и даже листовок для советских людей. Мы говорим о русскоязычных коллаборационистских изданиях или немецких листовках на русском языке, предназначенных населению как на оккупированной территории, так и населению на не оккупированной территории, а также красноармейцам. Иными словами, для тех, кому Федор Михайлович был своим. Русским писателем, который входил пантеон русской литературы, русской классики, имя которого большевики не скрывали и не стирали из народной памяти, но, по мнению немецких пропагандистов, трактовали совершенно неправильно. Нацистские пропагандисты заявляли, что большевики выхолащивали Достоевского, который, во-первых, во-вторых и в-третьих, был истинным и убежденным антисемитом. Об этом можно посмотреть и в коллаборационистском журнале «Новый путь», и в газете «За Родину»…[368]Например, в выпущенной нацистами в Риге книге «Русские писатели о жидах», сначала приводится сценка из «Скупого рыцаря» Александра Сергеевича Пушкина — та, где жид пытается убедить молодого рыцаря отравить своего отца. А далее уже шли выдержки из «Дневника писателя» Достоевского. Очень подробно, с некими комментариями приводятся его слова о том, что евреи, они не просто царят в Европе, они управляют биржами, политикой. Они — совершенно чужеродный русскому человеку, русской культуре и русскому духу элемент. И вот это все, при соответствующих комментариях, по сути своей сводилось к тому, что Достоевский, безусловно, одобрил бы Холокост. Ибо из того, что он написал, становится понятно: та самая санитарная зачистка, которую сейчас ведут славные эсэсовцы и примкнувшие к ним наиболее сознательные полиции из числа местного населения — это правильное благое дело. Все вместе мы боремся против «жидовской идеи», которая захватывает весь мир, унижает нас, грозит нам гибелью. И к этому нас, по сути своей, призывал Федор Михайлович Достоевский.

<…> Что касается эффекта от этой нацистской пропаганды, то мне кажется, она в первую очередь была рассчитана на достаточно элитарную часть советского общества. Мы говорим даже не о Старой Руссе, где так бережно сохранили музей. Мы говорим обо всей территории Центральной России, от Крыма, от Северного Кавказа. Здесь в немецкой военной пропаганде имя Достоевского постоянно звучит. Иногда оно звучит в виде, как я уже говорил, отдельных статей: иногда целиком посвященных Достоевскому, иногда через запятую — в числе других русских писателей, ненавидящих евреев. А в ряде случаев и как своего идейного союзника [КОВАЛ-ДЫМАР].

В качестве своего рода авторского заключения к этой главе процитируем еще раз высказывания Николая Бердяева, — православного философа, близость взглядов которого с мировоззрением Достоевского очевидна. Преклоняясь перед гением своего кумира[369], Бердяев, тем не менее, страстно выступает против всех форм национализма[370]:

Нет ничего отвратительнее самого выражения «национально мыслящий». Мы знаем, что значить быть «национально мыслящим»: на практике это значить быть бесчеловечным, корыстолюбивым, насильником, ненавистником, провокатором войны и часто войны против собственного народа. Мир погибает сейчас от национализма, он захлебнется в крови от «национально мыслящих». Церковь должна была бы осудить национализм, как ересь жизни, и католическая церковь, к чести своей, близка к этому осуждению. Национализм есть язычество внутри христианства, разгулявшиеся инстинкты крови и расы. Христиане, которые не предают Христа и Евангелия (большая часть христиан предает), не имеют права быть «национально мыслящими», они обязаны быть «универсально-мыслящими», быть согласными с евангельской моралью и уж во всяком случае с моралью человеческой. Да и у современных «национально мыслящих», ничего национального нет, они совсем не дорожат национальной культурой, напр., русские «национально мыслящие» совсем не дорожат традициями русской литературы, немецкие «национально мыслящие» не дорожать традициями немецкой философии. <…> Стыдно произносить слова «национально мыслящий», «национальная политика», до того низкие вещи за этим скрыты. Есть только один критерий христианского отношения к политике — человечность, т. е. свобода, справедливость, милосердие, достоинство личности. Коммунизм подлежит христианскому суду не за то, за что его судят «правые» и «национально мыслящие», а за отрицание человечности и свободы, за отсутствие милосердия и за жестокость. «Национально мыслящие» сами охотно уничтожили бы всякую свободу, нисколько не считались бы с достоинством человека и, наверное, проявляли бы не меньшую жестокость. Уродливые проявления русской коммунистической революции есть прежде всего вина «правых» и «национально мыслящих» старого режима [БЕРДЯЕВ (VI). С. 54].

Глава VI. «По моему взгляду Германия… страшно жидовится»: письма и «заметки по случаю»

Еврей <…> взял немецкую интеллектуальную работу в свои руки; и поэтому сегодня мы видим отвратительную карикатуру на немецкий дух, который рассматривается немецким народом как якобы его зеркальное отражение.

Рихард Вагнер. Что такое немецкое?

Как только обществу удастся упразднить эмпирическую сущность еврейства, торгашество и его предпосылки, еврей станет невозможным, ибо его сознание не будет иметь больше объекта, ибо субъективная основа еврейства, практическая потребность, очеловечится, ибо конфликт между индивидуально-чувственным бытием человека и его родовым бытием будет упразднен.

Общественная эмансипация еврея есть эмансипация общества от еврейства.

Карл Маркс. К еврейскому вопросу (1844)[371]

Антисемитизм — это свободный и тотальный выбор самого себя, это тотальный подход не только к евреям, но и вообще — к людям, к истории, к обществу, это одновременно и страсть, и мировоззрение.

Жан-Поль Сартр.

Размышления о еврейском вопросе (1944)[372]

Появлением «еврейского вопроса» как актуальной общественной проблемы на русской литературно-публицистической сцене можно отнести к концу 1850-х годов, когда на престоле Российской империи воцарился Александр II, названный впоследствии «Освободителем». В николаевскую эпоху этот вопрос как бы не существовал, обсуждение его

находилось под цензурным запретом, <теперь же он> выдвинулся на передний план в сознании российского общества. Славянофилы не остались в стороне от этого — их основные печатные органы сыграли важную роль в последующей полемике. Такое внимание было вызвано не простым интересом к данной проблеме, но продиктовано «высшими» соображениями: славянофильство с его идеей русских как избранного народа, объединенного общей религией, на который возложена всемирная миссия, не могло не увидеть в своем идеале явной аналогии с евреями[373].

Говорить о еврейском вопросе в славянофильской прессе — фактически то же, что говорить о взглядах Ивана Аксакова. Аксаков был если и не ведущим теоретиком своего движения, то его самым талантливым публицистом и популяризатором. На протяжении всей своей деятельности Аксаков проявлял интерес к еврейскому вопросу. Все три его наиболее популярные газеты — «День» (1862–1865), «Москва» (1867–1868) и «Русь (1881–1886) — уделяли внимание этой проблеме.

<…> Взгляды Аксакова на еврейский вопрос были не только составной частью его мировоззрения, но и частью всей идеологии позднего славянофильства. [КЛИЕР (II). С. 41–42].

Почвенники, напротив, «еврейский вопрос» особо не акцентировали, вполне солидаризуясь во взглядах на него со славянофилов. Наиболее подробно на эту тему высказался лишь Достоевский — в четырех статьях Главы Второй «Дневника писателя за март 1877 год» [ДФМ-ПСС. Т. 25. С. 74–87]. Однако и Достоевского во внутрироссийской жизни «еврейский вопрос» занимал в гораздо меньшей степени, чем комплекс других проблем, вызванных реформами Александра II: освобождение крестьян, судебная реформа и особенно (!) польский вопрос. Последнему, например, журнал Достоевского «Эпоха» посвятил в трех своих книгах аж целых 242 страницы, см. — [ЛАЦАРИ. С. 93].

Знаковым моментом, положившим начало диалогу на еврейскую тему в российской прессе явился литературный скандал 1858 г., завершившийся публикацией первого в истории России «протестного письма» и одновременно первого публичного выступления в российской печати против антисемитизма. Коллективное обращение видных представителей русской литературно-художественной общественности было спровоцировано рядом анонимных антисемитских фельетонов в петербургском журнале «Иллюстрация» (Илл.) под общим названием «Дневник знакомого человека». Издателем и редактором журнала являлся знакомый Достоевскому, вероятно, еще по кругу петрашевцев плодовитый писатель и публицист Владимир Зотов[374]:

Уже первый из этих фельетонов, рассказывавший о поведении белорусского еврея «г-на N», неожиданно разбогатевшего в результате темных коммерческих махинаций, пестрил сентенциями вроде следующей: «Мильонер — значит великий человек. Долой ермолку, пейсы, балахон, нарядился во фрак — просто цымес! <…> Оставалось съездить в Париж, чтоб сделаться гениальным человеком. И поехал…» (Илл., 1858, 26 июня, № 25). Это антисемитское зубоскальство встретило отпор со стороны газеты «Русский инвалид» (1858, № 168), на что «Иллюстрация» не замедлила ответить новым фельетоном (с характерным подзаголовком: «Западнорусские жиды и их современное положение»), в котором плутни, самодовольство и хвастовство «г-на N» квалифицировались уже как типичные черты нравственного облика всего еврейского населения западнорусских губерний (см.: Илл., 1858, 4 сентября, № 35). После этого со статьями, осуждавшими «Иллюстрацию» и поднимавшими вопрос о гражданских правах для евреев, выступили М. И. Горвиц («Атеней», 1858, № 42) и И. А. Чацкин русский вестник[375], 1858, № 9). Тогда анонимный сотрудник В. Р. Зотова пустил в ход клевету. «Статья наша в № 35 «Иллюстрации», — писал он, — вызвала оппозицию со стороны иудофилов, без всякого сомнения, агентов знаменитого г-на N, который, как видно, не жалеет золота для славы своего имени, и вот явились в печати два еврейские литератора — некто Ребе-Чацкин и Ребе-Горвиц» (Илл., 1858, № 43, 30 октября) [ДФМ-ПСС. Т. 20. С. 283–284].

За оскорбленных заступилась российская интеллигенция в лице ее наиболее видных представителей. C брезгливо-осудительной по отношению автору антисемитских публикаций выступил в журнале «Современник» Н. А. Добролюбов. Более 150 человек, имевших самые разные, подчас полярные политические и мировоззренческие убеждения, опубликовали протест. Среди подписавших его — писатели И. Тургенев, Н. Чернышевский, Т. Шевченко, П. Мельников-Печерский, И. Аксаков, издатель А. А. Краевский, историки К. Д. Кавелин С. Соловьев и Н. Костомаров, актер М. Щепкин и др. «В лице г.г. Горвица и Чацкина, — писали они, — оскорблено всё общество, вся русская литература», см. — [ЧЕРНЫШЕВСКАЯ], [АЛЕКСЕЕВ Ал. (I)][376].

Однако по мере смягчения в ходе реформ антиеврейского законодательства юдофильские настроения в российском обществе очень быстро уступили место опасливой настороженности, а в правоохранительном лагере и откровенно юдофобской риторике.

В 1860 г. еврейские интеллигенты создали первую русскоязычную еврейскую газету в России — «Рассвет» (позже переименованную в «Сион»). Помня прецедент с «Иллюстрацией», руководство «Сиона» было уверено в поддержке российского общества и не избегало полемического тона. В 1862 г. «Сион» ввязался в спор с украинофильским журналом «Основа», издававшимся в Петербурге. «Основа» объясняла украинскую неприязнь к евреям «еврейской изоляцией» и нежеланием евреев интегрироваться в украинское общество. «Сион» в ответ попросил русскую прессу рассудить его спор с «Основой». В последовавших бурных дебатах участвовало множество публицистов [КЛИЕР (II) С. 42–43],

— среди которых особо выделялись очень популярные в то время ученый-историк Николай Костомаров и поэт, редактор-издатель и литературный критик Иван Аксаков, являвшийся одним из столпов постславянофильского движения. Они в частности отстаивали правомочность употребления слова «жид» как якобы малороссийского синонима русского слова «еврей». Со своей стороны, публицисты «Сиона» категорически возражали против использования слова «жид», на том основании, что в русском языке, в отличие от польского и украинского, оно не равнозначно слову «еврей», а несет в себе уничижительную коннотацию, являясь по существу бранным словом (подробно о полемике, касающейся правомочности употребления этого слова как «парламентского», см. в Гл. III).

В связи с этим со стороны украинофилов было выдвинуто обвинение в стремлении евреев ассимилироваться не в украинской, а в русской культурной среде, т. е. в еще большем обособлении от коренного населения, среди которого они проживали в юго-западной части России, — см. об этом [ТЕСЛЯ (III)].

Ивана Аксакова, как идейного славянофила, проблема украинской «самостийности» не занимала, да и «еврейский вопрос», в тот момент еще не высветившийся как «актуальный» на общественно-политической повестке дня, сильно не волновал.

По поводу спора «Сиона» с «Основой» Аксаков рекомендовал критикам с русской стороны рассудить их честно и добросовестно, не пугаясь «либеральных идей» и «гуманного мышления», которые служили аргументами в этой дискуссии [КЛИЕР (II) С. 43].

Однако вскоре, в ответ на смягчение правительством законодательства в отношении гражданских прав евреев, Иван Аксаков резко меняет тональность своих высказываний. В статье «Следует ли дать евреям в России законодательные и административные права?» (московская газета «День» от 16 февраля 1862 г.) он поднимает на щит «еврейский вопрос» уже с позиции ab irato[377]. Вслед за этой статьей последовал целый ряд его очень пафосных по тону публикаций на данную тему, на протяжении добрых 14-ти лет, вплоть до его кончины (И. С. Аксаков умер в 1886 г.), печатавшихся в издававшихся им газетах «День», «Русь» и «Москва». Все они, собранные сегодня вместе, составляют отдельную книгу «Еврейский вопрос» — см. [АКСАКОВ И.].

Пожалуй, Иван Аксаков является именно тем мыслителем консервативного направления из числа виднейших общественных деятелей эпохи «Великих реформ», который вывел «Еврейский вопрос» как актуальный на российскую общественно-политическую сцену, где он в этом качестве оставался вплоть до февраля 1917 года. Более того, Иван Аксаков первым попытался его теоретически обосновать с ортодоксально христианских позиций.

В основе аксаковских взглядов на еврейство лежал воинственный антиталмудизм — одна из разновидностей так называемого «христианского антисемитизма (антииудаизма)» [ПОЛЯКОВ Л. С. 34], в частности игнорировавшего или преуменьшавшего факт еврейского происхождения Иисуса Христа и его матери — Девы Марии (арам., др. — евр. ата — «Мирьям»). В ХIХ в. такого рода представления были присущи всем христианскими конфессиям и деноминациям. В полной мере разделял их и Федор Достоевский. По мнению о. Владимира Зелинского (частное сообщение):

Парадокс Достоевского заключается в том, что, всем сердцем любя Иисуса (знаменитое высказывание, что он готов быть с Ним и в аду), он не заметил, что Иисус — еврей. Впрочем, этого никто до ХХ в. не замечал. Сейчас существует обильная католическая и протестантская литература об этом. Для православия такая мысль пока невместима[378].

Размышляя о христианской цивилизации,

Аксаков подчеркивал, что «христианство — такое учение, которое <…> указало особые начала для всего нравственного и духовного мира человека, а следовательно — и общества, и на основании этих начал <…> пересоздает быть частный, общественный, гражданский, государственный, просвещение, науку, законодательство, отношения людей между собою, одним словом — всю область человеческой деятельности». Сосуществование евреев с российским обществом представлялось Аксакову так: «В христианскую землю приходит горсть людей <…> Они голодны, сиры, везде и всюду гонимы. Христианская земля, руководствуясь духом своего учителя, дает им приют и средства существования, свободу внутренней и гражданской жизни. Больше этого она дать не может». В особенности пока евреи продолжали оставаться под своим «еврейским знаменем». Для Аксакова «еврейское знамя» (ставшее в России популярным юдофобским мотивом) — это законы Моисея, которые представлялись ему полностью противоречащими христианской вере, идеалам и моральному кодексу. По Аксакову, христианство и иудаизм взаимно исключали друг друга и гражданские взаимоотношения, которые игнорировали этот факт, могли покоиться лишь на лицемерии и неискренности [КЛИЕР (II) С. 43].

Иван Аксаков был твердо убежден, что пока христиане и евреи живут рядом, и пока каждый отстаивает свои собственные взгляды, они никогда не смогут найти ни духовного единства, ни общих моральных устоев. Он в принципе был не против предоставления гражданского равноправия евреям,

— однако при условии, что (даже сохраняя Талмуд) евреи никогда не будут более чем гостями в российском государстве и никогда не станут существенной частью его организма (до тех пор, пока не покинут «еврейское знамя», то есть не перейдут в православие). Эта идея и стала центральным пунктом в последующем подходе Аксакова к еврейскому вопросу [КЛИЕР (II) С. 46].

В полемику с Аксаковым и его газетой «День» вступили опять-таки издатели «Сиона». Они адресовали ему открытое письмо, в котором опровергали его обвинения и призывали к отделению церкви от государства. Другие еврейские публицисты на страницах «Сиона» оспорили тезис о евреях, как нации, следующей «диктату Талмуда».

Через два года Аксаков в статье «Что такое “еврей” относительно христианской цивилизации?» (День, 8 августа 1864 г.) следующим образом обосновывал свои взгляды:

Если бы евреи отступились от своих религиозных верований и признали во Христе истинного мессию, никакого бы еврейского вопроса и не существовало. Они тотчас бы слились с теми христианскими народами, среди которых обитают. Следовательно, разрешение этого трудного, многосложного, тяжелого и скучного вопроса, по-видимому, очень легко: нужно только осознать свои заблуждения, отказаться от того, что все гг. прогрессисты из евреев же называют предрассудками. Но тогда бы не было и вопроса, а вопрос существует именно потому, что евреи желают быть согражданами христианского общества, оставаясь в то же время верными своему «закону», — стало быть, они дорожат этим «законом», стало быть, они вполне разделяют все чаяния, сопряженные с иудаизмом как вероучением, проникнуты в душе той же исключительностью, которая составляла некогда священную особенность этого племени до христианства, но которая упразднена исполнением обетования во Христе и призванием к участию в благодати всего человечества. Если же таково внутреннее духовное отношение евреев к христианам, так, строго говоря, тут примирение невозможно. Искренне верующий еврей и искренне верующий христианин могут сосуществовать в одном месте, друг подле друга, связанные внешним гражданским союзом, — но без духовного единения, но не составляя друг с другом никакого общего нравственного целого: они в области сознания исключают друг друга.

<…> Христианство есть венец иудаизма — конечная цель, к которой иудаизм стремился, которая осмыслила все его историческое бытие. Ни в истории, как явления исторические, ни в логическом сознании, как факты сознания, — христианство и иудаизм, немыслимы один без другого: христианство немыслимо без предшествовавшего ему иудаизма, и последний только в христианстве нашел свое объяснение и оправдание. Что же такое евреи в наше время? Это воплощение отжившего исторического периода, это застывший, упраздненный момент общечеловеческого духовного развития, общечеловеческого сознания, — момент, которого притязания на дальнейшую историческую жизнь равносильны отрицанию всего последовавшего после него развития человечества. Еврей есть анахронизм, но анахронизм, не мирящийся со своей участью, а претендующий на значение современное.

<…> Верующий еврей продолжает в своем сознании распинать Христа и бороться в мыслях, отчаянно и яростно, за отжитое право духовного первенства, — бороться с Тем, Который пришел упразднить «закон» — исполнением его [АКСАКОВ И.].

В своей антииудейской апологетике Иван Аксаков развивает тезис своего покойного друга,

главного славянофильского идеолога Алексея Хомякова в том, что «иудеи после Христа есть живая бессмыслица, не имеющая <…> никакого значения в историческом мире». Хотя евреи и отказывались считать себя живым анахронизмом, для Аксакова само наличие современного иудаизма равнялось критике христианства.

<…> Эмансипированные евреи, <хотя они и> покинули «еврейское знамя» и Талмуд, <…> не могли, <при всем том>, найти себе место в идеальном христианском государстве Аксакова. Аксаков отвергал их «Путь безверия» как «отрицательный и комфортабельный» способ перестать быть евреями, не отрекаясь от иудаизма, но и не крестившись. Для него такие люди были всего лишь «моральными и интеллектуальными амфибиями», беспринципными личностями, чуждыми морального климата христианского общества и работавшими на распространение атеизма. «Прогрессивный еврей» продолжал оставаться вне базовых социальных и семейных принципов, по которым живет современное общество и которые создают атмосферу этого общества, действуя на его членов вне зависимости от их личного отношения к подобным принципам. На взгляд Аксакова, на этих принципах покоятся моральные гарантии безопасности любого — не только христианского — общества. Вне тех или иных «религиозно-нравственных законов» никакого общечеловеческого «Кодекса нравственных прав и обязанностей» не существует, считал Аксаков.

Подобное недоверие к русско-еврейской интеллигенции не было характерно лишь для славянофилов. Распространенные в широких кругах русской интеллигенции, такие чувства были результатом поворота российского общества от абстрактной юдофолии (времен протеста по делу «Иллюстрации») к юдофобии 1870–1880-х гг. во всем ее многообразии. Именно эта юдофобия и выразилась во всей поздней публицистике Аксакова [КЛИЕР (II) С. 47–49][379],

— и ее именно дыхание ощущается в статьях Достоевского касательно «еврейского вопроса».

В 1866 г.

выкрест Яков Брафман приступил к публикации серии статей в провинциальной газете «Виленский вестник», доказывая, что кагал, система общинного самоуправления евреев, созданная в средневековой Польше, продолжает существовать и жестко контролирует жизнь и деятельность всех своих членов. Кагал, по утверждению Я. Брафмана, предписывает евреям эксплуатировать всех неевреев. «Кагал» быстро стал синонимом всех еврейских злодеяний и самым ходовым аргументом юдофобского движения [КЛИЕР (II) С. 50].

Вскоре Брафман обобщил свои статьи в этнографической «Книге Кагала. Материалы для изучения еврейского быта» [КнКаг][380]. Помимо разработки мифа о существовании всесильного кагала[381] — «талмудически-муниципальной республики», отчужденной якобы от всего нееврейского и корпоративно эксплуатирующее христианское население, а также формулировки концепции «status in statu» — «государства в государстве» (лат.)[382], которую впоследствии (одноименная статья в «Дневнике писателя» за март 1877 г.) Достоевский излагал в своем религиозно-мифологическом ракурсе видения, утверждая при этом, что:

чтоб существовать сорок веков на земле, то есть во весь почти исторический период человечества, да еще в таком плотном и нерушимом единении; чтобы терять столько раз свою территорию, свою политическую независимость, законы, почти даже веру, — терять и всякий раз опять соединяться, опять возрождаться в прежней идее, хоть и в другом виде, опять создавать себе и законы и почти веру — нет, такой живучий народ, такой необыкновенно сильный и энергический народ, такой беспримерный в мире народ, <как евреи — М. У.>, не мог существовать без status in statu, который он сохранял всегда и везде, во время самых страшных, тысячелетних рассеяний и гонений своих. Говоря про status in statu, я вовсе не обвинение какое-нибудь хочу возвести. Но в чем, однако, заключается этот status in statu, в чем вековечно-неизменная идея его и в чем суть этой идеи?

Излагать это было бы долго, да и невозможно <…> и по той даже причине, что не настали еще все времена и сроки, несмотря на протекшие сорок веков, и окончательное слово человечества об этом великом племени еще впереди [ДФМ-ПСС. Т. 25. С. 81–82].

Помимо всего прочего, Брафман также выдвигал обвинения в адрес «Общества для распространения просвещения между евреями в России» (ОПЕ[383]) в том, что оно является структурой международного еврейского заговора.

Итак, славянофильский лагерь в отношении евреев стоял на традиционных позициях христианского государственного антисемитизма.

в первой половине 1860-х годов «решение еврейского вопроса» для Аксакова предстает следующим образом: поскольку «еврейство» это конфессиональная принадлежность (в текстах 1860-х Аксаков высмеивает притязания еврейских публицистов определять себя как «национальность», «нацию»), то индивидуальное решение — это обращение, переход в православие и тем самым включение в русскую политическую общность. С другой стороны, при сохранении собственной конфессиональной принадлежности евреи не могут быть включены в «политическое тело» и тем самым должны оставаться в особом правовом статусе. Наибольшую угрозу в это время Аксаков видит в еврее-атеисте, то есть в том, кто выпал из своего сообщества (понимаемого как религиозное) и в то же время не способен войти в другое, в своих основаниях христианское, оказываясь, таким образом, чистым «нигилистом».

Итак, еврей остающийся евреем (то есть в позднейшей терминологии — иудеем), не может быть включен в политическое сообщество, поскольку оно является религиозным, по той же самой причине не может быть в него включен и еврей, переставший быть иудеем, но не принявший христианства, и единственным путем к обретению политических прав является переход в христианство: еврейская «национальность, все свое определение находит только в отрицании христианства — и других элементов национальности, даже почти и физиологических не имеет».

<…>

Собственно, логика аксаковских текстов 1860-х годов предполагает восприятие еврейского сообщества как архаического — но при этом противостоящего не секуляризованному политическому сообществу, а политическому сообществу, выстроенному на религиозных основаниях, которые мыслятся преимущественными перед иудаизмом. Однако уже в этих текстах возникает проблема современности христианства: заостряя вопрос, Аксаков ставит публику перед необходимостью выбирать между приверженностью христианским основаниям и тем, чтобы, допуская политическое равноправие евреев, объявить всю христианскую историю не имеющей смысла, примечательным образом уравнивая христианство и модерность и отождествив христианство с прогрессом, а также перед необходимостью считать признающего иудаизм совместимым с членством в политическом союзе отрицающим наличие в истории смысла:

«Если верование еврея имеет логическое право на бытие в наше время <…>, то не только христианство не имеет смысла, как последующий логический момент общечеловеческого религиозного сознания, но и вся история человечества от времен Христа, со всею новейшею, т. е. христианскою цивилизацией, лишается всякой разумной логической основы (курсив наш. — А. Т.), теряет право на историческое бытие! Еврей, отрицая христианство и предъявляя притязания иудаизма, отрицает вместе с тем логически все до 1864 года успехи человеческой истории и возвращает человечество на ту ступень, в тот момент сознания, в котором оно обреталось до явления Христа на земле. <…> Верующий еврей продолжает в своем сознании распинать Христа и бороться в мыслях, отчаянно и яростно, за отжитое право духовного первенства — бороться с Тем, Который пришел упразднить "закон” — исполнением его».

В 1880-е годы он доводит до предела уже заявленную здесь логику противопоставления христианства и иудаизма как основополагающую, делающую отношения антагонистическими, утверждая наличие лишь «двух миродержавных племен в историческом человечестве — евреев и эллинов».

Здесь уже можно видеть сплетение двух ранее разрозненных сюжетов — традиционного понимания иудаизма («синагоги») как противостояния, отрицания христианства и ранее присутствующего как понимание именно бывшего иудея, отринувшего свою веру и не принявшего иной, как чистого типа нигилиста. Теперь в качестве таковой понимается «семитическая идея», «заквашенная отныне на начале отрицания», и стремление к «миродержавству» как лишенному теперь внутреннего смысла, чистой силе:

«…вселенское миродержавство евреев (которое несомненно уже слагается) выражается <…> в постоянном духовном подтачивании основ существующего христианского мира и во внешнем, материальном над ним преобладании посредством самой греховной, самой безнравственной из сил — силы денег, — иначе в эксплуатации. Ассимилируя себе евреев без искреннего отречения последних от их религиозного отличия, христианское человечество только вгоняет в себя внутрь яд отрицания».

<…> по существу, Аксаков, рассуждая о перспективах «еврейского вопроса» в российской империи сквозь призму германского опыта, фиксирует именно процесс становления нации — и при этом являющийся особым вызовом для других национальных проектов в силу своей «исключительности», под которой он подразумевает внетерриториальность.

<…>

Теперь, кратко изложив некоторые характерные вехи движения «опасного субъекта» в славянофильской публицистике, <рассмотрим, как> тайны и заговоры превращаются в фобии, миф о заговоре приобретает влиятельность не в силу концептуальной убедительности, равно как и утрачивает влиятельность не в связи с прорехами в аргументации: собственно, сам «миф» наличествует в качестве структуры как постоянно себе равный. Он не возникает или исчезает, а актуализируется в определенные моменты — и, соответственно, теряет актуальность.

<…>

Так, «миф об иезуитах» получает широчайшее распространение в русской публицистике в 1860-е годы — в дальнейшем на него будут ссылаться как на «общеизвестное», подразумевать его, использовать образы, с ним связанные. Но при этом уже с начала 1870-х годов образы «поляка» и «иезуита» быстро утрачивают эмоциональную насыщенность — они перестают быть предметом актуального страха, и, соответственно, обсуждение польско-русских, польских имперских сюжетов или имперской политики в отношении римско-католической церкви оказываются, по сравнению с 1860-ми годами, существенно нейтрализованы — допуская прагматический, рациональный режим обсуждения.

<…>

Утрата «польским вопросом» своей остроты в 1870-е и последующие годы приведет к тому, что довольно скоро «поляки» и «иезуиты» утратят центральное положение в отечественной публицистике, а «иезуиты» сделаются достоянием немногих ангажированных историков <…> и бульварных романистов.

В случае с «еврейским вопросом» и мифом о «еврейском заговоре» траектория движения будет едва ли не прямо противоположная. Примечательно, что уже к началу 1890-х годов юдофобство или (на тот момент более респектабельный термин) антисемитизм окажется общей чертой всего националистического лагеря: если в начале 1880-х между позицией катковских «Московских ведомостей» и аксаковской «Руси» по этому вопросу пролегала граница, обусловленная радикально отличными национальными проектами, то уже к началу 1890-х различия по этому вопросу между националистическими и правыми изданиями становятся малозаметными, а сам «национализм» как понятие оказывается тесно связан с правой частью политического спектра.

Биологизация, «язык крови», которые придут в российский антисемитский дискурс позже, уже к началу XX столетия, окажутся в этом контексте способом купирования тревоги — возможностью ограничить круг подозрения, очертить внешнюю границу, в конце концов — поступать с тревожащим феноменом как «телом», чем-то, что имеет границу, может быть зафиксировано во времени и пространстве. С этим отчасти связан, помимо общего созвучия с языком эпохи, успех этой биологизаторской трактовки — поскольку она позволяла выйти из тупика, который обнаруживает в своей националистической оптике Аксаков и следствием которого является фрустрация.

Враг может оказываться сплачивающим или фрустрирующим — при этом не важно, говорим ли мы о враге внешнем или внутреннем: в любом случае он может выступать в роли того, кто позволяет выстраивать границы сообщества, по отношению к кому происходит мобилизация, — или же в качестве неуловимого «другого», которым может предстать любой, или даже ты сам можешь оказаться не ведающей о том марионеткой в его руках. Фигуры «поляка» и «иезуита» оказывались фигурами первого рода. «Поляк» в этой логике пребывал постоянно под подозрением, он тот, на чью лояльность нельзя положиться, кому нельзя доверять; «иезуит» представал как экзистенциальный враг — но при этом исключительно внешний.

«Еврей» в этой логике появляется в 1860-е годы в славянофильской печати как проблематичный «другой» — разумеется, на фоне и сложившихся литературных образов (см., Гл. III), и разнообразного административного видения. Он является «проблемой», но никак не «угрозой» экзистенциального уровня — более того, в этот момент для Аксакова «еврей» отнюдь не гомогенен — еврейская среда не только признается сложно устроенной (это видение будет сохраняться и в дальнейшем), но и не предполагает однородной трактовки — так, например, в это время наиболее проблематичным выступает как раз выходец из еврейской среды, вполне усвоивший модерные культурные практики, — тот, кто выпал/вырвался из своей среды и при этом не вошел в собственно русскую, утратил иудейскую веру и не стал христианином: законченный тип «нигилиста», который, на взгляд Аксакова, невозможен для русского, поскольку тот так или иначе остается в собственном культурном контексте. Проблема, которая здесь актуальна в оптике Аксакова, — это невозможность включения в русское сообщество без принятия православия: логика интеграции остается в данном случае конфессиональной и по мере хода событий все менее реалистичной. Соответственно, напротив, в катковской оптике нациестроительства «еврейский вопрос» является вопросом эффективной ассимиляции — стратегией включения в однородное культурно-политическое пространство, не требующей смены конфессиональной идентичности.

В ситуации 1860-х миф о «еврейском заговоре» отсутствует — как нет его, при всем неприятии еврейства, и у Брафмана, строящего свое строящего свое повествование на различии формальных и неформальных структур, сетей влияния и так далее, обличающего ускользающее от контроля государственной власти функционирование еврейского сообщества. Эти элементы, из которых в дальнейшем будет выстраиваться миф о «еврейском заговоре», сами по себе его не содержат, но это не означает, что в них нет важных составляющих логики «заговора».

<…>

«Миф о заговоре», как отмечает Болтански[384], как раз и возникает в ситуации, с одной стороны, утверждения в качестве нормативного образа однородного и управляемого едиными законами, подобными природным, общества-нации — и соответствующего ему национального государства как его формы — и, с другой стороны, несоответствия этого образа действительности, вызова этому порядку. То, что придает такую силу, эмоционально заряжает миф о «еврейском заговоре», — именно принципиальная неразрешимость, фундаментальное противоречие между утверждаемым образом русского национального сообщества, не важно, на основании каких критериев включения/исключения конструируемого, — и осознанием, что евреи сами уже выступают не как до-национальное сообщество, а как становящаяся модерная нация, при этом совершенно особенного, внетерриториального плана. Тем самым ассимиляторская логика перестает работать — поскольку включение в данное культурное или конфессиональное сообщество не отменяет национальной идентичности и, следовательно, национальная лояльность еврея предстает двойственной.

<…>

На примере мифа о «еврейском заговоре» можно видеть, что это не иррациональное по природе, не некий сбой в работе разума, а аффективная и обретающая собственную, уже иррациональную логику, ведущую к фобии, реакция на обнаруживаемое неразрешимое противоречие, апорию — между логикой выстраивания национального сообщества и наличием в его рамках неустранимого «другого», при этом ускользающего от однозначной фиксации. Переход к логикам «крови и почвы» здесь еще и способ найти объективный критерий, сделать «другого» отчасти видимым, конкретизировать угрозу и тем самым снизить тревожность. Этого как раз не происходит еще у Аксакова, остающегося целиком в рамках «социологического» видения — и при этом не имеющего перед собой никакого варианта решения, поскольку реальность еврейской нации для него уже очевидна. Фобия, которая здесь разрастается, связана именно с отсутствием рационального варианта решения проблемы — апория[385] ведет к тому, что угроза со стороны «еврея», как нерешаемая, начинает разрастаться, «еврейство» становится неустранимым фактором и при этом делающим принципиально невозможным достижение однородного национального сообщества, что ведет от угрозы к моделированию собственной позиции как постоянной обороны, «защиты». Само существование другого — не просто угроза, а постоянная агрессия, чтобы сохранить даже наличный порядок вещей, необходимо постоянно принимать меры защиты. А логика «защиты» дает санкцию на репрессию — поскольку она осмысляется в категориях самообороны и противостояния с намного более сильным противником или, по крайней мере, иным, чем все остальные, — а следовательно, и меры «ответные» здесь оказываются возможны чрезвычайные.

<Таким образом,> логика развития русского антисемитизма, формирующегося в 1880-е годы и тесно связанного с мифом о «еврейском заговоре», как мы старались показать, не является «сбоем», неким отклонением в рамках русских национальных проектов: антисемитизм в данном случае предстает не как необходимый, но в контексте места и времени глубоко закономерный феномен. <…> Интенсивность мифа о «еврейском заговоре» связана, на наш взгляд, в русском контексте именно с обнаруживаемым неразрешимым конфликтом между устремлениями русских националистов и реальностью процессов нациестроительства в восточно- и центральноевропейском еврействе — невозможность отказаться от собственных целей и в то же время понимание неустранимости другого приводит к аффективным инвестициям в миф и в потенциале, как мы знаем, ведет, через массу других событий и обстоятельств, к легитимации для себя «окончательного решения» [ТЕСЛЯ (V)].

Поскольку русские славянофилы в философско-теоретическом плане исповедовали гегельянство, необходимо отметить, что Гегель прочитывался ими особым образом:

Для Гегеля свободой была свобода разума, освобождение от всякой иррациональной «непосредственности»; славянофилы же понимали свободу как иррациональную спонтанность, как свободу от разума. У Гегеля воля — всегда сознательная воля, направленная на определённые цели, в противном случае это инстинкт; у славянофилов воля предшествует познанию, а, значит, не может быть сознательной. Согласно автору «Феноменологии духа», человек только в мышлении чувствует, что он «у себя»; согласно славянофилам, рациональное мышление отчуждает человека, убивает спонтанность, приводит к болезненному раздвоению личности. Тот, кто хочет избежать этого раздвоения, должен руководствоваться традицией.» [ВАЛИЦКИЙ. С. 374].

Эта позиция вполне разделялась и «почвенниками». Что же касается позиционирования в «еврейском вопросе», столь волновавшем славянофила Ивана Аксакова, то ни братья Достоевские, ни Аполлон Григорьев, ни Николай Страхов, ни кто еще иной из числа лиц, сочувствующих почвеннической идее, какой-то особой точки зрения здесь не обозначили. Т. е. по умолчанию «почвенники», как и положено сугубым националистам-охранителям, солидаризировались со славянофилами. По мнению Андрея Тесля (частное сообщение):

Когда речь идет о литературной программе журналов «Время» и «Эпоха», высказывания «почвенников» можно квалифицировать прежде всего как жест отграничения от московских славянофилов, движения, утверждение позиции, более открытой, чем в славянофильской «Русской Беседе» или аксаковской газете «День», но отнюдь не противопоставление «себя» «им». Поэтому здесь имеет смысл говорить именно об авторских позициях и их внутри- и межгрупповых пересечениях. Отношение же к «еврейскому вопросу» из «почвенничества» как доктрины, мне думается, логически вообще не вывести, поскольку она сама по себе неопределенна и в нее можно «упаковать» любой конкретный выбор.

Тем не менее, отметим особо, все вышеозначенные ксенофобские темы: опасность «иезуитства», «поляка», «еврея» «кагала, «еврейского заговора» и др., поднятые славянофилами в лице Ивана Аксакова, были, в разной степени с точки зрения актуальности, озвучены и в политической публицистике Федора Достоевского. При всем том, однако, подход Достоевского к «еврейскому вопросу» отличался от аксаковского большей гибкостью, а в начале 1860-х годов, будучи редактором журналов «Время» и «Эпоха», он даже заявлял на сей счет вполне либеральные взгляды. Например, его

статья «19 нумер “Дня”» (Время, 1862, № 2) четко противопоставляется одной из передовиц И. С. Аксакова, настойчиво возражавшего против уравнения гражданских прав евреев с правами других инородцев[386]. Аксаков недвусмысленно обвинялся здесь в антигуманном отношении к евреям, недостойном истинного христианина и вообще любого образованного человека. Даже в том случае, если эта статья была написана не Достоевским, а кем-нибудь из его сотрудников, она несомненно отражала принципиальную позицию журнала, а значит, и позицию его редактора [ДФМ-ПСС. Т. 20. С. 284].

В 1862 году известный русско-еврейский журналист, петербуржец Пётр Лякуб в сопроводительном письме к своей статье «Г. А. Александрову (25 №“Дня”): По поводу его набега на Талмуд»[387] писал в редакцию журнала «Время»:

«Время» с редким беспристрастием оправдало вопрос о гражданственности евреев с общечеловеческой точки зрения, за что я и все прочие мои товарищи-евреи по университету приносят вам свою нелицемерную благодарность[388].

В дальнейшем же, когда Федор Достоевский, что называется, «сменил вехи», став вполне ретроградом-охранителем, его видение «еврейского вопроса» по большей части базируется на тех же принципах антииудаизма, что исповедовал славянофил Иван Аксаков. И все же, в отличие от И. Аксакова, категорически исключавшего возможность «братской» любви между христианами и евреями, Достоевский в 1877 г. в завершении своей антиталмудистской критики, о коей речь пойдет ниже, все же провозгласил: «Но да здравствует братство!».

Поскольку Иван Аксаков задавал тон в публицистической полемики по «еврейскому вопросу» с 1860-х до середины 1880-х годов, представляется важным остановиться на его взаимоотношениях с Федором Достоевским, который в нашем повествовании выступает как человек, чья личность раскрывается на фоне сложного переплетения исторических сюжетов и фактов его биографии.

Первый период литературной деятельности Достоевского — 1840-е годы, совпадает с расцветом идейного славянофильства, одним из младших апологетов которого являлся Иван Аксаков. Однако Федор Достоевский в то время являлся завсегдатаем «кружка Белинского»[389]. Так, например:

8 октября 1845 г. Достоевский сообщает брату М. М. Достоевскому: «…Я бываю весьма часто у Белинского. Он ко мне донельзя расположен и серьезно видит во мне доказательство перед публикою и оправдание мнений своих <…>, а 16 ноября 1845 г. он пишет брату, что «Белинский любит меня как нельзя более»[390].

Молодого писателя, печатавшегося в либерально-западнических журналах «Современник» и «Отечественные записки, симпатизировавшего идеям фурьеризма и христианского социализма, мало что могло связывать с И. Аксаковым и его окружением. Вполне возможно, в 1840-х гг. они даже не были знакомы.

в 1861–1862 гг.<…> Достоевский вел полемику в журнале «Время» с Аксаковым-редактором славянофильской газеты «День», <…> которая начала выходить в Москве еженедельно с 15 октября 1861 г. <Разбирая> общественно-политические и литературные взгляды газеты, Достоевский констатирует неизменность и догматизм славянофильских воззрений, неумение и нежелание славянофилов считаться с духом времени, замечает, что беспрерывно говорящие о русских народных началах теоретики-славянофилы удивительно не по-русски отстаивают свои идеи, внося в споры с западниками дух вражды, фанатизма, непримиримости: «Те же славянофилы, с той же неутомимою враждой ко всем, что не ихнее, и с тою же неспособностью примирения; с тою же ярою нетерпимостью и мелочною, совершенно нерусскою формальностью». Достоевский подчеркивает, что западничество было не в меньшей степени русским явлением, чем славянофильство, и пишет восторженно о западничестве.

Несмотря на более позднее сближение и даже дружбу Достоевского с Аксаковым, разногласия, проявившиеся еще с начала 1860-х гг., <…> остались до конца дней. Почвенничество Достоевского, как нечто среднее между западничеством и славянофильством, как синтез русской православной идеи и западной культуры, остались непонятным и недоступным Аксакову.

Вероятно, личное знакомство Достоевского и Аксакова состоялось в конце 1863 — начале 1864 г., когда Достоевский из-за болезни жены поселился в Москве. Во всяком случае, в письме из Москвы к своему брату М. М. Достоевскому от 9 февраля 1864 г. Достоевский сообщает, что «у Аксакова за болезнию давно не был». Аксаковские «вечера» происходили еженедельно по пятницам, по случаю выхода очередного номера газеты «День», со дня выхода первого номера по февраль 1864 г. — дата смерти 24 февраля 1864 г. души этих вечеров, сестры Аксакова В. С. Аксаковой.

<…> Аксаков встречался с Достоевским в Москве и в 1870-е гг. Так, в письме к своей жене А. Г. Достоевской от 16 июля 1877 г. Достоевский сообщал о своем намерении встретиться в Москве с Аксаковым. По всей вероятности, эта встреча с Аксаковым состоялась в Москве 18 или 19 июля 1877 г., и она описана в июльско-августовском выпуске «Дневника писателя» 1877 г., где в первой главе воспроизведен «разговор… с одним московским знакомым». Характеризуя собеседника как своего «давнего московского знакомого», с которым он «редко» видится, но «мнение» которого «глубоко» ценит, и замечая, что услышал «кое-что весьма любопытное из текущего, чего и не подозревал», Достоевский далее приводит темы их общей беседы — о значении для человека «святых воспоминаний» детства (в связи с желанием Достоевского посетить Даровое), о возникновении «случайных семейств», об отмене крепостного права, о выходе последней части «Анны Карениной», а высказывания собеседника («Могуча Русь, и не то еще выносила. Да и не таково назначение и цель ее, чтоб зря повернулась она с вековой своей дороги <…> и задерживать, отдалять вопросы вовсе не надо…») и иронический выпад против скептических суждений героя романа Толстого о добровольном движении в помощь братьям-славянам отвечали душевному строю Достоевского в то время.

<…> Активные встречи между Достоевским и Аксаковым происходили в мае — июне 1880 г. в Москве на открытии памятника Пушкину. 8 июня 1880 г., уже после своей знаменитой Пушкинской речи, Достоевский в письме к А. Г. Достоевской отмечал: «Аксаков (Иван) вбежал на эстраду и обявил публике, что речь моя — есть не просто речь, а историческое событие! Туча облегала горизонт, и вот слово Достоевского, как появившееся солнце, все рассеяло, все осветило. С этой поры наступает братство, и не будет недоумений <…>. Аксаков вошел и объявил, что своей речи читать не будет, потому что все сказано и все разрешило великое слово нашего гения — Достоевского». 14 июня 1880 г. Аксаков писал профессору О. Ф. Миллеру по поводу Пушкинской речи Достоевского[391]: «Вот это-то искусство, этот дар выразить истину <…> повернуть все умы в другую сторону, поставить их внезапно на противоположные для них точки зрения <…> и вызвав в них <…> восторженное отрицание того, чему еще четверть часа назад восторженно поклонялись, — вот что <…> привело меня в радость». Однако, получив только что вышедший «Дневник писателя» с Пушкинской речью, Аксаков в письме к Достоевскому от 20 августа 1880 г. не воспринял исходного импульса речи и встревожился из-за того, что в ней писатель не ставит западникам предварительных условий для объединения со славянофилами, вытекающих из его собственного кредо: «Само собою разумеется, сойдись западники и славянофилы в понятии об основе (православно или истинно-христианской) просвещения — между ними всякие споры и недоразумения кончаются и стремление в Европу, т. е. на арену общей, всемирной, общечеловеческой деятельности народного духа — освящается. Вот почему, кстати сказать, тот только славянофил, кто признает умом или сердцем… Христа основной и конечной целью русского народного бытия. А кто не признает, — тот самозванец».

<…>

В 1880 г. по инициативе Аксакова между ним и Достоевским завязалась переписка, где обсуждались «Дневник писателя» за 1880 г. и газета «Русь», которую Аксаков начал издавать с 15 ноября 1880 г. Обсуждение это обнаружило серьезные расхождения как по общественно-политическим, так и по литературно-эстетическим проблемам, расхождения, появившиеся еще в начале 1860-х гг. Так, в 1883 г. в письме к Н. Н. Страхову Аксаков писал, что он «прямо высказал ему <Достоевскому> упрек в том, что проповедуя нравственные высшие начала, он в изображении безнравственных явлений излишне реален и словно смакует их», а в письме к Достоевскому от 20 августа 1880 г. по поводу «Дневника писателя» за 1880 г. Аксаков отмечал: «Упрекнуть Вас можно лишь в том, что слишком уж крупна порция, не по внешнему, а по внутреннему объему. Тут у Вас мимоходом, стороною, брошены истинные перлы <…> годящиеся в темы для целых сочинений <…>. Вы проявляете мало экономической распорядительности мыслей и потому слов; слишком большое обилие первых, причем основная — обставляется и иногда заслоняется множеством побочных; крупная черта подчас теряется в богатстве мелких. Еще перед взором читателя не выяснились линии всего задания, а Вы уже лепите детали. Этот недостаток свойствен художникам-мыслителям, у которых образ или мысль возникает со всеми частностями, во всей жизненности, с случайностями, разнообразными воплощениями, так что им очень мудро охолащивать, так сказать, свою мысль или образ <…>. Вы даете читателю слишком много за раз, и кое-что, по необходимости, остается недосказанным. Иногда у Вас в скобках, между прочим, скачок в такой определенный горизонт, с перспективою такой новой дали, что у иного читателя голова смущается и кружится…»[392]

Несмотря на стремление к обособлению почвенников на русской общественно-политической сцене, в глазах современников Достоевский и Аксаков являлись представителями одного идейного лагеря. Об этом свидетельствует, например, известное «Письмо Ф. М. Достоевскому» Константина Дмитриевича Кавелина (1880), в котором он, критикуя великодержавный национализм Достоевского, отмечает в частности и его неприязненное отношение к еврейству:

Славянофилы сороковых годов, а за ними и вы, осуждая западных христиан, опустили из виду, что они, хотя и недостаточно, неправильно, представляют однако собою деятельную, преобразовательную сторону христианства в мире. По мысли западных европейцев, христианство призвано исправить, улучшить, обновить не только отдельного человека, но и целый быть людей, воспитать не только отшельников, но и людей, живущих в мире, посреди ежедневных дрязг и соблазнов. По европейскому идеалу, христианин не должен удаляться от мира, чтоб соблюсти свою чистоту и святость, а призван жить в мире, бороться со злом и победить его. В католичестве, созданном гением романских народов, вы видите только уродливое устройство церкви по образцу светского государства, с духовным императором во главе, а в протестантизме, концепции христианства по духу германских народов, только одностороннюю безграничную свободу индивидуальной мысли, приводящей в конце концов к атеизму; но, ведь, кроме папы и атеизма, западная Европа произвела и многое другое, под несомненным влиянием христианства. Вы сами себе противоречите, преклоняясь перед европейской наукой, искусством, литературой, в которых веет тот же дух, который породил и католичество и протестантизм. Идя последовательно, вы должны, отвергнув одно, отвергнуть и другое: середины нет — и быть не может.

<…>

Подобно славянофилам сороковых годов, вы считаете наши народные качества признанным, несомненным фактом, и приписываете их тому, что наш народ проникся православною верою и глубоко носит ее в своем сердце.

Прежде всего замечу, что приписывать целому народу нравственные качества, особливо принадлежа к нему по рождению, воспитанию, всею жизнью и всеми симпатиями, — едва ли можно. Какой же народ не считает себя самым лучшим, самым нравственным в мире? С другой стороны, став раз на такую точку зрения, можно, вопреки истине и здравому смыслу, признать целые народы безнравственными, даже преимущественно наклонными в безнравственным поступкам известного рода, как это высказывалось и высказывается.

Вы будите превозносить простоту, кротость, смирение, незлобивость, сердечную доброту русского народа; а другой, не с меньшим основанием, укажет на его наклонность к воровству, обманам, плутовству, пьянству, на дикое и безобразное отношение к женщине; вам приведут множество примеров свирепой жестокости и бесчеловечия. Кто же прав: те ли, которые превозносят нравственные качества русского народа до небес, или те, которые смешивают его с грязью? Каждому не раз случалось останавливаться в раздумье перед этим вопросом. Да он и не разрешим! Рассуждая о нравственности и безнравственности, мы обращаем внимание не на то, как народ относится к предмету своих верований и убеждений, а на то, что составляет их предмет; а это что есть всецело результат школы, которую прошел народ, влияний извне, словом — его истории, развития и культуры. Поэтому, чтоб правильно оценить народ, следует говорить не о его нравственных достоинствах или недостатках, которые могут изменяться, а о характеристических свойствах и особенностях его духовной природы, которые придают ему отличную от всех других физиономию и, несмотря на все превратности судьбы, удерживаются чрез всю его историю.

Есть ли такие характерные черты у русского народа? Несомненно, есть, как у всякого, даже самого ничтожного племени, осужденного историей на поглощение другою национальностью. Но если вы меня спросите, в чем они, по моему мнению, заключаются, то я, к стыду моему и к великому соблазну для многих, не сумею дать вам ясного, точного, категорического ответа. Я не в состоянии уловить в духовной физиономии русского народа ни одной черты, которую мог бы с совершенной уверенностью признать за основную, типическую принадлежность его характера, а не известного его исторического возраста, или обстоятельств и обстановки, в которых он жил и живет.

Что русский народ богато одарен от природы — это едва ли может подлежать какому-либо сомнению и признается даже нашими недоброжелателями и врагами. Но в чем именно состоит эта природная даровитость, — вот что, мне кажется, ускользает от определения. Мне скажут: большая живость, подвижность, юркость и бойкость ума, способность трезво относиться ко всему, ширина размаха? Но это признаки всякого даровитого народа в юности. Разве древние греки не были точно такими же в свое время? Мы, говорят, страшные реалисты. На эту черту многие указывают как на основную в русском национальном характере; но пусть мне укажут народ, более русских способный увлекаться отвлеченными идеями, воздушными замками, иллюзиями и утопиями всякого рода? Какие же мы реалисты! Мы пока просто живые юноши. Указывают также на нашу удивительную находчивость в самых разнообразных обстоятельствах, уменье к ним приладиться, уменье примениться к разным людям и народам. Но можно ли назвать эти свойства основными чертами национального характера? Стоит вспомнить о территории, на которой мы сидим, о народах и племенах, которые нас окружают, о многострадальных судьбах русского народа, чтоб тотчас же понять, откуда у него взялись эти черты. Если б он их в себе не выработал веками, то мы бы теперь с вами и не рассуждали о русском народе: его бы вовсе не существовало. Притом, в юности все выносится и вытерпливается легче, бодрей, веселей, чем в сердовые года и в старости. Вы указываете, и совершенно справедливо, на необыкновенную отзывчивость русского народа, необыкновенную его способность «перевоплощения в гения чужих наций, перевоплощения почти совершенного». И эта несомненная и драгоценнейшая способность русского народа — увы! — не более, как свойство чрезвычайно дарови<…>того и умного, даже не юношеского, а младенческого народа: молодой человек, даже юноша, как только сколько-нибудь сложился и имеет что-нибудь сказать свое и от себя, теряет мало по малу эту способность. Словом, какую выдающуюся черту русского народа ни взять, все доказывают замечательную его даровитость и в то же время большую его юность, — возраст, когда еще нельзя угадать, какая у талантливого юноши выработается духовная физиономия, когда он сложится и возмужает.

Эта-то неопределенность, невыясненность характера нашей духовной природы и заставляет меня с недоверием отнестись к вашей основной мысли, будто бы мы пропитаны христианским духом. Что многие из наших высоких нравственных качеств плод христианства — не подлежит сомнению. Через всю нашу историю тянутся густой вереницей, рассеянные по всему лицу русской земли, христианские подвижники, святые, отрекшиеся от мира, удалившиеся в пустыню и посвятившие себя посту, молитве и религиозному созерцанию; между мирянами еще недавно можно было встретить в семьях, городах и крестьянских избах немало типов поразительной нравственной красоты, своим искренним благочестием, чистотою, простотою и кротостью переносивших мысль во времена апостольские. Всем, кто их знал, они памятны и никогда не забудутся. Но заметьте, что все они — и иноки, и миряне — чуждались мира, сторонились от него и уходили от волнующегося житейского моря в молитву и созерцание. Ежедневная, будничная, практическая жизнь шла своим порядком и едва ли согласовалась с учением Христа, когда благочестивые люди от нее удалялись и не хотели принимать в ней участия. Что-нибудь из двух: или исповедание Христова учения несовместимо с жизнью и деятельностью в миру; в таком случае, как же русский народ мог быть пропитан христианскими началами? — или, напротив, народам нет спасения, если они не проникнутся в своей публичной жизни и частном быту истинами христианства; но в таком случае, значит, наша ежедневная, будничная жизнь не была ими проникнута, если святые люди от нее удалялись в дебри, леса, пустыни, и находили спасение лишь в отчуждении от мира.

<…>

Не могу я признать хранителем христианской правды простой народ, внушающий мне полное участие, сочувствие и сострадание в горькой доле, которую он несет, — потому что, как только человеку из простого народа удается выцарапаться из нужды и нажить деньгу, он тотчас же обращается в кулака, ничуть не лучше «жида», которого вы так не любите. Вглядитесь пристальнее в типы простых русских людей, которые нас так подкупают и действительно прекрасны: ведь это нравственная красота младенчествующего народа! Первою их добродетелью считается, совершенно по-восточному, устраниться от зла и соблазна, по возможности ни во что не мешаться, не участвовать ни в каких общественных делах. «Человек смирный», «простяк» — это человек всеми уважаемый за чистоту нравов, за глубокую честность, правдивость и благочестие, но который именно потому всегда держит себя в стороне и только занимается своим личным делом: в общественных делах или в общественную должность он никуда не годится, потому что всегда молчит и всем во всем уступает. Дельцами бывают поэтому одни люди бойкие, смышленые, оборотливые, почти всегда нравственности сомнительной, или прямо нечестные. Таких людей, как Алеко, вы считаете разорвавшими связь с народом из гордости? Помилуйте! Да это те же восточные люди, которые из «великой печали сердца» от непорядков в общественной и частной жизни, или из любви к европейскому общественному и домашнему строю, бросали все и удалялись, кто заграницу, кто на житье в деревню. Это те же пустынножители и обитатели скитов, те же «смирные люди» наших сел, только с другими идеалами. Будь европеец на их месте, он стал бы осуществлять, по мере возможности, свои идеалы в большом или малом круге действий, который отвела ему судьба, боролся бы сколько хватает сил, с обстановкой, и скоро ли, долго ли, а в конце концов перестроил бы ее на свой лад; мы же, восточные люди, бежим от жизни и ея напастей, предпочитая остаться верными нравственному идеалу во всей его полноте и не имея потребности или не умея водворить его, хотя бы отчасти, в окружающей действительности, исподволь, продолжительным, выдержанным, упорным трудом.

— Стало быть, скажете вы мне, и вы тоже мечтаете о том, чтоб мы стали европейцами? — Я мечтаю, отвечу я вам, только о том, чтоб мы перестали говорить о нравственной, душевной, христианской правде, и начали поступать, действовать, жить по этой правде! Чрез это мы не обратимся в европейцев, но перестанем быть восточными людьми, и будем в самом деле тем, что мы есть по природе, — русскими [КАВЕЛИН (III)].

Сам Достоевский придерживался на счет приписываемого ему современниками славянофильства иного мнения. Уточняя идейный круг своих воззрений он:

подчеркивал в письме к Аксакову от 28 августа 1880 г.: «Это не значит, что я с Вами во всем согласен безусловно…», а в письме от 3 декабря 1880 г. указывал о газете «Русь», что его «впечатления и хороши, и дурны <…>. Власть, закрепощенный народ и горожане и между ними 14 классов. Вот дело Петрово. Освободите народ, и как будто дело Петрово нарушено. Но пояс-то, но зона-то между властью и народом ни за что не отступит и не отдаст свои привилегии править черным народом. Самые лучшие из них скажут: “Мы будем, мы станем лучше, постараемся стать и будем любить народ, но самоуправление дадим ему лишь чиновничье, ибо мы не можем отказаться от нашей прерогативы”. Вот на эту-то стену, об которую все стукнулись лбом, Вы и не указываете. Вы выговариваете лишь абсолютную истину, а как она разрешается? Ни намека. Даже нечто обратное, у Вас “Петр (№ 1 “Руси”) вдвинул нас в Европу и дал нам европейскую цивилизацию”. Ведь Вы его почти хвалите именно за европейскую-то цивилизацию, а ведь она-то, ее-то лжеподобие, и сидит между властью и народом в виде рокового пояса из "лучших людей“ четырнадцати классов. Мне это неясно…»

<…> После смерти Достоевского Аксаков писал в анонимной заметке в «Руси» (1881, 31 янв. № 12): «Достоевский умер! Потеря незаменимая!.. В нашей современной литературе это была чуть ли не единственная положительная сила <…>. Это был мощный талант и замечательный мыслитель»[393].

Примечательно, что тема «ожидения» мира сего никак не означена среди «опасных язв нашей настоящей цивилизации» в этом «программном» по существу письме Достоевского, хотя — отметим это, так сказать, в «культурологическом контексте», все великие немецкие философы от Канта до Шопенгауэра (за исключением разве что Шеллинга), столь влиявшие на мировоззрение Достоевского, всегда

выступали против «избранного народа», используя для своих нападок любые средства [ПОЛЯКОВ Л.].

Гегель в частности является разработчиком

концепции «еврейского сознания», специфического, несчастного и рабского («Уроки по философии религии»). Пресловутая темнота его стиля также скрывала неистовство, с которым он отнимал у евреев их избранничество, чтобы одарить им немцев:

«Чтобы освободиться от этой утраты самого себя, своего мира и проистекающего отсюда бесконечного страдания, для поддержки которого еврейский народ был всегда наготове. Разум, замкнувшийся в самом себе в крайней степени абсолютного отрицания, обнаруживает в обращении к себе самому и для себя самого бесконечную позитивность своей внутренней жизни, принцип единства божественной и человеческой природы, примирения в объективной истине и свободе, проявляющейся в самосознании и субъективности. Это есть принцип германских народов, чья миссия состоит в его осуществлении («Принципы философии права», 1821, § 354)».

<По мнению Гегеля> евреи — это рабы, а их закон — это закон рабов. Они не заслуживают ни малейшей жалости:

«Великая трагедия еврейского народа не похожа на греческую трагедию, она не может возбудить ни страха, ни жалости, поскольку их вызывает судьба прекрасного существа, совершившего фатальную ошибку. Трагедия евреев вызывает лишь отвращение. Судьба еврейского народа — это судьба Макбета…»

Рассуждая в другом месте о «вере в божественное», молодой Гегель прибегает к еще более жестким формулам:

«Разум признает только разум: они <евреи> видели в Иисусе лишь человека, назарянина, сына плотника, чьи братья и родители жили среди них; он не был никем иным, он не мог быть ничем сверх этого, он был лишь таким же, как они, но сами они чувствовали, что были ничем. Попытка Иисуса дать еврейской толпе понимание божественного не могла не провалиться, ибо вера в божественное не может существовать в грязи. Лев не может поместиться в ореховой скорлупе; бесконечный дух не найдет себе места в тайниках еврейской души…» [ПОЛЯКОВ Л.].

В принципе Достоевский в своих антиеврейских пассажах очень во многом вторил Гегелю, которого, заметим, не принято осуждать как «антисемита». Что касается Фихте и Шопенгауэра, то их юдофобия носила еще более злобный и воинственный характер. Однако, рассматривая их философские воззрения, мало кто из историков делает особый акцент на этом факте. Когда-то Василий Розанов тонко подметил:

Ницше почтили потому, что он был немец, и притом — страдающий (болезнь). Но если бы русский и от себя заговорил в духе: «Падающего еще толкни», — его бы назвали мерзавцем и вовсе не стали бы читать[394].

Во многом по этой же причине уже более полутора столетий, вопрос об антисемитизме Достоевского — мыслителя столь же больного, как и несчастный Ницше! — продолжает оставаться предметом жаркой мировоззренческой полемики. В ее основных тезисах и позициях нам еще предстоит разобраться. Чтобы не запутаться в различного рода аргументах типа pro et contra, представляется необходимым весь комплекс еврейской проблематики, связанный с именем Достоевского, подразделить на три части: сферу частной жизни — высказывания писателя на еврейскую тему в переписке и «заметках по случаю», публичную — главным образом журнальные статьи и художественную — изображение евреев в его беллетристике, сферы.

Первым двум подразделам будет уделено внимание в настоящей главе, последнему — в заключительной части нашей книги.

Как отмечалось выше, психофизический портрет Федора Достоевского являет нам тип личности исключительно болезненной всех отношениях. Эпилепсия и прогрессирующая болезнь легких[395] и сопутствующий им

страх преждевременного погребения (мучивший также Гоголя и Э. По). Под воздействием этой фобии Достоевский часто, укладываясь спать, оставлял записки: «Сегодня со мной может случиться летаргический сон, а потому не хоронить меня (столько-то) дней».

<…> Средний промежуток между припадками Достоевский в 1870 г. оценивал в три недели. Несколько иначе оценивает частоту приступов эпилепсии Николай Страхов: «Припадки болезни случались с ним приблизительно раз в месяц — таков был обыкновенный ход, но иногда, хотя и очень редко, были чаще; бывало и по два припадка в неделю». Таким образом, если даже принять версию Страхова, то окажется, что общее количество припадков, подвергавших жестоким испытаниям мозг, душу и физическое здоровье Достоевского, исчисляется несколькими сотнями, а так как каждый припадок выводил его из строя в среднем на трое суток, то получится, что более тысячи дней, около трех лет, его душа и мозг провели во тьме и во сне, наполненном галлюцинациями и мучительными кошмарами.

Из медицинской практики хорошо известно, что последствиями длительного течения падучей болезни являются, в частности, постепенно развивающиеся необратимые изменения личности, образующие в своей совокупности классический эпилептоидный тип патологии характера. Этому типу присущи крайняя раздражительность с приступами тоски, гнева и страха, нетерпеливость и упрямство, обидчивость и склонность к скандалам. Все эти признаки явственно проступают в поведении Достоевского уже в конце шестидесятых годов и к концу семидесятых доминируют в его характере [ЯКОВЛЕВ Л.].

Все эти качества, естественно, сказывались и на повседневном мировосприятии Достоевского: его оценках отдельных людей, бытовых ситуаций и актуальных политических событий. Писатель смолоду являл собой выраженный тип мизантропа. Живший с ним вместе в 40-е годы известный впоследствии литератор Дмитрий Григорович:

Зная хорошо характер <св>оего сожителя, <отмечал> его нелюдимость, болезненную впечатлительность, замкнутость [ГРИГОРОВИЧУ!!],

— а Валериан Панаев, близко наблюдавший жизнь русского литературного сообщества второй половины ХХ в. писал в воспоминаниях, что:

Достоевского до конца его жизни признавали крайне раздражительным и необщительным, и некоторые считали его даже ненормальным [ГРИГОРОВИЧ. XIII].

По мнению Аарона Штейнберга:

Мы знаем о Достоевском больше, чем он знал о себе сам, хотя бы потому, что располагаем таким чисто непроизвольным и им самим недооценённым результатом его стремления к самопознанию и самово-площению, как творения его, канонизированные в истории всемирной литературы

<…> При анализе характера Достоевского часто подчёркивается его «двойственность», то, что, наряду с высоким благородством и исключительной добротой, в нём уживалась мелочность, грубая расчётливость и даже жестокость.

<…> Горделивое честолюбие Достоевского быстро выродилось в легко уязвимое самолюбие, в претенциозное тщеславие, в раздражительную заносчивость [ШТЕЙНБЕРГ А. С. 279, 281, 295].

Ко всему прочему как эпилептику Достоевскому присуща была

аффективная «вязкость» мышления с застреванием на деталях и фиксацией «сверхценных идей» (психологический термин, означающий суждения и мысли, занимающие в сознании больных <…>. Иллюстрацией всему вышесказанному является подборка замечаний и рассуждений писателя из его писем и личных записей, относящихся ко времени его путешествия заграницу [ЯКОВЛЕВ Л.].

Летом 1862 года Достоевский предпринял первую поездку за границу, побывав в Германии, Франции, Англии, Швейцарии, Италии и Австрии. Несмотря на то, что главной целью путешествия было лечение на немецких курортах, в Баден-Бадене он увлёкся разорительной игрой в рулетку, отчего испытывал постоянную нужду в деньгах. Часть второй поездки по Европе летом 1863 года Достоевский провёл с молодой эмансипированной особой Аполлинарией Сусловой («инфернальной женщиной» по словам писателя). Любовь Достоевского к А. П. Сусловой, их сложные отношения и привязанность писателя к рулетке нашли отражение в романе «Игрок». Достоевский посещал казино в Баден-Бадене, Висбадене и Гомбурге в 1862, 1863, 1865, 1867, 1870 и 1871 годах. Последний раз писатель играл в рулетку в Висбадене 16 апреля 1871 года, когда после проигрыша навсегда поборол в себе страсть к игре, — см. [ЛеЖиТД].

Свои впечатления от первой поездки по странам Европы, размышления об идеалах Великой французской революции — «Свободе, равенстве и братстве», Достоевский описал в цикле из восьми философских очерков-эссе «Зимние заметки о летних впечатлениях» («Время», 1863) — см. [ДФМ-ПСС. Т. 5. С. 46–98]. «В своих парижских и лондонских впечатлениях, — Достоевский, по его утверждению, — нашел вдохновение и силу», чтобы «объявить себя врагом буржуазного прогресса», а вместе с ним и всей современной ему западноевропейской цивилизации. В целом же описание европейских нравов, обычаев и людей хотя и выдержанно у него в саркастической тональности, не отличается ни злобой, ни желчностью. Бросается также в глаза — в сравнении с последующими его «записками русского путешественника», полное отсутствие каких-либо упоминаний о евреях (sic!), чья вездесущность столь раздражала Достоевского в последующие годы. Впрочем, существует мнение, что:

Первая поездка Достоевского за границу в 1862 году стала поворотным моментом в его интеллектуальном и художественном развитии, а также в его отношении к евреям. Он совершил поездку через год после освобождения русских крепостных, события, которое Достоевский и почти вся российская интеллигенция приветствовали. Многие русские понимали, что среди них было немало тех, кто смотрел на эту перспективу весьма скептически. Увидев Европу (о которой, как он пишет, «я мечтал… напрасно почти сорок лет»), Достоевский также убедился в том, что ему следует держаться консервативного направления, что Россия должна любой ценой сопротивляться и не идти по пути Запада с его самодовольной буржуазией, равнодушием к ближним и их страданиям. Опираясь на огромные духовные ресурсы России — по большей части нетронутые декадентским материализмом, который, по его мнению, поразил Европу, — Россия, по мысли Достоевского, способна будет со временем избавить мир от деспотии западного либерализма [ZIPPERSTEIN].

Следующие путешествия Достоевского в Западную Европу относятся уже к 1867–1871 годам, когда он уже был женат Анне Григорьевне Сниткиной, с которой и отправился в 1867 г. в очередной вояж. Причиной отъезда стали непомерные долги и резкое ухудшение здоровья, о чем писатель сообщал А. Майкову в письме от 16 (28) августа 1867 г.:

Вы знаете, как я выехал и с какими причинами. Главных причин две: 1) спасать не только здоровье, но даже жизнь. Припадки стали уж повторяться каждую неделю, а чувствовать и сознавать ясно это нервное и мозговое расстройство было невыносимо. Рассудок действительно расстроивался, — это истина. Я это чувствовал; а расстройство нервов доводило иногда меня до бешеных минут. 2-я причина — мои обстоятельства: кредиторы ждать больше не могли, и в то время, как я выезжал, уж было подано ко взысканию <…> — немного меня не захватили. Оно, положим, — (и говорю не для красы и не для словца) — долговое отделение с одной стороны было бы мне даже очень полезно: действительность, материал, второй «Мертвый дом», одним словом, материалу было бы по крайней мере на 4 или на 5 тысяч рублей, но ведь я только что женился и, кроме того, выдержал ли бы я душное лето в доме Тарасова?[396] Это составляло неразрешимый вопрос. Если же бы мне писать в доме Тарасова, при припадках усиленных, было нельзя, то чем бы я расплатился с долгами? А обуза наросла страшная. Я поехал, но уезжал я тогда с смертью в душе: в заграницу я не верил, то есть я верил, что нравственное влияние заграницы будет очень дурное: один, без материалу, с юным созданием, которое с наивною радостию стремилось разделить со мною странническую жизнь; но ведь я видел, что в этой наивной радости много неопытного и первой горячки, и это меня смущало и мучило очень. Я боялся, что Анна Григорьевна соскучится вдвоем со мною. <…> На себя же я не надеялся: характер мой больной, и я предвидел, что она со мной измучается. (NB. Правда, Анна Григорьевна оказалась сильнее и глубже, чем я ее знал и рассчитывал, и во многих случаях была просто ангелом-хранителем моим; <…> Наконец, наши малые средства смущали меня: поехали мы со средствами весьма невеликими и задолжав вперед ТРИ (!) тысячи Каткову.

<…> Бросив поскорее скучный Берлин (где я стоял один день, где скучные немцы успели-таки расстроить мои нервы до злости и где я был в русской бане), мы проехали в Дрезден, наняли квартиру и на время основались. Впечатление оказалось очень странное; тотчас же мне представился вопрос: для чего я в Дрездене, именно в Дрездене, а не где-нибудь в другом месте, и для чего именно стоило бросать всё в одном месте и приезжать в другое? Ответ-то был ясный (здоровье, от долгов и проч.), но скверно было и то, что я слишком ясно почувствовал, что теперь где бы ни жить, — оказывается всё равно, в Дрездене или где-нибудь, везде на чужой стороне, везде ломоть отрезанный. Я было тотчас же хотел за работу и почувствовал, что положительно не работается, положительно не то впечатление. Что же я делал? Прозябал. Читал, кой-что писал, мучился от тоски, потом от жары. Дни проходили однообразно. Мы с Аней регулярно после обеда гуляли в Большом саду, слушали дешевую музыку,8 потом читали, потом ложились спать. В характере Анны Григорьевны оказалось решительное антикварство (и это очень для меня мило и забавно). Для нее, например, целое занятие пойти осматривать какую-нибудь глупую ратушу, записывать, описывать ее (что она делает своими стенографическими знаками и исписала 7 книжек), но пуще всего заняла ее и поразила галерея, и я этому очень был рад: потому что в душе ее возродилось слишком много впечатлений, чтоб соскучиться. Ходила она в галерею каждый день.

<…>

Наконец в Дрездене тоска измучила и меня и Анну Григорьевну. <…> Жена почувствовала себя беременной (эго, пожалуйста, между нами. Девять месяцев выйдут к февралю: стало быть, возвращаться тем более нельзя).

<…> О, как подлы при этом немцы, какие все до единого ростовщики, мерзавцы и надувалы! Хозяйка квартиры, понимая, что нам покамест до получения денег некуда ехать, набавила цену!

<…>.какие здесь <в Германии> плуты и мошенники встречаются. Право, черный народ здесь гораздо хуже и бесчестнее нашего, а что глупее, то в этом сомнения нет.

<…> Если зимовать, то зимовать где-нибудь на юге. Да к тому же хотелось хоть что-нибудь показать Анне Григорьевне, развлечь ее, поездить с ней. Решили зимовать где-нибудь в Швейцарии или в Италии. А денег нет. Взятые нами уже очень поистратились. Написал к Каткову, описал свое положение и попросил еще 500 руб. вперед. Как Вы думаете: ведь прислали! Что за превосходный это человек! Это с сердцем человек! Мы отправились в Швейцарию [ДФМ-ПСС. Т. 28. Кн. 2. С. 204–207].

Особенностью путевых заметок Достоевского 1867–1871 годов является их истерический тон и осудительная направленность, касающаяся буквально всего, с чем бы ни сталкивался писатель, путешествуя по Западной Европе: люди — омерзительны, обычая — гнусные, пейзажи — скучные. Достоевского ничего уже на Западе не интересует, он заведомо знает, что для него «нравственное влияние заграницы будет очень дурное», что там ему нечему ни учиться, ни дивиться. Очередной парадокс? — без сомнения! Да и как иначе можно характеризовать такого рода эмоции русского человека, направляющего за границу подлечиться — потому лишь, подчеркнем, что на его родине с медициной, особенно с легочными и психическими болезнями, дела обстоят из рук вон плохо: ни курортов, ни санаториев, ни специалистов[397].

Итак, в Германии Достоевского в поездках теперь все раздражало, в первую очередь — сами немцы. Впрочем, последующие замечания Достоевского, его характеристики ситуаций, людей и ландшафтов других европейских стран, все также полны желчного ворчания и высокомерной неприязни:

Женева на Женевском озере. Озеро удивительно, берега живописны, но сама Женева — верх скуки. Это древний протестантский город, а впрочем, пьяниц бездна.

Женева скучна, мрачна, протестантский глупый город со скверным климатом…»

С. А. Ивановой. 01(13).01. и 29.09(11.10).1867. Женева.

Это ужас, а не город!.. И как здесь <в Женеве> грустно, как здесь мрачно. И какие здесь самодовольные хвастунишки! Ведь это черта особенной глупости быть так всем довольным. Все здесь гадко, гнило, все здесь дорого. Все здесь пьяно! Стольких буянов и крикливых пьяниц даже в Лондоне нет.

Буржуазная жизнь в этой подлой республике <Швейцарии> развита до nec-plus-ultra <лат. «донельзя»>. В управлении и во всей Швейцарии — партии и грызня беспрерывная, пауперизм, страшная посредственность во всем; работник здешний не стоит мизинца нашего: смешно смотреть и слушать. Нравы дикие; о если б Вы знали, что они считают хорошим и что дурным. Низость развития: какое пьянство, какое воровство, какое мелкое мошенничество, вошедшее в закон в торговле. Есть, впрочем, несколько и хороших черт, ставящих их все-таки безмерно выше немца».

В Германии меня всего более поразила глупость народа: они безмерно глупы, они неизмеримо глупы. У нас даже Ник. Ник. Страхов, человек ума высокого, — и тот не хочет понять правды: «Немцы, говорит, порох выдумали». Да их жизнь так устроилась! А мы в это время великую нацию составляли. Азию навеки остановили, перенесли бесконечность страданий, сумели перенести, не потеряли русской мысли, которая мир обновит, а укрепили ее, наконец, немцев перенесли, и все-таки наш народ безмерно выше, благороднее, честнее, наивнее, способнее и полон другой, высочайшей христианской мысли, которую и не понимает Европа с ее дохлым католицизмом и глупо противуречащим себе самому лютеранством.

Здесь <в Женеве> я только полячишек дрянных встречаю по кофейным, громадными толпами, — но в сношения не вхожу ни в какие

А. Н. Майкову. 9(21).10. и 31.12.1867(12.01.1868). Женева.

Для «всечеловека», утверждающего за русскими, как не для кого более из европейских народов, способность адекватно, как свое собственное, воспринимать все чужеродное, весьма странно звучат следующие высказывания:

Через три месяца — два года как мы за границей. По-моему, это хуже, чем ссылка в Сибирь. Я говорю серьезно и без преувеличения. Я не понимаю русских за границей».

Мне непременно надобно воротиться в Россию; здесь же я потеряю даже возможность писать, не имея под руками всегдашнего и необходимого материала для письма, — то есть русской действительности (дающей мысли) и русских людей.

Я не боюсь онемечиться, потому что ненавижу всех немцев.

С. А. Ивановой. 25.01 (06.02) и 8(20).03.1869. Флоренция.

Надоела мне эта Флоренция, а теперь, от тесноты и от жару, даже и за работу сесть нельзя. Вообще тоска страшная, а пуще — от Европы; на все здесь смотрю, как зверь.

Но если б Вы знали, какое кровное отвращение, до ненависти, возбудила во мне к себе Европа в эти четыре года. Господи, какие у нас предрассудки насчет Европы!»

А. Н. Майкову. 15(27).05.1869. Флоренция и 30.12.1870 (11.01.1871). Дрезден.

В заключение об Эмсе — здесь давка, публика со всего мира, костюмы и блеск, и все-таки одна треть №№ не заняты. Магазины подлейшие. Хотел было купить шляпу, нашел только один магазинишко, где товар вроде как у нас на толкучем. И все это выставлено с гордостью, цены непомерные, а купцы рыло воротят

Всё здесь мизерно и жалко, магазины прескверные. Одно местоположение лишь прелестно, но всего лишь на одну минуту, потому что Эмс есть — тесное ущелье между двумя цепями гор, и весь он узнается за одну минуту.

Комнаты оказались ужасно низенькие и душные, а весь этаж полон самыми мелкими жильцами из немцев, хохочущими, топочущими, поющими и кричащими без всякой деликатности, как настоящие грубые немцы».

К Эмсу я чувствую отвращение, ненависть, злобу.

Сосед мой — русский жид, и к нему ходит множество здешних жидов, и всё гешефт и целый кагал, — такого уж послал Бог соседа.

Моя комната рядом с той комнатой (точно такой же, как моя), в которой я прожил третьего года. Но переехав, я тотчас наткнулся на неприятность: эту комнату рядом (мою третьегодняшнюю) и отделенную от теперешней моей лишь запертою дверью заняли две только что приехавшие дамы, мать и дочь, кажется из Греции, говорят по-гречески и по-французски, но можешь себе представить — они говорят без умолку, особенно мать, но не то что говорят, а кричат буквально, и главное без умолку, ни одной секунды перерыва. В жизнь мою я не встречал такой неутомимой болтливости, и, однако, мне надо будет работать, читать, писать, — как это делать при такой беспрерывной болтовне? и потому очень бы желал перебраться в верхний этаж, который дешевле и без балкона, и хуже, но в котором тихо.

Вещи здесь страшно дороги, ничего нельзя купить, всё жиды. Купил бумаги (писчей) и перьев гадчайшпх, заплатил чертову кучу, точно мы где-нибудь на необитаемом острове. Здесь всё жиды! Даже в наехавшей публике чуть не одна треть разбогатевших жидов со всех концов мира. Из русских хоть есть имен тридцать (по курлисту), но всё имена неизвестные: какой-то Семенов из Петербурга, какой-то князь Мещерский (но не наш). Кажется, здесь Чичерин. Есть несколько княгинь и графинь с семействами (Долгорукая, Оболенская, Радзивил) — но всё это незнакомые. Затем все остальные русские имена в большинстве из богатых русских жидов. Рядом с моим №в «d'Alger», дверь об дверь, живут два богатых жида, мать и ее сын, 25-летний жиденок, — и отравляют мне жизнь: с утра до ночи говорят друг с другом, громко, долго, беспрерывно, ни читать, ни писать не дают. Ведь, уж кажется, она его 25 лет как родила, могла бы с ним наговориться в этот срок, так вот нет же, говорят день и ночь, и не как люди, а по целым страницам (по-немецки или по-жидовски), точно книгу читают: и всё это с сквернейшей жидовской интонацией, так что при моем раздражительном состоянии это меня всего измучило. Главное, не церемонятся, говорят почти кричат, точно они одни в отеле.

Стал третьего дня, в субботу пополудни, гаргаризировать горло. Это комната, в которой устроено 50 мест для гаргаризующих, поставил в уголок зонтик и вышел, забыв его. Через % часа спохватился, иду и не нахожу: унесли. В этот день шел дождь ночью и всё утро, завтра, думаю, воскресение, завтра заперты лавки, если и завтра дождь, то что со мной будет. Пошел и купил, и кажется подлейший, конечно шелковый, за 14 марок (по-нашему до 6 руб.). Продав, купец (подлец жид) говорит мне: а вы спрашивали про ваш зонтик в полиции? — Да где же в Курзале полиция? — А там есть отделение. А я и не знал. Пошел, спросил, и мне тотчас же возвращают потерянный зонтик, давно уже прибрали. Какова досада! Я предлагал 2 марки мерзавцу купцу, чтобы взял назад зонтик и возвратил назад 12 марок, не согласился. Решительно несчастье, только деньги выходят. 3-е приключение с жидами моими соседями в «Hotel d'Alger». Четверо суток как я сидел и терпел их разговоры за дверью (мать и сын), разговаривают страницами, целые томы разговора, беспрерывно, без малейшего промежутка, а главное — не то что кричат, а визжат, как в кагале, как в молельной, не обращая ни малейшего внимания, что они не одни в доме. Хоть они и русские (богатые) жиды, но откуда-то из западного края, из Ковно. Так как уже было 10 часов и пора было спать, я и крикнул, ложась в постель: «Ах, эти проклятые жиды, когда же дадут спать!» На другой день входит ко мне хозяйка, М-те Bach и говорит, что ее жиды призывали и объявили ей, что много обижены, что я назвал их жидами, и что съедут с квартиры. Я ответил хозяйке, что и сам хотел съехать, потому что замучили меня ее жиды: ни прочесть, ни написать, ни размыслить ни о чем нельзя. Хозяйка испугалась моей угрозы и сказала, что лучше она жидов выгонит, но предложила мне переехать наверх, там через неделю очистится у ней прекрасная квартира. Я согласился, жиды же хоть и не перестали говорить и продолжают говорить громко, но зато перестали кричать, и мне пока сносно.

Мне, Аня, здесь невыносимо тяжело и гадко, почти не легче и не гаже каторги, которую я испытал. Без преувеличения говорю. Один, ни лица знакомого, напротив, всё такие гадкие жидовские рожи. Хоть и редко, но слышен иногда и русский говор, но кто эти русские — никто не знает, всё из окраин России.

Жиды меньше меня беспокоят, но, кажется, я наверно переселюсь наверх, в другую квартиру.

А. Г. Достоевской. 12(24).06., 1(13).07., 14(26).07.1874., 21.06(03.07). 1875., 09(21).07. 1876., 28.07(09.08). и 30.07(11.08). и 4(16).08.1979. Эмс.

Я здесь страшно скучаю, толпа многоязычная, наполовину почти из богатых жидов со всего земного шара. Да и из России кроме 2–3-х незнакомых княгинь, — всё тоже жидовские имена по курортному листу. Вчера в «Московских», кажется, «ведомостях», 19 июля или 20, прочел изложение одной только явившейся немецкой брошюры: «Где же тут жид?»[398] Она интересно совпадает с моею мыслью, чуть только я выехал в Германию, что немец решительно ожидовится и теряет старый национальный дух свой.

В. Ф. Пуцыковичу. 28.07(09.08).1879. Эмс.

Нынешний же приезд самый ужасный: многочисленная толпа всякого сброду со всей Европы (русских мало и всё какие-то неизвестные из окраин России) на самом тесном пространстве (ущелье), не с кем ни одного слова сказать, и главное — всё чужое, всё совсем чужое, — это невыносимо. И так вплоть до нашего сентября, то есть целых 5 недель. И заметьте: буквально наполовину жиды. Еще в Берлине я заметил проездом Пуцыковичу, что по моему взгляду Германия, Берлин по крайней мере, страшно жидовится. И вот здесь в «Моск<овских> ведомостях» прочел выдержку из одной только что появившейся в Германии брошюры: «Где же тут жид?». Это ответ одного жида же одному немцу, осмелившемуся написать, что Германия жидовится ужасно во всех отношениях. Нет жида, отвечает брошюра, и везде немец, но если нет жида, то везде влияние еврея. Ибо, дескать, еврейский дух и национальность выше германской, и действительно, привили к Германии «дух спекулятивного реализма» и проч., и проч. Таким образом, мой взгляд оказался верным: немцы и жиды сами об этом свидетельствуют. Но помимо спекулятивного реализма, который и к нам рвется, Вы не поверите, как здесь всё бесчестно, то есть в торговле по крайней мере, и проч. Теперешний немецкий купец не то что обманывает иностранца (это еще бы простительно), но его обворовывает буквально. Когда я здесь на это жаловался, то мне отвечали смеясь, что и с своими так же поступают. Ну, Бог с ними.

К. П. Победоносцеву. 9(21).08.1979. Эмс.

В этих письмах, не имеющих по своему мизантропической, всеотвергающей тональности аналогов в богатом эпистолярии русских путешественников, иногда встречаются, конечно, и проблески добродушного умиления по отношению к немцам и даже евреям.

Все-таки хозяева эти <немцы> довольно деликатные люди, как я вижу больше и больше. Под окнами стучат меньше, а дети хозяев 4-х и 3-х лет, девочка и мальчик, полюбили меня и приносят мне цветов.

Товарищи — всё немцы <в поезде, идущем в Берлин>, народ превежливый и преласковый, всё купцы, всё об деньгах и о процентах, и не понимаю только, чем я им показался, но все просто ухаживали за мной и относились ко мне почти с почтением. Они-то и дали мне поспать, выдвинув для меня подушки вагона и проч. <…> Но и в русских, и в немецких вагонах — всё только об гешефтах и процентах, да об цене на предметы, на товары, об веселой матерьяльной жизни с камелиями и с офицерами — и только. Ни образования, ни высших каких-нибудь интересов — ничего! Я решительно не понимаю, кто теперь может что-нибудь читать и почему «Дневник писателя» еще имеет несколько тысяч покупщиков? Но все-таки эти немцы народ деликатный и ласковый, если не выведут из терпения, конечно, когда нельзя не обругать их.

Когда пересели на немецкую дорогу, рекомендовался мне один жидок, доктор из Петербурга, лет 50 (<…> служил а Максимилиановской лечебнице, едет в Висбаден от ревматизма) — очень меня развлекал дорогою и служил мне переводчиком с немцами[399]. Но особенно заботился об нас один колоссального росту пожилой немец, укладывал меня спать и оберегал от мошенничества кельнеров на станциях. А мошенники невообразимые и на станциях, и в Берлине <…>. Кормили в Германии на станциях нестерпимо гадко, цены же возросли против нашего времени 8 лет назад втрое.

А. Г. Достоевской. 10(22).06.1875. Эмс; 7(19).07.1876. Берлин; 22.07(03.08).1879. Берлин.

Один из критиков Достоевского, как русского «всечеловека», отмечает, что писателю, который декларировал, что Европу он, мол-де, «всегда считал своим вторым отечеством»[400],

в его зарубежных странствиях попадалось крайне мало приятных людей. Человечество, которое он так любил, представало перед ним в виде повально малограмотных французов, глупых и подлых немцев, бродящих толпами дрянных полячишек, вечно пьяных и нечистоплотных швейцарцев, английских рож, шумных гречанок, отбросов российского общества (ибо зачем ехать за границу порядочному русскому человеку). Итальянцам повезло — Достоевский их просто не заметил. Повезло и представителями других европейских наций — они ему просто не встретились и потому не удостоились его «благосклонного» внимания. Однако запах всеевропейского гниения в его эпистолах весьма ощутим. Есть, конечно, в европейском болоте памятники культуры и прекрасные ландшафты, но упоминаются они в письмах Достоевского вскользь и на уровне «сенсаций и замечаний госпожи Курдюковой за границею», «дан л'этранже» типа: «Женева на Женевском озере. Озеро удивительно, берега живописны.» Что же касается до Вевея, то Вы, может быть и знаете — это одна из первых панорам в Европе. В самом роскошном балете такой декорации нету, как этот берег Женевского озера. Горы, вода, блеск — волшебство. Рядом Монтрё и Шильон». И все, а в конце абзаца сравнения Веве с Зарайском: «Но Зарайск, разумеется и богаче, и лучше». Для примера соответствующие впечатления госпожи Курдюковой:

Не видала ничего

Я подобного доныне

Той торжественной картине,

Что нас здесь со всех сторон

Окружает: небосклон

Так лазурен, всё так живо,

Так пестро и так красиво,

И так весело: вода

Точно зеркало

…………………………………

Пресуровый, но хорош

Озера ле коте гош[401],

Хоть не столько величавый,

Но красив и берег правый.

При начале, в голове Озера —

Шильон, Веве…[МЯТЛЕВ. С. 340].

Г-жа Курдюкова — главный персонаж знаменитой макаронической (французско-русскоязычной) поэмы Ивана Мятлева «Сенсации и замечания г-жи Курдюковой за границей, дан л’Этранже» (1840–1844). Она снискала славу одного из самых смешных произведений в русской литературе.

Роскошь и совершенство, с каким была напечатана эта книга, были совсем необычны для тогдашнего читателя. Белинский относил издание к примечательнейшим явлениям типографского мира и писал, что «оно заслуживает величайшего внимания и самых лестных похвал по своим политипажным картинкам и виньеткам, изобретенным и выполненным превосходно». <…> Книга имела огромный, сенсационный успех. «Сенсации» покупали, читали, выучивали наизусть по целым главам, декламировали в гостиных[402]

Полагают, что прототипом г-жи Курдюковой явилась 45-летняя вдова нижегородского губернатора Мавра Егоровна Быховец (урожд. Крюкова; 1793–1853), которая оставила, по результатам своего европейского турне по Германии, Швейцарии и Италии, «Путевые записки от Москвы до Неаполя»[403]. Как и у Достоевского, побывавшего в тех же краях, в них можно встретить нелестные замечания в адрес и европейцев, и своих соотечественников-вояжеров. Например:

Уже запрягали, когда хозяин подступил с требованием заплатить за пятно на старом диване! — о немцы, немцы! Деньги — их идол».

…русских называют варварами, но кто виноват как не сами русские? Здесь гусарский офицер Луж. ский жестоко наказывал своего крепостного человека, вопли были слышны не только живущим в одном доме, но и всюду. Хорошо бы довести это до Государя, чтобы он укротил Л.

Но в целом — что характерно для записок всех русских путешественников (sic!) — заметки вояжерки Мавры Быховец полны приятных впечатлений:

На водах между множеством посетителей довольно и русских — почти со всеми познакомилась. На чужбине знакомятся скоро, радушно…под звуки музыки пили шампанское за здоровье доброй императрицы. Танцевали, шутили. Вечером освятили квартиры[404].

Что же касается до сугубого «патриотизма» Федора Достоевского, проявляющимся в декларативном неприятии им всего европейского, то у мятлевской г-жи Курдюковой на сей счет имеются такие строки:

Патриот иной у нас

Закричит: «Дю квас, дю квас,

Дю рассольчик огуречный!»

Пьёт и морщится, сердечный.

Надобно любить родное,

Дескать, даже и такое,

Что не стоит ни гроша!

Же не ди па[405] ла каша

Манная, авек де пенки,

Ла морошка, лез-опенки,

Поросёнок су лё хрен,

Лё кисель э лё студень

Очень вкусны; но не в этом

Лё патриотизм, заметим… [МЯТЛЕВ].

Справедливости ради следует отметить, что болезненно раздражительный Достоевский относился к своим русским попутчикам столь же неприязненно, как и к чужакам. В «Дневнике писателя» за июль — август 1876 г., в главе I «Выезд за границу. Нечто о русских в вагонах» он обрушивается с укорами на русских путешественников:

Переезд из Петербурга до Берлина — длинный, почти в двое суток, а потому взял с собой, на всякий случай, две брошюры и несколько газет. Именно «на всякий случай», потому что всегда боюсь оставаться в толпе незнакомых русских интеллигентного нашего класса, и — это везде, в вагоне ли, на пароходе ли, или в каком бы то ни было собрании. Я признаюсь в этом как в слабости и прежде всего отношу ее к моей собственной мнительности. За границей, в толпе иностранцев, мне всегда бывает легче: тут каждый идет совершенно прямо, если куда наметил, а наш идет и оглядывается: «что, дескать, про меня скажут». Впрочем, на вид тверд и незыблем, а на самом деле ничего нет более шатающегося и в себе неуверенного. Незнакомый русский если начинает с вами разговор, то всегда чрезвычайно конфиденциально и дружественно, но вы с первой буквы видите глубокую недоверчивость и даже затаившееся мнительное раздражение, которое, чуть-чуть не так, и мигом выскочит из него или колкостью, или даже просто грубостью, несмотря на всё его «воспитание», и, главное, ни с того ни с сего. <…> Особенно тяжело встречаться с незнакомыми русскими за границей, где-нибудь глаз на глаз, так что нельзя уже убежать, в случае какой беды, именно, например, если вас запрут вместе в вагоне. А меж тем, казалось бы, «так приятно встретиться на чужбине с соотечественником». Да и разговор-то всегда почти начинается с этой самой фразы; узнав, что вы русский, соотечественник непременно начнет: «Вы русский? как приятно встретиться на чужбине с соотечественником: вот я здесь тоже»… и тут сейчас же начинаются какие-нибудь откровенности, именно в самом дружественном и, так сказать, в братском тоне, приличном двум соотечественникам, обнявшимся на чужбине. Но не верьте топу: соотечественник хоть и улыбается, но уже смотрит па вас подозрительно, вы это видите из глаз его, из его сюсюкания и из нежной скандировки слов; он вас меряет, он уже непременно боится вас, он уже хочет лгать; года и не может он не смотреть на вас подозрительно и не лгать, именно потому, что вы тоже русский и он вас поневоле меряет с собой, а может быть, и потому, что вы действительно это заслужили. <…> Одним словом, неискренность и враждебность растут с обеих сторон и — разговор вдруг обрывается и умолкает. Соотечественник от вас вдруг отвертывается. Он готов проговорить всё время с каким-нибудь немецким булочником, сидящим напротив, но только не с вами, и именно чтоб вы это заметили. Начав с такой дружбы, он прерывает с вами все сношения и отношения и грубо не замечает вас вовсе. Наступит ночь, и если есть место, он растянется на подушках, чуть-чуть не доставая вас ногами, даже, может быть, нарочно доставая вас ногами, а кончится путь, то выходит из вагона, не кивнув даже вам головою. «Да чем же он так обиделся?», — думаете вы с горестию и с великим недоумением [ДФМ-ПСС. Т. 23. С. 55–56].

Кстати, по отношению к немцам тон высказываний Достоевского в этом году куда более примирительный и даже уважительный. Помимо недостатков он теперь находит у них и много положительных качеств — у чиновников, обслуги, торговцев, которые выгодно отличают их от русских в тех же профессиях. Но и при всем том — престранный народ эти немцы!

Лет десять назад я приехал в Дрезден — и на другой же день, выйдя из отеля, прямо отправился в картинную галерею. Дорогу я не спросил: Дрезденская картинная галерея такая замечательная вещь в целом мире, что уж наверно каждый встречный дрезденец, образованного класса, укажет дорогу, подумал я. И вот, пройдя улицу, я останавливаю одного немца, весьма серьезной и образованной наружности. — Позвольте узнать, где здесь картинная галерея? — Картинная галерея? — остановился, соображая, немец. — Да. — Ко-ро-левская картинная галерея? (Он особенно ударил на слово: королевская.) — Да. — Я не знаю, где эта галерея. — Но… здесь разве есть еще какая-нибудь другая галерея? — О, нет, нету никакой [ДФМ-ПСС. Т. 23. С. 77].

В эпистолярии Ф. М. Достоевского помимо «писем русского путешественника», имеются еще несколько посланий, в которых он входит в подробные рассуждения на еврейскую тему. В первую очередь речь идет о письмах близким знакомым — Виктору Феофиловичу Пуциковичу[406] от 29 августа 1878 г., Юлии Федоровне Абаза[407] от 15.06.1880 г., а также некоему Грищенко от 28 февраля 1878 г.

В письме Пуциковичу, в то время уже состоявшему редактором «Гражданина», говоря об убийстве Мезенцева[408], и о том, «что убийц Мезенцова так и не разыскали и что наверно это нигилятина», Достоевский далее пишет:

Ваш анекдот о том, как Вы послали Мезенцову анонимное письмо одесских социалистов, грозивших Вам смертию за то, что Вы против социализма пишете, — верх оригинальности. Вам ничего ровно не ответили, и письмо Ваше кануло в вечность — так, так! Кстати, убедятся ли они наконец, сколько в этой нигилятине орудует (по моему наблюдению) жидков, а может, и поляков. Сколько разных жидков было еще на Казанской площади, затем жидки по одесской истории. Одесса, город жидов, оказывается центром нашего воюющего социализма. В Европе то же явление: жиды страшно участвуют в социализме, а уже о Лассалях, Карлах Марксах и не говорю. И попятно: жиду весь выигрыш от всякого радикального потрясения и переворота в государстве, потому что сам-то он status in statu, составляет свою общину, которая никогда ие потрясется, а лишь выиграет от всякого ослабления всего того, что не жиды [ДФМ-ПСС. Т. 30. Кн. 1. С. 43].

Примечательным в этом тексте является тот факт, что в представлении Достоевского перешедший еще в 13-летнем возрасте в протестантизм Карл Маркс, тем не менее, все равно оставался «жидом». Это опять-таки свидетельствует о вполне «расовом» т. е. не «по вере», а «по крови» (как и у фон Трейчке и др. выразителей идеологии «крови и почвы» — см. Гл. V), отношении писателя к еврейству в целом.

Тезис о «status in statu» (лат.), т. е. «государстве в государстве», которое якобы образовывало еврейство, обитая в среде другого народа, является своего рода «идеей фикс» Достоевского, которую, как будет показано ниже, он навязчиво заявляет во всех своих высказываниях касательно «еврейского вопроса».

В письме к Юлии Абаза Достоевский критически высказывается по поводу прочитанного им ее рассказа.

Я <…> решаюсь теперь написать Вам мое суждение, хотя и вперед знаю, как оно будет Вам неприятно. <…> Дело в том, что рассказ у Вас веден хорошо и оригинально, хотя слишком уже безыскусственно. А главное, что есть мысль — хорошая и глубокая мысль. Но боже, как Вы ее невозможно провели! Мысль эта, что породы людей, получивших первоначальную идею от своих основателей и подчиняясь ей исключительно в продолжение нескольких поколений, впоследствии должны необходимо выродиться в нечто особливое от человечества, как от целого, и даже, при лучших условиях, в нечто враждебное человечеству, как целому, — мысль эта верна и глубока. Таковы, например, евреи, начиная с Авраама и до наших дней, когда они обратились в жидов. Христос (кроме его остального значения) был поправкою этой идеи, расширив ее в всечеловечность. Но евреи не захотели поправки, остались во всей своей прежней узости и прямолинейности, а потому вместо всечеловечности обратились во врагов человечества, отрицая всех, кроме себя, и действительно теперь остаются носителями антихриста, и, уж конечно, восторжествуют на некоторое время. Это так очевидно, что спорить нельзя: они ломятся, они идут, они же заполонили всю Европу; всё эгоистическое, всё враждебное человечеству, все дурные страсти человечества — за них, как им не восторжествовать на гибель миру!»

<…> У Вас та же идея. Но Ваш потомок ужасного и греховного рода изображен невозможно. Надо было дать ему страдание лишь нравственное, сознание, кончить, сделав из него кого-нибудь в образе Алексея человека божия или Марии Египетской[409], победившей кровь свою и род свой страданием неслыханным. А Вы, напротив, выдумываете нечто грубо-физическое, какую-то льдину вместо сердца.

<…> Итак, вот Вам мое суждение. Повесть Вашу никто, ни одна редакция не напечатает — тем и отвечаю на второй Ваш вопрос. В заключение же вот мой совет: не оставляйте прекрасной (и полезнейшей идеи), разработайте ее снова и переделайте Вашу повесть радикально, всю, с самого начала. Дайте ему страдание духовное, дайте осмысление своего греха, как целого поколения, приставьте, хоть и схимника, но непременно и женщину — и заставьте его сознательно пойти на страдание за всех предков своих, и за всех и вся, чтоб искупить грех людской. Мысль великая, если б только у Вас достало художественности! А то что льдинка-то? Извините за правду. Но ведь правду эту я считаю правдой, а Вы можете со мною не согласиться. Во всяком случае мне трудно было высказать ее, чтоб Вас не обидеть, и вот почему я отдалял ответ мой к Вам со дня на день. Рукопись Вашу я давно уже передал тем, которые мне ее доставили.

Не рассердитесь на меня, сохраните Ваши добрые ко мне чувства и примите уверение в самом искреннем моем уважении.

Ф. Достоевский [ДФМ-ПСС. Т. 30. Кн. 1. С. 191–193].

Заявляемая в этом письме Достоевским точка зрения о евреях, как племени «врагов человечества», «носителей антихриста», которое выражают собой «всё эгоистическое, всё враждебное человечеству, все дурные страсти человечества», — «жидов», которые «ломятся, <…> идут, <…> заполонили всю Европу» и, «уж конечно, восторжествуют на некоторое время, <…> на гибель миру» — может, с позиции клинической психиатрии, характеризоваться как синдром маниакально-навязчивого состояния. Однако на самом деле она является типичной декларацией из арсенала кондового христианского антисемитизма. Будучи же высказано в интимном обращении, эта сентенция Достоевского не может интерпретироваться иначе, как его глубокое личное убеждение.

Столь же глубинной, судя по всему, являлась его враждебность к появлению евреев на русской литературно-общественной сцене. Изо всех русских писателей «1-го ряда» второй половины XIX в., пожалуй, лишь Достоевский может претендовать на роль первооткрывателя темы «еврейского засилья» в русской литературе. С его легкой руки эта тема стает непременной составляющей публикаций в российской правоконсервативной — в первую очередь, конечно, в суворинской газете «Новое время», где ее очень активно и скандалезно муссировал Владимир Буренин. В письме к некоему Николаю Грищенко Достоевский формулирует главные тезисы темы «еврейского засилья» и вдобавок, самым парадоксальным образом, обвиняет «отсталых либералов» в ретроградстве. В его представлении заступничество за жида «было и ново, и либерально, и потребно <…> в XVIII столетии», когда русские угнетали евреев, а теперь якобы все наоборот — «жид торжествует и гнетет русского». Либералы же не желают сей факт признать, причем исключительно из «ненависти к христианству» (sic!).

… Да многие не верят теперь литературе, то есть ее искренности, и ожидают чего-то нового, а те-то и не примечают ничего. Вы вот жалуетесь на жидов в Черниговской губернии, а у нас здесь в литературе уже множество изданий, газет и журналов издается на жидовские деньги жидами (которых прибывает в литературу всё больше и больше), и только редакторы, нанятые жидами, подписывают газету или журнал русскими именами — вот и всё в них русского. Я думаю, что это только еще начало, но что жиды захватят гораздо еще больший круг действий в литературе; а уже до жизни, до явлений текущей действительности я не касаюсь: жид распространяется с ужасающею быстротою. А ведь жид и его кагал — это всё равно, что заговор против русских!

Есть много старых, уже седых либералов, никогда не любивших Россию, даже ненавидевших ее за ее «варварство», и убежденных в душе, что они любят и Россию, и народ. Всё это люди отвлеченные, из тех, у которых всё образование и европейничанье состоит в том, чтоб «ужасно любить человечество», но лишь вообще. Если же человечество воплотится в человека, в лицо, то они не могут даже стерпеть это лицо, стоять подле него не могут из отвращения к нему. Отчасти так же у них и с нациями: человечество любят, но если оно заявляет себя в потребностях, в нуждах и мольбах нации, то считают это предрассудком, отсталостью, шовинизмом. Это всё люди отвлеченные, им не больно, и проживают они в сущности в невозмутимом спокойствии, как бы ни горячились они в своих писаниях. Редакция «Слова» это отсталые либералы, совершенно не замечающие, что они давно уже выжили свое время, что они отжили, и ненавидящие всё новое и свежее по инстинкту. Да и ничего они в новом, текущем и грядущем и понять не могут. Заступаются они за жидов, во-первых, потому, что когда-то (в XVIII столетии) это было и ново, и либерально, и потребно. Какое им дело, что теперь жид торжествует и гнетет русского? Для них всё еще русский гнетет жида. А главное, тут вера: это из ненависти к христианству они так полюбили жида; и заметьте: жид тут у них не нация, защищают они его потому только, что в других к жиду подозревают национальное отвращение и ненависть. Следовательно, карают других, как нацию [ДФМ-ПСС. Т. 30. Кн. 1. С. 8–9][410].

У некоторых исследователей, см. например, [РУБЛЕВ], подлинность публикуемых текстов переписки Достоевского и Грищенко вызывает сомнение, в том числе и по причине их тенденциозного искажения при перепечатке или цитировании в антисемитской прессе. Однако в примечании к письму Н. Е. Грищенко за № 729 в Полном собрании сочинений Ф. М. Достоевского, выпущенном под наблюдением крупнейшего авторитета в области достоевсковедения академика Г. М. Фридлендера, никаких сомнений насчет подлинности этих писем не высказывается, — см. [ФМД-ПСС. Т. 30. Кн. 1. С. 263].

В примечании также приводится текст письма Н. Е. Грищенко Достоевскому от 16 февраля 1878 г.:

Многоуважаемый Федор Михайлович! Не бывши подписчиком Вашего «Дневника писателя», я имел возможность постоянно читать его, и теперь, прочитавши последний выпуск Вашего издания, осмеливаюсь принести Вам свое глубокое сожаление по поводу прекращения издания «Дневника» и, вместе с тем, благодарить Вас за то удовольствие, ту пользу, которую принес «Дневник» многим его читателям. Зная из «Дневника», что Вы ведете с подписчиками переписку, я почтительнейше прошу Вас позволить и мне как читателю, глубоко уважающему автора «Дневника», обращаться иногда к Вам с своими сомнениями, вопросами, которые возбуждаются жизненно и удовлетворительного решения которых трудно найти как в окружающей среде, так и в повременной литературе, долженствующей быть руководительницею и советчицею общества. Но чему может научить наша современная пресса? В ком из представителей ее можно найти ум, знание, а главное, искренность? Зато сколько отвратительных явлений представляет периодическая печать! Что означает, например, история студентов евреев <?> с Сувориным? Или такой факт: является в свет «Слово»[411]. Радуешься, разумеется, этому явлению. Но это «Слово» сразу же отталкивает от себя: во второй своей книжке оно выступает защитником жидов! Знает ли редакция «Слов» что такое жиды, напр., для Черниговской губ.? Они для нас ужаснее, чем турки для болгар: болгары, несмотря на весь турецкий гнет, богаче наших крестьян; для спасения болгар ведется война. Русские же крестьяне вконец порабощены жидами, ограблены ими, и за жидов заступается русская же пресса! Такие отвратительные факты просто в отчаяние приводят. Тем более чувствуешь уважения, благодарности к людям с человеческою душою, таким как Вы. Надеюсь, что Вы не откажетесь позволить мне обращаться к Вам за словом правды, исповедоваться перед Вами и искать у Вас утешения. На первый раз прошу Вас только известить меня о получении моего письма и сказать несколько слов о текущей литературе, именно то, о чем я выше поставил вопрос. В заключение еще одна просьба. Желая иметь Вашу фотографическую карточку, но не имея возможности достать ее, покорнейше прошу Вас, если возможно, выслать мне Ваш портрет. На ответ прилагаю почтовую марку.

Примите уверение в моей искренней преданности. Н. Грищенко. Козелец, 16 февраля 1878 г. Адрес: Козелец Черниговской губ., учителю приходского училища Николаю Епифановичу Грищенко.

Итак, в своей личной переписки Федор Михайлович Достоевский выказывается как воинствующий идейный антисемит, убежденный, что евреи готовятся к захвату мира. На этом поле он мыслит один в один со своим политическим наставником Победоносцевым, который вполне

был уверен, что евреи начали борьбу за захват страны. В письме к Достоевскому от 19 августа 1879 года он замечает: «А что вы пишете о жидах, то совершенно справедливо. Они всё заполнили, всё подточили, однако за них дух века сего. Они в корню революционно-социального движения и цареубийства, они владеют периодической печатью, у них в руках денежный рынок, к ним попадает в денежное рабство масса народная, они управляют и началами нынешней науки, стремящейся встать вне христианства. И за всем тем — чуть поднимется вопрос об них, поднимается хор голосов за евреев во имя якобы цивилизации и терпимости, т. е. равнодушия к вере. Как в Румынии и Сербии, так и у нас никто не смей слова сказать о том, что евреи всё заполнили. Вот уже и наша печать становится еврейской» [ГРОССМАН-Л. (II). С. 142].

В сугубо личных «заметках по случаю» опять-таки бросаются в глаза злокозненные «жиды»:

Над Россией корпорации. Немцы, поляки, жиды — корпорация, и себе помогают. В одной Руси нет корпорации, она одна разделена. Да сверх этих корпораций еще и важнейшая: прежняя административная рутина. Говорят наше общество не консервативно. Правда, самый исторический ход вещей (с Петра) сделал его не консервативным. А главное: оно не видит, что сохранять. Всё у него отнято, до самой законной инициативы. Все права русского человека — отрицательные. Дайте ему что положительного и увидите, что он будет тоже консервативен. Ведь было бы что охранять. Не консервативен он потому, что нечего охранять. Чем хуже тем лучше — это ведь не одна только фраза у нас, а к несчастью — самое дело [ДФМ-ПСС. Т. 27. С. 51].

Жиды. И хоть бы они стояли над всей Россией кагалом и заговором и высосали всего русского мужика — о пусть, пусть, мы ни слова не скажем: иначе может случиться какая-нибудь нелиберальная беда; чего доброго подумают, что мы считаем свою религию выше еврейской и тесним их из религиозной нетерпимости, — что тогда будет? Подумать только, что тогда будет! [ДФМ-ПСС. Т. 27. С. 52].

Жид. Бисмарки, Биконсфильды, французская республика и Гамбетта и т. д. — всё это, как сила, один только мираж, и чем дальше, тем больше. Господин и пм, и всему, и Европе один только жид и его банк. И вот услышим: вдруг он скажет veto и Бисмарк отлетит как скошенная былинка. Жид и банк господни теперь всему: и Европе, и просвещению, и цивилизации, и социализму. Социализму особенно, ибо им он с корнем вырвет христианство и разрушит ее цивилизацию. И когда останется лишь одно безначалие, тут жид и станет во главе всего. Ибо, проповедуя социализм, он останется меж собой в единении, а когда погибнет всё богатство Европы, останется банк жида. Антихрист придет и станет на безначалии [ДФМ-ПСС. Т. 27. С. 59].

Самовольство жидов доходит до безграничности [ДФМ-ПСС. Т. 24. С. 59].

Глава VII. «Чем заявил я ненависть к еврею как к народу?»

Вы ищете в человеке Иудея, — нет; ищите в Иудее человека, и вы, без сомнения его найдете.

Л. Невахович Вопль дщери Иудейской (1803).

Предубеждение против евреев врождённо каждому христианину.

И. С. Аксаков

Мы мечтали; пир победный —

Праздник правды… И на нем

Наш народ, больной и бедный, —

Тоже с кубком за столом:

Он не раб, не гость случайный —

Он боролся, он страдал.

О, как мирно в грезе тайной

Детский ум наш засыпал!

Семен Фруг

…чудовищное законодательство Талмуда положило в основу вероучения эгоизм, а в основу нравоучения — ненависть, презрение, обман и проч., освятило все это именем религии, именем Бога. Несомненно и то, что Талмуд и теперь составляет кодекс вероучения и жидовской нравственности для еврейской нации, как было за много веков до настоящего времени. Несомненно, что жизнь и наших жидов, более или менее, строится на основании Талмуда.

М. И. Гриневич[412]

Итак, при знакомстве с эпистолярием Федора Михайловича Достоевского и его «заметками по случаю» можно воочию убедиться, что писатель в интимной сфере общения однозначно выказывает себя ксенофобом, воинствующим антисемитом.

И хотя в публичных декларациях Достоевского, о коих подробно речь пойдет ниже, формулировки касательно еврейства и «еврейского вопроса» звучат в значительно более умеренной тональности, образ корыстолюбивого «жида-разрушителя» с «миллионами его золота» мелькает в них постоянно: и когда речь идет о заселении русскими Крыма, и в темах хищнической вырубке лесов и истощения почвы[413], и губительности для русского общества либерализма, и даже в ура-патриотической статье «Война. Мы всех сильнее»:

Вообще если б переселение русских в Крым (постепенное, разумеется) потребовало бы и чрезвычайных каких-нибудь затрат от государства, то на такие затраты, кажется, очень можно и чрезвычайно было бы выгодно решиться. Во всяком ведь случае, если не займут места русские, то на Крым непременно набросятся жиды и умертвят почву края… [ДФМ-ПСС. Т. 23. С. 55].

Кто-то сострил в нынешнем либеральном духе, что нет худа без добра и что если и сведут весь русский лес, то всё же останется хоть та выгода, что окончательно уничтожится телесное наказание розгами, потому что волостным судам нечем уж будет пороть провинившихся мужиков и баб. Конечно, это утешение, но и этому как-то не верится: хоть не будет совсем леса, а па порку всегда хватит, из-за границы привозить станут. Вон жиды становятся помещиками, — и вот, повсеместно, кричат и пишут, что они умерщвляют почву России, что жид, затратив капитал на покупку поместья, тотчас же, чтобы воротить капитал и проценты, иссушает все силы и средства купленной земли. Но попробуйте сказать что-нибудь против этого — и тотчас же вам возопят о нарушении принципа экономической вольности и гражданской равноправности. Но какая же тут равноправность, если тут явный и талмудный Status in Statu прежде всего и на первом плане, если тут не только истощение почвы, но и грядущее истощение мужика нашего, который, освободясь от помещиков, несомненно и очень скоро попадет теперь, всей своей общиной, в гораздо худшее рабство и к гораздо худшим помещикам — к тем самым новым помещикам, которые уже высосали соки из западнорусского мужика, к тем самым, которые не только поместья и мужиков теперь закупают, но и мнение либеральное начали уже закупать и продолжают это весьма успешно. Почему это всё у нас? Почему такая нерешимость и несогласие на всякое решение, на какое бы ни было даже решение (и заметьте: ведь это правда)? По-моему, вовсе не от бездарности нашей и не от неспособности нашей к делу, а от продолжающегося нашего незнания России, ее сути и особи, ее смысла и духа, несмотря на то, что, сравнительно, со времен Белинского и славянофилов у нас уже прошло теперь двадцать лет школы [ДФМ-ПСС. Т. 23. С. 41–42].

Дрогнули сердца исконных врагов наших и ненавистников, которым мы два века уж досаждаем в Европе, дрогнули сердца многих тысяч жидов европейских и миллионов вместе с ними жидовствующих «христиан» <…>.

В том-то и главная наша сила, что они совсем не понимают России, ничего не понимают в России! Они не знают, что мы непобедимы ничем в мире, что мы можем, пожалуй, проигрывать битвы, но все-таки останемся непобедимыми именно единением нашего духа народного и сознанием народным. Что мы не Франция, которая вся в Париже, что мы не Европа, которая вся зависит от бирж своей буржуазии и от «спокойствия» своих пролетариев, покупаемого уже последними усилиями тамошних правительств и всего лишь на час. Не понимают они и не знают, что если мы захотим, то нас не победят ни жиды всей Европы вместе, ни миллионы их золота, ни миллионы их армий, что если мы захотим, то нас нельзя заставить сделать то, чего мы не пожелаем, и что нет такой силы на всей земле. Беда только в том, что над словами этими засмеются не только в Европе, но и у нас, и не только наши мудрецы и разумные, а даже и настоящие русские люди интеллигентных слоев наших — до того мы еще не понимаем самих себя и всю исконную силу нашу, до сих пор еще, слава Богу, не надломившуюся. Не понимают эти хорошие люди, что у нас, в нашей необозримой и своеобразной, в высшей степени не похожей на Европу стране, даже тактика военная (столь общая вещь!) может быть совсем не похожая на европейскую, что основы европейской тактики — деньги и ученые организации шестисоттысячных войсковых нашествий могут споткнуться о землю нашу и наткнуться у нас на новую и неведомую им силу, основы которой лежат в природе бесконечной земли русской и в природе всеединящегося духа русского [ДФМ-ПСС. Т. 25. С. 97].

В профетических фантазиях Достоевского, которые он озвучивал в «Дневнике писателя», «русскому народу-богоносцу»[414]предстоит реализовать в неопределенном будущем мессианский проект по спасению человечества, в первую очередь, конечно, гибнущую от безверия и алчности Европу. В этой грандиозной мистерии евреи у него — одна из «бесовских» сил, стремящихся разрушить христианский универсум, созидающийся под омофором русского православия.

На самой «русской почве» еврейство — суть, чужеродное образование, «государство в государстве» («Status in Statu»), от которого надо стараться избавиться, как и от других, защищающих себя от ассимиляции в Российской империи национальных «корпораций»: немцев и поляков [ДФМ-ПСС. Т. 27. С. 51]. Грузины, армяне, прибалты и др. христианские народы империи сотен языцев в счет не идут. Никак не принимаются «провидцем» Достоевским во внимание и многочисленные — особенно в свете успешной завоевательной политики России в Средней Азии[415], мусульманские народы, в быту и в Духе не менее, чем евреи, выказывающие и «отчужденность», и «отчудимость на степени религиозного догмата», и «неслиянность» от христиан. Впрочем, и ни кем другим из национально ориентированных русских мыслителей мусульмане в ту эпоху в расчет не принимались[416].

Нападки на «жидов» писатель в своей публицистике делал лишь эпизодически и они не слишком, казалось бы, выделялись на фоне такого рода же замечаний его собратьев по перу, однако так случилось, что из всех русских литераторов «1-го ряда» только Федор Достоевский заслужил стойкую репутацию «ненавистника евреев». Является этот «парадокс Достоевского» злым капризом судьбы, следствием преследующих его по жизни клеветнических измышлений зоилов или все же такая аттестация закономерна — нам еще предстоит разобраться.

В этой связи примечательным является то обстоятельство, что уже в современной великому русскому писателю прессе неоднократно появлялись заметки, в которых доказывалось, что Достоевский по жизни выказывал себя убежденным антисемитом. Так, например, в «Одесском вестнике»[417], № 208, 23 сентября 1876 года, неизвестный журналист, укрывшись за псевдонимом С. С. в «Журнальных очерках», поместил статейку под заглавием: «Безделки Достоевского», в которой пишет:

Ну, например, можно ли согласиться с его мыслью, что последнее слово цивилизации заключается в том, что «жид опять везде воцарился, да и не только воцарился, а и не переставал никогда царить». Эта аллегория обозначает, что принцип торгашества и обдирательства затмил все идеалы науки и гуманности. Автор выводит это из поддержки, оказываемой Англией Турции. Митинги, собирающиеся теперь повсюду в Англии, и единодушный протест всей страны против жидовской политики Дизраэли показывают достаточно ясно, что Достоевский ошибся в своем понимании последнего слова цивилизации. Кстати сказать, Достоевский терпеть не может «жидов», (он иначе не называет евреев). «Жид» — это для него синоним грубой, давящей, безнравственной силы. Всякий раз, когда он произносит это слово, кажется слышишь скрежет зубовный. Удивительно это, как человек, постоянно живущий в Петербурге и потому менее подверженный неблагоприятным влияниям еврейской массы, мог проникнуться к ним такой злобою… Что прикажете делать! Крупные писатели русские заражены все этою юдофобией. Тургенев еще в юности написал рассказ «Жид», где вывел отца, продающего офицеру свою дочь. Некрасов, в последней своей поэме, написал еврейскую песню, где проводит самые нелестные для евреев мысли. Щедрин также не может встретиться с евреем, чтобы не щелкнуть его… И это русская интеллигенция. Это люди, которых нельзя упрекнуть в злостном пристрастии или глупых предрассудках… У Достоевского, наконец, эта юдофобия доходит почти до мании [ГРИШИН (I). С. 74–75].

В столичной печати первая уничижительная характеристика Достоевского как проповедника «арийства» и ксенофоба принадлежит одному из властителей дум ХIХ в. Николаю Михайловскому — см. его статью «Из полемики с Достоевским» (1880), являющуюся критическим комментарием на знаменитую «Пушкинскую речь» писателя. Для иллюстрации нашего утверждения приведем расширенные цитаты из этой работы:

Почтенный романист говорит, между прочим, что «для настоящего русского Европа и удел всего великого арийского племени так же дороги, как и сама Россия, как и удел своей родной земли, потому что наш удел и есть всемирность, и не мечом приобретенная, а силой братства и братского стремления нашего к воссоединению людей» [ДФМ-ПСС. Т. 26. С. 147]. Об арийском племени и еще где-то говорится с такою же определенностью. Сообразно этому в «Дневнике писателя» г. Достоевский шлет весьма ядовитую пику «жидам» [ДФМ-ПСС. Т. 25. С. 74–81]. Это последовательно. Если бы «жиды» принадлежали к великому арийскому племени, то г. Достоевский не сказал бы об них ничего ядовитого, ибо мы, русские, призваны не к ядовитостям насчет инородцев, а, напротив, к братскому воссоединению людей. Однако этот «удел» наш, по мысли г. Достоевского, не простирается за пределы великого арийского племени, а так как «жиды» — семиты, то им можно всякую пакость сказать и учинить. Мысль очень оригинальная, но несколько невыясненная, да и то, собственно говоря, не выяснены самые пустяки, а именно причины ограничения нашей всемирности арийским племенем.

<…>

Насчет инородцев неарийского происхождения у г. Достоевского есть, очевидно, особое мнение, за гениальность которого ручаются, во-первых, самый факт ограничения «всемирности» арийским племенем, а во-вторых, некоторые прецеденты. Все, без сомнения, помнят гениальную простоту, с которой г. Достоевский в «Дневнике писателя» же разрешал восточный вопрос. Он тогда тоже прорицал и именно прорицал, что мы возьмем Константинополь и что все это произойдет чрезвычайно просто [ДФМ-ПСС. Т. 23. С. 119–121]. Помните, писал он, как с Казанью было: взяли русские Казань, и татары стали торговать мылом и халатами; так и с Константинополем будет. Прорицание немножко не осуществилось, но дело не в этом, не всякое же лыко в строку, а дело в том, что вот как с неарийцами надлежит поступать: не братством их потчевать и не «воссоединением», а ступай-ко, дескать, свиное ухо, мылом торговать! [МИХАЙЛОВСКИЙ (II)].

Замечания Н. К. Михайловского — еще одно важное свидетельства того, что Федор Достоевский в глазах современников — как поклонников, так и критиков его литературного таланта, являлся антисемитом[418]. Для широкой общественности, напомним, он был типичный «славянофил», а антисемитизм, как отмечалось выше, оставался непременной составляющей мировоззрения всех видных представителей этого направления русской мысли: Хомякова, Самарина[419], братьев Ивана и Петра Киреевских, Константина и Ивана Аксаковых. Да и поныне аттестация «славянофил» по умолчанию непременно включает в себя характеристику «антисемит».

Достоевский-публицист начал свою литературно-общественную деятельность с манифестирования новой, в его понимании, но вполне по-гегелевски «синтетической» идеи, выдвигающей на передний план национального строительства два основных концепта: «русский» народ» (кровное начало) и «почва» (культурно-историческое начало), другими словами — все те же пресловутые «Blut und Boden». Он писал:

Были, например, у нас когда-то славянофилы и западники и очень воевали. Но теперь, с уничтожением крепостного права, закончилась реформа Петра, и <…> славянофилы и западники вдруг сходятся в одной и той же мысли, что теперь нужно всего ожидать от народа, что он встал, идет и что он, и только он один, скажет у нас последнее слово. На этом, казалось бы, славянофилам и западникам можно было и примириться; но случилось не так: славянофилы верят в народ, потому что допускают в нем свои собственные, ему свойственные начала, а западники соглашаются верить в народ, но единственно под тем условием, чтобы у него не было никаких своих собственных начал.

<…>

Вопрос о народе и о взгляде на него, о понимании его теперь у нас самый важный вопрос, в котором заключается всё наше будущее, даже, так сказать, самый практический вопрос наш теперь. И, однако же, народ для нас всех — всё еще теория и продолжает стоять загадкой. Все мы, любители народа, смотрим на него как на теорию, и, кажется, ровно никто из нас не любит его таким, каким он есть в самом деле, а лишь таким, каким мы его каждый себе представили. И даже так, что если б народ русский оказался впоследствии не таким, каким мы каждый его представили, то, кажется, все мы, несмотря на всю любовь нашу к нему, тотчас бы отступились от него без всякого сожаления. Я говорю про всех, не исключая и славянофилов; те-то даже, может быть, пуще всех. Что до меня, то я не потаю моих убеждений, именно чтобы определить яснее дальнейшее направление, в котором пойдет мой «Дневник», во избежание недоумений, так что всякий уже будет знать заранее: стоит ли мне протягивать литературную руку или нет? Я думаю так: вряд ли мы столь хороши и прекрасны, чтоб могли поставить самих себя в идеал народу и потребовать от него, чтоб он стал непременно таким же, как мы. Не дивитесь вопросу, поставленному таким нелепым углом. Но вопрос этот у нас никогда иначе и не ставился: «Что лучше — мы или народ? Народу ли за нами или нам за народом?» — вот что теперь все говорят, из тех, кто хоть капельку не лишен мысли в голове и заботы по общему делу в сердце. А потому и я отвечу искренно: напротив, это мы должны преклониться перед народом и ждать от него всего, и мысли и образа; преклониться пред правдой народной и признать ее за правду, даже и в том ужасном случае, если она вышла бы отчасти и из Четьи-Минеи. Одним словом, мы должны склониться, как блудные дети, двести лет не бывшие дома, но воротившиеся, однако же, все-таки русскими, в чем, впрочем, великая наша заслуга. Но, с другой стороны, преклониться мы должны под одним лишь условием <…>: чтоб народ и от нас принял многое из того, что мы принесли с собой. Не можем же мы совсем перед ним уничтожиться, и даже перед какой бы то ни было его правдой; наше пусть остается при нас, и мы не отдадим его ни за что на свете, даже, в крайнем случае, и за счастье соединения с народом. В противном случае пусть уж мы оба погибаем врознь. Да противного случая и не будет вовсе; я же совершенно убежден, что это нечто, что мы принесли с собой, существует действительно, — не мираж, а имеет и образ и форму, и вес [ДФМ-ПСС. Т. 22. С. 40–41].

Вместе с тем, следует особо отметить, что лично к зачину дискурса в российской печати по «еврейскому вопросу» Достоевский отношения не имел[420]. Более того, став журналистом, пишущим «идейные» статьи «на злобу дня», он, как ни странно, в целом обходил своим вниманием «еврейский вопрос», который, начиная с 1860-х гг. всегда, в той или иной форме, стоял на повестке дня. Антиреволюционный роман «Бесы», считающийся страстными поклонниками Достоевского «провиденциальным», еврейскую тему затрагивает лишь вскользь. Один из его второстепенных персонажей — «жидок Лямшин», являет собой, как знаковую примету того времени, тип аккультуренного еврея, в котором Достоевский явно пародирует «безкорневого прогрессиста» — личность скорее жалкую, чем «злодейскую», т. е. представляющую опасность для российского статус кво (подробно см. об этом в Гл. 10). Таким образом, претендуя на роль профета, Достоевский не сумел предсказать появления в эмансипированной еврейской среде колоритной фигуры «идейного революционера-интернационалиста», сыгравшей столь важную роль в истории Великой русской революции.

Напомним, что современники восприняли «Бесов» как актуальный политический памфлет. По воспоминаниям Германа Лопатина Иван Тургенев сказал ему по поводу содержания «Бесов», что:

Выводить в романе всем известных лиц, окутывая, и, может быть, искажая их вымыслами собственной фантазии, это значит выдавать свое субъективное творчество за историю, лишая в то же время выведенных лиц возможности защищаться от нападок. Благодаря, главным образом, последнему обстоятельству я и считаю такие попытки недопустимыми для художника.

<…>

В разговоре со мной о «Бесах» Иван Сергеевич заметил:

— Там и мне досталось.

А я, представьте, совершенно забыл о Кармазинове. Во время чтения я почему-то не обратил на него внимания.

— Где же, Иван Сергеевич? Я что-то не помню. Это Верховенский-отец, что ли?

— Аи, нет! — поморщился Иван Сергеевич. — Чудной вы человек… Ну, как его? Ну, да этот… — и что-то брезгливое пробежало по губам Тургенева, — Кармазинов.

Вдруг я вспомнил. И, сознавая, что это неприлично, неудобно, нехорошо, я, как ни крепился, как ни старался, не мог удержаться от душившего меня громкого, неудержимого смеха… Закрыв лицо руками вот так, я буквально катался по креслу от смеха… Так нелепа была фигура Кармазинова рядом с красивой фигурой стоявшего передо мною Тургенева…

А какая умница был Тургенев! Вы почитайте его переписку с Герценом. Какой проницательный ум! Какое всестороннее, широкое образование! Как знал он литературу не одного своего, но и других народов! Ведь он владел многими языками[421].

Философом Львом Шестовым, большим поклонником Достоевского, был дан интереснейший анализ его отношения к Тургеневу, во многом объясняющий парадоксальную реакцию Достоевского на все им увиденное во время его время путешествий по Европе (об этом см. в Гл. VI):

Но все-таки Тургенев, остававшийся до самой почти смерти убежденным «западником» в конце концов не мог вполне стать европейцем, несмотря на то, что хотел того ото всей души и несмотря на то, что был поставлен в самые благоприятные для того условия.

Он не только читал европейские книги. Он чуть ли не полжизни провел за границей, имел возможность собственными глазами следить за всякими европейскими событиями, был своим человеком в избранном кругу лучших западно-европейских писателей <…>.

На нем оправдалась старинная пословица — поскреби русского, найдешь татарина. «Культурность» — наследственный дар, привить ее к себе сразу почти никогда не удается. Мы поддались быстро и в короткое время огромными дозами проглотили то, что европейцы принимали в течение столетий, с постепенностью приучающей ко всякого рода ядам, даже к самым сильным. Благодаря этому, пересадка культуры в Россию оказалась совсем не невинным делом. Стоило русскому человеку хоть немного подышать воздухом Европы, и у него начинала кружиться голова. Он истолковывал по-своему, как и полагается дикарю, все, что ему приходилось видеть и слышать об успехах западной культуры. Ему говорили о железных дорогах, земледельческих машинах, школах, самоуправлении… и в его фантазии рисовались чудеса: всеобщее счастье, рай, безграничная свобода, крылья и т. д. И чем несбыточнее были его сны, тем охотнее принимал он их за действительность.

Как разочаровался западник Герцен в Европе, когда ему пришлось много лет подряд пожить за границей! И ведь он, несмотря на всю остроту своего ума, даже не подозревал, что Европа менее всего повинна в его разочаровании. Европа давным давно забыла о чудесах: она дальше идеалов не шла; это у нас в России до сих пор продолжают смешивать чудеса с идеалами, как будто бы эти два, совсем ничего общего между собой не имеющие слова были синонимами. Ведь наоборот: именно оттого, что в Европе перестали верить в чудеса и поняли, что вся человеческая задача сводится к наилучшему устройству на земле, там начали изобретаться идеалы и идеи.

А русский человек вылез из своего медвежьего угла и отправился в Европу за живой и мертвой водой, за скатертью самобранкой, за ковром самолетом, за семимильными сапогами и другими подобными вещами, полагая в своей наивности, что железные дороги и электричество только начало, ясно доказывающее, что старая няня никогда не говорила неправды в своих сказках. И это случилось как раз в то время, когда Европа покончила навсегда с алхимией и астрологией и вышла на путь положительных изысканий, приведших к химии и астрономии.

<…> Замечательный факт — Достоевский так же, как и Толстой, не любил Тургенева. Он написал в «Бесах» очень злую и обидную, хотя и мало похожую карикатуру на Тургенева, вернее сказать — даже не карикатуру, а пасквиль. И по-видимому Достоевский, так же, как и Толстой, более всего ненавидел в своем знаменитом собрате европейца. Правда, в этом он в значительной степени ошибался, несмотря на всю свою проницательность психолога. Но с Достоевского было достаточно уже того, что Тургенев рядился в европейское платье и старался быть похожим на западного человека.

Сам Достоевский делал обратное: он всеми силами старался выкорчевать из своей души все следы европеизма, хотя к слову сказать, он не вполне отдавал себе отчет, в чем сила Европы и потому не всегда удачно мог бороться с ее влиянием, и не даром Н. К. Михайловский, человек в этих делах чуткий, назвал Достоевского «кладоискателем». Ведь действительно Достоевский, во второй половине своей литературной деятельности, уже не искал так называемых реальных благ жизни. В нем проснулся русский некультурный, стихийный человек с его жаждой чудесного. Сравнительно с тем, чего ему хотелось, все дары европейской цивилизации казались плоскими, ничтожными, жалкими. Многолетний опыт наших соседей убеждал ero, что чуда никогда не было и не будет, но все его не прирученное цивилизацией существо рвалось к великому, могучему, неизведанному, неземному счастью. С виду удовлетворенный прогрессист, «постепеновец» Тургенев вызывал в нем чувство злобы и ненависти [ШЕСТОВ (III)].

Вывод Шестова о страстной «жажде чудесного»[422] Достоевским и уже только по этой причине его ненависти к прогрессистам-«западникам», совпадает с определением Достоевского как «сказочника» (в смысли фантазера), данного ему Н. Михайловским.

В подобострастном письме наследнику Престола, Великому князю А. А. Романову (будущему Александру III) при поднесении ему романа «Бесы» Достоевский вполне подтверждает своими сентенциями, озвученные выше определения его персоны:

Ваше Императорское Высочество Милостивейший государь,

Дозвольте мне иметь честь и счастие представить вниманию Вашему труд мой. Это — почти исторический этюд, которым я желал объяснить возможность в нашем странном обществе таких чудовищных явлений, как нечаевское преступление. Взгляд мой состоит в том, что эти явления не случайность, не единичны, а потому и в романе моем нет ни списанных событий, ни списанных лиц. Эти явления — прямое последствие вековой оторванности всего просвещения русского от родных и самобытных начал русской жизни. Даже самые талантливые представители нашего псевдоевропейского развития давным-давно уже пришли к убеждению о совершенной преступности для нас, русских, мечтать о своей самобытности. Всего ужаснее то, что они совершенно правы; ибо, раз с гордостию назвав себя европейцами, мы тем самым отреклись быть русскими. В смущении и страхе перед тем, что мы так далеко отстали от Европы в умственном и научном развитии, мы забыли, что сами, в глубине и задачах русского духа, заключаем в себе, как русские, способность, может быть, принести новый свет миру, при условии самобытности нашего развития. Мы забыли, в восторге от собственного унижения нашего, непреложнейший закон исторический, состоящий в том, что без подобного высокомерия о собственном мировом значении, как нации, никогда мы не можем быть великою нациею и оставить по себе хоть что-нибудь самобытное для пользы всего человечества. Мы забыли, что все великие нации тем и проявили свои великие силы, что были так «высокомерны» в своем самомнении и тем-то именно и пригодились миру, тем-то и внесли в него, каждая, хоть один луч света, что оставались сами, гордо и неуклонно, всегда и высокомерно самостоятельными.

Так думать у нас теперь и высказывать такие мысли значит обречь себя на роль пария. А между тем главнейшие проповедники нашей национальной несамобытности с ужасом и первые отвернулись бы от нечаевского дела. Наши Белинские и Грановские не поверили бы, если б им сказали, что они прямые отцы Нечаева. Вот эту родственность и преемственность мысли, развившейся от отцов к детям, я и хотел выразить в произведении моем. Далеко не успел, но работал совестливо.

Мне льстит и меня возвышает духом надежда, что Вы, Государь, наследник одного из высочайших и тягчайших жребиев в мире, будущий вожатый и властелин земли Русской, может быть, обратите хотя малое внимание на мою попытку, слабую — я знаю это, — но добросовестную, изобразить в художественном образе одну из самых опасных язв нашей настоящей цивилизации, цивилизации странной, неестественной и несамобытной, но до сих пор еще остающейся во главе русской жизни.

Федор Достоевский.

10 февраля 1873 г. [ДФМ-ПСС. Т. 29. Кн. 1. С. 260–261].

Тесный духовный союз с власть имущими, как уже отмечалось, приводил к отталкиванию от Достоевского многих представителей молодой русской интеллигенции, в массе своей резко критически относившейся к царскому правительству и Двору Его Величества. И хотя сам Достоевский стремился обрести имидж «наставника» молодежи, отношение к его личности в кругах российского студенчества было двойственным, а в иные годы и неприязненным. Об этом в частности говорится в воспоминаниях одной горячей поклонницы Достоевского — писательницы Варвары Тимофеевой-Починовской, бывшей в годы их знакомства еще совсем молоденькой девушкой:

В 1904 г. в «Историческом вестнике» (№ 2) появляются замечательные по своей правдивости и достоверности воспоминания Тимофеевой «Год работы с знаменитым писателем (Посвящается памяти Достоевского)», о которых В. Г. Короленко писал в 1913 г., что «это было интересно и талантливо». Тимофеева вспоминает: «На мою долю когда-то выпало редкое счастье — в течение целого года не только часто видеть и слышать Федора Михайловича Достоевского, но и работать с ним вместе за одним и тем же столом, при свете одной и той же типографской лампы

<…>.

«Двадцатого декабря (1872 года) я узнал, что уже все решено и что я редактор “Гражданина” — так начинает Федор Михайлович свое “Вступление” (“Дневник писателя”. 1873 г.).

И в тот же самый день, вечером, я увидала его впервые в типографии Траншеля, где я читала тогда корректуру этого журнала <…>. Один раз я решилась поднять на него глаза, но, встретив неподвижный, тяжелый, точно неприязненный взгляд, невольна потупилась и уже старалась на него не смотреть. Я угадывала, что это Достоевский, но все портреты его, какие я видела, и мое собственное воображение рисовали мне совсем другой образ, нисколько не похожий на этот, действительный, который был теперь предо мною.

Это был очень бледный — землистой, болезненной бледностью — немолодой, очень усталый или больной человек, с мрачным изнуренным лицом, покрытым, как сеткой, какими-то необыкновенно выразительными тенями от напряженно сдержанного движения мускулов. Как будто каждый мускул на этом лице с впалыми щеками и широким и возвышенным лбом одухотворен был чувством и мыслью. И эти чувства и мысли неудержимо просились наружу, но их не пускала железная воля этого тщедушного и плотного в то же время, с широкими плечами, тихого и угрюмого человека. Он был весь точно замкнут на ключ — никаких движений, ни одного жеста, — только тонкие, бескровные губы нервно подергивались, когда он говорил. А общее впечатление с первого взгляда почему-то напомнило мне солдат — из «разжалованных», — каких мне не раз случалось видать в моем детстве, — вообще напомнило тюрьму и больницу и разные «ужасы» из времен «крепостного права». И уже одно это напоминание до глубины души взволновало мне душу <…>.

Как-то раз — в конце уже марта — мы работали поздно вдвоем с Федором Михайловичем. Он сидел, как всегда, в углу за столом, а я — рядом с ним, за бюро. Я сверяла его поправки и, прочитывая отдельные полосы, передавала ему на просмотр на подпись <…>.

И вдруг, сама не знаю почему, меня неудержимо потянуло на него оглянуться. Но, повернув слегка голову, я невольно смутилась. Федор Михайлович пристально, в упор смотрел на меня с таким выражением, как будто давно наблюдал за мною и ждал, чтобы я оглянулась…

И когда — далеко уже за полночь — я подошла к нему, чтобы проститься, он тоже встал и, крепко сжав мою руку, с минуту точно искал у меня на лице впечатлений моих от прочитанного, точно спрашивал меня: что же я думаю? поняла ли я что-нибудь?

Но я стояла перед ним как немая: так поразило меня в эти минуты его собственное лицо! Да, вот оно, это настоящее лицо Достоевского, каким я его представляла себе, читая его романы!

Как бы озаренное властной думой, оживленно-бледное и совсем молодое, с проникновенным взглядом глубоких потемневших глаз, с выразительно-замкнутым очертанием тонких губ, — оно дышало торжеством своей умственной силы, горделивым сознанием своей власти… Это было не доброе и не злое лицо. Оно как-то в одно время и привлекало к себе и отталкивало, запугивало и пленяло… И я бессознательно, не отрываясь, смотрела на это лицо, как будто передо мной внезапно открылась «живая картина» с загадочным содержанием, когда жадно торопишься уловить ее смысл, зная, что еще один миг, и вся эта редкая красота исчезнет, как вспыхнувшая зарница. Такого лица я больше никогда не видала у Достоевского. Но в эти мгновения лицо его больше сказало мне о нем, чем все его статьи и романы. Это было лицо великого человека, историческое лицо.

Я ощутила тогда всем моим существом, что это был человек необычайной духовной силы, неизмеримой глубины и величия, действительно гений, которому не надо слов, чтобы видеть и знать. Он все угадывал и все понимал каким-то особым чутьем. И эти догадки мои о нем много раз оправдывались впоследствии.

— Измучились вы сегодня! — с нежной, точно родственной лаской заговорил он, провожая меня до дверей и помогая мне надеть верхнее платье. — Поезжайте скорее домой, выспитесь хорошенько, Христос с вами! Да возьмите непременно извозчика, не идите пешком. Еще обидит вас какой-нибудь пьяный нахал.

<…>

Из всех современных писателей Достоевский был тогда для меня самым мучительным и самым любимым. Но мне, конечно, было известно, что о нем ходили тогда разные толки. В либеральных литературных кружках и в среде учащейся молодежи, где были у меня кое-какие знакомства, его бесцеремонно называли «свихнувшимся», а в деликатной форме — «мистиком», «ненормальным» (что, по тогдашним понятиям, было одно и то же).

Это было время только что замолкнувшего процесса Нечаева и романа «Бесы» в «Русском вестнике». Мы, молодежь, читали речи знаменитых защитников в «Голосе» и «С. -Петербургских ведомостях», и новый роман Достоевского казался нам тогда уродливой карикатурой, кошмаром мистических экстазов и психопатии… А то, что автор «Бесов» принял редакторство в «Гражданине», окончательно восстановило против него многих из прежних его почитателей и друзей [ТИМОФЕЕВА].

Умная и очень наблюдательная Елена Штакеншнейдер в своих воспоминаниях пишет, что по отношению к окружающим Достоевский чувствовал себя неуютно и держался настороженно и враждебно. Из-за этого:

Многие, со страхом подходя к нему, не видят, как много в нем мещанского, не пошлого, нет, пошл он никогда не бывает, и пошлого в нем нет, но он мещанин. Да, мещанин. Не дворянин, не семинарист, не купец, не человек случайный, вроде художника или ученого, а именно мещанин. И вот этот мещанин — глубочайший мыслитель и гениальный писатель.

Теперь он часто бывает в аристократических домах и даже в великокняжеских и, конечно, держит себя везде с достоинством, а все же в нем проглядывает мещанство» [ШТЕКЕНШНЕЙДЕР (II). С. 366].

Меня всегда поражало в нем, что он вовсе не знает своей цены, поражала его скромность. Отсюда и происходила его чрезвычайная, обидчивость, лучше сказать, какое-то вечное ожидание, что его сейчас могут обидеть. И он часто видел обиду там, где другой человек, действительно ставящий себя высоко, и предполагать бы ее не мог. Дерзости, природной или благоприобретенной вследствие громких успехов и популярности, в нем тоже не было, а, как говорю, минутами точно желчный шарик какой-то подкатывал ему, к груди и лопался, и он должен был выпустить эту желчь, хотя и боролся с нею всегда. <…> Иногда ему удавалось победить себя, проглотить желчь, но тогда обыкновенно он делался сумрачным, умолкал, был не в духе» [ШТЕКЕНШНЕЙДЕР (I). С. 458].

Переживания Достоевского делаются понятными, если мы примем во внимание, что хотя он и стремился попасть в Высший свет, он чувствовал себя в нем чужаком, а потому относился к светскому обществу недоверчиво, в чем-то даже и враждебно. Да и что общего у него могло быть с родовой аристократией, крупными землевладельцами, сановниками-бюрократами? Он был далек от них и по образу жизни и по душевному складу.

Жили Достоевские где-то далеко и жили бедно и в каком-то странном доме.

Анна Григорьевна, всхлипывая, говорила:

Она ночи не спит, придумывая средства обеспечить детей, работает, как каторжная, отказывает себе во всем, на извозчиках не ездит никогда, а он, не говоря уже о том, что содержит брата и пасынка, который не стоит того, чтобы его пускали к отчиму в дом, еще первому встречному сует, что тот у него ни попросит. Придет с улицы молодой человек, назовется бедным студентом, — ему три рубля. Другой является: был сослан, теперь возвращен Лорис-Меликовым, но жить нечем, надо двенадцать рублей, — двенадцать рублей даются. Нянька старая, помещенная в богадельню, значит, особенно не нуждающаяся, придет, а приходит она часто. «Ты, Анна Григорьевна, — говорит он, — дай ей три рубля, дети пусть дадут по два, а я дам пять». И это повторяется не один раз в год и не три раза, а гораздо, гораздо чаще. Товарищ нуждается или просто знакомый просит — отказа не бывает никому. Плещееву надавали рублей шестьсот; за Пуцыковича поручались и даже за м-м Якоби. «А мне, — продолжала изливаться Анна Григорьевна, — когда начну протестовать и возмущаться, всегда один ответ: «Анна Григорьевна, не хлопочи! Анна Григорьевна, не беспокойся, не тревожь себя, деньги будут!» «Будут, будут!» — повторяла бедная жена удивительного человека и искала в своей модной юбке кармана, чтоб вынуть платок и утереть выступившие слезы <…>. Вы не поверите, на железной дороге, например, он, как войдет в вокзал, так, кажется, до самого конца путешествия все держит в руках раскрытое портмоне, так его и не прячет, и все смотрит, кому бы из него дать что-нибудь. Гулять ему велели теперь, но он ведь и гулять не пойдет, если нет у него в кармане десяти рублей. Вот так мы и живем. А случись что-нибудь, куда денемся? Чем мы будем жить? Ведь мы нищие! Ведь пенсии нам не дадут!» [ШТЕКЕНШНЕЙДЕР (II). С. 363].

Как отмечалось выше, власть имущие сполна оценили заслуги Достоевского перед Престолом и Отечеством: и пенсию Анне Григорьевне дали вполне солидную, и детей писателя выучили на государственный кошт. Среди этих заслуг, — отметим еще раз! — немалая доля, несомненно, приходится на одобрение идеологической линии, которую писатель страстно и убежденно отстаивал в своей публицистике и одним из непременных составляющих которой являлся антисемитизм. В следующих двух царствованиях эта линия стала определяющей во внутренней политике Российской империи. По этой причине имя Достоевского стало притчей во языцах: покойного писателя, классика русской литературы и выдающегося христианского мыслителя,

постоянно упрекали в антисемитизме <…> в связи с каждым новым взрывом националистической вражды. Последний ритуальный процесс в Киеве <«дело Бейлиса») вызвал в печати новые укоры его памяти, а в судебных прениях — новые ссылки на его авторитет. Вспомнили, что Алеша Карамазов, монах и любимый герой Достоевского, уклончиво отговорился незнанием на категорический вопрос своей собеседницы — «правда ли, что жиды на пасху детей крадут и режут». А в самом разгаре процессуальной борьбы представитель государственного обвинения решился бросить своим противникам в качестве последнего довода великое имя национального гения. С прокурорской трибуны прозвучали слова: «Достоевский предсказывал, что евреи погубят Россию».

Всякий, изучавший Достоевского, знает, что этих слов он никогда не произносил в своих писаниях. Ни в полных собраниях его сочинений, ни в письмах, ни в записных книжках, ни в доступных изучению рукописях Достоевского их невозможно найти. Нет их и в многочисленных воспоминаниях о покойном писателе его друзей и случайных собеседников. И конечно, только его прочно установившаяся репутация «колоссального консерватора» могла допустить это официальное приписывание ему тех тяжких и ответственных слов, которые он никогда не произносил [ГРОССМАН-ЛП (VI). С. 31].

Леонид Гроссман, будучи абсолютно прав по существу, ошибается в частностях. Это высказывание являлось в прокурорских устах цитатой, но не из каких-либо писаний Достоевского, а из статьи «Русская ласка» одного из основоположников современного сионизма Владимира (Зева) Жаботинского, опубликованной в петербургском русскоязычном еврейском журнале «Рассвет» в 1909 году. Жаботинский, в те годы весьма известный на русской литературной сцене публицист, — см. об этом в [MARKISH], писал:

По Достоевскому — от жидов придет гибель России <разрядка моя — М. У.>. Это, казалось бы, давало жидам известное право на внимание: однако ни одного цельного еврейского образа у Достоевского нет, насколько сейчас могу припомнить. Но если правда, что битый рад, когда бьют и соседа, то мы можем утешиться, припоминая польские типы Достоевского, особенно в «Карамазовых» и в «Игроке». «Полячок» — это обязательно нечто подлое, льстивое, трусливое, вместе с тем спесивое и наглое: и даже те затаенные в польской душе надежды, к которым самый заклятый враг должен отнестись с уважением, <…> — коробит и вспоминать, какой желчной слюною облиты эти надежды разгромленного народа у тонкого, многострадального автора «Карамазовых»[423].

Можно полагать, что данное высказывание Жаботинского — отнюдь не «частное мнение», а озвучивание точки зрения в отношении Достоевского большей части еврейской интеллигенции.

Здесь же отметим примечательный исторический и культурологический феномен: классики русской литературы Федор Достоевский и Максим Горький, будучи между собой в идейном плане непримеримыми антагонистами, оба являлись главными идеологами Российского государства — один в последние два царствования, другой в эпоху Советского Союза.

Прежде чем перейти к конкретному рассмотрению материала статей по «еврейскому вопросу» в «Дневнике писателя», представляется важным сказать несколько слов об этом уникальном в своем роде художественно-публицистическом моножурнале, — см. соответствующие статьи в [ДоСП. С. 263–277].

«Дневник писателя» начал издаваться с 1 января 1873 года. Последний номер появился в январе 1881 года. За это время, исключая перерывы в издании с 1874 г. по 1876 г. и с 1877 г. по 1880 г., было напечатано: 16 выпусков «Дневника» в журнале «Гражданин» и издано 23 номера. <…> Содержание «Дневника» <условно> можно разделить на следующие части:

1) Художественные произведения <…>, 2) Воспоминания <…>, 3) Литературно-критические статьи <…>, 4) Публицистические произведения.

Из 1200 страниц, составляющих «Дневник», около 500 страниц занимают рассказы, повести, литературно-критические статьи и воспоминания, т е. материал, имеющий безусловную художественную ценность. Остальная часть состоит из публицистических статей и художественной публицистики.

<…> «Я пишу мой «Дневник», — заметил он в 1877 году, — т. е. записываю мои впечатления по поводу всего, что наиболее поражает меня в текущих событиях».

«Разумеется, — пишет он Соловьеву о статьях «Дневника», — это не какие-нибудь строгие этюды или отчеты, а лишь несколько горячих слов и указаний».

Достоевский подчеркивает, что «Дневник» «не простое политическое обозрение… и не претендует представлять ежемесячно политические статьи, но всегда будет стараться отыскать и указать, по возможности, нашу национальную и народную течку зрения и в текущих политических событиях».

<…> Приступая к самостоятельному изданию «Дневника» в 1876 году, в объявлении об издании, Достоевский довел до сведения подписчиков, что «Дневник» будет не собрание статей и заметок, а «целое, книга, написанная одним пером». <…> «В будущем 1876 году, — пишет Достоевский, — будет выходить в свет ежемесячно, отдельными выпусками «Дневник писателя». Каждый выпуск будет заключать в себе от одного до полутора листа убористого шрифта, в формате еженедельных газет наших. Но это будет не газета; из всех двенадцати выпусков составится целое, книга, написанная одним пером. Это будет дневник в буквальном смысле слова, отчет о действительно выжитых в каждый месяц впечатлениях, отчет о виденном, слышанном и прочитанном. Сюда, конечно, могут войти рассказы и повести, но преимущественно о событиях действительных».

<…> В «Дневнике» чувствуется дыхание эпохи. Цитаты из писем читателей, отрывки из разговоров, воспоминания о дискуссиях, газетные сообщения широким потоком вливались в произведение.

<…> «Дневник писателя» — это попытка Достоевского создать новые жанры, сблизить литературу и жизнь до крайнего предела, попытка объяснить жизнь и сделать соответствующие выводы. <…> Автор пишет о чем он хочет и как хочет, так как дневник он пишет для себя. <…> Он как главный артист получает возможность все время быть на сцене перед публикой, обращаться непосредственно к читателю, высказывать свои мнения и произносить приговоры.

<…> в «Дневнике» Достоевский откликнулся на всё, что волновало не только Россию и русских, но и все народы. Общечеловеческое звучание «Дневника» было огромно. Он был адресован не только России, но и миру [ГРИШИН (II). С. 159, 160, 162, 163, 167, 171].

В этому панегирике в адрес моножурнала Федора Достоевского не отмечено — как единственный в истории русской литературы феномен! — одно очень важное обстоятельство, а именно то, что знаменитый писатель-романист, выступает здесь в роли актуального политического обозревателя. При этом он ни только освещает и комментирует политическую повестку дня в ура-патриотическом духе, но и делает далеко идущие выводы, дает прогнозы и предсказания на будущее. Все крупные русские писатели, если и выступали как публицисты, то внешнеполитическую сферу в своих писаниях не затрагивали, ограничиваясь внутрироссийской проблематикой. Даже Максим Горький, столь же ангажированный советской властью, как Достоевский царской, в своем огромном публицистическом наследии внешнеполитических вопросов касался редко.

Что же касается Достоевского, то его внешнеполитический раздел в «Дневнике писателя»: «суждения» о будущем России, освещение событий русско-турецкой войны, антиклерикальные страницы, анализ отношений России с другими славянскими народами» ни у современников, ни у потомков никогда не вызывал особого интереса. Более того, в эпоху «Великих реформ» политические заявления и прогнозы знаменитого писателя воспринимали, если в дружеском кругу, — то преимущественно как чудачества, поэтические «фантазии», ну а в стане политических противников — как измышления реакционера (православный-обскурантизм, «славянобесие»):

Публицисты как либерального, так и радикального направления чаще всегоограничивались сожалениями по поводу того, что талантливый писатель обратился к чуждой его дарованию сфере политики. Публицист демократического журнала «Дело» (П. Н. Ткачев), обозревая в «Журнальных заметках» январский, февральский и мартовский выпуски «Дневника», писал: «Г-н Достоевский известен как даровитый беллетрист, но он берется вовсе не за свое дело, когда пускается в публицистику и политику. Уже с самого начала сербской войны г-н Достоевский забил тревогу и повел свое славянское пророчество» <…>. Критик называет Достоевского «турецким публицистом», «чудаком-мечтателем, который до сих пор верит в возможность крестовых походов в то время, как Европа уже давно пережила период религиозного воодушевления, а в России он и не бывал; насущные же потребности нового времени и переворот, созданный в жизни народов новейшими изобретениями, дали всему европейскому и русскому мышлению совсем иной характер» <…>).

Критик «Дела» сожалеет о некоторых «странностях» Достоевского-публициста, но он не относится к «Дневнику» враждебно, отмечая одновременно разлад с действительностью и благородную убежденность, искренность автора: «Мы вовсе не отрицаем, что идея «общечеловека» имеет законное право на существование. Мы бы желали только, чтобы вы нам доказали, что идея эта принадлежит специально нам, русским, и изобретена нами, а не Европой. <…> Г-н Достоевский вовсе и не подозревает, что в его мечтаниях решительно нет никакого фактического содержания, и мыслит он не реально, а бог знает как, — хоть святых вон выноси. В то же время сколько искренности, сколько любви и сколько фанатизма в его привязанности к народу, к России» <…>.

Либеральный критик «Одесского вестника» С. И. Сычевский осудил политические идеи и пророчества Достоевского, опираясь па содержание выпусков «Дневника» за июль — август и (особенно) сентябрь, еще резче, квалифицируя его как «фантаста», «мистика», «фанатического приверженца партии». «Человек бесспорно чрезвычайно умный и с огромным литературным талантом, — писал Сычевский, — он является в последнее время решительным чудаком в политике. В последнем нумере своего «Дневника» он делает одно из чрезвычайно широких политических обобщений и сводит все настоящие вопросы на борьбу между православием и католицизмом. Но, по странной нелогичности, православие у него стоит рядом с протестантизмом, а католицизм — смешивается с исламом и с пресвитерианством. Выходит очень странный маскарад, далеко не говорящий в пользу логичности его обобщения <…>. Я чувствую себя совершенно неспособным говорить серьезно о прорицаниях и откровениях г-на Достоевского. Настолько же, насколько я уважаю его талант — настолько же болезненно действует на меня его славянофильское кликушество. Он говорит, не поморщившись, такие вещи, от которых вчуже подирает мороз по коже. Про Константинополь и говорить нечего… По мнению г-на Достоевского, он давно уже наш…» <…>.

Политические идеи «Дневника» встретили противодействие и у постоянного оппонента Достоевского в те годы, критика-народника А. М. Скабичевского. Последний иронически отозвался о сентябрьском выпуске «Дневника»: «…сдается мне, что заключительные предсказания г-на Достоевского относительно окончания боя в пользу Восточного вопроса представляются очень и очень сомнительными и несбыточными. Я не скажу, чтобы способность предсказывать лежала вне человеческой природы, но только беда вся в том, что, имея дело с такою сложною комбинациею, какова человеческая жизнь, предсказатели никак не могут обнять и сообразить всю перекрестную сеть взаимно действующих элементов этой комбинации; иногда по ошибке <…> а иногда ради упрощения выводов, они очень часто опускают из виду то тот, то другой элемент, а этот самый опущенный элемент в будущем может повести ход событий совсем в другую сторону, чем они предполагают. В такую ошибку впадает, по моему мнению, и г-н Достоевский» <…>. Далее, коснувшись рассуждения Достоевского об «известном эпизоде» из романа Сервантеса, критик язвительно заметил, что более всего похож на Дон-Кихота Достоевский-прорицатель, «воображающий, что одним ударом меча в одни сутки можно решить все европейские, западные и восточные вопросы…».

Завершил Скабичевский статью характерным вообще для народнической критики противопоставлением Достоевского-публициста Достоевскому-художнику: «…я не могу выразить, как мне жалко, что, наполняя свои дневники мистико-фантастическими рассуждениями и высокопарно-туманными фразами, г-н Достоевский забыл совсем о своем истинном призвании изобразителя русской жизни. Единственными страницами наиболее дельными и памятными в течение двух лет издания «Дневника писателя» остаются все-таки те две-три повести, которые были напечатаны в нем. Приобретя таким образом довольно плохого мыслителя и политика, мы потеряли весьма талантливого беллетриста. Как же не пожалеть об этом?» (там же). Еще резче реагировал Скабичевский па спор Достоевского с Н. Я. Данилевским «о владении Константинополем» в ноябрьском номере «Дневника писателя», прибегая по его адресу к таким энергичным выражениям, как «дилетант славянобесия», а его суждения характеризуя как «трескучие фразы», «исступленные завывания» [ДФМ-ПСС. Т. 25. С. 339–340].

Примечательно, что уже первая книжка «Дневника писателя» за 1873 год во многом посвящена Достоевским отмыванию собственного имени от клеветы (см. часть VI. «Нечто личное»). Недруги из стана демократов обвинили писателя в том, что он якобы в своей повести «Крокодил» (1871 г.) «не постыдился надругаться над несчастным ссыльным Н. Г. Чернышевским и окарикатурить его». Достоевскому пришлось оправдываться:

Чернышевский никогда не обижал меня своими убеждениями. Можно очень уважать человека, расходясь с ним в мнениях радикально[424].

В историческом литературоведении существуют разные оценки рецепции «Дневника писателя» со стороны современной Достоевскому русской общественности, особенно учащейся молодежи. Отмечается, что:

Читательский успех «Дневника», в том числе и среди учащейся молодежи, несомненен. Он подтверждается свидетельствами многих корреспондентов Достоевского. Однако у П. Н. Ткачева были основания отнестись к вопросу о восприятии «Дневника» революционно настроенной молодежью более трезво: «… г-н Достоевский <…> если верить его заявлениям, — иронизировал Ткачев, — пользуется большою симпатиею и любовью молодежи, она даже смотрит на него (опять-таки если верить его заявлениям) в некотором роде как бы на своего учителя. Очень может быть, что на этот счет г-н Достоевский немножко и ошибается…» («ДП». 1878. № 6. С. 19). Ткачев имел в виду ту студенческую молодежь, об отношении которой к «Дневнику писателя» вспоминает Е. Н. Леткова-Султанова: «В студенческих кружках и собраниях постоянно раздавалось имя Достоевского. Каждый номер “Дневника писателя” давал повод к необузданнейшим спорам. Отношение к так называемому “еврейскому вопросу” <…> в “Дневнике писателя” было совершенно неприемлемо и недопустимо. <…> молодежь <…> отчаянно боролась с обаянием имени Достоевского, с негодованием приводила его проповедь “союза царя с народом своим” <…> непрерывно вела счеты с Достоевским и относилась к нему с неугасаемо критическим отношением после его “патриотических” статей в “Дневнике писателя”» [ДФМ-ПСС. Т. 25. С. 342].

Что касается реакции на высказывания Достоевского со стороны еврейских интеллектуалов, то ни в еврейской, ни в русской прессе никакого особого отклика на его публикации в «Гражданине» не последовало, хотя статьи в мартовском номере «Дневника писателя» за 1877 г., несомненно, были адресованы в первую очередь еврейской улице. Читатели «Дневника», обычно живо реагирующие в своих письмах на злободневные темы, раскрываемые Достоевским, к озвученной им еврейской проблематике тоже проявили полное равнодушие. По всей видимости, современники Достоевского» не увидели в его высказываниях по «еврейскому вопросу» чего-то нового, что принципиально отличало бы их от подобного рода манифестаций на страницах правоконсервативной прессы[425]. Лишь через добрых три десятка лет в статье «Достоевский» для «Еврейской энциклопедии Брокгауза и Ефрона» (1909) знаменитый в те годы критик А. Г. Горнфельд расценил мартовский выпуск «Дневника писателя» за 1877 год как «главное антисемитическое произведение» Достоевского [ЕЭБ-Э. Т. 7. С. 311] (об этой статье подробно см. ниже, в Гл. VIII).

Всего лишь три корреспондента писателя — русско-еврейский литератор А. Г. Ковнер и врачи из Ст. — Петербурга Татьяна Васильевна Брауде и Рувим Моисеевич Кулишер[426], высказали в письмах Достоевскому свое резкое несогласие с его позицией в отношении «еврейского вопроса». В частности

Р. М. Кулишер — текст его письма от 27 апреля 1877 г. из 20 страниц до сих пор не опубликован (sic!), категорически опровергая и отрицая позицию писателя в еврейском вопросе, обвинял, тем не менее, не его самого в антисемитизме, а антисемитские настроения, распространенные во всех слоях общества, от семьи до школы, в литературе, печати и политике. Одновременно Кулишер оправдывал еврейское status in statu необходимостью защиты традиций от внешней ненависти, а не презрением к другим народам [VASSENA. С. 62].

Реакцию евреев-современников на высказывания писателя в их адрес в целом можно, на наш взгляд, представить следующим образом: «Он нам не враг, но мы ему чужие, наша еврейская судьба занимает его не в пример меньше, чем горе и унижение русского народа. А пожалуй что, и вовсе не занимает. Но, мы и сами националисты, а потому не вправе требовать национального альтруизма от других».

Корреспонденцию от Кулишера и Брауде (текст ее письма приведен нами ниже) Достоевский оставил без ответа[427], а вот другим своим корреспондентом — русско-еврейским литератором Аркадием Григорьевичем Ковнером, у него завязалась переписка. Часть первого письма Ковнера, касающаяся положения евреев в России, и послужила основанием для Достоевского, поднять в «Дневнике писателя» за март 1877 г. «Еврейский вопрос» (название первой из 6-х статей), — см. [ДФМ-ПСС. Т. 25. Гл. 2 и 3. С. 74–92]. В основе этих статей явно прочитывается сюжет известной в разных вариантах апокрифической истории о споре «христианина с жидовином»[428], восходящей к легенде «Спор Язона и Паписка», упоминаемой Оригеном в книге «Против Цельса». Естественно, Достоевский выступает в роли христианина, критически-осудительной по форме и нравоучительной по тону. Подробно об этих статьях речь пойдет ниже, здесь же отметим только, что Достоевский первым из писателей-классиков вынес «еврейский вопрос» на публичное обсуждение и был единственным из них, кто с прокурорской позиции всего русского народа обвинил евреев в злокозненности[429].

Леонид Гроссман рассказал о Ковнере в книге «Исповедь одного еврея», которая

вышла в свет в 1924 году в Москве и Ленинграде мизерным даже по тем временам тиражом 2000 экземпляров. Сразу после публикации книга стала библиографической редкостью. К тому же первое ее издание на русском языке оказалось единственным. Правда, в 1927 году в Мюнхене был напечатан перевод «Исповеди.» на немецкий, — для русскоязычного читателя это значения не имело.

<…>

Сама по себе жизнь Авраама-Урии, а позже — Аркадия Григорьевича Ковнера, могла бы дать обильный материал для увлекательного авантюрно-детективного романа. Несомненно, это была личность незаурядная, талантливая, ярко выявлявшая себя в своих поступках, высказываниях и сочинениях. Не зная до девятнадцати лет ни слова по-русски, он сумел затем за поразительно короткое время не только овладеть русским, немецким и французским языками, но и с успехом изучить русскую и западноевропейскую литературу, основы современной ему русской и зарубежной философии. Самоучка, так и не получивший университетского образования, он в течение нескольких лет не без успеха подвизался как журналист на страницах нескольких петербургских газет. В том числе как обозреватель известной либеральной газеты «Голос» А. Краевского, где вел еженедельное обозрение «Литературные и общественные курьезы». После выхода в свет романа Достоевского «Бесы» Ковнер несколько раз выступил с критическими замечаниями в адрес автора. Однако его литературно-критическая деятельность вызвала недовольство столичных властей, и Ковнер вынужден был уйти из газеты. Он нашел работу в одном из петербургских банков, где вскоре начался новый — трагический — период его жизни.

<…> еще в молодости он выступил против ортодоксального иудаизма. Его статьи на древнееврейском языке, в которых он призывал к реформе образования еврейской молодежи, к отказу от замшелых догматов, вызвали бурю. Ортодоксальная еврейская печать называла Ковнера «предателем» и «разрушителем». Но эти нападки лишь укрепляли его стремление «сделаться реформатором» своего народа. <…> Увлекающаяся натура, он со страстью следил за русской литературой. Преклонялся перед Писаревым и подражал ему в своей публицистике. Читал и перечитывал каждое новое произведение Достоевского и Льва Толстого. Его потряс образ Раскольникова. Мысли этого литературного героя о праве гения на преступление во имя будущих добрых дел получили живейший отклик в душе Ковнера. Задумав помочь нищей еврейской семье, в доме которой он жил, Ковнер разрешает себе преступить закон. Получив по подложному переводу в московском банке огромную по тем временам сумму, он пытался бежать за границу, но неудачно. Его задержали и препроводили в Москву. Здесь и состоялся процесс, который освещала вся российская печать. Подсудимый был приговорен к четырем годам арестантских рот. После этого последовала ссылка в Сибирь, жизнь в Томске, Омске, возвращение в Россию, поиски работы и, наконец, тихая пристань в Ломже — польском городке, где он получил место чиновника. Здесь он и скончался в 1909 году, за несколько лет до смерти приняв христианство, чтобы вступить в брак с полюбившей его русской женщиной. В последние годы своей жизни Ковнер развил активную деятельность в защиту евреев, обратился в правительство с запиской о предоставлении им равноправия, в своей переписке со многими русскими общественными деятелями выступал против пропаганды антисемитизма, гневно осуждал организаторов еврейских погромов в Кишиневе и других городах.

<…> Незадолго до ссылки в Сибирь Ковнер прочитал случайно попавший в его тюремную камеру номер журнала Достоевского «Гражданин» с очередным выпуском «Дневника писателя». Заключенный был глубоко задет антиеврейскими выпадами знаменитого литератора. Он решил обратиться к Достоевскому с просьбой ответить на волновавшие его вопросы. Это послание, а затем и второе письмо Ковнера в начале 1877 года с помощью адвоката были переданы адресату. И уже в феврале Ковнер получил письменный ответ на свои вопросы. На этом его переписка с Достоевским, принявшая характер острой полемики по еврейскому вопросу, закончилась, — заключенного направили по этапу в арестантские роты [ГУРЕВИЧ].

Сам факт того, что Ковнер писал Достоевскому из Бутырской тюрьмы, где уже второй год находился в заключении, несомненно, уникальный случай в истории русской литературы. Никто из писателей-классиков, кроме Достоевского, не был «сидельцем» и никто из них не переписывался с уголовником-арестантом. Таким образом, здесь мы имеем еще один «парадокс Достоевского».

Поскольку первое письмо Ковнера Достоевскому сыграло столь значительную роль в появлении статей писателя по «еврейскому вопросу», приведем его почти полностью.

«Многоуважаемый Федор Михайлович!

Странная первое письмо Ковнера Достоевскому от 6 января 1877 г. подробно рассказывает о личности и мотивациях его автора, включая как критическую оценку им романов и мысль пришла мне в голову — написать Вам настоящее письмо. Несмотря на то, что Вы получаете письма со всех концов России и между ними — без всякого сомнения — довольно глупые и странные, но от меня Вы никогда не могли ожидать писем.

Кто же, однако, этот “я”?

Я, во-первых, еврей, — а Вы очень недолюбливаете евреев (о чем, впрочем, будет у меня речь впереди); во-вторых, я был одним из тех публицистов, которых Вы презираете, который Вас, т. е. Ваши литературные труды много, азартно и зло ругал. Если я не ошибаюсь, то в одной статье во время редижирования Вами “Гражданина”, Вы чрезвычайно метко отзывались обо мне — не упоминая, впрочем, моего литературного псевдонима, — как о человеке, который всеми силами старался завести с Вами личную полемику, вызвать Вас на бой, но Вы проходили все мои выходки молчанием и не удовлетворили моего самолюбия; в-третьих, наконец, я — преступник и пишу Вам эти строки из тюрьмы.

Собственно говоря, последнее обстоятельство могло бы, напротив, извинить в Ваших глазах мое обращение к Вам, как к автору известных всем в России (т. е. малочисленной интеллигенции) “Записок из Мертвого дома”. Но, увы! Я не такой преступник, которому Вы бы могли сочувствовать, так как я судился и осужден за подлог и мошенничество.

Вы, который так следите за всеми более или менее выдающимися явлениями общественной жизни вообще и процессами в особенности, давно, я думаю, догадались, что я — Ковнер, который писал в “Голосе” фельетоны под рубрикой: “Литературные и общественные курьезы”, который затем служил в Петербургском Учетном и Ссудном банке и который 28 апреля 1875 г. посредством подлога похитил из Московского Купеческого банка 168 тысяч рублей, скрылся, был задержан в Киеве со всеми деньгами[430], доставлен в Москву, судим и осужден к отдаче в арестантские роты на четыре года.

Но в чем собственно цель моего письма?

Вы, как глубокий психолог, поверите мне, что я сам не могу себе выяснить этой цели и что, очень может быть, никакой цели у меня нет. Побудило же меня писать Вам Ваше издание “Дневник писателя", который читаю с величайшим вниманием и каждый выпуск которого так и толкает меня хвалить и порицать Вас в одно и то же время, опровергать кажущиеся мне парадоксы и удивляться гениальному Вашему анализу.

Я должен Вам признаться, что, несмотря на то, что я Вас когда-то искренно ругал и издевался над Вами, читаю Ваши произведения с большим наслаждением, чем всех остальных русских писателей и что с величайшим вниманием и любовью читаю именно те Ваши сочинения, которые и публика, и критика недолюбливает. Нечего говорить, что и “Записки из Мертвого дома" вещь прекрасная, “Униженные и оскорбленные" — вещь очень порядочная, “Преступление и наказание" — бесспорно превосходный роман (мелочи Ваши вроде “Скверного анекдота", “Вечного мужа" и проч. мне вовсе не нравятся), но я считаю Вашим шедевром “Идиота"; “Бесов" я прочитывал много раз, а “Подросток" приводил меня в восторг. И люблю я в Ваших последних произведениях эти болезненные натуры, жизнь и действия которых нарисованы Вами с таким неподражаемым, можно сказать, гениальным мастерством. В то время, как другие находят последние Ваши романы скучными, я, напротив, буквально не могу оторваться от их страниц, каждый почти период я читаю по несколько раз и удивляюсь Вашему живому анализу всех поступков Ваших героев и замечательному умению держать читателя (т. е. меня) в постоянном напряжении и ожидании. Вы не вдаетесь в мелкие и мелочные описания подробностей наружности действующих лиц, их обстановки, картин природы, туалетов и прочей дребедени, которыми так любят щеголять наши первоклассные писатели, начиная от Тургенева, Гончарова, Толстого и кончая Боборыкиным (который доходит в этом отношении до отвращения), но зато в Ваших романах (последних) кипит жизнь (положим, отчасти выдуманная, но зато возможная), движение, действие, чего с огнем не отыщешь в произведениях наших первоклассных художников. Но что касается Вашей публицистики, то, хотя и в ней встречаю (помните, что я говорю только о своих личных впечатлениях) гениальные проблески ума и анализа, она страдает, по моему мнению, односторонностью и некоторой странностью. Это происходит, кажется мне, от свойственного Вам одному склада ума и логики — между тем, как большинство мыслящих людей думают проще, низменнее и потому естественнее.

Однако, прежде чем укажу Вам на некоторые странные и непонятные для меня Ваши социальные и философские взгляды, я считаю нужным очертить перед Вами вкратце мою нравственную физиономию, мой profession de foi[431], некоторые подробности моей жизни.

Никто, я думаю, лучше Вас не знает, что можно быть всю жизнь вполне честным человеком и совершить под известным давлением обстоятельств одно крупное преступление, а затем остаться опять навсегда вполне честным человеком.

Поверите ли Вы мне на слово, что я именно такой человек?

Я человек без ярлыка[432] (под этим названием я напечатал роман в четырех частях, который был запрещен в 1872 г., безусловно, Комитетом министров, на основании закона 7 июня 1872 г.).

Родился я в многочисленной нищей еврейской семье в Вильне, где, т. е. в семье, люди проклинали друг друга за кусок хлеба; воспитание получил чисто талмудическое, до семнадцати лет скитался по еврейскому обычаю по маленьким еврейским городам, где существовал на чужих хлебах. На семнадцатом году меня женили на девушке гораздо старше меня. На восемнадцатом году я бежал от жены в Киев, где начал изучать русскую грамоту, иностранные языки и элементарные предметы общего образования с азбуки. Я был твердо намерен поступить в университет. Это было в начале шестидесятых годов, когда русская литература и молодежь праздновали медовый месяц прогресса. Усвоив себе скоро, благодаря недурным способностям, русскую речь, я увлекся также, наравне с другими, Добролюбовым, Чернышевским, “Современником”, Боклем, Миллем, Молешотом и прочими корифеями царствовавших тогда авторитетов. Классицизм я возненавидел и потому не поступил в университет. Зная основательно древнееврейский язык и талмудическую литературу, я возымел мысль сделаться реформатором моего несчастного народа. Я написал несколько книг, в которых доказал нелепость еврейских предрассудков на основании европейской науки, но евреи жгли мои книги, а меня проклинали. Затем я бросился в объятия русской литературы. Я переехал в Одессу и там в продолжении четырех лет жил исключительно сотрудничеством в местных газетах, корреспондировал в петербургские газеты. В 1871 году я приехал в Петербург. Тут я начал сотрудничать в “Деле”, “Библиотеке”, “Всемирном труде” Окрейца[433], “Петербургских ведомостях”, а затем сделался постоянным сотрудником “Голоса”. Разойдясь с Краевским[434], я решился бросить литературу, успокоить утомленный мозг и отыскать какой-нибудь механический труд. Я поступил в Учетный банк в качестве корреспондента (русского). Новая сфера, противная моему воспитанию, привычкам и убеждениям, заразила меня. Присматриваясь в продолжении двух лет к операциям банка, я убедился, что все банки основаны на обмане и мошенничестве. Видя, что люди наживают миллионы, я соблазнился и решился похитить такую сумму, которая составляет три процента с чистой прибыли за один год пайщиков богатейшего банка в России. Эти три процента составили 168 тысяч рублей.

Это было первое (и последнее) пятно, которое легло на мою совесть и которое погубило меня. В этом совершенном мною преступлении играла главнейшую роль любовь к одной честной девушке честной семьи. Будучи горяч от природы, пользуясь хорошим здоровьем и отличаясь очень некрасивой наружностью, я не знал, что такое любовь хорошей женщины. Но в Петербурге меня полюбила чистая и славная девушка беззаветно, глубоко, пламенно (именно пламенно). Она меня полюбила, конечно, не за наружность, а за душевные качества, за некоторый умишко, за доброту сердечную, за готовность делать всякому добро и проч. Она была очень бедна, у нее была только мать (отец давно умер) и еще три сестры. Я хотел жениться на ней, но у меня не было никакого верного источника к существованию, так как в банке я служил без всякого письменного условия и директор мог мне отказать каждую минуту. К тому же у меня были долги небольшие, но все-таки не дававшие мне покоя, (я в отношении платежа долгов величайший педант).

Не естественно ли после всего этого, что я посягал на вышеупомянутые три процента? Этими тремя процентами я обеспечил бы дряхлых моих родителей, многочисленную мою нищую семью, малолетних моих детей от первой жены, любимую и любящую девушку, ее семейство и еще множество „униженных и оскорбленных", не причиняя притом никому существенного вреда. Вот настоящие мотивы моего преступления.

Я не оправдываюсь, но смело заявляю даже Вам, что у меня нет и не было никакого угрызения совести, совершив это преступление. Оно, конечно, против книжной и общественной морали, но я не вижу в этом никакого ужасного преступления, по поводу которого с пеной у рта говорила вся почти русская печать, забрасывая меня грязью и выставляя меня извергом рода человеческого.

Но Вы уже знаете, что я не воспользовался плодами преступления. Меня скоро поймали, арестовали вместе с женою (эта девушка обвенчалась со мною в тюремном замке[435], потом нас судили, меня обвинили, а ее оправдали (спасибо присяжным и за то). Но бедная девушка (Вы понимаете, что, венчавшись со мной при такой обстановке, моя жена и после венчания осталась девушкой) не выдержала своего заключения, моего позора, разлуки со мною на долгие годы, и вскоре после своего оправдания умерла. Этот последний удар был страшнее для меня всего предыдущего, и я чуть с ума не сошел. Я остался один, заброшенный в тюрьме, оплеванный, опозоренный, без всяких средств к существованию.

Не знаю, пережил ли еще один человек в мире подобные душевные пытки, но об этом я подробно писал в своем дневнике, который, может быть, когда-нибудь увидит свет.

Но не об этом речь. Я уверен, что Вы из этого бестолкового, бессвязного очерка поймете мою нравственную физиономию.

Что касается моего profession de foi, то я вполне разделяю все мысли, высказанные (в Вашем "Дневнике” за октябрь) самоубийцей, и все проистекающие от них выводы, поэтому я не буду распространяться о

них. С точки зрения этих мыслей (которые выработаны мною давно и развиты с полной ясностью в моем романе “Без ярлыка” — почему он и был запрещен), я, понятно, не могу разделять Вашего взгляда на патриотизм, на народность вообще, на дух русского народа в особенности, на славянство и даже на христианство, поэтому я не буду полемизировать с Вами об этих предметах. Но я намерен затронуть один предмет, который я решительно не могу себе объяснить. Это Ваша ненависть к “жиду”, которая проявляется почти в каждом выпуске Вашего “Дневника”.

Я бы хотел знать, почему Вы восстаете против “жида”, а не против эксплуататора вообще. Я не меньше Вашего терпеть не могу предрассудков моей нации, — я немало от них страдал, — но никогда не соглашусь, что в крови этой нации лежит бессовестная эксплуатация.

Неужели Вы не можете подняться до основного закона всякой социальной жизни, что все без исключения граждане одного государства, если они только несут на себе все повинности, необходимые для существования государства, должны пользоваться всеми правами и выгодами его существования, и что для отступников от закона, для вредных членов общества должна существовать одна и та же мера взыскания, общая для всех?.. Почему же все евреи должны быть ограничены в правах и почему для них должны существовать специальные карательные законы? Чем эксплуатация чужестранцев (евреи ведь все-таки русские подданные): немцев, англичан, греков, которых в России чертова пропасть, лучше жидовской эксплуатации? Чем русский православный кулак, мироед, целовальник, кровопийца, которых так много расплодилось по всей России, лучше таковых из жидов, которые все-таки действуют в ограниченном кругу? Чем Губонин лучше Полякова? Чем Овсянников лучше Малькиеля? Чем Ламанский лучше Гинцбурга?[436]Таких вопросов я бы мог Вам задавать тысячи.

Между тем Вы, говоря о “жиде”, включаете в это понятие всю страшно-нищую массу трехмиллионного еврейского населения в России, из которых два миллиона девятьсот тысяч, по крайней мере, ведут отчаянную борьбу за жалкое существование, нравственно чище не только других народностей, но и обоготворяемого Вами русского народа. В это название Вы включаете и ту почтенную цифру евреев, получивших высшее образование, отличающихся на всех поприщах государственной жизни <…> сотни других имен, работающих на пользу общества и человечества? Ваша ненависть к “жиду” простирается даже на Дизраэли, который, вероятно, сам не знает, что его предки были когда-то испанскими евреями, и который уже конечно не руководит консервативной политикой с точки зрения “жида”. Кстати замечу, что в одном Вашем “Дневнике” Вы выразились вроде того, что Дизраэли выклянчил у королевы титул лорда, между тем как это общеизвестный факт, что еще в 1867 г. королева предложила ему лордство, но он отказался, желая служить представителем Нижней палаты.

Нет, к сожалению, Вы не знаете ни еврейского народа, ни его жизни, ни его духа, ни его сорокавековой истории, наконец. К сожалению, потому что Вы, во всяком случае, человек искренний, абсолютно честный, а наносите бессознательно вред громадной массе нищенствующего народа, сильные же “жиды”, принимая министров, “членов Государственного совета” в своих салонах, конечно, не боятся ни печати, ни даже бессильного гнева эксплуатируемых. Но довольно об этом предмете. Вряд ли я Вас убежду в моем взгляде, — но мне крайне желательно было бы, чтобы Вы убедили меня.

Мое письмо достигло почтенных размеров, а все-таки я до сих пор не могу выяснить себе самому цели его. Мысли переходят от одного предмета к другому, и все так избито, бессвязно, недокончено.

<…>

Может быть, Вы захотите заговорить в своем “Дневнике” о некоторых предметах, затронутых в этом письме, то Вы это сделаете, конечно, не упоминая моего имени.

Если же Вам вздумается мне ответить лично, то прошу Вас написать по следующему адресу: “Присяжному поверенному Л. А. Купернику[437], в Москве, по Спиридоновке, дом Медведевой, для Альберта”.

Вы понимаете, что я хотел написать Вам в десять раз большее письмо о многих важных вопросах, — но вышло не так, и боюсь, что давно надоел Вам. Поэтому кончаю.

С глубоким уважением

А. Ковнер» [ГРОССМАН-ЛП (III)].

Опущенная нами последняя часть письма Ковнера касается двух его произведений, которые он успел написать, находясь в заключении.

Два письма необычного «Бутырского сидельца», произвели на Достоевского сильнейшее впечатление. Особенно, можно полагать, взволновала его — человека с комплексом «недооцененного писателя», высочайшая оценка Ковнером его беллетристики, которую тот, будучи известным литературным критиком, поставил на самое первое место в ряду таких знаменитых писателей, как Тургенев, Гончаров и Толстой. Более того, Ковнер, заявил, что особенно ценит те произведения Достоевского, «которые и публика, и критика недолюбливает, в том числе «последние Ваши романы, <которые они называют> скучными» (sic!)[438].

Без сомнения, Ковнер, обращаясь к Достоевскому, преследовал еще и цель обрести в его лице влиятельного протеже, который дал бы ход для двух его произведений, что он «успел написать, сидя в замке»[439]. Однако, стремясь сойтись с Достоевским, которого как либеральный демократ он раньше критиковал в печати, Ковнер в то же время

счел возможным, <…> задать ему несколько неприятных вопросов и, более того, <…> решил <…> вступиться перед Достоевским за российских евреев. С недоумением и горечью он обращался к почитаемому им человеку с вопросами о причинах его нескрываемой неприязни к евреям, упрекал его в необъективности и предвзятости, обвинял в незнании жизни и истории еврейского народа. Он полемизировал с высказываниями Достоевского о роли евреев в России, стремился опровергнуть обвинения в их адрес. И без стеснения спрашивал, как согласуется вражда Достоевского к еврейству с его проповедью христианской любви и христианскими принципами.

Эти вопросы и упреки, видимо, столь задели писателя, что он счел необходимым дать на них ответ в своем письме [ГУРЕВИЧ].

В своем втором письме от 28 января 1877 г. Ковнер с позиций агностика-позитивиста вступает в дискуссию на тему о существовании Бога, души «и проч., и проч., и проч.» со страстным христианином Достоевским[440].

Начну с того, что Вы нелогично выражаете Вашу главную мысль» Вы говорите <…>: «А высшая идея на земле лишь одна и именно — идея о бессмертии души человеческой, ибо все остальные "высшие” идеи жизни, которыми может быть жив человек, лишь из нее одной вытекают». Мне кажется, что все «высшие» идеи жизни должны вытекать не из идеи бессмертия души, а из идеи существования Бога, то есть такого существа, которое сознательно создает вселен<ную>, сознательно управляет и сознательно же интересуется всеми действиями всех живущих, или по крайней мере людей. Таким образом, самое существование души, не говоря уже о ее бессмертии, вполне зависит от существования Бога-творца, Вам, следовательно, с Вашей точки зрения, нужно было утверждать прежде всего существование Бога и говорить о душе как о логическом последствии его. Но предположим, что Вы отождествляете Бога и душу, что, говоря о душе, Вы думаете об источнике ее — Боге, — но ведь в этом главный и единственный вопрос и есть! Существует ли Бог, который сознательно управляет вселенной и который интересуется (это слово не вполне определяет мою мысль, но Вы наверно ее понимаете) людскими действиями? Что касается меня, то я до сих пор убежден в противном, особенно относительно последнего обстоятельства. Я вполне сознаю, что существует какая-то «сила» (назовите ее Богом, если хотите), которая создала вселен<ную>, которая вечно творит и которая никогда не может быть постигнута человеческому уму. Но я не могу допустить мысль, чтобы эта «сила» интересовалась жизнью и действиями своих творений и сознательно управляет ими, кем бы и чем бы эти творения не были. Не допускаю я этой мысли потому, что знаю, что весь мир, то есть вся наша земля, есть только один атом в солнечной системе, что солнце есть атом среди небесных светил, что млечный путь состоит из мириады солнц (это все говорит наука, которой никто из мыслящих людей не может отрицать), что вселенная бесконечна, что наша земля живет, относительно, немногое число лет, что геология свидетельствует о бесконечных перерождениях на ней, что гипотеза Дарвина о происхождении видов и человека весьма вероятна (во всяком случае разумнее объясняет начало жизни на нашей земле, чем все религиозные и философские трактаты, вместе взятые), что все инфузории, которых миллионы в каждой клетке воды, мушки, рыбы, животные, птицы, словом, все живущее имеет такое же право на существование, как и человек, что до сих пор есть миллионы, сотни мильонов людей, которые почти ничем не отличаются от животных, что наша цивилизация продолжается всего каких-нибудь 4000 лет, что всевозможных религий бесконечное число (из которых одна противоречит другой), что идея о единобожии зародилась так недавно, и т. д., и т. д., и т. д.

После всего этого, спрашиваю я, какой смысл имеет для меня (и для всех) еврейство, эта колыбель новейших религий, христианства, все эти легенды о чудесах, о явлении божием, о Христе, о воскресении его, о святом духе, все эти святые, угодники, наконец, все эти громкие, но пустейшие слова вроде: бессмертия души, человечества, прогресса, цивилизации, народного духа и проч., и проч., и проч.?..

Если говорить о бессмертии души человека, то почему же не говорить о таком же бессмертии души свиньи, собаки, крота, инфузорий наконец, которых мы глотаем в воздухе, в воде? — потому что человек относительно земли, земля относительно вселенной так же ничтожны, как инфузории относительно человека. Неужели творящая сила вселенной, или бог, так-таки интересуется ничтожными людскими помыслами, народами, даже целыми планетами? Вы скажете, что человек имеет искру божию, поэтому он стоит выше всех? Но сколько этих людей? Буквально капля в море. Вы должны сказать, что из 80 миллионов облюбованного вами русского народа, в котором думаете находить лекарство (<…> «они в народе, в святыне его (sic!) и в нашем соединении с ним»), положительно 60 миллионов живут буквально животною жизнью, не имея никакого разумного понятия ни о Боге, ни о Христе, ни о душе, ни о бессмертии ее… Вы совершенно справедливо замечаете, что без идеи о бессмертии (по-моему, о Боге) нет смысла и логики в жизни… но в самом существовании души, бессмертия, карающего и вознаграждающего (в каком хотите философском толковании этого) Бога еще меньше смысла и логики. <…> В Вашей искренности, честности никто не сомневается, — но не выйдет ли несколько смешно, если захотите разрешить положительно (по-моему) неразрешимое? Мне больно будет за Вас. Во всяком случае хотелось бы мне дожить до того времени, когда Ваши «утверждения» будут не «голословными». О, как бы я хотел утвердиться в этих убеждениях! Поверьте, что я первый буду преклоняться перед Вашими «истинами», когда будет доказано, что они «истины». Но боюсь, что никогда Вы этого не докажете. Примите уверение в моем глубоком уважении.

А. Ковнер [ДФМ-ПСС. Т. 29. Кн. 2. С. 280–281].

14 февраля 1877 г. Достоевский пишет Ковнеру свое первое ответное письмо, которое начинает с довольно-таки странной фразы: мол, переписку вести ни с кем нет сил и возможности, а с Вами «же особенно». Затем, однако, сменив гнев на милость, говорит, что «редко читал что-нибудь умнее Вашего первого письма ко мне», сознается, что ему приятен отзыв Ковнера о его прозе и соглашается помочь тому пристроить его писания в журналах:

Милостивый государь г-н А. Ковнер! Я Вам долго не отвечал, потому что я человек больной и чрезвычайно туго пишу мое ежемесячное издание. К тому же каждый месяц должен отвечать на несколько десятков писем.

Наконец, имею семью и другие дела и обязанности. Положительно жить некогда и вступать в длинную переписку невозможно. С Вами же особенно.

Я редко читал что-нибудь умнее Вашего первого письма ко мне (2-е письмо Ваше — специальность)? Я совершенно верю Вам во всём там, где Вы говорите о себе. О преступлении, раз совершенном, Вы выразились так ясно и так (мне, по крайней мере) понятно, что я, не знавший подробно Вашего, дела, теперь, по крайней мере, смотрю на него так, как Вы сами о нем судите. Вы судите о моих романах. Об этом, конечно, мне с Вами нечего говорить, но мне понравилось, что Вы выделяете как лучшее из всех «Идиота». Представьте, что это суждение я слышал уже раз 50, если не более. Книга же каждый год покупается и даже с каждым годом больше. Я про «Идиота» потому сказал теперь, что все говорившие мне о нем, как о лучшем моем произведении, имеют нечто особое в складе своего ума, очень меня всегда поражавшее и мне нравившееся. А если и у Вас такой же склад ума, то для меня тем лучше. Разумеется, если Вы говорите искренно. Но хоть бы и неискренно…

Оставим это. Желал бы я, чтоб Вы не падали духом. Вы стали заниматься литературой — это добрый знак. Насчет помещения их где-нибудь мною не знаю, Вам что сказать. Я могу лишь поговорить в «От<ечествепных> зап<исках>» с Некрасовым или с Салтыковым, и поговорю непременно, еще до прочтения их, но на успех даже и тут не надеюсь. Они, ко мне очень расположенные, уже отказали мне раз в рекомендованном и доставленном мною в их редакцию сочинением одного лица, в прошлом году, и отказали, не распечатав даже пакета, на том основании, что от такого лица, что бы он ни написал, им нельзя ничего напечатать и что журнал бережет свое знамя. Так я и ушел. Но об Вас я все-таки поговорю, на том основании, что если бы это было в то время, когда покойный брат мой издавал журнал «Время», то комедия или повесть Ваша, чуть-чуть они бы подходили к направлению журнала, несомненно были бы напечатаны, хотя бы Вы сидели в остроге [ДФМ-ПСС. Тт. 29. Кн. 2. С. 138–139].

Далее Достоевский подробно отвечает на:

Просьбу Ковнера дать нравственную оценку его преступления Достоевский удовлетворил решительно и не колеблясь. Исходя из законов высшей нравственности, он фактически выносит заключенному оправдательный приговор, заявляя, что смотрит на «дело» Ковнер так, «как Вы сами о нем судите». Однако свой акт морального прощения Достоевский сопроводил пожеланием: найти тот нравственный идеал, стремясь к которому осужденный никогда более не смог бы преступить в своих действиях границу допустимого.

<Такого рода решение> сложного нравственного вопроса, <…> вполне соответствовало мировоззрению Достоевского, снова освещая лучшую сторону его натуры, его отношение к людям [ГУРЕВИЧ].

Подчеркивая, что он выступает в своих оправдательных суждениях с позиции верующего христианина, и утверждая: «Есть нечто высшее доводов рассудка и всевозможных подошедших обстоятельств, чему всякий обязан подчиниться», — Достоевский обосновывает свое право на моральное суждение о проступке Ковнера тем, что:

Во-первых, я сам не лучше Вас и никого (и это вовсе не ложное смирение, да и к чему бы мне?), и во-2-х, если я Вас и оправдываю по своему в сердце моем (как приглашу и Вас оправдать меня), то всё же лучше, если я Вас оправдаю, чем Вы сами себя оправдаете [ДФМ-ПСС. Т. 29. Кн. 2. С. 139].

После все этого он переходит к еврейской теме.

Теперь о евреях. Распространяться на такие темы невозможно в письме, особенно с Вами, как сказал я выше. Вы так умны, что мы не решим подобного спорного пункта и в ста письмах, а только себя изломаем. Скажу Вам, что я и от других евреев уже получал в этом роде заметки. Особенно получил недавно одно идеальное благородное письмо от одной еврейки, подписавшейся, тоже с горькими упреками. Я думаю, я напишу по поводу этих укоров от евреев несколько строк в февральском «Дневнике» (который еще не начинал писать, ибо до сих пор еще болен после недавнего припадка падучей моей болезни). Теперь же Вам скажу, что я вовсе не враг евреев и никогда им не был. Но уже 40-вековое, как Вы говорите, их существование доказывает, что это племя имеет чрезвычайно сильную жизненную силу, которая не могла, в продолжение всей истории, не формулироваться в разные status in statu[441]. Сильнейший status in statu бесспорен и у наших русских евреев. А если так, то как же они могут не стать, хоть отчасти, в разлад с корнем нации, с племенем русским? Вы указываете на интеллигенцию еврейскую, но ведь Вы тоже интеллигенция, а посмотрите, как Вы ненавидите русских, и именно потому только, что Вы еврей, хотя бы и интеллигентный. В Вашем 2-м письме есть несколько строк о нравственном и религиозном сознании 60 мильонов русского народа. Это слова ужасной ненависти, именно ненависти, потому что Вы, как умный человек, должны сами понимать, что в этом смысле (то есть в вопросе, в какой доле и силе русский простолюдин есть христианин) — Вы в высшей степени некомпетентны судить. Я бы никогда не сказал так о евреях, как Вы о русских. Я все мои 50 лет жизни видел, что евреи, добрые и злые, даже и за стол сесть не захотят с русскими, а русский не побрезгает сесть с ними. Кто же кого ненавидит? Кто к кому нетерпим? И что за идея, что евреи — нация униженная и оскорбленная. Напротив, это русские унижены перед евреями во всём, ибо евреи, пользуясь почти полною равноправностью (выходят даже в офицеры, а в России это всё), кроме того имеют и свое право, свой закон и свое status quo[442], которое русские же законы не охраняют.

Но оставим, тема длинная. Врагом же я евреев не был. У меня есть знакомые евреи, есть еврейки, приходящие и теперь ко мне за советами по разным предметам, а они читают «Дневник писателя», и хоть щекотливые, как все евреи за еврейство, но мне не враги, а, напротив, приходят.

<…> Но какой, однако же, Вы циник. С таким взглядом на сердце человека и на его поступки остается лишь погрязнуть в материальном удовольствии…

Вы приговорены на 4 года в арестантские роты: это в работы, что ли? В таком случае страшно за Вас[443]. Надо вынести непременно и не стать подлецом. Но где же Вы найдете сил, если у Вас такой взгляд на людей.

Об идеях Ваших о Боге и о бессмертии — и говорить не буду с Вами. Эти возражения (то есть все Ваши) я, клянусь Вам, знал уже 20 лет от роду! Не рассердитесь; они удивили меня своею первоначальностью. Вероятно, Вы об этих темах в первый раз думаете. Иль я ошибся? Но я Вас вовсе не знаю, несмотря на письмо Ваше. Письмо Ваше (первое) увлекательно хорошо. Хочу верить от всей души, что Вы совершенно искренни. Но если и неискренни — всё равно: ибо в данном случае неискренность пресложное и преглупое дело в своем роде. Верьте полной искренности, с которою жму протянутую Вами мне руку. Но возвысьтесь духом и формулируйте Ваш идеал. Ведь Вы же искали его до сих пор, или нет? С глубоким уважением

Ваш Федор Достоевский [ДФМ-ПСС. Т. 29. Кн. 2. С. 139–140].

Итак, Достоевский в частном письме однозначно отводит от себя какие-либо упреки во враждебности к евреям,

стремясь одновременно найти аргументы в защиту своих прежних выступлений. Главный из этих аргументов — утверждение, что евреи сохраняют в России status ип statu — своеобразное государство в государстве, вследствие чего неизбежно вступая в противоречия с коренным народом — русскими.

<…> Однако Достоевский, по-видимому, не был удовлетворен ответом в письме лишь одному частному лицу; с такими же упреками к нему обращались авторы и других писем. И он решил объясниться по затронутым ими вопросам публично. Переписка с Ковнером явилась для писателя поводом к публикации в марте 1877 года в журнале «Гражданин», редактором которого он являлся, целой главы своего «Дневника писателя». Глава эта состояла из четырех разделов: 1. Еврейский вопрос, 2. Pro и contra, 3. Status ип statu. Сорок веков бытия, 4. Но да здравствует братство! — и была полностью посвящена еврейской теме. Автор развивал здесь ряд мыслей, сжато изложенных им в письме Ковнеру. Не раскрывая его псевдонима, Достоевский обильно цитировал отрывки из «прекрасного во многих отношениях» письма «одного весьма образованного еврея». И разворачивал полемику с ним, пытаясь ответить на все упреки в свой адрес [ГУРЕВИЧ].

Подробное исследование идей, жанровых особенностей, стилистики и языка статей Достоевского на еврейскую тему в Гл. 2 мартовского выпуска «Дневнике писателя» 1877 г. — задача для отдельной книги. Отметим только, что именно эти четыре статьи вместе с тематически примыкающими к ним двумя статьями из Гл. 3: «Похороны “Общечеловека”» и «Единичный случай», являются для Достоевского концептуальными, ибо в них он публично манифестирует свою позицию по отношению к еврейству. По своему объему они значительно уступают его статьям на другие «остевые» темы, в том числе и касающихся национального вопроса, в первую очередь, конечно «польского». В полном собрании сочинений Ф. М. Достоевского «Дневнику писателя» отведено 7 томов (21–27), где авторский текст занимает 800 страниц. Объём глав о «еврейском вопросе равняется всего лишь 19 страницам (sic!). Собственно и сам писатель, заявляя свою тему, особо подчеркнул, что она не есть результат некоей глубокой проработки или исследования, а не более, чем ряд его соображений на сей счет, которые он высказывает в первую очередь в адрес «еврейской улицы», со стороны которой был выказан интерес узнать лично его мнение:

О, не думайте, что я действительно затеваю поднять «еврейский вопрос»! Я написал это заглавие в шутку. Поднять такой величины вопрос, как положение еврея в России и о положении России, имеющей в числе сынов своих три миллиона евреев[444], — я не в силах. Вопрос этот не в моих размерах. Но некоторое суждение мое я всё же могу иметь и вот выходит, что суждением моим некоторые из евреев стали вдруг интересоваться. С некоторого времени я стал получать от них письма, и они серьезно и с горечью упрекают меня за то, что я на них «нападаю», что я «ненавижу жида», ненавижу не за пороки его, «не как эксплуататора», а именно как племя, то есть вроде того, что: «Иуда, дескать, Христа продал». Пишут это «образованные» евреи, то есть из таких, которые (я заметил это, но отнюдь не обобщаю мою заметку, оговариваюсь заранее) — которые всегда как бы постараются дать вам знать, что они, при своем образовании, давно уже не разделяют «предрассудков» своей нации, своих религиозных обрядов пе исполняют, как прочие мелкие евреи, считают это ниже своего просвещения, да и в бога, дескать, не веруем. Замечу в скобках и кстати, что всем этим господам из «высших евреев», которые так стоят за свою нацию, слишком даже грешно забывать своего сорокавекового Иегову и отступаться от пего. И это далеко не из одного только чувства национальности грешно, а и из других, весьма высокого размера причин. Да п странное дело: еврей без бога как-то немыслим; еврея без бога п представить нельзя. Но тема эта из обширных, мы ее пока оставим [ДФМ-ППС. Т. 25. С. 74–75].

Примечательно, что в своем вступлении в тему Достоевский ненавязчиво выделяет момент уважительного отношения со стороны эмансипированных евреев к его особе, чуть ниже категорически отмежевывается от любых попыток записать его «в ненавистники еврея как народа, как нации», по существу публично декларируя (sic!): «в сердце моем ненависти к еврею как к народу не было никогда». Что же касается утверждения о невозможности для него поднять на должный уровень всестороннего осмысления «еврейский вопрос», то и здесь он вполне честен и искренен. Судя по его последующим высказываниям, он лично не имел ни опыта общения с евреями, ни научнообоснованных сведений об иудаизме и Талмуде, ни каких-либо серьезных знаний в области еврейской истории. Вся фактографическая аргументация Достоевского строится на пересказе двух публицистических тенденциозно-лживых источников — «Книги кагала» Якова Брафмана (1869) [КнКаг] и грубо антисемитской пропагандистской брошюры «О тлетворном влиянии евреев на экономический быт России и о системе еврейской эксплуатации» Милослава Гриневича (1876) [ГРИНЕВИЧ][445].

14 мая 1876 г. Д<остоевский> делает в Записной тетради ряд заметок о дискуссии на заседании Общества для содействия русской торговле и промышленности по поводу доклада М. И. Гриневича (опубликованного затем в виде брошюры), направленного против злоупотреблений промышленников и торговцев-евреев, которые, по мнению докладчика, были «действительными» причинами упадка сельского хозяйства и внутренней торговли в России. «Заявление г-на Гриневича о жидах в обществе для содействия русской промышленности и торговле. На него напали. Жидам ли у нас не найти защитников?» (см.: ДФМ-ПСС. Т. 24. С. 212 и 467 <…>). Эта заметка Д<остоевского> одна из первых, предваряющих главу вторую мартовского ДП за 1877 г. (I. «Еврейский вопрос»; II. «Pro и contra»; III. «Status in statu. Сорок веков бытия»; IV. «Но да здравствует братство!» <…>). Рассуждения Д. в июньском выпуске ДП за 1876 г. (Гл. 2, главка «Мой парадокс») [ФМД-ПСС Т. 23. С. 42, 370–371], несомненно, навеяны и этим сочинением Гриневича [БИБЛ-ФМД. С. 163].

В своей брошюре Гриневич настойчиво убеждает читателя, что:

Наши жиды <…> ведут свою исключительную жизнь, преследуют цели, чуждые всему остальному обществу, составляют таинственную и могущественную в своем кругу общину, которая деспотически управляет своими чинами, предписывает им антисоциальные законы и таким образом, представляет как бы государство в государстве. В с северо-юго-западном крае таких государств много. Некоторые из них всему свету уже заявили о своем действительном существовании кровавыми фактами. Эти общины жидов юго-западного края суть кагалы, которые на бумаге были уже давно уничтожены, но на самом деле благополучно существуют и теперь в местностях, где наиболее сплочены массы жидов. Жиды северо-юго-западного края, таким образом, имеют несколько своих маленьких государств, имеющих свое управление, свой суд, свои законы и т. п.

Кагал управляет общиной и держит ее в своих руках страхом. Подчинение общины выражается же платежом податей кагалу, власть же кагала над членами общины проявляется в том, что кагал правит над ними суд и расправу. Кроме того, кагал раздает членам своей общины, так сказать, в аренду или на откуп разные урочища на своей территории, т. е., говоря другими словами, распределяет между членами общины «гешефты» и «шпекуляции»: одним предоставляет эксплуатировать кабаки, другим хлебную торговлю, третьим леса и т. п. Кагал не только распределяет «шпекуляции» и «гешефты» но и обеспечивает определенный члену своей общины доход с предоставленной на эксплуатацию статьи устранением конкуренции со стороны других жидов <…>. Кагал деспотически управляет своей общиной, требует от нее безусловного, рабского повиновения. Худо тому, кто дерзнет не повиноваться: кагал не стеснится даже осудить его на смерть, если потребуют этого интересы кагальной общины. Понятно, что такие общины живут таинственною жизнью, где каждый член ее в каждом случае не должен выдавать своих и должен быть осторожным на каждом шагу, чтобы не быть замеченным со стороны гоев. В этих общинах господствуют талмудические законы и нравы, все темные дела и обороты их совершаются под покровом религии; сами же члены общины отличаются фанатизмом, невежеством, замкнутостью, суеверие и т. п. При всем том, между членами кагала существует необыкновенное единодушие и все они братски поддерживают друг друга. В Одесском кагале, напр. много бедных евреев: пред Пасхой нынешнего года кагал путем частной благотворительности собрал до 9000 руб., которые были розданы бедным евреям на праздник.

<…> Одесский кагал, более других многочисленный и сильный; здесь уже прославились кагальные цари, напр. Абрам Бродский, Гуровичи[446]…[ГРИНЕВИЧ. С. 26–27][447].

Значительную часть своей книги Гриневич посвятил «кровавому навету», обвиняя евреев, особенно хасидов, в том, что:

Они для своих религиозных целей и употребляют христианскую кровь и для этого похищают детей, мучат их, добывают кровь и убивают. <…> В европейских государствах евреи похищают и убивают исключительно детей, потому что убийство детей несравненно удобнее. Убийство христианских детей считается делом богоугодным: присутствовать при убийстве могут только религиозные из хасидимов. Убийство совершается в синагогах или молельне; только в крайнем случае бывает в каком-нибудь темном месте, куда глаз христиан не проникает. <…> Обычай похищения и убийства христианских детей, освященный Талмудом, не забывается евреями и до сих пор. В местностях, где наиболее сплочены массы жидов, обычай этот и ныне внушает боязнь остальному не жидовскому населению и производит даже волнения в населении и в позднейшее время [ГРИНЕВИЧ. С. 40, 41, 48].

Тему «кровавого навета», которая, несомненно, его очень волновала[448], Достоевский, однако, не решился поднять в «Дневнике писателя», но все остальные клеветнические измышления в адрес евреев и Талмуда в той или иной степени использовал в своих рассуждениях. Воспользоваться же серьезными источниками он не затруднился, хотя книг по тематике «Основы иудаизма», «Еврейская история», как на русском, так и немецком языке, было в те годы более, чем достаточно (sic!)[449].

Таким образом, Достоевский выступал с позиции «углубляться в вопрос не желаю, т. к. имею по нему свое твердое мнение», что, отметим, для него, как общественно-политического комментатора, было делом обычным. Тем не менее, в отличие от статей по «еврейскому вопросу» того же Ивана Аксакова, представляющих ныне лишь исторический интерес, эти публикации Достоевского до сих пор составляют предмет осмысления и научной дискуссии, как и сакраментальный вопрос: «Является ли Достоевский антисемитом?»

Здесь опять-таки налицо явный парадокс: почему речь идет о ВОПРОСЕ? — когда весь представленный выше документальный материал, дает основание УТВЕРЖДАТЬ: великий русский писатель и христианский мыслитель Федор Михайлович Достоевский смолоду был радикальным русским националистом[450], более того — русским шовинистом. А непременной составляющей такого рода мировоззрения всегда является антисемитизм.

Однако столь бесспорное, казалось бы, утверждение в научном достоевсковедении представляется нерелевантным, а посему мало кого удовлетворяет. Причиной этого феномена, в первую очередь, несомненно, является высочайший статус Достоевского: и как «русского национального мыслителя», и как гениального беллетриста, и как одного из основоположников философии христианского экзистенциализма и антропологического персонализма.

Достоевский всегда оставался моралистом, проповедующим (как, например, в знаменитой Пушкинской речи) универсалистское евангелие взаимной любви и уважения. Но на практике его трактовка Запада как местопребывания озабоченных только собою индивидуалистов и одновременное отождествление зла с эгоизмом приводили к тому, что направленность его идей оказывалась отнюдь не гуманистической, но конфронтационной и националистической. Его шовинизм, какими бы ни были его эмоциональные корни, был концептуально интегрирован с его пониманием эгоизма, зла и Западной культуры. Разумеется, у него не было достаточных оснований для нравственного противопоставления России и Запада: <…> его аргументация в пользу русского превосходства были наислабейшей в его интеллектуальном арсенале.

К счастью, «русская идея» Достоевского, сколь бы неотъемлема она ни была от системы его мировоззрения, каким бы большим влиянием, к сожалению, до сих пор ни пользовалась — не была реальным центром или кульминационным пунктом его философии. Концептуально, его национализм менее существенен, нежели те универсальные ценности, которым, как он считал, этот национализм служит, менее важен, нежели не покидавшая его мечта о совершенном обществе христианского братства. Если его представления о спасительной роли России для человечества и были ошибочны, то это была ошибка в выборе средств, но не цели. Национализм был лишь одним из элементов длившихся всю его жизнь попыток проникнуть в тайну человека — и лучшее в этом поиске будет жить намного дольше, чем «русская идея» [СКАНЛАН. С. 234–235].

Все вышесказанное относится и к антисемитской составляющей мировоззрения Достоевского. То обстоятельство, что Достоевский, заявляя о своем дружелюбии в отношении евреев, допускал при этом целый ряд оговорок, которые одновременно дезавуировали это утверждение, его апологеты характеризуют как «антиномии»[451].

Леонид Гроссман[452], например, полагает, что взгляды столь сложного и противоречивого писателя как Достоевский и «его отношение к еврейству нельзя исчерпать одной категорической формулой» [ГРОССМАН-ЛП (III)]. В далеком 1928 г. русско-еврейский философ Аарон Штейнберг, горячий апологет Достоевского[453], в статье «Достоевский и еврейство» писал:

Большинству читателей и почитателей Достоевского вопрос об отношении великого писателя к еврейству и к историческим судьбам еврейского народа представляется до чрезвычайности простым. Разве не ясно с первого же взгляда, что в лице Достоевского мы имеем дело с одним из типичных представителей того преисполненного вражды к еврейству течения, к которому сначала на Западе, а затем в России прочно привилось псевдонаучное, но отнюдь не двусмысленное название «антисемитизм»? Можно ли действительно хоть сколько-нибудь сомневаться в том, что Достоевский, попросту говоря, всю жизнь неизменно оставался непоколебимым в своей предвзятости «жидоедом»? Таково именно общее мнение — и у нас и за границей, среди не-евреев, как и среди евреев, взгляд, нашедший свое выражение уже и в литературе. <…> Нечего и говорить, что и «банальный антисемитизм» Достоевского <…> должен был бы представляться огромной загадкой, достойной обстоятельного исследования. Разве заурядное в незаурядном менее своеобразно и таинственно, чем все из ряда вон выходящее? Или Достоевский не был тем насквозь «своеобычным», как он сам иногда выражался, гением, печать которого должна лежать на всех его проявлениях без исключения? Не указывала ли бы сама «банальность» отношения Достоевского к еврейству на некую непреодолимую особенность в судьбах еврейского народа, на нечто роковое в его знаменательнейших исторических встречах и столкновениях? Достаточно поставить эти вопросы, чтобы сопоставление «Достоевский и еврейство» выступило во всей своей философской, я бы сказал, метафизической значительности. Подведением Достоевского под одно из ублюдочных (уже по самой своей этимологии) понятий современного политического языка дело, во всяком случае, не исчерпывается. Как бы Достоевский ни относился к еврейству, его отношение не может не быть отношением, ему одному присущим, некой характерной чертой в его особенном и неповторимом духовном облике. Так оно и должно быть прежде всего постигнуто. Лишь после того, как эта работа будет сделана не первая попытка в этом направлении), можно будет подойти к встрече Достоевского с еврейством с той или иной, все равно, положительной или отрицательной оценкой. Такая оценка предполагала бы, однако, — и это следует особенно подчеркнуть — решение более объемлющего вопроса: о последнем смысле исторического сосуществования русского и еврейского народа, вопроса, для которого, в свою очередь, не безразлично, как относится к еврейству Достоевский [ШТЕЙНБЕРГ (I)][454].

Для распутывания клубка противоречивых идей, экзистенциальных откровений, исторических иллюзий, прозрений и надежд, составляющих профетическое мировоззрение Достоевского, необходим комплексный подход, учитывающий в духовном образе писателя как «бытовое», так и «бытийное» или, другими словами, конкретику состояний переживания им бытия в определенной бытийной ситуации. Подобного рода представления, в той или иной форме, разделяется большинством мыслителей и историков литературы, занимающихся творчеством Достоевского, которые по умолчанию ссылаются здесь на известное высказывание великого русского писателя:

Человек есть тайна. Её надо разгадать, и ежели будешь её разгадывать всю жизнь, то не говори, что потерял время; я занимаюсь этой тайной, ибо хочу быть человеком [ДФМ-ПСС. Т. 28 Кн. 1. С. 63].

Когда речь заходит о личных отношениях Достоевского с евреями, то обычно цитируются воспоминания еврея-кантониста Н. Ф.[455] Каца (1837, Пермь — 1912, Семипалатинск), бывшего барабанщик 7-го Сибирского линейного батальона, оказавшегося соседом Достоевского по солдатским нарам. Впоследствии Кац стал самым известным портным в Семипалатинске.

В 1896 г. в омской газ<ете> «Степной край» (17 марта, № 21) появилась статья «Заметка о пребывании Ф. М. Достоевского в Семипалатинске»:

«Из числа батальона в настоящее время здравствует проживающий в Семипалатинске г. К<ац>, бывший когда-то барабанщиком в названном <7 Сибирском линейном> батальоне, причем судьба привела его служить в одной роте и спать на нарах рядом с знаменитым писателем. В настоящее время К<ац> — человек еще не старый, очень словоохотлив на свои воспоминания, касающиеся совместной службы с Ф<едором> М<ихайловичем>, который, по его словам, был человек душевный, отзывчивый на все доброе, человек, к которому тянуло каждого солдата какая-то непреодолимая сила, несмотря на его мрачный характер. Службой Ф<едора> М<ихайловича> “не неволили”; служба вообще тогда была легкая в батальоне; муштровки особенной не было, а на караульную службу в гарнизоне Ф<едор> М<ихайлович> посылался редко. Благодаря этому Ф<едор> М<ихайлович> был представлен большею частью себе: он почти всегда читал и писал, в особенности по ночам. Впрочем, в казарме Ф<едору> М<ихайловичу> пришлось жить недолго: ему было разрешено нанять квартиру. На вопрос о том, сознавало ли хотя офицерство батальона, что среди них служит гениальный писатель, — образовательный ценз офицеров тогда стоял на слишком низком уровне, большинство знало только подписываться с трудом…».

Краевед Н. Яковлев в «Заметке о жизни Достоевского в Семипалатинске» (газ. «Сибирь», СПб. 1897. 11 июля. № 80) пишет:

«По словам Н. Ф. Каца, отбывавшего службу в одной роте с Достоевским, последний держал себя очень осторожно и к службе относился с педантической аккуратностью, стараясь, по-видимому, больше всего избегать всяких неприятностей. Ни о деле, за которое попал в Сибирь, ни о своей жизни вообще Достоевский никому в казарме не рассказывал; к сослуживцам относился мягко и был всегда готов, чем возможно, помочь. Приблизительно через год Достоевского произвели в унтер-офицеры и отношение к нему военного начальства значительно изменилось: ему было разрешено жить на частной квартире, и он был почти освобожден от всякой службы. Когда он нужен был зачем-либо в казармы, за ним посылался вестовой. Посыльным Достоевский всегда давал деньги, так что солдаты очень любили за ним ходить…».

О Каце вспоминает также сибирский журналист и поэт Н. В. Феоктистов в статье «Пропавшие письма Федора Михайловича Достоевского» (Сиб. огни. 1928. № 2. С. 125): «Помню один разговор Каца с моим покойным отцом. Отвечая на какой-то вопрос моего отца о совместной жизни Каца и Достоевского в казармах, он сказал:

— Да, трудненько жилось тогда Федору Михайловичу. Тянуться ему перед каждым унтером приходилось. Уж на что аккуратный был, а без затрещин не обошлась ему служба. — Неужели его били? — спросил отец. — Да. Два случая я сам видел… При мне фельдфебель один раз его по голове ударил, а потом как-то, при уборке казармы, от него же он зуботычину получил.

Удивляться тут нечему. Ведь это теперь, для нас, он — великий писатель, а тогда на него смотрели как на преступника, вчерашнего каторжанина, не имевшего никаких прав…

Этот рассказ Каца я никогда не забуду…».

Священник Б. Г. Герасимов, один из известных исследователей семипалатинского периода жизни Достоевского, пишет в статье «Достоевский в Семипалатинске» (Сиб. огни. 1924. № 4. С. 143):

«Возраст солдат был самый разнообразный: были старики, была и молодежь, немало из кантонистов. Один из последних, пермяк Кац, сданный в солдаты семнадцатилетним мальчиком, оказался соседом Достоевского по нарам.

Ф<едор> М<ихайлович> жалел Каца и всячески оберегал его от оскорблений казармы. Кац по окончании военной службы остался на постоянное жительство в Семипалатинске, занимался портняжничеством, имел дом и скончался лет 12 назад. Кац говорил нам, что его очень влекло к Достоевскому. “Всей душой я чувствовал, что вечно угрюмый и хмурый рядовой Достоевский бесконечно добрый человек, которого нельзя было не любить". Будучи портным, Кац заработал немного денег и завел самовар, за которым они и сидели с Достоевским в свободное время. Ф<едор> М<ихайлович> отдыхал за самоваром. Чай являлся заметным дополнением к скромному солдатскому столу. Самовар наставлял и за молоком к чаю нередко ходил сам Ф<едор> М<ихайлович>. Проснется бывало Кац рано утром с твердым желанием поставить самовар и приготовить молоко — смотрит, самовар уже на столе, здесь же стоит кринка с молоком, амуниция вычищена…».

Более подробные сведения о Каце и Достоевском приводит из бесед с Кацем краевед А. В. Скандин в статье «Достоевский в Семипалатинске»:

«Старожил Семипалатинска, Н. Кац, современник и сослуживец Достоевского по роте, до сих пор отчетливо помнит личность Федора Михайловича и охотно делится своими воспоминаниями. С его слов, заслуживающих, по моему убеждению и по мнению многих, хорошо его знающих лиц, полного доверия, помещаю здесь некоторые сведения.

Достоевский в роте спал на нарах рядом и на одной кошме с Кацем, назначенным в том же году на действительную службу из пермского полубатальона кантонистов. У Каца, тогда еще 17-летнего мальчика (чтобы избавиться от тяжелой жизни в полубатальоне кантонистов, Кац скопленные им три рубля подарил одному из писарей, который устроил каким-то образом, что его, далеко еще не достигшего установленного возраста, назначили на действительную службу… Должно быть, хороша была жизнь кантониста, если он променял ее на службу солдатскую!), положительно ничего не было: мундир и брюки заменяли подушку, а шинель — одеяло. Достоевский в это время тоже ужасно нуждался в деньгах. Спустя немного времени Кац портняжной работой (научился этому ремеслу, будучи кантонистом) начал зарабатывать деньжонки и мало-помалу обзаводиться всем необходимым для своего житья-бытья. В числе первых приобретений был самовар, доставивший Кацу вместе с его соседом по месту Достоевским, в полном смысле, “приятное с полезным”. Пища для солдат в то время была отвратительная, а поэтому чай служил незаменимым дополнением и улучшением казенного стола… Принесут, бывало, большую деревянную чашку, наполненную “варевом без названия”, вооружатся солдаты, в том числе и Достоевский, огромными деревянными ложками с неимоверно толстыми черешками — и начнется скудный, далеко не сытный обед… Федор Михайлович ел приготовление ротной кухни, но ел… мало. По этому поводу он частенько с досадой говорил:

— Вот уже четыре с лишком года не могу как следует есть, по-человечески… Завидую аппетиту товарищей.

Чай любил помногу.

— Как теперь вижу перед собой Федора Михайловича, — передаю подлинные слова Каца, — среднего роста, с плоской грудью; лицо с бритыми, впалыми щеками казалось болезненным и очень старило его. Глаза серые. Взгляд серьезный, угрюмый. В казарме никто из нас, солдат, никогда не видел на его лице полной улыбки. Случалось, что какой-нибудь ротный весельчак для потехи товарищей выкинет забавную штуку, от которой положительно все покатываются от смеха, а у Федора Михайловича только слегка, едва заметно, искривятся углы губ. Голос у него был мягкий, тихий, приятный. Говорил не торопясь, отчетливо. О своем прошлом никому в казарме не рассказывал. Вообще он был малоразговорчив. Из книг у него было только одно Евангелие, которое он берег и, видимо, им очень дорожил. В казарме никогда и ничего не писал; да, впрочем, и свободного времени у солдата тогда было очень мало. Достоевский из казармы редко куда уходил, больше сидел задумавшись и особняком <…>.

Федор Михайлович к Кацу относился всегда тепло, участливо, входил в его положение, жалел его молодость (Кацу, как самому молодому и несравненно выше других солдат по развитию, доставалось огорчения немало. Особенно вспоминает он с тяжелым вздохом, как ему приходилось осенью на Иртыше в нестерпимо холодной воде стоять по пояс и выполнять непосильный для него труд по выгрузке леса и дров и плотов на берег. Не всякий охотно заходил в воду, а его посылали силой, угрозами…), как старший собрат по солдатчине. Кац, разумеется, не знал, что это был писатель-мыслитель; ему и в голову не приходило, что этот его сосед по месту, так хорошо к нему относящийся, — будущая знаменитость, европейская известность… Он только сознавал, чувствовал своим юным сердцем, что этот молчаливый и чрезвычайно угрюмый рядовой Достоевский — беспредельно добрый, сердечный человек, а потому совершенно не похож на окружающую его среду, где Кац, кроме обидных насмешек, грубых понуканий вроде “Эй, школьник, кантонист, собачий сын, иди сюда!", ничего не слышал. Естественно, что он привязался к Достоевскому и глубоко уважал его. Заветным желанием всегда у него было как можно больше услужить своему милому соседу. На деле же, к досаде Каца, частенько выходило наоборот… Что было причиной — трудно сказать теперь, но только рядовой мальчик из кантонистов невольно пользовался услугами рядового Достоевского: то Федор Михайлович приготовит самовар, то сходит за молоком, то вычистит амуницию свою и его…

— Спустя много лет, — привожу подлинные слова Каца, — я уже вышел в отставку и жил на свободе, занимаясь своим ремеслом, вдруг далеко прогремело имя Федора Михайловича… Тогда только я узнал, кто был Достоевский. Как досадовал, как злился я на себя за то, что, живя бок о бок с таким гениальным человеком, я не только не умел оказывать ему самых пустяшных услуг в солдатском обиходе, но даже, стыдно вспомнить, сам пользовался его услугами нередко…

Глубоко запечатлелась в памяти Н. Ф. Каца одна экзекуция, а именно — наказание шпицрутенами, когда Достоевский находился в строю и, конечно принужден был нанести и свой очередной удар по обнаженной спине несчастного осужденного…»[456].

История о дружбе Достоевского с Н. Ф. Кацем нуждается в некоторых пояснительных комментариях. Судя по мелким бытовым деталям: совместной трапезе, отсутствия в презрительном обращении к солдату Кацу этнической составляющей, он был, как и большинство кантонистов, выкрестом, а значит, в глазах сослуживцев, уже не «жидом». О личности кантониста Н. Ф. Каца разговор еще будет продолжен, мы вернемся к этому николаевскому солдату в Гл. IX.

Несмотря на тесное приятельское общение с Кацем, его образ никак не отразился в беллетристике Достоевского. В то же время другой еврейский товарищ по несчастью Достоевского — Исай Фомич Бумштель:

из Смоленской губернии, из евреев, мещанин, в крепости с 24 августа 1850 г. за смертоубийство, на 11 лет, наказан плетьми 65 ударами с постановлением штемпелевых знаков, золотых дел мастер, грамоты не знает[457],

— вместе с которым писатель отбывал каторгу в омском Остроге, стал под именем Бемштейн одним из колоритнейших персонажей в «Записках из Мертвого дома». В «Дядюшкином сне» Бумштель фигурирует под фамилией Бумштейна[458]. Подробно речь о нем пойдет ниже, в Гл. IX, здесь же отметим, что хотя в глазах обычного читателя «Записок» Исай Фомич предстает фигурой жалкой и комичной, отношение повествователя к нему подчеркнуто доброжелательное.

«Исай Фомич, наш жидок, был как две капли воды похож на общипанного цыпленка», — живописует его Достоевский, и для пущей зрительной убедительности напоминает читателю, что именно таким был и «Гоголев жидок Янкель из “Тараса Бульбы”» — уничижительный типаж еврея, созданный «отцом русской прозы» в лучших традициях европейского романтизма начала XX в. Это дает дополнительные основания для критиков Достоевского обвинить его в неприязненным отношении к евреям.

Да, Достоевский неприязненно относился к евреям, — это несомненно. Более того, он пытался как-то теоретически обосновать свой антисемитизм. Чувство юдофобии усиливалось у него со временем и наиболее остро проявилось в последний период жизни — с начала 70-х годов. Прежде всего — в публицистике, особенно на страницах «Дневника писателя», много слабее — в художественных произведениях. Можно, конечно, отметить, что Достоевский немногим лучше относился к представителям и других народов, напомнить о карикатурно-издевательских образах поляков в его повестях и романах, о презрительно-иронических характеристиках немцев и французов в его статьях. Это так. И все же никогда и нигде в его печатных выступлениях не скапливалось столько желчи и яда, как в текстах, где он высказывался о евреях.

Но это был странный антисемит. Он не похож на многих юдофобов — как прошлого, так и современных. Он не одержим ненавистью к евреям и не теряет способности воспринимать аргументы, опровергавшие его доводы. Да и не столь уж постоянен в своих суждениях о качествах этого несимпатичного ему народа. Юдофобские высказывания чередуются у него с признанием исторической роли «великого племени», его необыкновенной жизненной силы и констатацией того, что существует «некая идея, движущая и влекущая» этот народ. «Нечто такое, мировое и глубокое, о чем, может быть, человечество еще не в силах произнесть своего последнего слова».

<…> Достоевский так и не нашел достойного ответа на вопросы и обвинения Ковнера <…>, аргументы, которыми <он> пытался оправдать свое враждебное отношение к евреям — от вековечного стремления к эксплуатации других народов с помощью «золотого промысла» до ненависти к русским, — не выходят за границы хорошо знакомого и привычного круга утверждений на эту тему. Однако именно Достоевский впервые свел в своеобразную систему все возможные реальные доводы и фантастические измышления, которые постоянно предъявляют как обвинение еврейскому народу. <…> некоторые идеи <Достоевского> стали одним из основных аргументов, используемых во все времена русскими расистами и особенно антисемитами в их пропаганде, направленной против «инородцев», прежде всего — против евреев. Не случайно современные российские национал-патриоты пытаются превратить Достоевского в свое знамя, цитируя и перепечатывая его высказывания, в частности из указанной главы. Для этого у них есть основания. Такие же, как у гитлеровцев, разбрасывавших во время войны над окопами советских бойцов листовки с цитатами из той же главы Достоевского (см. об этом в Гл. V).

<…> Именно в ходе полемики Достоевского с Ковнером отчетливо высветились две ипостаси великого русского писателя, два его духовных лика. В ходе этой полемики Достоевский непрерывно борется с собой. Провозглашает взаимоотрицающие положения, выдвигает очередное обвинение и вскоре предполагает возможность оправдания. Опускается до самых черных наветов на еврейство и затем со страстью уверяет читателей, что он не враг евреев. Ярче всего это видно, наверное, в последнем разделе его главы из «Дневника писателя», который он напечатал под многозначительным заголовком «Но да здравствует братство!».

Достоевский призывает здесь к «прекрасному делу настоящего братского единения» между русскими и евреями. Но как бы сам пугается сказанного и спешит его перечеркнуть. Для этого излагает пришедшую ему на ум «фантазию» о том, что, получив равные с русскими права, евреи могут «всем кагалом» нахлынуть на освободившихся от сельской общины мужиков, и тогда настанут времена похуже крепостничества и татарщины. Опомнившись, скажет, что все-таки стоит «за полное и окончательное уравнение прав потому, что это Христов закон», потому что это христианский принцип, и тут же — не переборщить бы! — замечает, что видит здесь препятствия не столько со стороны русских, сколько в гораздо большей степени со стороны самих евреев. Поскольку именно сами евреи с предубеждением относятся к русским и, часто соединяясь с врагами русского народа, обращались в его гонителей. Правда, фактов, подтверждающих это тяжкое обвинение, Достоевский не приводит, и оно, как и многое другое, остается на его совести [ГУРЕВИЧ].

В дополнении к этому суждению отметим, что уже своим обидчивым по тону вопрошанием в начале «постановочной» статьи «Еврейский вопрос»: «как это и откуда я попал в ненавистники еврея как народа, как нации?» — писатель косвенно подтверждает отмеченный выше исторический факт: за ним, как общественно-политическим публицистом, в обществе закрепилась репутация антисемита. Достоевский, со своей стороны, эту нелестную и в его также представлении (sic!), аттестацию своей личности категорически дезавуирует:

Так как в сердце моем этой ненависти не было никогда, и те из евреев, которые знакомы со мной и были в сношениях со мной, это знают, то я, с самого начала и прежде всякого слова, с себя это обвинение снимаю, раз навсегда, с тем, чтоб уж потом об этом и не упоминать особенно [ДФМ-ПСС. Т. 25. С. 75].

Поскольку у Достоевский слыл человеком «исключительно искренним», что в частности подчеркивали еврейские корреспонденты Ковнер и Брауде, это его утверждение сомнению не подлежит. Более того, несмотря на угрюмость, раздражительность и мизантропию, по натуре он, как свидетельствуют современники, был вовсе не злой, склонный к доброходству, а антисемиты — это обычно люди озлобленные. Но вот ссылка писателя на евреев, «которые знакомы со мной и были в сношениях со мной», представляется некоей абстракцией, т. к. у Достоевского — мы уже отмечали этот факт — ни друзей, ни близких знакомых, ни деловых партнеров из числа евреев не было. Поэтому столь часто поминаемые им «жиды» являлись по существу идейным концептом, но отнюдь не реальными евреями. По мнению А. Штейнберга:

Важное место в произведениях Достоевского занимают «идеи», представленные как реальные сущности. <…> Как Платон, так и Достоевский под «идеей» понимали реальную вещь <…>. Достоевский чётко различал между «идеями» и общими понятиями, полученными в результате обобщения (Ср. «Дневник», 1876, октябрь, Гл. I, II). «Идея» для Достоевского была настолько же реальна, как и конкретная человеческая душа. Каждая душа по сути своей уникальна, неделима и единична во множестве своих проявлений. Наиболее ясно и полно душа выражается при помощи идеи, действие которой может осознаваться или не осознаваться. «Есть идеи, писал он в статье о «философии среды», — невысказанные, бессознательные и только лишь сильно чувствуемые; таких идей много как бы слитых с душой человека. Есть они и в целом народе, есть и в человечестве, взятом как целое. Пока эти идеи лежат лишь бессознательно в жизни народной и только лишь сильно и верно чувствуются, — до тех пор только и может жить сильнейшею живою жизнью народ. В стремлениях к выяснению себе этих сокрытых идей и состоит вся энергия его жизни» («Дневник», 1873, № 2). Эти несколько строчек ёмко выражают общую теорию идей Достоевского. Как видно из них, в системе Достоевского идеализм был способен разгадать загадки индивидуальной жизни или жизни народа и приоткрыть истинное значение всеобщей истории [ШТЕЙНБЕРГ (III). С. 342, 344].

В статьях «Дневника писателя» критическую полемику по «еврейскому вопросу» Достоевский вел в присущей для него манере платоновского или «сократического диалога» [СТОЛОВИЧ. С. 19], используя высказывания Ковнера в качестве «тезисов» и противопоставляя им свои возражения («антитезисы»).

Диалог, искусство ведения которого Платон назвал диалектикой, являлся наглядной моделью единства противоположностей. Платоновская диалектика была диалогичной, а диалог диалектичен. В процессе диалектического диалога понятия обнаруживали свою противоречивость, способность переходить в свою противоположность,

— которую Достоевский заявлял, однако, как свое единственно правильное утверждение. Другими словами, диалектика у него в диалоге с Ковнером не раз

оборачивалась софистикой, использующей диалектическую гибкость мышления для монологическо-непререкаемого доказательства [СТОЛОВИЧ. С. 22–23].

В частности Достоевский использует этот прием, когда настаивает на правомочности употребления в публичном дискурсе слова «жид», в то время уже являвшегося в России ксенонимом, т. е. по существу бранным словом, — см. детальное обсуждение данной темы в Гл. III. Он пытается убедить своих оппонентов-евреев в том, что если «я называю иногда еврея “жидом”», то лишь в смысле

обозначения известной идеи: «жид, жидовщина, жидовское царство» и проч. Тут обозначалось известное понятие, направление, характеристика века. Можно спорить об этой идее, не соглашаться с нею, но не обижаться словом [ДФМ-ПСС. Т. 25. С. 75].

Будучи тонким психологом, Достоевский не мог, конечно, не понимать, что если публично характеризовать представителей какой бы то ни было группы с помощью определения, считающегося в их среде грубо оскорбительным, или использовать при рассуждениях о том или ином народе ксенонимы, даже в качестве «понятий (идей)», то уверения в нежелании кого-либо обидеть, будут восприниматься как фальшивая отговорка или даже издевка. Для того чтобы проиллюстрировать особенность рецепции слова «жид» в последней трети Х!Х в., приведем один характерный фрагмент из воспоминаний большого почитателя Достоевского, религиозного философа о. Павла Флоренского, относящихся к его детству, т. е. началу 1890-х гг.:

В нашем дворе, во флигеле, кроме Лилеевых — двух братьев, женатых на двух родных сестрах, жила еще семья евреев, фамилии которых я не помню. Но имя одного из них крепко запало мне в слух. Это — ядовитые звуки Янкель. Это были контрабандисты и фальшивомонетчики. <…> Их загадочность, конечно, влекла меня к ним, хотя я и боялся подходить к их флигелю. Этот интерес однажды весьма заострился от сообщения Сашей Лилеевым, что эти люди — «жиды». Такого слова в нашем доме я, конечно, никогда не слыхивал, и в звуках его мне сразу почуялось нечто жуткое и насыщенное, а потому — знаменательное. Мне захотелось сказать такое слово, но Саша предупредил меня, ссылаясь на своего отца, что говорить так не следует, потому что жиды очень не любят этого слова и сильно рассердятся на него. Я почувствовал по глухой густоте звука, привлекшего меня, какую-то правду в словах Саши, но счел нужным усумниться в точности этого сведения <…>. Тогда я сказал, что сейчас испытаю, правду ли он говорит, хотя и сам боялся и внутри себя уже поверил ему. Как раз на случай увидели мы во дворе женщину из таинственного флигеля, собравшуюся на рынок. Устроив засаду за перилами, я с замиранием стал ждать ее прохода, и когда она поравнялась с нами, выскочил из-за засады и отчетливо сказал: «Саша, смотри, вон идет жидовка», — а затем снова спрятался в засаду. Эффект моих слов превзошел все ожидания. Сперва эта женщина растерялась и, остановившись, молчала в ярости, а потом крикнула: «А ты — скверный мальчишка» — и быстрым шагом прошла вперед. Ее замечание было для меня, при чрезмерной сдержанности в словах всего нашего дома, ошеломляющим и неслыханным оскорблением. Но я почувствовал в ее ярости подтверждение, что слово «жидовка» действительно особое слово, полное магической силы и жути. Это ощущение так внедрилось в меня с этого случая, что еще до окончания университета я совершенно не мог переносить его, но не за смысл, а в чисто звуковом отношении, и даже до сих пор оно не проходит мимо моего слуха гладко, как другие слова, хотя бы даже ругательные. Как откликнулся мой детский опыт на гоголевское оплотнение всякого чернокнижества, некромантии и какой-то густой, черной жидкости, которую пьет колдун, — оплотнение около слова жид. Ну, конечно, не еврей! В этот звук не воплотишь черноты мрака, колдовства и ужасов. Сплетение уголовных дел, тайны, не то колдовства, не то химии, странно-крикливых одежд, густого гортанного выговора наших контрабандистов в моем воображении очень легко слилось с гоголевскими колдунами, и все это естественно уперлось в звуки слова «жиды» [ФЛОРЕНСКИЙ].

Далее Достоевский, сделав комплимент своему корреспонденту: «Писал это действительно человек образованный и талантливый (не думаю только, чтоб без предрассудков)», — по существу уклоняется от ответа на его главный вопрос — здесь и ниже [ДФМ-ПСС. Т. 25. С. 75–77]:

Чем эксплуатация чужестранцев (евреи ведь все-таки русские подданные): немцев, англичан, греков, которых в России такая пропасть, лучше жидовской эксплуатации? Чем русский православный кулак, мироед, <…>, кровопийца, которых так много расплодилось во всей России, лучше таковых из жидов, которые все-таки действуют в ограниченном кругу? Чем такой-то лучше такого-то…

— ибо по сути своих дальнейших высказываний он явно придерживается той популярной в его эпоху точки зрения, что «жид во всем виноват», что, несмотря на вековечные — «На реках Вавилонских сидели мы и плакали» (Псал. 136) — жалобы евреев:

на судьбу свою, поминутно, за каждым шагом и словом своим, на свое принижение, на свое страдание, на свое мученичество. <Именно> они царят в Европе, <…> они управляют там биржами <…>, а стало быть, политикой, внутренними делами, нравственностью государств.

Именно по этой причине ярый английский империалист Дизраэли, он же лорд Биконсфильд, будучи премьер-министром Великобритании, выступает за ограничение русской имперской экспансии на Балканах как «жид», т. е. не из интересов своей страны, а, в первую очередь, во имя некоей космополитической «еврейской идеи»,

не будь <которая> так сильна в мире может быть, тот же самый «славянский» (прошлогодний) вопрос давно бы уже решен был в пользу славян, а не турок.

Выдвинув как тезис, без каких либо на то фактических обоснований, предположение, бросающее тень на английского государственного деятеля в том, что он лоялен не Короне, а мировому еврейству, Достоевский сразу же дезавуирует свои слова, оставляя при этом за собой право на сомнение:

Но пусть всё это, с моей стороны, голословие, легкий тон и легкие слова. Уступаю. <…> но что он «руководил английской консервативной политикой» за последний год отчасти с точки зрения жида, в этом, по-моему, нельзя сомневаться. «Отчасти-то» уж нельзя не допустить.

Нельзя не отметить и тот особый акцент, что делает Достоевский на, с его точки зрения, «ярость нападения и на степень обидчивости» своего корреспондента, читай шире — евреев. Мол, у него «не было таких размеров статьи против “жида”, которая бы могла вызвать такой силы нападение», а тут — и бурные эмоции, и обиды. Нас, русских, кроют и в хвост и в гриву, «в России и от русских-то не осталось ни одного непроплеванного места (словечко Щедрина)», однако никаких обид: «Хоть плюй в глаза — все Божья роса»[459]. Еврейская же обидчивость — непомерна:

Трудно найти что-нибудь раздражительнее и щепетильнее образованного еврея и обидчивее его как еврея [ДФМ-ПСС. Т. 25. С. 75].

Замечание Достоевского — отнюдь не наговор. Особая «обидчивость» интеллигентных евреев была в русской среде притчей во языцах. Причиной этого феномена, однако, является не какая-то сугубо еврейская черта характера, а реакция еврея на отношение к нему со стороны большинства русского общества. Мало кто из представителей эмансипированного еврейства не ощущал

характерную для русско-еврейской интеллигенции раздвоенность. Самым видным компонентом этой раздвоенности было чувство обиды. Обидой, в ее индивидуально-биографической или общенациональной форме, были заражены все. Ф. Достоевский, с усмешкой писавший об обидчивости еврея, мог бы найти у <русско-еврейского> поэта <Семена Фруга> подробное истолкование этой национально-исторической черты — результата обманутых надежд, неуютности и одиночества в своей стране. Комплекс обиды был связан с русской литературой вообще, и в том числе, с Пушкиным, «поэзии русской чарующим гением», как писал о нем Фруг. В очерке «Чувства добрые» (1899) он припомнил «презренного еврея» из «Черной шали», обвинив Пушкина (российское общество?) в исторической слепоте. «С тех пор, как написано стихотворение “Памятник”, прошло 63 года. Что же мы видим? Дикий в то время тунгус едва ли стал значительно менее диким в настоящее время; степи калмыцкие и поныне лежат, объятые глубоким сном, чуждые животворной силы пушкинских вдохновений. А знают и любят Пушкина сотни потомков “презренного еврея”, которые читают его творения и благоговеют пред великим бессмертным гением» [ПОРТНОВА (II) и (III)].

Со своей стороны Достоевский тоже становится в позу «обиженного» и обвиняет Ковнера не только в том, что:

коснувшись в <…> немногих строках своих и до русского народа, не утерпел и не выдержал и отнесся к бедному русскому народу несколько слишком уж свысока [ДФМ-ПСС. Т. 25. С. 76],

— а в личном письме так даже и в чудовищной оскорбительной ненависти к простому народу, а заодно и к православию, которую его корреспондент якобы выказал, утверждая — совершенно справедливо! — что народ сей поголовно не грамотен (по статистике в те годы почти на 90 %), а, следовательно, своих священных книг не читает, да и — по умолчанию — слово Божье, что звучит во храмах, понимает весьма смутно, ибо оно произносится на старославянском языке.

Ковнер был счастлив, получив письмо Достоевского, и в горячих словах передал ему чувство своей глубокой радости и беспредельной душевной благодарности. Он выражает даже свое огорчение по поводу сомнения Достоевского в его искренности и роняет по этому поводу следующую любопытную оценку современных писателей: «Нет, многоуважаемый Федор Михайлович, прежде всего прошу Вас верить полной моей искренности, в противном случае я не обратился бы к Вам, а к Некрасову, Тургеневу или Салтыкову — потому что я абсолютно убежден в Вашей абсолютной честности в высшем смысле этого слова.» Фраза Достоевского о том, что он не считает себя лучше своего корреспондента, представляется Ковнеру «святотатством». Он возражает против преувеличенного представления Достоевского о еврейском status in statu: «Если где-нибудь сохраняются еще его следы, то только вследствие их невольного скучения на одном месте и самой отчаянной борьбы за жалкое существование.

«Затем я в полном недоумении, с чего Вы взяли, что я „ненавижу“ русских и еще “именно потому, что я еврей”. Боже, как вы ошибаетесь!»

Ковнер с искренним жаром исповедуется Достоевскому в своей горячей любви «ко всякой эксплуатируемой массе вообще и к русской в особенности» [ГРОССМАН Л. П. (III)].

Все эти уверения своего корреспондента, как и сущностные аспекты его аргументации в защиту гражданских прав евреев, Достоевский в своем публичном ответе ему либо оставляет без внимания, либо уклончиво обходит в своих рассуждениях. Одновременно, явно следуя принципу «Много найдешь недостатков в том, кого не любишь», он выдвигает целый ряд обвинений в адрес евреев. Все они, так или иначе, основываются на национал-охранительной «презумпции виновности»: еврей, независимо от того, дурен он или хорош в нравственном отношении, богат или беден, образован или нет — суть вредная и опасная для русского социума фигура. Вот, например, как звучит ответ Ковнеру на его нисколько не осудительное замечание о несведущисти простого народа в догматах христианской веры по причине его всеобщей безграмотности:

<…> мы и в интеллигентном еврее видим весьма часто такое же безмерное и высокомерное предубеждение против русского. О, они кричат, что они любят русский народ: один <А. Г. Ковнер — М. У.> так даже писал мне, что он именно скорбит о том, что русский народ не имеет религии и ничего не понимает в своем христианстве. Это уже слишком сильно сказано для еврея, и рождается лишь вопрос: понимает ли что в христианстве сам-то этот высокообразованный еврей? Но самомнение и высокомерие есть одно из очень тяжелых для нас, русских, свойств еврейского характера. Кто из нас, русский или еврей, более неспособен понимать друг друга? Клянусь, я оправдаю скорее русского: у русского, по крайней мере, нет (положительно нет!) религиозной ненависти к еврею. А остальных предубеждений где, у кого больше? [ДФМ-ПСС. Т. 25. С. 87].

В этих гневливых замечаниях Достоевского бросается в глаза — при сопоставлении с текстом письма Ковнера — и многочисленные передергивания, и бездоказательность утверждений (например, об отсутствии у православных русских «религиозной ненависти к еврею» [460]), и нелепое — в свете бытовавших в ту эпоху отношений между христианами и евреями, обвинение в «высокомерии» со стороны евреев, на которых, как известно, именно христиане смотрели сверху вниз — см. обо всем этом предшествующих главах. Близкий по своим взглядам к тогдашним «народникам» Ковнер, несомненно, тесно общался с различными представителями русского народа и уж точно знал, что из себя представляет христианское вероучение. Достоевский же, несмотря на весь свой интеллектуализм и образованность, как отмечалось, не имел ни малейшего понятия об иудаизме и еврейском быте. Вполне возможно, что он просто-напросто не понял суть рассуждений своего корреспондента. Ковнер же имел в виду тот факт, что любой еврей мужского пола, независимо от имущественного ценза, учился в начальной религиозной школе — хедере, где овладевал начатками своей религии и, конечно же, грамотностью. Русские же крестьяне катехизацию не проходили и в массе своей, как уже отмечалось, были безграмотными. Грамотные же, как правило, плохо понимали евангелические тексты на древнеславянском. Евангелий же с параллельным текстом на современном русском языке в достаточном для повсеместного употребления количестве в ту эпоху еще не было. Сам же Достоевский, напомним, писал, что:

Говорят русский народ плохо знает Евангелие, не знает основных правил веры. Конечно так, но Христа он знает и носит Его в своем сердце искони. <…> Как возможно истинное представление Христа без учения о вере? Это другой вопрос [ДФМ-ПСС. Т. 21. С. 38].

Как ни странно, биографы Достоевского, акцентируя внимание на его интересе к Ветхому Завету, игнорируют бросающееся в глаза обстоятельство, что, рассуждая о еврейской религии и евреях как ее вековечных носителях, писатель не имел никакого понятия ни об истории иудаизма, ни об иудейском богословии, ни о том, насколько глубоко укоренены евреи в иудейской обрядности[461]. Об этом в частности можно судить по вопросам, которые он задавал еврейской девочке, его соседке по даче в Старой Руссе. Согласно рассказу внучки этой девочки ей тогда

было 13 лет. Внешне она не была типичной еврейкой: у нее были русые волосы, мягкие черты округлого лица, серые глаза.

Они снимали дачу на втором этаже. А на первом этаже жил со своей семьей Ф. М. Достоевский, который, как известно, писал тогда «Братьев Карамазовых».

Однажды он остановил Ольгу, спускавшуюся вниз, и задал вопрос, который настолько потряс ее, что она запомнила его и всю эту сцену на всю жизнь.

В субботу по еврейской религии евреи не должны и не имеют права не только работать, но вообще ничего делать. И вот Достоевский задает следующий вопрос:

— В субботу у вас горят свечи? — Да, конечно. — А что вы станете делать, если от свечи загорится занавеска? — Позову какого-нибудь русского, чтобы он погасил. — А если никого не окажется рядом, загорится дом, что вы тогда станете делать?

Бабушка не нашлась, что ответить, но задумалась. И, вероятно, надолго, раз рассказывала об этом моей матери. Как видите, вопрос не простой. Что победит: здравый смысл или вера предков? Мать моя тоже этого не забыла <…>. От нее я этот рассказ и слышала[462].

Примечательно, что Достоевский не оставил никаких свидетельств, что он хоть как-то общался с родственниками девочки — семьей богатого еврейского купца из Петербурга.

Заканчивая тему переписки Достоевского и Ковнера, приведем в качестве заключения развернутую справку об этом незаурядном русско-еврейском подвижнике из книги Л. П. Гроссмана «Исповедь одного еврея»:

При неизбежных метаниях, отступлениях, ошибках и перебоях основная линия его мысли, явственно наметившаяся в его первых страницах, проходит, углубляясь и ширясь, через всю его печатную и эпистолярную публицистику. Если в чисто моральном отношении он сравнительно поздно пришел к отчетливому осознанию своих воззрений (в 70-е годы, когда он допускал месть как средство расплаты с врагами, он был еще далек от кроткой этики Гиллеля), — то в остальном он рано определил свои убеждения и никогда не изменял им. В 60-е годы он не без усилия победил в себе талмудиста и принял самую передовую общественно-философскую доктрину этой поры. Преодоление национализма, борьба с богословским миросозерцанием, в котором он усматривал источник всех бедствий современного еврейства, стремление устроить общество на началах разума и справедливости — все это ложится в основу его воззрений и окрашивает все его писания. Его боевые книги 60-х годов, его журнальная деятельность, его ранняя беллетристика одинаково проникнуты этим протестантским духом, заслужившим ему кличку «опустошителя и разрушителя» со стороны еврейства и «безусловные запреты» его страниц со стороны русских властей. В следующем десятилетии он пишет свои письма к Достоевскому, в которых широко разворачивает свою атеистическую философию и проповедь высшего гуманизма. В 80-х годах, пережив свою катастрофу, он как бы озаряет свои воззрения постулатом той доброты и благожелательности, которой недоставало ему в момент его рокового поступка. В эту эпоху слагается та форма его убеждений, которая так отчетливо отлилась в его трактате, посланном впоследствии Розанову.

И, наконец, уже накануне смерти он подробно излагает автору «Религии и культуры» свою критику христианства, выражая решительное осуждение новейшему религиозно-философскому направлению русской интеллигенции. Эволюции основных воззрении Ковнера нельзя отказать в цельности и органичности.

Система его убеждений рельефно выразилась в следующей странице его письма к Розанову (от 7 октября 1901 г.).

«…Я давно, после долгой борьбы и долгих мучений пришел к полному убеждению, что нигде и ни в чем нет “секрета, тайны, шифра и чуда”, что сказания о сотворении мира, Аврааме, Моисее, субботе, и т. д. такие же детские сказки, как предание о египетских мистериях, чудесах Будды, “таинствах” христианства, Николая Чудотворца и о. Иоанна Кронштадтского. Помните чудное стихотворение Шиллера о юноше и Изиде? Юноша увидел Истину — Ничто, и тут же упал и умер. Я также умер для познания истины о религиях, о боге и богах, о цели жизни, человечестве, Вселенной. Мое credo — это чудное пушкинское стихотворение:

“Дар напрасный, дар случайный”.

А раз — “цели нет передо мною”, то какое мне дело до смысла или бессмыслия обрезания, суббот, крещения, брака, даже до прогресса, всемирной истории, малых дел и великих слов, которыми убаюкивают себя мыслители и пророки всех времен и народов?»

К такому миросозерцанию <Ковнер> пришел путем длительной эволюции, «после долгой борьбы и долгих мучений» этот неутомимый искатель целей существования, уже с детства пораженный чудовищным фактом бессмысленных массовых угнетений.

Этот высокий тон альтруистической думы и горячего протеста против неправды текущего во имя иной социальной справедливости сообщает фигуре этого забытого публициста вневременное значение [ГРОССМАН-ЛП (III). С. 30–31].

Одно из самых главных обвинений Достоевского в адрес евреев — это «безжалостная» эксплуатация ими только что освободившихся от крепостной зависимости русских крестьян[463]. Мол де,

помещики хоть и сильно эксплуатировали людей, но всё же старались не разорять своих крестьян, пожалуй, для себя же, чтоб не истощить рабочей силы, а еврею до истощения русской силы дела нет, взял свое и ушел.

Зачем еврею-эксплуататору до предела «истощать рабочую силу», от которой он также имеет постоянную прибыль, как и русский помещик, и куда мог уйти еврей, жестко ограниченный «в свободном выборе местожительства»? — читателю «Дневника» остается только гадать. Зато его тут же предупреждают:

что евреи, прочтя это, тотчас же закричат, что это неправда, что это клевета, что я лгу, что я потому верю всем этим глупостям, что «не знаю сорокавековой истории» этих чистых ангелов, которые несравненно «нравственно чище не только других народностей, но обоготворяемого мною русского народа» (по словам корреспондента, см. выше).

Таким образом, Достоевский, используя традиционные софистические уловки, и в частности, некорректные умозаключения из предпосылок, кажущихся правдоподобными, например,

известие о том, что евреи в Америке, Южных Штатах, уже набросились всей массой на многомиллионную массу освобожденных негров и уже прибрали ее к рукам по-своему, известным и вековечным своим «золотым промыслом» и пользуясь неопытностью и пороками эксплуатируемого племени.

Те же ужасы якобы имели место и в Литве, где евреи споили народ на корню и если бы не ксендзы-спасители да «просвещенные местные экономисты», то и вовсе бы извели. В качестве заключения высказывается мысль, что т. к. о евреях постоянно сто-то плохое пишут в прессе, то они, несомненно, все как один, дурные люди. Ну, а если полагать, что на них возводят напраслину? — задается вопросом Достоевский и тут же дает на него ответ в лучших традициях софистической риторики и, учитывая, видимо, прогрессивизм Ковнера, с отсылкой к авторитету Белинского:

Конечно, очень может случиться, что все до единого лгут, но в таком случае рождается тотчас другой вопрос: если все до единого лгут и обуреваемы такою ненавистью, то с чего-нибудь да взялась же эта ненависть, ведь что-нибудь значит же эта всеобщая ненависть, «ведь что-нибудь значит же слово все», как восклицал некогда Белинский.

Следует отметить, что российские евреи, вопреки уверенности Достоевского, что «Земледелие есть враг жидов» [ДФМ-ПСС. Т. 24. С. 213], показали себя успешными земледельцами. Об этом красноречиво свидетельствуют труды современника Достоевского В. Н. Никитина, в частности его капитальное исследование «Евреи-земледельцы: административное и бытовое положение колоний в Херсонской и Екатеринославской губерниях в 1807–1887» («Восход», 1881–1886; отд. изд. — 1887), получившее высокую оценку в русской, польской, немецкой и французской печати и награжденное золотой медалью Вольного Экономического общества. Продолжением этой работы явилась монография «Еврейские поселения северо- и юго-западных губерний в 1835–1890» (1894). Трудно предположить, что актуальный публицист Федор Достоевский, столь интересующийся реформами в русском земледелии, не был в курсе этих исследований.

Резко неприязненное отношение Достоевского к экономической активности евреев не является чем-то из ряда вон. В ту эпоху, как русская, так и западноевропейская консервативная пресса, публиковали множество антиеврейских по своей направленности статей. Примером такого рода антисемитской пропаганды является и книжка М. Гриневича [ГРИНЕВИЧ], на сведения из которой опирался Достоевский.

Националисты-охранители были напуганы массовым появлением евреев на общественно-политической и экономической сцене своих стан и все эксцессы бурно развивающегося капитализма связывали с происками «мирового еврейства». В Германии, например:

В этот период владение значительным ликвидным капиталом еще не стало широко распространенным, ни общепринятым показателем социального статуса, а наследственные титулы, основанные на землевладении, уже не являлись необходимыми условиями этого статуса, хотя и оставались еще в силе. Образование и профессиональная квалификация оказывались единственным серьезным основанием для претензий на социальную значимость. Университетские ученые стали требовать, чтобы общественная жизнь все более сосредотачивалась в руках просвещенного меньшинства, а не малообразованной аристократии. С точки зрения политики этот процесс являет собой постепенное преобразование феодального государства в бюрократизированную монархию, которая благоприятствует развитию влиятельной элиты [РИНГЕР. С. 11].

В такой обстановке богатые эмансипированные евреи, считая себя полноправными гражданами Второго Рейха — «немцами Моисеева Закона», претендовали на вхождение в нее, что вызывало недовольство со стороны как традиционалистов и клерикалов, так и ряда социалистов. Напомним, что в 1879 году Вильгельм Марр издал свою скандально известную книгу-памфлет «Победа еврейства над германством. С неконфессиональной точки зрения» [MARR][464], ввел в мировой лексический обиход термин «антисемитизм» и создал

создал международную «Лигу антисемитов» («Antisemitenliga»). Согласно уставу принадлежать Лиге могли только «нееврейские мужчины», разделяющие цели объединения. Главная задача формулировалась так: «объединить немцев всех религиозных конфессий, всех партий, всех слоев общества, чтобы, пренебрегая всеми особыми интересами, всеми политическими различиями, со всей энергией, со всей серьезностью и всеми силами стремиться освободить наше отечество от всеобщего засилья евреев, чтобы потомкам коренных жителей оставить нормальные условия для существования».

<…>

Как курьез истории можно рассматривать тот факт, что Марр не был ни консервативным националистом, ни верующим христианином, для которых предвзятое отношение к иудеям — дело привычное. Его ненависть к евреям не опиралась на традиции прусского дворянства, презиравшего инородцев, не использовала доводов христианского антииудаизма. Автор термина, <повсеместно используемым> в двадцатом веке, был человеком левых убеждений, атеистом, социалистом и анархистом, пропагандирующим коммунистические идеи[465]. Одно из крылатых выражений этого борца за всеобщее равенство и счастье звучало так: «Нельзя быть социалистом и не быть антисемитом» [БЕРКОВИЧ].

Во многом аналогично той атмосфере, что наблюдалась в молодой, созданной энергией «железного канцлера» Бисмарка Германской империи (Второй Рейх), в Российской империи, переживавшей эпоху «Великих реформ», как на дрожжах росла «сила отталкивания от еврейства в самых различных слоях русского населения»[466]. Первую скрипку в этом процессе, конечно же, играла землевладельческая аристократия вкупе с консервативно настроенными слоями мещанства, боявшимися «дикого капитализма», все его негативные черты которого визуализировались ими в образе напористого еврейского предпринимателя или банкира. Достоевский-публицист, как уже говорилось в Гл. V, выступал в качестве яркого выразителя такого рода умонастроений, являясь

одним из сторонников реакционной легенды, что все социально-революционное зло исходит от еврейства. Несмотря на его осведомленность в социалистической литературе 40-х годов в лице французских по национальности авторов — Фурье, Консидерана, Прудона, Луи Блана, несмотря на его личное участие в кружке Петрашевского, где не было ни одного еврея, вопреки, наконец, его пристальному вниманию к таким фигурам русской революции, как Герцен, Бакунин, Огарев, Нечаев, Каракозов, Чернышевский, — автор «Бесов» поддерживал утверждения <…> о юдаистической природе социализма в теории и действии[467] [ГРОССМАН-ЛП. (II). С. 46].

Теперь остановимся вкратце на вопросе о межнациональных отношениях, который очень пафосно был заявлен Достоевским. Писатель решительно утверждает, что простой русский народ никогда не выказывает «предвзятой, априорной, тупой, религиозной какой-нибудь ненависти к еврею»[468].

Мне даже случалось жить с народом, в массе народа, в одних казармах, спать на одних нарах. Там было несколько евреев[469] — и никто не презирал их, никто не исключал их, не гнал их. Когда они молились (а евреи молятся с криком, надевая особое платье), то никто не находил этого странным, не мешал им и не смеялся над ними, чего, впрочем, именно надо бы было ждать от такого грубого, по вашим понятиям, народа, как русские; напротив, смотря на них, говорили: «Это у них такая вера, это они так молятся», — и проходили мимо с спокойствием и почти с одобрением. И что же, вот эти-то евреи чуждались во многом русских, не хотели есть с ними, смотрели чуть не свысока (и это где же? в остроге!) и вообще выражали гадливость и брезгливость к русскому, к «коренному» народу. То же самое и в солдатских казармах, и везде по всей России: наведайтесь, спросите, обижают ли в казармах еврея как еврея, как жида, за веру, за обычай? Нигде не обижают, и так во всем народе. Напротив, уверяю вас, что и в казармах, и везде русский простолюдин слишком видит и понимает (да и не скрывают того сами евреи), что еврей с ним есть не захочет, брезгает им, сторонится и ограждается от него сколько может, и что же, — вместо того, чтоб обижаться на это, русский простолюдин спокойно и ясно говорит: «Это у него вера такая, это он по вере своей не ест и сторонится» (то есть не потому, что зол), и, сознав эту высшую причину, от всей души извиняет еврея [ФМД-ПСС. Т. 25. С. 80].

Утверждение Достоевского об отсутствии притеснений солдат-евреев в русской императорской армии выглядит не только весьма спорным, но и мало правдоподобным. Вот сведения из статьи о кантонистах в [ЭЕЭ], из которых мы отобрали наиболее релевантные для периода «Мертвого Дома» и службы Достоевского в Сибири, когда он встречался с этой категорией евреев:

КАНТОНИ́СТЫ, в 1805–56 гг. название в России несовершеннолетних солдатских сыновей, числившихся с рождения за военным ведомством, а также взятых принудительно в кантонисты малолетних бродяг, детей евреев, раскольников, польских повстанцев, цыган и прочих.

Евреи, согласно указу императора Николая I о введении для них натуральной воинской повинности (26 августа 1827), принимались к призыву с 12 лет. Еврейские дети-рекруты до 18 лет направлялись в батальоны кантонистов, откуда большинство их попадало в школы кантонистов (от общего числа всех кантонистов туда брали только 10–13 %; так, в 1842 г. — 37,5 тысяч из 293 тысяч, а в 1856 г. — 37,2 тысяч из 372 тысяч), а немногих определяли в села на постой, либо в ученики к ремесленникам. Годы пребывания в кантонистах евреям не засчитывались в срок военной службы (25 лет). Квота призыва для еврейских общин составляла десять рекрутов с одной тысячи мужчин ежегодно (для христиан — семь с одной тысячи через год).

Военной службе евреев власти придавали особое значение как «воспитательной» мере, направленной на искоренение в их среде «фанатизма», то есть на обращение их в христианство.

В школе кантонистов еврейским детям запрещалось переписываться с родными, говорить на родном языке и молиться, у них отбирали и сжигали тфиллин, цицит, молитвенники. Основным предметом, наряду с военной муштрой, обучением грамоте и счету, был «закон Божий».

Во время Крымской войны (1853–56) набор среди евреев проводился дважды в год, и брали по 30 рекрутов с одной тысячи лиц мужского пола.

Коронационным манифестом императора Александра II 26 августа 1856 г. институт кантонистов был упразднен. Солдаты из евреев и кантонисты до 20 лет возвращались семьям, а принявшие христианство — отдавались под опеку новых единоверцев. Отслужившие полный срок солдаты из кантонистов (как и все «николаевские солдаты») и их потомки получали право жить на всей территории Российской империи, то есть вне черты оседлости [ЭЕЭ].

Обратимся к известному описанию кантонистов-евреев в «Былом и думах» А. И. Герцена. На пути в ссылку, около Вятки, писатель встретил группу детей, которых везли в Казань. Он спросил у конвойного, кто эти дети и куда их везут. Между ними случился следующий разговор:

…И не спрашивайте, индо сердце надрывается; ну, да про то знают першие, наше дело исполнять приказания, не мы в ответе; а по-человеческому некрасиво.

— Да в чем дело-то?

— Видите, набрали ораву проклятых жиденят с восьми-девятилет-него возраста. Во флот, что ли, набирают — не знаю. Сначала было их велели гнать в Пермь, да вышла перемена, гоним в Казань. Я их принял верст за сто; офицер, что сдавал, говорил: «Беда да и только, треть осталась на дороге» (и офицер показал пальцем в землю). Половина не дойдет до назначения, — прибавил он.

— Повальные болезни, что ли? — спросил я, потрясенный до внутренности.

— Нет, не то, чтоб повальные, а так, мрут, как мухи; жиденок, знаете, эдакой чахлый, тщедушный, словно кошка ободранная, не привык часов десять месить грязь да есть сухари — опять чужие люди, ни отца, ни матери, ни баловства; ну, покашляет, покашляет да и в Могилев. И скажите, сделайте милость, что это им далось, что можно с ребятишками делать?

Я молчал [ГЕРЦЕН (II). Ч. 1. С. 223].

Весьма примечательно, что Достоевский, пристально следивший за всеми новинками, появляющимися на русской литературной сцене, игнорирует мемуары Виктора Никитина «Многострадальные» (1871) [НИКИТИН] и книгу Г. Богрова — «Записки еврея» (1871), повествующие тяжелой доле евреев-солдат в русской армии[470].

Рассказывая о наблюдавшейся им в остроге исключительной терпимости русских сидельцев в отношениях с их товарищами по несчастью евреями, Достоевский тут же сообщает, что последние, напротив, «выражали гадливость и брезгливость к русскому». В обоих случаях он использует один и тот же прием — озвучивание собственных фантазий[471]. Ссылаясь на одну такую не раз якобы посещавшую его фантазию, писатель задается риторическим вопросом:

ну что, если б это не евреев было в России три миллиона, а русских; а евреев было бы 80 миллионов — ну, во что обратились бы у них русские и как бы они их третировали? Дали бы они им сравняться с собою в правах? Дали бы им молиться среди них свободно? Не обратили ли бы прямо в рабов? Хуже того: не содрали ли бы кожу совсем? Не избили бы дотла, до окончательного истребления, как делывали они с чужими народностями в старину, в древнюю свою историю?

Хотя вопрос задан в форме сослагательного наклонения и не содержит ответа, читатель «Дневника», знающий библейскую историю[472], понимает, что покладистым, мягкосердным русским под властью жестоковыйных [473] евреев несдобровать. Однако это не более чем предположение автора, хотя, несмотря на название второй главы «Pro и Contra», и — безальтернативное (sic!). В заключение этой главы Достоевский считает нужным еще раз бросить камень в еврейский огород, заявив, что:

в русском народе нет предвзятой ненависти к еврею, а есть, может быть, несимпатия к нему, особенно по местам и даже, может быть, очень сильная <в остроге при тяжелейших условиях бытования эта несимпатия странным образом никак по Достоевскому не проявлялась (sic!) — М. У.>. <…> но происходит это вовсе не от того, что он еврей, не из племенной, не из религиозной какой-нибудь ненависти, а происходит это от иных причин, в которых виноват уже не коренной народ, а сам еврей [ДФМ-ПСС. Т. 25. С. 76–81].

Бросается в глаза, что и в сугубо «примерительной» четвертой статье «Но да здравствует братство!» Достоевский представляет еще одну мрачную contra-фантазию, что ему «приходит тут же на ум»:

ну что если пошатнется каким-нибудь образом и от чего-нибудь наша сельская община, ограждающая нашего бедного коренника-мужика от стольких зол, — ну что если тут же к этому освобожденному мужику, столь неопытному, столь не умеющему сдержать себя от соблазна и которого именно опекала доселе община, — нахлынет всем кагалом еврей — да что тут: тут мигом конец его: всё имущество его, вся сила его перейдет назавтра же во власть еврея, и наступит такая пора, с которой не только не могла бы сравняться пора крепостничества, но даже татарщина [ДФМ-ПСС. Т. 25. С. 86].

Достаточно спорным — в свете рассмотренных нами в Гл. III народных представлений «о жидах» и погромной волны, прокатившейся по России в 1881–1882 гг., выглядит утверждение Достоевского о повсеместном дружелюбии русского народа по отношению к евреям. Не вдаваясь в подробности этой щепетильной темы, приведем здесь один пример из сокровищницы русского критического реализма того времени — рассказ И. С. Тургенева «Конец Чертопханова» (1872) в «Записках охотника», где его главный герой спасает «жида Лейбу» из рук мужиков, которые бьют его ни за что ни про что, просто как еврея, за то, что «Христа распял»:

Проезжая однажды верхом по соседней деревне, Чертопханов услыхал мужичий гам и крик толпы около кабака. Посреди этой толпы, на одном и том же месте, беспрестанно поднимались и опускались дюжие руки.

— Что там такое происходит? — спросил он свойственным ему начальственным тоном у старой бабы, стоявшей у порога своей избы.

Опершись о притолоку и как бы дремля, посматривала баба в направлении кабака. Белоголовый мальчишка в ситцевой рубашонке, с кипарисным крестиком на голой грудке, сидел, растопыря ножки и сжав кулачонки, между ее лаптями; цыпленок тут же долбил задеревенелую корку ржаного хлеба.

— А господь ведает, батюшка, — отвечала старуха, — и, наклонившись вперед, положила свою сморщенную темную руку на голову мальчишки, — слышно, наши ребята жида бьют.

— Как жида? какого жида?

— А господь его ведает, батюшка. Проявился у нас жид какой-то; и отколе его принесло — кто его знает? Вася, иди, сударик, к маме; кш, кш, поскудный!

Баба спугнула цыпленка, а Вася ухватился за ее паневу.

— Так вот его и бьют, сударь ты мой.

— Как бьют? за что?

— А не знаю, батюшка. Стало, за дело. Да и как не бить? Ведь он, батюшка, Христа распял!

Чертопханов гикнул, вытянул лошадь нагайкой по шее, помчался прямо на толпу — и, ворвавшись в нее, начал той же самой нагайкой без разбору лупить мужиков направо и налево, приговаривая прерывистым голосом:

— Само…управство! Само…у…правство! Закон должен наказывать, а не част…ны…е ли…ца! Закон! Закон!! За…ко…он!!! Двух минут не прошло, как уже вся толпа отхлынула в разные стороны — и на земле, перед дверью кабака, оказалось небольшое, худощавое, черномазое существо в нанковом кафтане, растрепанное и истерзанное…

Бледное лицо, закатившиеся глаза, раскрытый рот… Что это? замирание ужаса или уже самая смерть?

— Это вы зачем жида убили? — громогласно воскликнул Чертопханов, грозно потрясая нагайкой.

Толпа слабо загудела в ответ. Иной мужик держался за плечо, другой за бок, третий за нос.

— Здоров драться-то! — послышалось в задних рядах. — С нагайкой-то! этак-то всякий! — промолвил другой голос.

— Жида зачем убили? — спрашиваю я вас, азиаты оглашенные! — повторил Чертопханов.

Но тут лежавшее на земле существо проворно вскочило на ноги и, забежав за Чертопханова, судорожно ухватилось за край его седла. Дружный хохот грянул среди толпы.

— Живуч! — послышалось опять в задних рядах. — Та же кошка!

— Васе высокоблагоуродие, заступитесь, спасите! — лепетал между тем несчастный жид, всею грудью прижимаясь к логе Чертопханова, — а то они убьют, убьют меня, васе высокоблагоуродие!

— За что они тебя? — спросил Чертопханов.

— Да ей зе богу не могу сказать! Тут вот у них скотинка помирать стала… так они и подозревают… а я зе…

— Ну, это мы разберем после! — перебил Чертопханов, — а теперь ты держись за седло да ступай за мною. А вы! — прибавил он, обернувшись к толпе, — вы знаете меня? Я помещик Пантелей Чертопханов, живу в сельце Бессонове, — ну, и, значит, жалуйтесь на меня, когда заблагорассудится, да и на жида кстати!

— Зачем жаловаться? — проговорил с низким поклоном седобородый, степенный мужик, ни дать ни взять древний патриарх. (Жида он, впрочем, тузил не хуже других.) Мы, батюшка Пантелей Еремеич, твою милость знаем хорошо; много твоей милостью довольны, что поучил нас!

— Зачем жаловаться! — подхватили другие. — А с нехриста того мы свое возьмем! Он от нас не уйдет! Мы его, значит, как зайца в поле…[474]

Михаила Лотмана, рассуждая в статье «Интеллигенция и свобода» о позиции Достоевского в «еврейском вопросе», отмечает несомненную схожесть критических выпадов писателя, подающихся в форме «философского антисемитизма», с обычно присущим ему антиинтеллигентским пафосом. Касаясь последнего тезиса, особо отметим фразу в статье «Но да здравствует братство!»:

в интеллигентном слое русского народа не раз уже раздавались голоса за евреев [ДФМ-ПСС. Т. 25. С. 87],

— из которой, по нашему мнению, явствует, что сам Достоевский смотрит на это явление как бы со стороны, т. е. не относя себя к «интеллигентам». Подтверждением этому служит и такая запись:

В последнее время начало становиться жутко за народ: кого он считает за своих лучших людей <…> Адвокат, банкир, интеллигенция [ДФМ-ПСС. Т. 24. С. 187],

В целом же, сравнивая волну антиеврейских настроений в Западной Европе и Российской империи, Михаил Лотман считает, что:

Антисемитизм русских был значительно преувеличен интеллигентскими авторами, писавшими под впечатлением продолжавшихся притеснений и начавшихся погромов, им было не до объективности и всесторонности анализа; позже тезис о сугубом антисемитизме русских был без достаточной критичности воспринят многими западными историками и советологами. Между тем особенность России заключалась, скорее, не в особом антисемитском настрое населения, но в продолжавшейся государственной, в т. ч. и законодательной, дискриминации евреев, в то время как в Европе это уже начинало считаться дурным тоном, а также в поощрении властями антисемитской самодеятельности масс. Однако можно утверждать, что ни российское крестьянство, ни пролетариат, ни даже <…> купечество — т. е. основные группы населения — в целом не были антисемитски настроены. Убежденными антисемитами были Александр III и Николай II, и мода на антисемитизм в годы их правления распространялась преимущественно среди аристократии, отчасти художественной элиты и всегда готовых к подобного рода инициативам деклассированных элементов.

Сказанное, однако, не означает отсутствия национально-психологических барьеров между крестьянством или купечеством и евреями. Русский купец, терпящий убытки от политики государственного антисемитизма, мог заступиться за своего еврейского партнера, но он никогда не мог его признать за своего — еврей, пусть даже самый ассимилированный, не мог считаться русским купцом или русским крестьянином. Только русская интеллигенция приняла евреев в качестве своих. Позднее, явно по примеру интеллигенции, в определенной мере это стало характерно и для пролетариата.

Антисемитизм был провозглашен не совместимым с высоким званием русского интеллигента; профессора-антисемиты вынуждены были скрывать свои убеждения из страха перед мнением коллег и, особенно, студентов. Это обстоятельство решительным образом отличало интеллигенцию от всех прочих групп и слоев общества. Но это же отличало ее от европейской интеллектуальной элиты. В конце XIX века не просто даже интеллектуальный, но специфический ученый антисемитизм получил сравнительно широкое распространение в университетах Европы (в первую очередь в университетах Германии, но также Франции и, в меньшей мере, Англии). И нигде, даже в Англии, профессору-антисемиту не приходилось стесняться своих взглядов.

Вопреки интеллигентскому мифу антисемитизм вовсе не является лишь плодом отсталости невежества и глупости: целые группы и школы первоклассных ученых и мыслителей были пронизаны антисемитизмом; отчетливые следы антисемитизма видны в философских, этических и юридических доктринах тех лет. В Германии антисемитизмом охвачены были даже семитология и библеистика, а немецкая библеистика занимала в это время ведущие позиции в ученом мире: <видные ученые> не только не скрывали своих <антисемитских> взглядов, но и чуть ли не бравировали ими[475]. Это был особенный, профессорский антисемитизм, своей стилистической изощренностью существенно отличавшийся от антисемитизма улицы.

Поль де Лагард, знаменитый теолог и ориенталист из Геттингена переплел все свои книги в свиную кожу, чтобы «уберечь их от прикосновения грязных еврейских рук» <…>.

Внутреннее, глубинное родство интеллигенции с еврейством было подхвачено и развито антиинтеллигентским дискурсом. Так, для Достоевского евреи неприемлемы не столько сами по себе, сколько из-за того, что они образуют status in statu:

«Сильнейший status in statu бесспорен и у наших русских евреев. А если так, то как же они могут не стать, хоть отчасти, в разлад с корнем нации, с племенем русским?» [ДФМ-ПСС. Т. 29. Кн. 2. С. 140].

<…> в отношении еврейского вопроса «для Достоевского проблема status in statu одна из самых важных» [ТОРОП. С. 33]. Но буквально в этих же терминах характеризует Достоевский и проблему интеллигенции:

«Петровские реформы создали у нас своего рода status in statu. Они создали так называемое общество [ДФМ-ПСС. Т. 20. С. 7].

<…>

Интеллигенция не только принимала в свой состав евреев, но и кодифицировала себя в образе избранного народа. Образ этот многозначен: в ветхозаветном контексте он ассоциировал интеллигенцию с еврейством, в новозаветном — с христианством, а в более узком смысле — с Церковью. Если бы интеллигенция была просто одним из общественных слоев или групп в ряду других, то «снятие» национальной проблематики предстало бы случайностью или причудой. Поскольку же интеллигенция — не часть общества, но, одновременно, его закваска и народ Божий, то для нее поистине не может быть ни эллина, ни иудея. Враги же интеллигенции, особенно из националистического лагеря, обычно и трактуются ею в качестве язычников, филистимлян и других недругов избранного народа.

<…>

Истина vs. родина. Это очень странное, на первый взгляд, противопоставление представляется с точки зрения логики интеллигентского дискурса исключительно важным. Интеллигенты — правдоискатели и правдолюбы — постоянно обрушивались не только на все институты российской власти, но и на все существующие нормы и традиции общественного устройства как на неправильные и неправые. В ответ на это интеллигенции постоянно приходилось выслушивать встречные обвинения в отсутствии патриотизма, пренебрежении национальными интересами и т. п.

<…>

Особое же раздражение вызывала не столько интеллигентская критика существующих общественных установлений, сколько перенос этой критики в прошлое, посягательство на русскую историю, на саму ее, как тогда принято было выражаться, субстанцию.

<…>

Обвинения интеллигенции в беспочвенности становятся общим местом, сближающим ее в очередной раз с евреями. <…> Интеллигент — пророк и мученик истины, его беспочвенность — это беспочвенность апостолов, бросивших дом и родных во имя истины, во имя того Царства, которое «не от мира сего».

Важно отметить и то обстоятельство, что авторы славянофильско-почвеннической направленности при всей их враждебности интеллигенции не только приняли интеллигентское противопоставление истины и родины, но и на свой лад развили его. Общие контуры их конструкции таковы. Истина лежит в сфере ratio, которая, в свою очередь, требует рационального жизненного устройства, т. е. социальной справедливости, гражданских свобод и т. п., а в конечном счете — коммунизма; приводит же либо к Великому инквизитору, либо к революции. Противостоит всему этому Россия, она — вне истины, зато с Христом.

Ключевая роль в разработке этого дискурса принадлежит не идеологам славянофильства, а литераторам-публицистам. В первую очередь — Тютчеву <…>. Еще значительнее вклад Достоевского. Россия и Христос настолько неразрывно для него связаны, что отказ от одного из них автоматически влечет за собой и отказ от второго. Так, в замечательном письме А. Н. Майкову от 16 августа 1867 г. из Женевы Достоевский пишет о Тургеневе:

«Эти люди тщеславятся, между прочим, тем, что они атеисты!. <…> А что же они-то, Тургеневы, Герцены, Утины, Чернышевские, нам <вместо Христа> представили? Вместо высочайшей красоты божией, на которую они плюют, все они до того пакостно самолюбивы, до того бесстыдно раздражительны, легкомысленно горды, что просто непонятно: на что они надеются и кто за ними пойдет? <…> Все эти либералишки и прогрессисты <…> ругать Россию находят первым своим удовольствием и удовлетворением. <…> Ругают Россию и откровенно желают ей провалиться (преимущественно провалиться!). <…> Все, что есть в России чуть-чуть самобытного, им ненавистно» [ДФМ-ПСС. Т. 28. Кн. 2. С. 210].

Впрочем, Христос у Достоевского тоже особый: это специфический «русский Христос» (ср., например, в «Идиоте», «Бесах» и др. местах); самое же примечательное, что Христос этот, как и Россия, — вне истины[476]. Ср. в письме к Н. Д. Фонвизиной, написанном еще из Омска, в январе-феврале 1854 г.:

«Если б кто мне доказал, что Христос вне истины, и действительно было бы, что истина вне Христа, то мне лучше хотелось бы остаться со Христом, нежели с истиной»[477] [ЛОТМАН М.].

В этой же статье Михаил Лотман дает, как ученый-семиотик, очень интересную характеристику текстов Достоевского, которая высвечивает, в частности, семантически-конструктивную особенность его «еврейских» статей в «Дневнике писателя»:

Логическая структура текстов Достоевского достойна самостоятельного исследования. Конституируется она постоянным напряжением между полюсами неожиданности и нелогичности («вдруг») и сверхсвязанности и сверхлогичности («если… то»). При этом, последняя связка чуть ли не демонстративно обнажает то, что позже будет названо парадоксом импликации (высказывание: «Если снег черен, то человек смертен» истинно, поскольку человек смертен), т. е. в приведенном суждении Достоевского с точки зрения логики релевантна лишь его заключительная часть: «мне лучше хотелось бы остаться со Христом, нежели с истиной». Интересно, однако, и то, как Достоевский этот тезис подготавливает: сначала гипотетически предполагается, что некто может доказать Достоевскому, что Христос — вне истины (здесь важен не только вопрос, кто бы этот некто мог быть и каковы его доказательства, но и то что «доказал мне» — Достоевский заранее готов принять еще не предъявленное ему доказательство), затем это утверждение как бы верифицируется: «и действительно было бы, что истина вне Христа» — Достоевскому исключительно важно доказать, не только то, что он останется с Христом, но и то. что Христос — вне истины. (Позже к обсуждению этого вопроса, правда с принципиально иных позиций, вернется Шестов, для которого «истина», «добро» и т. п. применительно к Богу — наивный антропоморфизм.) — здесь и выше [ЛОТМАН М.].

В статье «Г-н — бов и вопрос об искусстве» Достоевский так сформулировал определение художественности:

художественность, например, хоть бы в романисте, есть способность до того ясно выразить в лицах и образах романа свою мысль, что читатель, прочтя роман, совершенно так же понимает мысль писателя, как сам писатель понимал ее, создавая свое произведение [ДФМ-ПСС. Т. 18. С. 80].

Следовательно, по мысли Достоевского-писателя его

читатель может — и даже должен — понять произведение точно так, как его понимал автор, когда его создавал. <…> мы не можем позволить себе игнорировать это высказывание Достоевского как предполагаемую им основу его собственного писательского мастерства.

И именно в силу указанных обстоятельств Достоевский в этих текстах выстраивает свои основные концепты практически впрямую, не скрываясь, не отступая от открытого высказывания в стремлении максимально оберечь свободу читателя [КАСАТКИНА (III)].

Итак, отказавшись по требованию самого Достоевского от какой-либо «множественности интерпретаций», как и от бытующего в достоевсковедении представления «о недостижимости адекватной интерпретации» его текстов, мы вынуждены признать, что первые три статьи второй главы мартовского выпуска «Записок писателя» 1877 г., даже по прошествии почти 150 лет, звучат как антиеврейские памфлеты.

Сопоставляя критические в отношении еврейства тезисы Достоевского с озвученными в Гл. V высказываниями классиков немецкой философии и видных немецких мыслителей националистов, нельзя еще раз не подчеркнуть их явную близость, а то и идентичность «в Духе» и, таким образом, доказательно классифицировать великого русского писателя Федора Достоевского как «убежденного антисемита».

Однако, придя к столь, казалось бы, непреложному выводу, мы тут же сталкиваемся с очередным «парадоксом Достоевского». В своей последней статье все того же мартовского выпуска «Дневника писателя» 1977 г. — «Но да здравствует братство!», он, словно очнувшись от дурного наваждения, вдруг вопрошает:

Но что же я говорю и зачем? Или и я враг евреев?

После чего писатель, круто меняет тональность своих пылких высказываний, образно говоря, — поворачивает копье другим концом. В результате этого диалектического маневра Достоевский из жидоеда-охранителя превращается в либерала-прогрессиста, декларирующего радикальнейшее по европейским демократическим меркам решение «еврейского вопроса». Хотя и с оговорками и все теми же пессимистическими «фантазиями», Достоевский твердо заявляет, что

с русской, с коренной стороны нет и <я> не вижу препятствий в расширении еврейских прав.

<…>

«всё, что требует гуманность и справедливость, всё, что требует человечность и христианский закон, — всё это должно быть сделано для евреев». <…> несмотря на все соображения, уже мною выставленные, я окончательно стою, однако же, за совершенное расширение прав евреев в формальном законодательстве и, если возможно только, и за полнейшее равенство прав с коренным населением <…>. <И> несмотря на все «фантазии» и на всё, что я написал выше, я все-таки стою за полное и окончательное уравнение прав — потому что это Христов закон, потому что это христианский принцип. <…> Но «буди! буди!» Да будет полное и духовное единение племен и никакой разницы прав! <…> да сойдемся мы единым духом, в полном братстве, на взаимную помощь и на великое дело служения земле нашей, государству и отечеству нашему! Да смягчатся взаимные обвинения, да исчезнет всегдашняя экзальтация этих обвинений, мешающая ясному пониманию вещей [ДФМ-ПСС. Т. 25. С. 86].

В антисемитских книжках Брафмана и Гриневича Достоевский для раздела III. Status in statu, главы «Еврейский вопрос», позаимствовал, как отмечалось, «факты» о существовании тайного еврейского самоуправления — «Государства в государстве», а также — скорее всего, у Гриневича, и «талмудические наставления», и искаженные цитаты из «Мишне Тора» («Второзаконие»). Опираясь на собственное высказывание, что:

Нелепость весьма часто заключена не в книге, а в уме читающего [ДФМ-ПСС. Т. 24. С. 220],

— Достоевский на этом псевдонаучном материале сконструировал нелепый антииудейский тезис, озвученный им как якобы «цитата»:

Выйди из народов и составь свою особь и знай, что с сих пор ты един у Бога, остальных истреби, или в рабов обрати[478], или эксплуатируй. Верь в победу над всем миром, верь, что всё покорится тебе. Строго всем гнушайся и ни с кем в быту своем не сообщайся. И даже когда лишишься земли своей, политической личности своей, даже когда рассеян будешь по лицу всей земли, между всеми народами — всё равно, — верь всему тому, что тебе обещано, раз навсегда верь тому, что всё сбудется, а пока живи, гнушайся, единись и эксплуатируй и — ожидай, ожидай… [ДФМ-ПСС. Т. 25. С. 81–82],

Что же касается призыва «Но да здравствует братство!», то в предисловии к своей книге Милослав Гриневич делает заявление, выдержанное вполне в таком же духе:

Мы касаемся религиозных нравов и убеждений евреев, их общественной жизни и отношений к нееврейскому населению, потому что это составляет основу всех мелких и крупных фактов жизни наших жидов, на этом основывается и в этом находит себе оправдание вся изворотливая, юркая и паразитная деятельность и жизнь сынов Израиля. При этом мы предлагаем меры по устранению вредных действий и влияний еврейского элемента на экономическую и общественную жизнь обитаемой ими местности. Мы не проповедуем истребления евреев <…>; не сочувствуем никаким преследованиям, хотим только вести разумную борьбу со злом, с еврейским фанатизмом, и с их антисоциальными обычаями, и для блага и пользы самих же евреев… С другой стороны, мы предлагаем меры к поднятию экономического быта юго-западного края, к развитию в нем снова промышленности и торговли и вообще к улучшению жизни. Мы утешаемся только тем, что говорим искренне и что желания наши исходят от души… Не с тем, чтобы навредить нашим согражданам евреям, изобличаем мы их антисоциальные обычаи, бесчеловечные отношения к обществу нееврейскому, паразитную жизнь насчет других, а с тем, чтобы помочь евреям сделаться более лучшими гражданами России [ГРИНЕВИЧ. С. V–VII].

«Антисоциальные обычаи» евреев по мнению Гриневича и его многочисленных единомышленников проистекала из низкой нравственности евреев, а поскольку:

Всякая нравственность выходит из религии, ибо религия есть только формула нравственности [ДФМ-ПСС. Т. 24. С. 168],

— то, естественным образом вера евреев с их «древним Иеговой» — талмудический иудаизм, оказывается безнравственным и вредным для соседствующих с евреями христиан учением.

В компаративном плане следует подчеркнуть, что призывы к «братству», пусть даже и лицемерные, — это сугубо русский феномен христианского антисемитизма второй половины ХХ в. Со стороны западных мыслителей-антисемитов, например, немецких, такого рода обращений в адрес евреев никогда не звучало, хотя и они порой делали всякого рода примирительные оговорки. Например, Рихард Вагнер, декларировавший и в частной жизни и публично патологический расовый антисемитизм, и во всех своих бытовых трудностях и конфликтах, винивший исключительно «подлых евреев»[479], заявлял:

«Многие из моих лучших друзей евреи». Вагнер всегда следовал этому золотому правилу антисемитизма прошлого, <в котором> это алиби, имеет и обратную сторону; психологически выгода легко становилась взаимной. В окружении Вагнера <…>случаем такого рода была история с виртуозом Иосифом Рубинштейном. Их связь началась с письма, отправленного этим музыкантом со своей родной Украины автору «Иудаизма в музыке», в котором он писал, что согласен с ним по всем пунктам и что поэтому ему остается выбор между самоубийством или искуплением под сенью Метра. Вагнер согласился оказать ему отеческое покровительство, принял его в 1872 году в число своих домочадцев, и он стал его любимым пианистом; мелодии Зигфрида, Вотана, Валькирий исполнялись для гостей в обработке для клавишных этим евреем. Его преданность Вагнеру не знала границ, а его смерть повергла Рубинштейна в такую растерянность, что он совершил самоубийство на могиле своего метра. В официальной биографии Вагнера написано: «Он не смог вынести того, что вынесли все приверженцы Метра — пережить его».

В биографии Достоевского, столь насыщенной парадоксами, такого рода эксцентричные крайности не встречаются. Впрочем, это явно связано с тем, что — подчеркнем еще раз! — в отличие от Вагнера у него не было никакого еврейского окружения. Все «евреи» и всё «жидовство» Достоевского — это мыслительные конструкты, плод его художнической фантазии, а не отражение наблюдаемой им реальности и, тем более, эмоций в связи с межличностными отношениями, как у того же Вагнера. Контакты русского писателя с евреями были единичными и носили случайный или поверхностный характер. Даже при большом желании представить Достоевского другом еврейского народа, показать, что с «Достоевским были “знакомы” и “были в сношениях”» многие евреи, известному достоевсковеду Сергею Белову не удалось найти никого, кроме нескольких случайных персон, среди которых им были упомянуты

знаток и исследователь еврейского быта Я. А. Брафман, арестант Омского острога И. Ф. Бумштель, О. Г. Каган, С. Е. Лурье[480] и ряд других евреев.

В этом «ряду» отмечены также факт знакомства

с крещеным евреем <курсив мой — М. У.>, издателем Ильей Абрамовичем Ефроном (1847, Вильно — 19. IV. (2. V) 1917, Петроград), основавшим в 1889 году вместе с немецкой фирмой «Брокгауз» в Петербурге издательство Брокгауза и Ефрона для выпуска знаменитого Энциклопедического словаря. <…>

Еврей, писатель Николай Осипович Линовский (1846 — после 1911), печатавшийся под псевдонимом Н. Пружанский, в 1911 году в своей «Автобиографии» признавался, что к литературному творчеству его приобщил Достоевский, и первый рассказ по-русски он написал под влиянием великого русского писателя, — при этом встречались они всего один раз по несущественному поводу и, по воспоминаниям Пружанского, то, о чем:

с необычайным воодушевлением <говорил Достоевский > — это была чудная импровизация о роли славянства <…>, о роли России как носительницы славянских идеалов среди всего славянства <…>. Но когда он кончил о славянстве, я уже не помню, каким образом у нас с ним зашла речь о литературе и русской журналистике <…>. Часа два продолжалась наша беседа, которая произвела на меня сильное впечатление. И ни до, ни после этой встречи, мне кажется, я не встречал такого обаятельного и увлекательного человека, каким оказался Федор Михайлович. Он меня до того очаровал, что я даже забыл, по какому поводу я к нему пришел.» [БЕЛОВ С. В. (III). С. 41–42].

Тот же факт, «что якобы антисемит Достоевский сдает часть <своей[481]> дачи еврейской семье!», на наш взгляд, вопреки мнению Сергея Белова, ни о чем не свидетельствует, кроме лишь того, что писатель и его семья постоянно нуждались в деньгах. Что касается пафосных заявлений уважаемого ученого о том,

что христианин не может быть антисемитом, так как сам Христос был еврей, а если речь идет о таком гениальном христианине, каким был Достоевский, то надо всегда помнить: гений и злодейство — две вещи несовместные,

— то в свете всего нами вышеизложенного их можно воспринимать не иначе, как «беспочвенные иллюзии». Более того, в тех случаях, когда Достоевский горячо выступает против еврейства, он делает это именно как христианин (sic!).

Михаил Лотман писал, что в тезисе Достоевского «с точки зрения логики релевантна лишь его заключительная часть». В этой связи призывы писателя к окончанию вражды и его радикальная декларация о необходимости предоставлении евреям равных гражданских прав «с коренным населением», на наш взгляд, во многом дезавуируют все его высказывания банально-антисемитского толка. В формальном же плане мы склонны видеть в противоречивых суждениях Достоевского о еврействе типичный пример антиномии — ситуации, когда и то и другое высказывание имеют логически равноправное обоснование, и их истинность или ложность нельзя обосновать в рамках принятой парадигмы.

Гегель считал антиномии вполне естественными (тезис — антитезис — синтез), так как они отражают диалектический характер познания.

Совершенно особое значение имеют антиномии в христианском мышлении: они связаны с непостижимостью основных догматов церкви, которые не могут быть поняты умом и по этому должны быть приняты на веру. Христианские антиномии отражают также противоречивость человека, его греховность и одновременно принадлежность к Богу, чьим образом он является. Евангелия полны различных антиномий (Василий Розанов называл их «темными лучами»). Иисус Христос пришел утвердить заповеди Моисея (а не отменить), в частности — «Чти отца и матерь свою», но юноше, который отпрашивался на похороны отца, сказал: «Пусть мертвые хоронят своих мертвецов»; Он проклял смоковницу, которой не время было приносить плоды; на Тайной Вечери Он первым преподал причастие Иуде, предавшему Его и сказал: «Иди и делай, что задумал»; там же ученикам Иисус говорит еще одну загадочную фразу: «Вскоре вы не увидите Меня, и опять вскоре увидите Меня»; Он победил смерть смертью (смертию смерть поправ).

Антиномичны многие ситуации Ветхого и Нового Завета: Сатана (воплощение зла) — это бывший сияющий ангел; Спаситель родился от никому неизвестной девушки в пещере, где обитали овцы; въехал Христос в Иерусалим на ослике (не на коне); учениками Его стали простые рыбаки, а раввины предали на смерть своего Мессию; воскресение было возвещено грешницей Марией Магдалиной; первым вошел в Рай преступник (раскаявшийся разбойник) и т. п.

Основная христианская антиномия содержится и в православном Символе Веры — «Верую во единого Бога Отца, Вседержителя, Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым…». Действительно, Бог видим (в своих проявлениях в природе, например) и одновременно невидим (непосредственно), и здесь нет никакого противоречия; одно не исключает другого. Логика уступает место диалектике.

Об этих особенностях христианского мышления замечательно писал русский философ Серебряного века Павел Флоренский. В своем фундаментальном сочинении «Столп и утверждение истины» он посвятил этой проблеме целую объемную главу (Письмо шестое. Противоречие). По мнению Флоренского, Истина всегда есть антиномия, в том смысле, что она не поддается постижению человеческим рассудком — «Для рассудка истина есть противоречие, и это противоречие делается явным, лишь только истина получает словесную формулировку. Каждое из противоречивых предположений содержится в суждении истины и потому наличность каждого из них доказуема с одинаковой степенью убедительности — с необходимостью. Тезис и антитезис вместе образуют выражение истины. Другими словами, истина есть антиномия, и не может не быть таковою» [ТАТАРИНОВА. С. 45–46].

Достоевский — христианский мыслитель, но его статьи о «еврейском вопросе» — это в первую очередь все-таки социальная публицистика, причем направленного характера — в сторону «общества»[482], а в нем, уже как личное послание — еврейской интеллигенции.

Достоевский был не только художником, но и очень страстным, горячим, на все отзывающимся публицистом <…>. Казалось бы, поэтому, что в публицистике Достоевского и надо искать его миросозерцание. Но <…> всякая публицистика, как форма творчества, не может, как бы талантлив не был публицист, дышать на той высоте, на которой дышит художественное произведение. <Поэтому> опасно превращать публициста Достоевского в истолкователя его миросозерцания. На этом пути можно легко снизить и исказить его глубокие мысли [СТЕПУН].

Можно полагать, что «послание» Достоевского было прочитано еврейскими интеллигентами все же как обвинительное. Трудно ожидать от широкого круга читателей «Дневника писателей» способности осмысливать диалектически апории, коими изобилуют умозаключения Достоевского. Все философские рассуждения на сей счет лежат вне рамок актуального публицистического поля, на котором выступал со своим обращениям к евреям Достоевский. Несомненно, что его сентенции понимались евреями прямолинейно и воспринималась очень болезненно, а их «примирительная» часть, если и звучала, то совсем не убедительно. Об этом свидетельствует отклик на статьи Достоевского уже упомянутой выше эмансипированной еврейки — женщины-врача из Ст. — Петербурга Татьяны Брауде. Свое первое письмо она написала Достоевскому 6 февраля 1877 г. Оно носило интимный характер и по жанру может быть охарактеризовано, как «крик души». Корреспондентка Достоевского обращается к нему как писателю, которого она глубоко уважает, которому «доверяет», и чья «литературная деятельность… доставляет <ей много> светлых минут». В то же время, как она признается, писатель глубоко ранит ее чувства:

Вы возбуждаете такие страдания, которых, я уверена, Вы сами ужаснулись бы, если бы знали. Вы оскорбляете, унижаете и подавляете. <Ибо >я принадлежу к тому несчастному жидовскому племени (курсив мой — М. У.), на которое Вы при всяком удобном случае так жестоко нападаете. Конечно, Вы не распространяетесь; но это понятно; это было бы уже слишком недостойно Вас; к тому же Вам этого и не нужно; Вы и одним словом можете выразить довольно. Ваше презрение к жидовскому племени, которое «ни о чем, кроме себя, не думает» и т. д. и т. д., очевидно.

Далее Т. В. Брауде ставит вопрос ребром:

Федор Михайлович, Вы психолог, Вы знаете жизнь, Вы можете, кроме того, вникнуть в такие явления, в которые может вникнуть далеко не всякий; неужели же Вы так-таки не видите в этом племени ничего, кроме порока? Неужели оно по Вашему одно только безусловное и при том неисправимое зло? Подумайте, подумайте также, что ведь это говорит Федор Михайлович Достоевский; говорит тот, голосу которого с доверием внимает тысяча других голосов.

Примечательно, что взывая к чувству сострадания и милосердия писателя-гуманиста, «голосу которого с доверием внимает тысяча других голосов», Брауде упрекает его, опять-таки, в неведении, в том, что он не знаком в реальности с тем, что столь горячо порицает:

И знаете ли Вы как это несчастное племя страдает; знаете ли Вы кто отчасти причиной того, что оно не становится таким, каким могло бы быть? Я уверена, что если бы Вы знали, Вы не могли бы говорить таким образом. Я могла бы, Федор Михайлович, написать Вам некоторые такие факты, которые были бы для Вас не безынтересны, которые пояснили бы Вам мое письмо, и над которыми Вы, может быть, задумались бы.

Почему я не делаю этого я и сама не знаю; может быть потому, что это слишком тяжело; а может быть и потому, что это послужило бы в защиту бедных евреев; а я защищать их не хочу.

Я вижу, Федор Михайлович, все их недостатки (также и достоинства, конечно), вижу отчего они происходят, и люблю Евреев не как свой народ, не как еврейская патриотка, а как того из двух противников, который значительно слабее, а следовательно, и значительно правее и несчастнее. Я не оспариваю, конечно, того, что во мне говорит и личное чувство, куда мне до такого отреченья от себя; но я утверждаю только, что меня лично «как жидовку» труднее было бы оскорбить: если бы оскорбление не нанесено было всему народу, если бы оно нанесено было не Вами, то оно, конечно, не вызвало бы моего письма.

Подумайте, Федор Михайлович, находите же Вы убедительные причины, чтобы оправдать какую-нибудь несчастную Корнилову[483], когда суд обвиняет ее; неужели же Вы тут видите одно только зло? Неужели то зло, которое существует так-таки ничем не оправдается? Неужели, наконец, его можно уничтожить только лишь бичом? О нет, поверьте, между евреями, как и во всяком народе, много дурных, но между ними и много честных, хороших людей; между ними много таких, которых заставляют сделаться вредными, ни к чему негодными людьми. Подумайте о том, что нападая на евреев вообще, Вы нападаете ведь и на этих; что между ними Вы нападаете и на тех, которым, потому именно, что они глубоко уважают Вас, это оскорбление кажется еще более тяжелым. Я знаю, Вы подумаете, что я преувеличиваю, Вы спросите к<аким> об<разом> их заставляют, напр<имер>, сделаться вредными и бесполезными людьми; но я могу ответить Вам и на это.

В качестве ответа Татьяна Брауде рассказывает писателю историю некоей еврейской девушки, «которая живет в провинции, кончает там гимназию, и выходит из нее с сознанием, что она научилась еще не всему; что для честной жизни, той жизни, о которой она мечтала, она должна еще поучиться». Девушка приезжает в Петербург и решает поступать на педагогические курсы, чтобы по их окончанию иметь «возможность зарабатывать свой хлеб, и при этом зарабатывать его честно».

Какая же перспектива ожидает еврейскую девушку, если она поступает в педагогические курсы? Аттестат, правда, дает ей право быть учительницей в каком-нибудь заведении; но ей говорят, что она еврейка, и не может поэтому получить места. «Такого закона нет, это пустяки, думает она, и почему нельзя? Кто запретит мне, если закон не запрещает»?

<…> Что же выходит? По окончании курсов она, как и при окончании гимназии, приходит к тому сознанию, что они не дают ей столько познаний, чтобы она могла обучать всему (давать частные уроки); она может добросовестно обучать одному, двум, трем учебным предметам; но ведь не всем. Кроме того, где достать эти частные уроки? (Вы, я думаю, знаете, как легко они достаются): она женщина и к тому же еврейка.

Скажите же, Федор Михайлович, как ей сберечь свои силы, как не отступать от своих стремлений? И ведь это только один из многих, многих случаев; Вы видите, что здесь идет дело не об одних только материальных средствах.

Скажу Вам откровенно, Федор Михайлович, мне хотелось бы знать действительно ли я ошибаюсь в Вас; в таком случае письмо мое должно вызвать в Вас одну только снисходительную улыбку; но я могу допустить какую угодно насмешку, только не Вашу и не над этим письмом. (Я говорю «над этим письмом», потому что, во всяком случае, оно написано искренно и правдиво).

Не смею претендовать на ответ, но во всяком случае напишу Вам адрес. Надеюсь, Федор Михайлович, что Вы сохраните аноним[484].

Достоевский, пометив на конверте» «Еврейка, взять в соображенье», по всей видимости, посчитал излишним ответить Т. В. Брауде. В то же время

мартовский выпуск моножурнала вызвал у Т. Брауде ещё большую волну недовольства и возмущения, что породило второе ее письмо, в котором она выражала свое неудовольствие и разочарование мыслями писателя [МАЗАЛЕВСКИЙ. С. 55].

Второе — развернутое письмо Татьяны Брауде, при всей его подкупающей искренности, отличается еще четкостью, глубиной мысли и замечательной цельностью. Все это позволило ей на равных дискутировать с таким красноречивым и опытным полемистом, как Федор Достоевский. Приводимые Брауде доводы, касающиеся антиеврейских тезисов в статьях писателя, выверены и обоснованы. Опровергать их — себе вредить. По этой-то, видимо, причине Достоевский и решил не отвечать своей корреспондентке (sic!).

Как ни странно, письмо Т. В. Брауде по большому счету выпало из поля зрения исследователей, занимавшихся темой «Достоевский и еврейство», в частности, например, такого тщательного исследования, как одноименная книга швейцарца Феликса Ингольда [INGOJLD]. Представляется важным привести письмо Татьяны Васильевны Брауде от 7 апреля 1877 г. полностью.

Его Высокородию

Федору Михайловичу Достоевскому

Греческий проспект, подле Греческой церкви,

дом Струбинскаго, кв. № 6.

Многоуважаемый Федор Михайлович!

Я вторично посягаю на Ваше время и свободу, и заставляю Вас читать о том, что, составляя высший интерес для меня, может быть совсем не так интересно для Вас. Но я, кажется, говорила уже Вам в прошлом письме, что я обращаюсь к Вам, как к общественному деятелю и, главное, как к человеку. Что касается слишком резкой правды, о которой я намерена говорить, то я бы не говорила о ней, если бы только могла предполагать, что какая бы то ни было правда требует извинения перед Вами.

Меня поразила, Федор Михайлович, Ваша статья о еврейском вопросе и поразила до такой степени, что мне почти не верится, чтобы Вы были ее творцом. Вы несправедливы, Федор Михайлович, и даже очень и очень несправедливы. В прошлом письме мне не хотелось касаться фактов; мне хотелось только поговорить с Вами, как с человеком, который может понять меня, и который должен глубоко задуматься над вопросами трехмиллионного населения своего отечества; но теперь другое дело; теперь Ваша статья доставляет мне столько материала, что мне было бы стыдно и совестно не ответить Вам. И так, я начинаю сначала.

Вы говорите, что «трудно найти что-нибудь раздражительнее, щепетильнее образованного еврея и обидчивее его как еврея». Что же из этого следует? Вы изучаете и интересуетесь преимущественно больными явлениями; отчего же бы Вам не заинтересоваться хоть бы и этим явлением, ведь не совсем оно, в самом деле здоровое? Из-за чего-нибудь да происходит же эта болезнь. И с какой стати человеку ни с того, ни с сего будет казаться, что на него смотрят с презрением и ненавистью (главное, если он не видит этих причин в себе самом; а это понятно, потому что иначе он страдал бы в глубине души и не выражал бы громогласно своих страданий)? Много, Федор Михайлович, много и сильно страдает человек, пока доходит до такого состояния. Вы говорите, что не думали, чтобы слово «жид» было так обидно? Но что Вы, что Вы, Федор Михайлович? Да разве могут такие люди, такие авторитеты, как Вы, так дешево ценить свои слова? Нет, оно не только обидно; когда его произносят такие люди как Вы, оно возбуждает такую боль, которой холодный рассудок, конечно, не поймет. Да и не постижимо что-то; разве может Федор Михайлович Достоевский не понять это? Подумайте, кого называют «жидом»? Жидом называют эксплуататора, жидом называют подлеца, обманщика, всякого изверга, всякую гадину человеческого рода; неужели же Вы находите нечто удивительное в том, что еврея, потому только, что он еврей не следует называть этим именем? О, не верится что-то, да и не хочется верить. Я знаю, можно бы дать еще другое объяснение, можно бы указать на происхождение этого слова; но Вы употребляете его не в том смысле; а если бы и так, Вы хорошо знаете, как поймут Вас другие. Дальше, дальше однако. Вы отвечаете Вашему корреспонденту, что ведь и вы, русские, вашими кулаками не хвалитесь (благо!); но мы (евреи) тоже ими не хвалимся; что же из этого следует?

Вы ведь не говорите, что из-за этих кулаков следует ограничить права русских. Вы указываете на то, что Ваш корреспондент говорит о русском народе с ожесточением, и прибавляете при этом, что говорите не в обвинение и что это естественно. Но почему же естественно? Не потому ли, что Вы считаете невозможным, чтоб между евреями и христианами существовали человеческие, искренние и хорошие отношения? Нет, это не естественно; не естественно то, что не должно быть; не естественно, потому что это не закон природы; не естественно, потому что это не требование нашего духа. Правда, Ваш корреспондент действительно отнесся к русскому народу несколько ожесточенно и несправедливо; но не забудьте и того, что когда он писал это письмо, он не был так хладнокровен как Вы, когда читали его. (Я не утверждаю, конечно, что Вы были хладнокровны, я говорю только, что Вы были гораздо хладнокровнее, чем он) <…> Припомните, что Вы сами говорили Великановой[485], объявившей, что она расцелует ручки и ножки того, кто освободит ее от мужа. Там Вы выясняете, как следует смотреть на слова оскорбленного и удрученного человека; а на слова Вашего корреспондента следует обратить еще большее внимание: они выражают собою не страдание одного человека, а целого народа. (Подумать только, что тот, который один открыл нам страдания всеми забытой, брошенной и оскорбляемой Великановой — да и мало ли каких еще страданий, — теперь бьет лежачего, возможно ли?). И так, слова Вашего корреспондента можно еще хоть немножечко оправдать; чем же прикажете оправдать Вас самих, когда у Вас вырываются подобн<ые> слова? А эти слова вырываются у Вас, и тоже т<аким> об<разом>, что Вы сами этого не замечаете; мало того, Ваши слова имеют еще более важный и глубокий смысл: Когда Ваш корреспондент говорит Вам, что он гораздо больше любит и жалеет трудящуюся массу русского народа, чем еврейскую, Вы отвечаете, что «это уже слишком для еврея сильно сказано.» Я не знаю Вашего корреспондента, и не могу поэтому ни подтвердить, ни отрицать его слова. Но почему Вы полагаете, что это так сильно сказано для еврея вообще, для какого бы то ни было Еврея? А те, которые писали Вам, полагаясь вполне на Вашу справедливость, как относятся к христианину? (А они, я почти уверена, не цвет еврейского общества.) Хотите, я Вам дам случай обвинить в том, в чем Вы обвиняете Вашего корреспондента, и меня? Когда я писала Вам первое письмо, я много думала о русском народе, и чуть было не написала тоже самое, (т. е. то, что если я люблю русский народ не больше еврейского, так во всяком случае и не меньше). Если я не написала этого, так только потому, что я боялась подобного именно отношения; что прикажете делать? Может быть это и не похвально, только я почти не умею переносить несправедливых оскорблений, и в силу этого ограждаю себя от них; если я говорю правду, я желаю, чтобы эта правда была свята, чтобы честные люди не топтали ее.

Некоторые евреи могут не только любить, но и жалеть русский народ больше еврейского, поверьте; если они ратуют за евреев, так это, может быть, не столько потому, что они так жалеют их (о, конечно, не все.), сколько потому, что к ним относятся так несправедливо. Существующий у евреев девиз: «все за одного, один за всех» возник в средние века, именно в века самых страшных и сильных гонений на них; не в силу отчуждения самых евреев, следовательно, возник этот девиз, не в силу веры их в то что «других народов следует истребить, обращать в рабов или эксплуатировать». Вы ли это говорите, Федор Михайлович? О, право, «это было бы смешно, если бы не было так грустно». Что делали христиане во времена гонений на них, не сплотились? В силу какого же девиза? Но я еще не кончила вопроса о том, какие слова вырываются и у Вас: Говоря о том, что Вы предчувствовали, что евреи набросятся на негров, Вы к слову «евр<е>и» прибавляете слова: «которых так много на свете». Вы жалеете? Помилуйте, Федор Михайлович, что это значит? Ведь эти слова — молитва за смерть евреев! И эту молитву Вы произносите громогласно? Эту молитву Вы отдаете на суд света и потомства? Полно однако, полно, оставим вырывающиеся у Вас слова. Вы славянефил, и я знаю как глубоко следует уважать людей умеющих всецело предаться идее <курсив мой — М. У.>; но прежде, чем Славянофил, Вы человек и общественный деятель; если Вы сердечны в одном отношении, будьте же им и в других. Вы говорите, что «в целом мире нет другого народа, который бы столько жаловался на судьбу свою, поминутно, за каждым шагом и словом своим на свое принижение, на свое страдание, на свое мученичество» (Какое глубокое и безжалостное оскорбление, какое отношение к бедным евреям, к их страданиям.)

Здесь мы прервем изложение письма Татьяны Брауде, чтобы еще раз обратить внимание читателя на видение идейного облика Достоевского большинством его современников. Для них он ни есть нечто «особенное» в идейном отношении, никакой не «почвенник», а самый что ни на есть «славянофил», причем крайнего толка — теоретик-догматик, как характеризует его Аполлон Майков, былой друг-приятель по разработке почвеннической идеологемы:

…Что же это такое, наконец, что тебе говорила Анна Григорьевна, что ты писать не хочешь? Что муж ее мучителен, в этом нет сомнения, — невозможностью своего характера, — это неновое, грубым проявлением любви, ревности, всяческих требований, смотря по минутной фантазии, — все это не ново. Что же так могло тебя поразить и потрясти? Не могу понять, хотя, признаюсь, часто у меня вопрос рождался, что они оба не по себе, т. е. не в своем уме, и где у них действительность, где фантазия — отличить трудно. Федор Михайлович, например, такие исторические факты приводит иногда, что ясно, что он их разве что видел во сне — например, что Петр Великий сам выкалывал глаза младенцам. Это он говорит или говорил серьезно, может быть, после и забыл. Насчет расточаемого им титула дураков — ключ вот какой: все, что не есть крайний славянофил, тот дурак. Словом, он в своей логике такой же абстракт, как и все головные натуры, как и нигилисты, такой же беспощадный деспот, судящий не по разуму жизни, а в силу отвлеченного понятия[486].

Далее Брауде пишет:

Вы, однако, не заметным для себя образом сами себе противоречите: «если бы у евреев не существовало «status in statu», говорите Вы в другом месте, у них не хватило бы упорства в самосохранении на 40 веков, надоело бы и сохранять себя такой срок». Сильно же, должно быть, они страдали, если и Вы удивляетесь, что у них достало упорство в самосохранении! Вы говорите, что русский простолюдин несет тягостей чуть ли не больше еврея? О, может быть, я и не буду спорить с Вами об этом (хоть я и не подтверждаю этого); но в этом не вся суть дела. Дело в том, к<а>к относятся к этому страданию. За крестьян кричали все; делу крестьян посвящено было много прекрасных и благородных сил; за дело крестьян еще недавно проливали на могиле Самарина горячие слезы благодарности. Знали ли об этом русские евреи? Много ли таких, которые протянули им руку помощи? За крестьян ратовали высшие классы, русская интеллигенция; у евреев же и самая эта интеллигенция страдала и страдает как народ. Последнее обстоятельство, Федор Михайлович, не маловажно. Крестьяне, по крайней мере, не страдали нравственно; то, что было делом людей, они принимали за желание Бога, и этому Богу покорились; они не могли поэтому озлобляться, не могли сделаться такими обидчивыми, щепетильными и раздражительными, какими сделались, по Вашему выражению, образованные евреи. (Это, впрочем, еще Бог знает, пишут ли Вам такие уж образованные евреи, а если последнее предположение верно, то такими сделались не только образованные, но и мало-мальски развитые евреи.). Кто знает, может быть, нравственно-то какой-нибудь Милютин выстрадал за крестьянское дело гораздо больше, нежели сами крестьяне? С евреями не то: они знают, что страдают по милости людей; знают, что их презирают; знают, что когда-то были свободны; огромная часть их знает, наконец, что такое человеческое достоинство и что люди, такие же люди, как и они, тоже созданные по образу и подобию Божьему, не имеют права попирать это достоинство. Повторяю, к крестьянам относились человечно, над их страданиями не насмехались. Если евреи и не ратовали за крестьян, то, с другой стороны, пусть назовут мне тех, которые были против их освобождения. Мне кажется, странно было бы даже требовать, чтобы они хлопотали за крестьян. Не известно разве, что того, чего люди не могут добиться для себя, они не станут добиваться и для других? С другой стороны, давно ли евреи стали образовываться? Подобно тому, как и сами крестьяне, масса евреев могла и не понимать этой реформы. Что же касается до мало-мальски образованных, то как им было выразить свое сочувствие? действующих друзей народа было много и без них.

Нет сомнения, что если бы и за еврейский вопрос взялись хоть некоторые хорошие и сильные люди, пишущая Вам эти строки не вздумала бы затрагивать его; она предоставила б этот вопрос более образованным, высшим и лучшим людям; она не осмелилась бы писать Вам эти строки даже в том случае, если бы и тогда охотно пожертвовала 10 лет своей жизни за одно только, по видимому, ничтожное право своего народа, хоть бы за одно только право местожительства напр. Если бы Вы знали сколько из-за этого происходит зла, Вы ужасались бы не меньше меня; да и шутка ли это в самом деле? Я русская под<д>анная, отчего же бы мне нельзя было жить в России, везде, во всей России, где бы я ни захотела? Что я, в самом деле, за язва, которой все так боятся? (Впрочем, я не совсем то о себе говорю; я, кажется, привилегированная особа) <…>. Подумайте, Федор Михайлович, о том, что крестьянская реформа есть вместе с тем и реформа государственная, что крестьян в России не три миллиона, что крестьянская реформа требовала больших жертв и более крепкого обсуждения. (Да и для чего говорить о том, что было, благо теперь нет!) Вы говорите, что права евреев относительно местожительства весьма и весьма расширились в последние 20 лет? Но зачем же Вы хотите заткнуть рот какой-нибудь ничтожной конфеткой? Что из того, что в последние 20 лет права эти несколько расширились? В это время ведь переменились и люди. К счастью 20 лет жизни развивают людей и заставляют их сознательнее относиться к действительности. Для нас эти лучшие законы имеют такое же значение, как для прежних людей прежние, худшие законы. То, чего усиленно требовала не одно только время, но и справедливость, для евреев еще не было сделано.

Говоря, что евреи постоянно жалуются на ненависть, Вы указываете на то, как относится к ним русский народ. Еще бы! Смейтесь надо мною, Ф. М., но и я все таки люблю русский народ; я и прежде знала как этот народ относится к евреям. Но Вы, должно быть, не знаете на что именно евреи жалуются. Они не на народную ненависть жалуются, не на народ (об отношениях которого к евреям я бы сама могла Вам кое-что сказать), а на интеллигенцию, на образованных русских. Обратите внимание хоть бы на следующее: еврей не ест с мужиком, и последний объясняет, что «у него вера такая»; Вы рассказываете об этом, и в Ваших словах слышен укор и даже презрение. «И эти-то евреи, говорите Вы, не хотели есть с ними!». Простолюдин сознает высшую причину, и от всей души извиняет еврея; Вы же укоряете его за это. Вы не хотите понять, что свою пищу еврей ест и с христианином; что, если он не ест с христианином, так только потому, что ему нельзя есть той пищи, которую употребляет последний. В чем же здесь обида? Христианин и его пища — две вещи совершенно разные. Далее, евреи молятся, и крестьяне не мешают им: «это у них такая вера, говорят они почти с одобрением», а между тем евреи хотят построить синагогу в Петербурге, и им говорят, что нельзя; но я уже затрагиваю посторонние факты, а я решилась не затрагивать их, довольно об этом.

Вы пять лет ждали, Федор Михайлович, пока прочли, что евреи, «которых так много на свете», набросились на негров. Вы ждали?! Да что удивительного в том, что Вы прочли, наконец? Подобно тому к<а>к Вы ждали, ждали и ждали, ждут и другие. Они ждут, ждут, не дождутся, так сами пишут: «что, дескать, не могу? Это так трудно?» Да и раздолье какое: жидов обругают, деньжонки получат, Суворин встретит с распростертыми объятиями, шутка ли! О, пусть я увлекаюсь, пусть я преувеличиваю, пусть я не имею права усомниться в абсолютной честности некоторых из наших деятелей и газетных редакторов; но отчего же не преувеличивать немного и мне? Я ведь не общественный деятель, мои слова не имеют значения, они ничтожны даже и тогда, если бы я решилась вручить в руки правосудия не только слова, но и жизнь мою за это дело (еврейское дело).

Вы говорите, что слово «все» что-нибудь да значит; полноте, да какое же это «все»? Разве Россия составляет весь мир? А европейские державы в настоящее время? И русский даже народ, который, как Вы сами утверждаете, относится к ним гораздо сердечнее? а те, которым не дают говорить правду? Разве все они ничто? Вы делаете предположение о том, что было бы, если бы евреи были господствующими, а русские подчиненными. Я не стану спорить с Вами о том «что было бы»; но ведь не погладили бы Вы их тогда по головке, не похвалили бы; да и зачем спорить о том, что «было бы»? Дело идет о настоящем, о насущном. Вы утверждаете, что если у русских много предрассудков, то у евреев их еще больше? Пусть, но ведь Россия мать настоящих евреев; кому же, как не ей, заботиться об искоренении этих недостатков? Кому как не ей искоренять их, и притом не бичом, который приносит еще больший вред, а лаской, гуманными, человечными средствами?

Точно Вы не знаете, что в то время, когда отдельная личность должна и может ответить за себя (и то, совсем ли? «Богаты мы, едва из колыбели, ошибками отцов и поздним их умом»), характер целого народа непременно обусловливается историческим строем его жизни. «Подумаешь, не они царят в Европе, не они управляют там биржами, хотя бы только, а стало быть, политикой, внутренними делами, нравственностью государств». Нет, они управляют в Европе политикой и т. п. делами не потому, что управляют биржами. К тому же это ведь в Европе, а европейские евреи и не жалуются Вам. Если евреи и в России управляют биржами и подобными делами, то те, которые пишут Вам (я не говорю, что только те), может быть, об этом-то именно и скорбят. Ваш корреспондент, Вы думаете не прав, когда говорит, эти «сильные жиды, принимая сильных мира сего в своих салонах, не боятся ни печати, ни даже бессильного гнева эксплуатируемых» Нет, Россия именно должна заботиться, чтобы евреи могли управлять не одними только биржами, чтобы братьями своими они считали не только евреев (как Вы говорите), но и русских. Вы же сами говорите, что евреи народ «живучий, необыкновенно сильный, энергический». Подумайте же, что было бы, если бы силы такого народа были направлены в хорошую сторону; если бы народ, который, не смотря на все столь долгие гонения, так глубоко и сильно любит своего Бога, мог также глубоко понимать этого Бога; подумайте только о том, как бы такой народ мог любить правду, справедливость и добро. Что же вы делаете, (вы, русские, господствующие)? Вы указываете на эту дорогу одним только бичом; а бич может наказывать, но не исправлять; у него свои капризы. «Если бы еврей был сравнен в правах говорите Вы, то ни за что бы не отказался от своего «status in statu» (того «status in statu», которое Вы так человечно охарактеризовали). Нет, с этим позвольте уже мне не согласиться. Если Вы действительно так полагаете, так не ответите ли сперва хоть на следующие вопросы: Что обозначают в таком случае отношения евреев к тому «общему человеку», о котором Вы говорите? Что обозначает имя «Сендер»[487], которое до сих пор существует у евреев, и которое возникло единственно лишь из благодарности к Александру Македонскому? Что обозначают, наконец, отношения русских евреев к Наполеону во время последней Франко-Прусской войны?

Нет, должно быть, Вы ничего не знаете об этих отношениях, потому что в противном случае Вы бы не говорили так. Если бы Вы, как и я, видели, как русские евреи плакали (о Петербургских евреях я, впрочем, не могу сказать ничего, осведомитесь, если желаете, в провинциях), как горячо они молились за потомка прежнего Великого Наполеона, Вы отзывались бы о них иначе. Заметьте, Федор Михайлович, что ведь это были молитвы не за потомка своего освободителя, а за освободителя братьев по вере, а главное, по любви к ним и сочувствию; ведь эта масса евреев (народ) молилась и плакала почти за отвлеченную идею. Нет, говорите уже лучше, что-нибудь другое; о неблагодарности евреев, тот, кто хоть сколько-нибудь гнушается вопиющей несправедливостью, не должен и заикнуться даже. Вы утверждаете, что «почти еще можно задуматься над вопросом и совершенном сравнении во всем прав евреев с правами коренного населения» и вслед за тем прибавляете, что «само собою разумеется, все, что требует гуманность и справедливость, все, что требует человечность и христианский закон — все это должно быть сделано для евреев». Отчего Вы не выяснили, Федор Михайлович, что Вы разумеете под словами: человечность, справедливость, христианский закон и т. д. (Конечно, в этом случае только.)? Право, это было бы не безынтересно.

Вы опасаетесь, что если евреям дадут все права, они получат нечто лишнее, нечто верховное против самого даже коренного населения. Вы утверждаете, что если это возможно было на Западе, то ни в каком случае, однако, невозможно в России; Вы говорите, что русский народ в окраинах России оказался слабее европейских народов, а евреи этой слабостью воспользуются? Пусть, я не буду спорить; я признаюсь даже, что Ваша мысль меня несколько смутила: «О, конечно, подумала я, сила всегда угнетает слабость; может быть это и так (хотя ни в каком случае не в таких размерах, конечно); может быть евреи действительно воспользуются в таком смысле своими правами». Но тут вековечная правда подсказала мне другое: неужели, подумалось мне, из этого следует, что евреям не следует давать прав, что следует оставить все по прежнему и ждать пока придет время? Но кто знает, что это время не пришло еще? Разве история указывает нам хоть на одно какое-нибудь действительно важное событие или переворот, который не требовал бы собою той или другой жертвы на первое время? Ведь никто об этом и не говорил бы, если бы это было так легко, как протянуть руку за газетой и прочесть что-нибудь о евреях.

С другой стороны это еще Бог знает, верно ли Вы пророчите. Тут, пожалуй, и жертвы той никакой не требуется. Подумайте о том, что евреи народ живучий и сильный. Сороковековая история их указывает же, как Вы сами утверждаете, что они не так легко предаются апатии. Их лишают силы, и что же из этого выходит? Слабость, которая не предается апатии, ищет выхода, и для этого она почти всегда должна выбирать не прямой, а косвенный путь. Я не думаю, чтобы можно было предпочесть косвенный путь, какому бы то ни было прямому; я не думаю также, чтобы какой бы то ни был прямой путь мог принести больше вреда. И ведь это не думаете также и Вы, не правда ли?

Как о гражданах своего отечества, Россия должна заботиться о том, чтобы евреи не делали зла не только тогда, когда они не могут сделать его; но и тогда, когда они имеют эту возможность; пусть, когда какой-нибудь «Борух» (еврейское имя, т. е. имя собственное) совершает преступление, говорят, что не жид, а Борух совершил его; подобно тому как совершает преступление Иван, Петр и т. д., а не христианин Иван, Петр. О, тогда пусть оно (правительство) карает преступных евреев как угодно (не как угодно, впрочем, а согласно с законами); мы все будем жалеть преступника; но будем жалеть его не как еврея, не как пария, а как человека. Почему нам не предполагать и того, что на Западе не кричат об эксп<л>уатации евреев и по другой причине? Потому, что им дали больше свободы и, как человек свободный, такой, на которого смотрят не как на жида, а как на человека, он скорее развился, и скорее понял, что не евреи, а все люди его братья? Нам можно бы предложить еще один вопрос: Когда именно в России ограничили права евреев, после того, как они стали злоупотреблять ими, или же им этих прав и не давали никогда? Это, Федор Михайлович, не маловажный вопрос, не шутка. После этого нельзя, мне кажется, так положительно уж утверждать, что недостатки евреев — причина их неравноправности. Отчего бы и не следствия? Отчего евреи так уж и не правы, когда утверждают последнее? Если и сделаны были некоторые попытки, то не принимали во внимание, что первый шаг труден, что каждое дело требует опытности, а опытность приобретается не иначе, как после неудач и ошибок.

Вы говорите, что вся Европа боготворит теперь материализм и видит свою свободу лишь в обеспечении себя всеми средствами; говорите, что (смешно сказать) именно торжество еврейства заменило многие прежние идеи своими (что, вследствие этого именно торжества, еврейство заменило многие прежние идеи своими), что, вследствие этого торжества их, в Европе теперь силен один лишь девиз: «Всяк за себя и только за себя, и всякое общение между людьми единственно для себя». Что ответить Вам на эти (и следующие за этими) слова Ваши? Право, мне кажется, что на них и ответить то нельзя. И что Вас так беспокоит этот девиз, отчего Вы предполагаете, что если люди, живя для себя, поступают уже так плохо? Ведь не в том дело, что они живут для себя, а в том, как они живут для себя; что именно считают нужным для себя, для своего счастья, своей жизни. Пусть каждый живет для себя, делает добро, потому что он любит добро, сообщается с людьми, потому что он любит людей, п<отому> ч<то> это требование его духа; и в мире будет гораздо больше счастья, чем от всяких каких бы то ни было жертв, чем тогда, когда мы будем делать все это не для себя, а будто бы для других. Если Европа и не кричит о том, что она живет для других, то это еще не доказывает, что она направляет свой девиз исключительно на материальное обеспечение.

«Но да здравствует братство», восклицаете Вы; аминь, аминь! Только какое же это братство? Вы говорите, что Вы лично, «если только это возможно» стоите за полнейшее равенство прав евреев с правами коренного населения; но ведь старались же Вы доказать, что это полное уравнение прав невозможно? Для чего же тогда Ваше позволенье? (Позволение, потому что не борьба же это, в самом деле, за идею, за справедливость?) О, не верится, не верится Федор Михайлович, что Вы так говорите. Посмотрите, что написано Вами вслед за этим братским заявлением; прочтите 78 и 79 страницы и вдумайтесь в некоторые из Ваших мыслей; неужто Вы не найдете там ничего несправедливого? Вы соглашаетесь на уравнение прав как на милость, как на необходимое зло, и для себя лично, для русских, для торжества идеи не видите в этом ничего отрадного.

Вы прибавляете к тому же, что первый шаг должен сделать еврей, что «он должен сперва показать, хоть сколько-нибудь братского чувства, чтобы ободрить русского». Как бы Вы решили, Федор Михайлович? Если бы с Вами вдруг захотел сблизиться какой-нибудь голяк, бессильный нищий, и если бы Вы на это сближение согласились, так кому из Вас раньше следовало бы протянуть руку, ему или Вам? Нет, Вы ужасно несправедливы, (Вы бросаете милостыню, а от Вас требуют не милостыни, а человечности и справедливости) и к концу концов считаете однако нужным заметить, что вопрос только в том «много ли удастся сделать новым хорошим людям из евреев, и на сколько сами они способны к новому и прекрасному делу настоящего братского единения с чуждыми им по вере и по крови людьми»? Этим сомнением Вы кончаете, и сами, следовательно, опровергаете все, что было Вами сказано. (Таким доверием Вы воодушевляете евреев?)

Прочтите № 393 «Нового Времени»; какие мысли извлекли из Вашей статьи? Понял ли почтенный сотрудник «Нового Времени», что Вы говорите об уравнении в правах, как о милости, не понял ли; но достаточно ведь и того факта, что он не только не выписывает этих мест; но даже не упоминает об этом (скрывает). О, посмотрите, как они падки, наши деятели! И неужели удивительно, что стоит только протянуть руку за газетой, чтобы прочесть, что-нибудь о бедных евреях? Отчего эти деятели не увлекаются другим? Отчего этот же самый не выписал отрывков, хоть бы из Вашей же статьи «о приютских детях», (этой статьи!)? Скажу Вам в заключение, Федор Михайлович, что, насколько мне известно, евреи рады и благодарны Вам за эту статью. Как бы то ни было Вы выражаете убеждения, кот<орыми> Вы не торгуете. Вы увлечены любовью к русскому народу, и если многого не видите, то не столько из за ненависти к евреям (это было бы уже слишком много, сколько из за этой именно любви. Вам является, по кр<айней> мере, охота отвечать. В противном случае кому отвечать? Уж не почтенной ли газете <г-на> Суворина? Но на это и руки не поднимаются, поверьте.

Одна моя знакомая говорила мне на днях, что все, что ни существует в природе, можно подвести к трем категориям: страсти, силе и слабости. Я жалею, Федор Михайлович, что олицетворяю последнее; жалею, что я ничего, ничего не могу сделать для моего бедного народа (поверите? Я почти боюсь сказать и для торжества идеи.); жалею, что я слаба даже для того, чтобы заставить Вас, человека честного, и во всех других отношениях, вполне справедливого, не бросить этого письма, когда прочтете его, а прочесть и сознать, что в нем много правды[488].

Несмотря на это, или, возможно, именно вследствие убедительности аргументации своей корреспондентки, Достоевский и на этот раз уклонился от ответа Брауде[489], которая по сути своей высветила ему основную реакцию русско-еврейской интеллигенции на его к ней обращение: «евреи рады и благодарны Вам за эту статью», уверены в отсутствие у Вас лично ненависти к еврейству, но не согласны ни с Вашими обвинениями в их адрес, ни с той формой, в которую обличены Ваши призывы к братству и единению:

Вы соглашаетесь на уравнение прав как на милость, как на необходимое зло, и для себя лично, для русских, для торжества идеи не видите в этом ничего отрадного. <…> Вы ужасно несправедливы, (Вы бросаете милостыню, а от Вас требуют не милостыни, а человечности и справедливости).

Можно полагать, что именно по в свете этих и подобных им упреков, вопреки утверждениям самого Достоевского: «мне пишут», никакой обширной переписки его с евреями не существует[490]. Даже среди большого числа анонимных корреспондентов, — см. [АЛЕКСЕЕВА], судя по тематике писем, евреи никак не фигурируют. Всех корреспондентов-евреев у Достоевского, отметим еще раз, — четыре человека (sic!). С одним он переписывался — А. Г. Ковнер, письма двух других — Т. В. Брауде и Р. М. Кулишера, оставил без ответа. Третий корреспондент — Софья Лурье, еврейская девушка из богатой семьи, русская патриотка, мечтавшая поехать сестрой милосердия в Сербию, воюющую против турок-османов. В 1876–1877 гг. она написала Достоевскому в общей сложности 10 писем и получила от него три ответных письма.

В «Дневнике писателя» Достоевский относит время знакомства с Лурье к зиме 1876 г.: «Я уже хотел было заключить мой “Дневник” и уже просматривал корректуру, как вдруг ко мне позвонила одна девушка. Она познакомилась со мной еще зимою, уже после того, как я начал издание “Дневника”. Она хочет держать один довольно трудный экзамен, энергически приготовляется к нему и, конечно, его выдержит. Из дому она даже богатого и в средствах не нуждается, но очень заботится о своем образовании и приходила спрашивать у меня советов: что ей читать, на что именно обратить наиболее внимание. Она посещала меня не более раза в месяц, оставалась всегда не более десяти минут, говорила лишь о своем деле <курсив мой — М. У.>, но не многоречиво, скромно, почти застенчиво, с чрезвычайной ко мне доверчивостью[491].

В одном из своих писем Софья Лурье рассказывала про

похороны доктора Гинденбурга в Минске. Это был известный во всем городе врач, еврей, у которого лечились все, вне зависимости от национальной, религиозной или этнической принадлежности. Когда Гиндебург скончался, хоронить его пришёл так же весь город, что явилось настолько показательным для Достоевского, что он назвал доктора «общечеловеком». Письмо это настолько тронуло писателя, что в своем ответе он написал: «Вашим доктором Гинденбургом и Вашим письмом (не называя имени) я непременно воспользуюсь для «Дневника». Тут есть что сказать» [МАЗАЛЕВСКИЙ. С. 57–58].

И действительно, Достоевский процитировал частично в первой статье третьей главы — «Похороны “Общечеловека”» это письмо, подчеркнув особо, что «столь искренние и трогательные в правде своей строки» написаны «еврейкой, что чувства эти — чувства еврейки…». В следующей статье — «Единичный случай» он красочно живописует трогательно-сентиментальную картину приема родов восьмидесятилетним доктором-лютеранином в нищем нищего еврейском семействе, делая из сего сюжета далеко идущие выводы:

Всё это видит сверху Христос, и доктор знает это: «Этот бедный жидок вырастет и, может, снимет и сам с плеча рубашку п отдаст христианину, вспоминая рассказ о рождении своем», — с наивной и благородной верой думает старик про себя. Сбудется ли это? вероятнее всего, что нет, но ведь сбыться может, а на земле лучше и делать-то нечего, как верить в то, что это сбыться может и сбудется. А доктор вправе верить, потому что уж на нем сбылось: «Исполнил я, исполнит и другой; чем я лучше другого?» — подкрепляет он себя аргументом.

Далее следует трогательное до слез описание похорон доктор-а-«общечеловека», завершающееся пафосной этической декларацией о возможности дружбы иноплеменных народов, уничтожения путем бескорыстного служения людей друг другу всех предрассудков, а значит и «еврейского вопроса»: [ДФМ-ПСС. Т. 25. С. 89].

Подробно интертекстуальные особенности статей «Похороны “Общечеловека”» и «Единичный случай» разбираются в Гл. XI.

Возвращаясь же вновь к полемике Достоевского с его еврейскими оппонентами, — реальными (Ковнер) и воображаемыми (эмансипированное еврейство), отметим, что она являет собой классический пример парадоксальной диалогической ситуации. В своей «Исповеди» Лев Толстой проиллюстрировал ее в форме старинной притчи:

Есть старинная шутка о споре жидовина с христианином. Рассказывается, как христианин, отвечая на запутанные тонкости жидовина, ударил его ладонью по плеши так, что щелконуло, и задал вопрос: от чего щелконуло? от ладони или от плеши? И спор о вере заменился новым неразрешимым вопросом [ТОЛСТОЙ Л. С. 320].

Если отвлечься от литературной полемики и обратиться к реальной, а не сконструированной писательской фантазией жизни Достоевского, то здесь нельзя в очередной раз не подчеркнуть, что он, в отличие других писателей-современников, лично евреев практически не знал. Проживая в Ст. — Петербурге, где в 1860-е — 1880-е гг. возникла довольно большая и влиятельная еврейская община, Достоевский ни с кем из ее представителей отношений не поддерживал. Как консерватор-охранитель Достоевский не посещал также кружок издателя «Вестника Европы» М. М. Стасюлевича, где видные русские литераторы, философы и историки либеральных взглядов общались в частности с эмансипированными еврейскими интеллектуалами. А будучи завсегдатаем великосветских салонов он, однако же, игнорировал дом барона Горация Гинцбурга, являвшийся одним из центров интеллектуальной жизни столицы в ту эпоху.

Петербургский салон «придворного еврея»[492] барона Г. Гинцбурга, мецената и филантропа[493], посещали как придворные вельможи, так и лучшие представители передовой русской интеллигенции. Здесь часто бывали писатели И. С. Тургенев, И. А. Гончаров,

М. Е. Салтыков-Щедрин, П. Д. Боборыкин, прославленный юрист А. Ф. Кони, терапевт, основатель школы русских клиницистов, лейб-медик императорской фамилии С. П. Боткин, композитор и дирижер Антон Рубинштейн, художник И. М. Крамской, философ Владимир Соловьев, с которым, Гинзбурга связывали особенно доверительные и близкие отношениях. Все это были люди хорошо знакомые Достоевскому, а некоторые, даже состояли с ним в близких дружественных отношениях. Таким образом, дистанцирование от дома столь известной и влиятельной в придворных, общественных и литературно-художественных кругах персоны явно было со стороны Достоевского «знаковым» жестом, хорошо понятным современникам, и, по-видимому, в немалой степени способствовало закреплению за ним характеристики «юдофоб».

Что же касается «черты оседлости», где проживало почти 90 % евреев Российской империи, то в этих краях Достоевский никогда не был. В частности «жидовская Одесса» — это в его устах такое же умозрительное понятие, как, скажем, Нью-Йорк, место, где по прошествию десяти лет после смерти писателя стали массово селиться евреи-эмигранты с Западного и Юго-Западного края Российской империи.

При всем этом Достоевский имел, несомненно, общее представление об условиях жизни еврейского населения в «черте оседлости», т. к. был знаком с автобиографической книгой одного из первых русско-еврейских писателей Григория Богрова «Записки еврея»[494].

Достоевский получил книгу <…> Г. И. Богрова (1825–1885), вероятно, от своей корреспондентки, студентки женских педагогических курсов С. Е. Лурье, которая в письме от 27 сентября 1876 г. пишет: «У Вас затерялся экземпляр “Записок еврея" Богрова, если для Вас не затруднительно, я бы просила отыскать его и назначить, когда я могу его получить, так как это подарок автора…» <…>). В своих полумемуарных «Записках» Богров описывает мир еврейского населения за чертой оседлости, его нищету и невежество, традиционные обычаи и обряды и выступает против дискриминации евреев в России (см.: Русские писатели. Т. 1. С. 304; Еврейская энциклопедия. М.: 1991. Т. 4. Стб.732–734). Д. нигде не упоминает о своем знакомстве с этим романом, но ему была известна другая работа Богрова — статья «Жить или не жить евреям повсеместно в России?» (Слово.1878. № 2I <…>) [БИБЛ-ФМД. С. 153].

Из всех литераторов, хороших знакомых Достоевского, к числу евреев, и то весьма условно — как по происхождению не-арийца (sic!) — можно отнести лишь очень известного в те годы поэта, переводчика и общественного деятеля Петра Исаевича Вейнберга[495].

В декабре 1859 г., вскоре после своего возвращения в Петербург, Достоевский знакомится с Вейнбергом. В марте 1860 г. Вейнберг направляет Достоевскому приглашение участвовать в спектакле «Ревизор» в пользу Литературного фонда 14 апреля 1860 г., в котором, кроме Вейнберга и Достоевского (в роли Шпекина), участвовали А. Ф. Писемский, И. С. Тургенев, Н. А. Некрасов, И. А. Гончаров, Д. В. Григорович, А. Н. Майков, А. В. Дружинин. Позднее Вейнберг вспоминал: «Единственным писателем <…>, выказавшим полнейшую, даже горячую готовность играть — не выйти только на сцену, а именно играть, — оказался, как это ни может показаться странным для знавших этого писателя, особенно впоследствии, — Федор Михайлович Достоевский (незадолго до того вернувшийся в Петербург). «Дело хорошее, очень хорошее, дело даже — прямо скажу — очень важное!» — говорил он с какою-то суетливою радостью и раза два-три, пока шли приготовления, забегал ко мне узнавать, ладится ли все как следует. Само собой разумеется, что и Писемский (без совета которого я не позволял себе ничего решать) и я предоставили Федору Михайловичу полную свободу в выборе роли, и он без всяких обдумываний остановился на роли почтмейстера Шпекина.

«Это, — сказал он, — одна из самых высоко-комических ролей не только в гоголевском, но и во всем русском репертуаре, и притом исполненная глубокого общественного значения… Не знаю, как мне удастся с нею справиться, но играть ее буду с большим старанием и большою любовью…» <…>.

Достоевский — которого петербургская публика узнала уже много позже тоже как отличного чтеца — обнаружил и хорошее сценическое дарование. Я думаю, что никто из знавших Федора Михайловича в последние годы его жизни не может себе представить его — комиком, притом комиком тонким, умеющим вызывать чисто гоголевский смех; а между тем это было действительно так, и Достоевский-Шпекин был за немногими неважными исключениями безукоризнен».

В 1861 г. фельетон Вейнберга «Русские диковинки» в журнале «Век» (№ 8), бестактный по отношению к движению за эмансипацию женщин, вызвал резкий протест Достоевского в его статьях во «Времени» (1861, № 3 и 5) «Образцы чистосердечия» и «Ответ “Русскому вестнику"». Как показывают опубликованные Г. В. Степановой все 12 писем Вейнберга к Достоевскому, встречи и контакты Достоевского и Вейнберга продолжались до конца жизни Достоевского. Вейнберг опубликовал воспоминания — единственный мемуарный источник, свидетельствующий о непосредственной реакции Достоевского на злодейское покушение Д. В. Каракозова на Александра II: «4 апреля [1866 г.], тоже в послеобеденное время, я пришел к поэту Аполлону Николаевичу Майкову <…>. На этот раз, то есть 4 апреля, мы мирно беседовали о чисто литературных, художественных вопросах, когда в комнату опрометью вбежал Федор Михайлович Достоевский. Он был страшно бледен, на нем лица не было, и он весь трясся, как в лихорадке.

— В царя стреляли! — вскричал он, не здороваясь с нами, прерывающимся от сильного волнения голосом.

Мы вскочили с мест.

— Убили? — закричал Майков каким-то — это я хорошо помню — нечеловеческим, диким голосом.

— Нет… спасли… благополучно… Но стреляли… стреляли… стреляли!

И, повторяя это слово, Достоевский повалился на диван в почти истерическом припадке… Мы дали ему немного успокоиться, — хотя и Майков был близок чуть не к обмороку — и втроем выбежали на улицу…».

Однако три письма Достоевского к Вейнбергу за 1880 г., короткие, чисто деловые, о предполагаемых чтениях свидетельствуют о том, что близости между ними никогда не было, и монархиста и христианина Достоевского отталкивало либеральное западничество Вейнберга (например, в воспоминаниях о покушении Д. В. Каракозова Вейнберг признается, что уже в 1866 г. «резко расходился в политических убеждениях и взглядах» с А. Н. Майковым, который «был в ту пору ультраконсерватором»[496].

Примечательно, что Достоевский не водил знакомство с родным братом Петра Вейнберга — Павлом Исаевичем, известным писателем-юмористом и популярным актёром, с конца 1860-х годов выступавшим в качестве чтеца и рассказчика сцен из еврейского, русского, армянского быта, которые, как и его сборник «Сцены из еврейского быта», содержали оскорбительные для евреев «шутки»[497].

Глава VIII. На весах Иова

Если бы взвешена была горесть моя, и вместе страдание мое на весы положили: то ныне было бы оно песка морей тяжелее.

Иов 6:2, 3.[498]

В «глубоких и мудрых» произведениях элементы мотивов, которые могут быть проблематичными сами по себе, подаются писателем в контексте, основанном на его этическом видении художника, которое неявно осуждает их и дает моральную перспективу.

Рав Аарона Лихтенштейн[499]

«Кто сей народ? и что их сила,

И кто им вождь, и отчего

Сердца их дерзость воспалила,

И их надежда на кого?..»

Пушкин А. С. Юдифь

В Гл. II и VII было отмечено, что первые обвинения Достоевского в антисемитизме на публичной сцене были выдвинуты против него со стороны сугубо русских критиков и писателей — Н. Г. Михайловский (в 1880 г.) и Максим Горький (в 1913 г.). Отметим здесь также позицию философа Владимира Соловьева, страстного поклонника личности Достоевского. В статье «Русский национальный идеал» (1891) он однозначно декларировал, что:

Если мы согласны с Достоевским, что истинная сущность русского национального духа, его великое достоинство и преимущество состоят в том, что он может внутренно понимать все чужие элементы, любить их, перевоплощаться в них, если мы признаем русский народ вместе с Достоевским способным и призванным осуществить в братском союзе с прочими народами идеал всечеловечества — то мы уже никак не можем сочувствовать выходкам того же Достоевского против «жидов»[500], поляков, французов, немцев, против всей Европы, против всех чужих исповеданий [СОЛОВЬЕВ Вл. С. (II)].

Из знаменитых мыслителей «Серебряного века», писавших о Достоевском, в 1906 г. косвенно бросил ему подобного рода упрек Лев Шестов (см. Гл. II) и Дмитрий Мережковский, в своей статье «Пророк русской революции» заявивший:

я люблю его достаточно благоговейною любовью, чтобы сказать о нем всю правду. Он — самый родной и близкий из всех русских и всемирных писателей не мне одному. Он дал нам всем, ученикам своим, величайшее благо, какое может дать человек человеку: открыл нам путь ко Христу Грядущему. И вместе с тем он же, Достоевский, едва не сделал нам величайшего зла, какое может сделать человек человеку, — едва не соблазнил нас соблазном Антихриста <…>.

<…> последний ужас в том, что, веря в «русского Христа», «русского Бога», нельзя верить в истинного Бога-Слово, во Христа вселенского. Мнимое Богочеловечество, «народобожество», так же как и подлинное человекобожество, есть неизбежный путь к безбожию.

<…> Как бы то ни было, Достоевскому не удалось определить «русского Христа» ни из русского и вселенского христианства, ни из русского и вселенского просвещения — всечеловечности. После всех тщетных попыток определения получился безвыходный круг неопределенности <…>. Эта невозможность определить свою религию происходит у Достоевского не от бессилия религиозного сознания, а от противоречия между этим сознанием, которое во что бы то ни стало хочет быть православным, и бессознательными религиозными переживаниями, которые в православие не вмещаются.

<…> Мы думали, что христианство — истина вселенская; но вот, оказывается, что христианство истина одного народа избранного, русского народа-богоносца, нового Израиля [МЕРЕЖКОВСКИЙ].

Если Мережковский в этой своей статье тезисом: «Когда христиане называют евреев “жидами”, они произносят хулу на Христа», опосредованно осудил жидоедство Достоевского, то Николай Бердяев, не побоялся в своей восторженно-апологетической книге «Mиpocoзepцaниe Дocтoeвcкoгo» (1923), прямо указать на присущую этому русскому гению русской мысли ксенофобию:

Достоевский не только отражал строй русской души и познавал его, он был также сознательным глашатаем русской идеи и русского национального сознания. И в нем отразились все антиномии и все болезни нашего национального самосознания. Русское смирение и русское самомнение, русскую всечеловечность и русскую национальную исключительность можно открыть в Достоевском, когда он выступает проповедником русской идеи. <…> Он был шовинистом. И много есть несправедливого в его суждениях о других национальностях, например, о французах, поляках и евреях <разрядка моя — М. У.>. Русское национальное самочувствие и самосознание всегда ведь было таким, в нем или исступленно отрицалось все русское и совершалось отречение от родины и родной почвы, или исступленно утверждалось все русское в исключительности, и тогда уже все другие народы мира оказывались принадлежащими к низшей расе. B нашем национальном сознании никогда не было меры, никогда не было спокойной уверенности и твердости, без надрыва и истерии. И в величайшем нашем гении — Достоевском — нет этой твердости, нет вполне созревшего духовно-мужественного национального сознания, чувствуется болезнь нашего национального духа [БЕРДЯЕВ (I). Гл. VII].

Со стороны еврейской общественности первым камень в сторону Достоевского бросил Владимир (Зев) Жаботинский. В статье «Русская ласка» (1909) он обвинил писателя в антисемитизме: «По Достоевскому — от жидов придет гибель России», и полонофобии — «ни одного цельного еврейского образа у Достоевского нет <…> Но если правда, что битый рад, когда бьют и соседа, то мы можем утешиться, припоминая польские типы Достоевского, особенно в «Карамазовых» и в «Игроке». «Полячок» — это обязательно нечто подлое, льстивое, трусливое, вместе с тем спесивое и наглое» [ЖАБОТ].

Год спустя Александр Горнфельд начинает статью об этом писателе в «Еврейской энциклопедии»[501] словами:

Достоевский, Феодор Михайлович (1821–1881) — знаменитый русский писатель, один из значительнейших выразителей русского антисемитизма.

Отметим особо, что разносторонне образованный[502] А. Г. Горнфельд является одним из наиболее значительных литературных критиков своего времени[503]. «Чуткий, самобытный и искусный» — по оценке И. Ф. Анненского, «вдумчивый критик и тонкий знаток Достоевского» — по определению Аарона Штейнберга, он в 1895–1918 гг. заведовал литературно-критическим отделом народнического журнала «Русское богатство»[504]. В своих статьях, по мнению С. А. Венгерова, он всегда был

совершенно чужд публицистической критики. В литературном темпераменте его нет ничего боевого. Он тонкий критик-аналитик. <…> Горнфельда занимает эстетика научная, ничего не предписывающая и только объективно анализирующая. <…> им только выясняется органическая связь литературного творчества, как явления языка, со всей совокупностью психологических и социологических основ искусства[505].

Как критик, Александр Горнфельд всегда тяготел к исследованиям творческой психологии, решение проблемы толкования связано у него с изучением автора, с углублением в его подлинный замысел, в его личность, в мир, подсказавший ему его творение. Все статьи или рецензии Горнфельда (только в «Русском богатстве» их более 500), демонстрируя стремление избежать легковесности и импрессионизма, строились на серьезной теоретической базе и были снабжены солидным аппаратом доказательств.

Поэтому обоснованность обвинения его статьи о Достоевском в поверхности и предвзятости касательно оценки личности знаменитого русского писателя[506] вызывает сомнение. Нельзя забывать, что А. Г. Горнфельд помимо аналитических статей о русской и зарубежной литературе много писал на собственно еврейские темы, участвовал в еврейской культурно-общественной жизни[507], а, следовательно, был хорошо осведомлен о настроениях в еврейских интеллектуальных кругах. Уже по этой причине его утверждение, что:

Сперва в образах живых евреев, вкрапленных в его художественные произведения, затем в публицистических статьях Д. неизменно является недругом еврейства, сперва презирающим их, затем ненавидящим,

— следует оценивать не как личное мнение, а совокупную точку зрения широких слоев дореволюционной еврейской интеллигенции. По этой причине, а также в виду того, что Горнфельд первым из всех писавших о Достоевском литературоведов выделил и отдельно рассмотрел еврейские образы в беллетристике писателя, представляется важным привести текст его статьи целиком:

В изображение своего товарища по каторге («Записки из мертвого дома», 1861) Исая Фомича Бумштейна Д. в самом деле не вложил ничего, кроме бесконечного презрения. «Нашего жидка, любили, арестанты, хотя решительно все без исключения смеялись над ним, Это был человек уже не молодой, лет около шестидесяти, маленький ростом и слабосильный, хитренький и в то же время решительно глупый. Он был дерзок и заносчив и в то же время ужасно труслив, Он всегда был в превосходнейшем расположении духа. В каторге жить ему было легко; он был по ремеслу ювелир, был завален работой из города, в котором не было ювелира. Разумеется, он в то же время был ростовщиком и снабжал под проценты и залоги всю каторгу деньгами».

В одной из следующих глав идет рассказ о том, как Исай Фомич занялся ростовщичеством в первое же мгновение своего появления на каторге, и о том, как он забавно кривлялся на молитве, изображая какой-то обязательный по ритуалу экстаз, Любопытной — единственной некарикатурной — черточкой в Исае Фомиче является его пламенный интерес к спектаклю, устроенному каторжными; для него «наш театр был истинным наслаждением», Быть может, не случайно также эстетические элементы оттеняет Д. в образе другого еврея, изображенного им через десять лет в романе «Бесы» (1871). Мелкий провинциальный почтамтский чиновник Лямшин — талантливый музыкант и рассказчик: «у мерзавца действительно был талант». Лямшин — жалкий трус, подлиза, издевающийся над теми, перед кем подхалимствует, и, наконец, ростовщик; слух приписывает ему участие в возмутительном кощунстве над иконой Богоматери; в заключение Лямшин, участвовавший в революционном убийстве одного из героев романа, причем проявил лишь патологическую трусость, донес на всех. В эту пору Д. не видел в еврее ничего, кроме объекта презрения. Еврей, покупающий краденую ложку, есть и в «Преступлении и наказании» (ч. V, гл. VI); вообще эпизодический «жид» имеется чуть не во всех романах Д. («Подростке», «Идиоте», «Братьях Карамазовых»), встречаясь и в рассказах — и везде, конечно, в соответственной окраске.

В «Дневнике писателя» художественные образы Д. получают публицистическое освещение. С самого начала «Дневника» («Гражданин», 1873) при всяком удобном случае Д. указывает на пагубную роль евреев, сперва экономическую, затем политическую и идейную. Ни серьезных доказательств, ни своеобразных идей в его обличениях не замечается; это банальный антисемитизм, несомненно, увлекающий читателя тем болезненным пафосом убежденности, который так отличает публицистику Д. Этим действием не на мысль, а на чувства особенно страшен антисемитизм Д. Говоря о реформах Александра II, Д. предсказывает, что если все продолжится в том же духе, то «жидки будут пить народную кровь», но так как они будут платить бюджет, то, стало быть, их же надо будет поддерживать; в 1876 г. он уже говорит о толпе бросившихся на Россию «восторжествовавших жидов и жидишек». Все кричат об экономическом засилье евреев. «Но попробуйте сказать что-нибудь против этого, и тотчас же вам возопят о нарушении принципа экономической вольности и гражданской равноправности» (июнь). Таким образом в эту эпоху еврейство представлялось Д. уже не карикатурным предметом презрения, а ненавистной силой и как бы символом того космополитического и атеистического либерализма, борьбе с которым была посвящена вся публицистика Д.

«Образованный какой-нибудь высший еврей из тех, что не веруют в Бога и которых вдруг у нас так много расплодилось» стал для него как бы звеном, связующим, с одной стороны, еврея-фанатика и шинкаря, с другой — лорда Биконсфильда, «урожденного Израиля (né d'Israëli)», антирусскую политику которого Достоевский склонен был объяснить его еврейством. — Все такие намеки и указания, там и сям рассыпанные в «Дневнике», произвели впечатление на еврейских читателей и побудили некоторых из них вступить с ним в переписку. Интересно отметить, что среди них был уже прежде полемизировавший с Д. в «Голосе» А. Ковнер (см. выше), ответ которому напечатан среди писем Достоевского (СПб., 1883 г.). «Скажу вам, — пишет здесь, между прочим, Д., — что я и от других евреев уже получал в этом роде заметки. Теперь же вам скажу, что я вовсе не враг евреев и никогда им не был. Но уже 40-вековое, как вы говорите, их существование доказывает, что это племя имеет чрезвычайно сильную жизненную силу, которая не могла, в продолжение всей их истории, не формулироваться в разные status in statu. У меня есть знакомые евреи, есть еврейки, приходящие и теперь ко мне за советами по разным предметам, а они читают «Дневник писателя» и, хотя щекотливые, как все евреи, за еврейство, но мне не враги, а, напротив, приходят». С такими оговорками Д. развил эти положения в «Дневнике» за март 1877 года. Можно считать несомненным, что еврейские корреспонденты, которых он здесь цитирует, не кто иные как Ковнер, Сара Лурье, недавно умершая, и (в главе «Но да здравствует братство») Т. В. Лурье[508]. Основные мысли этого главного антисемитического произведения Д. переданы в статье «Антисемитизм в России» (Евр. Энцикл., т. II, стр. 741). Отвергая обвинения в ненависти, Д. говорит: «Уж не потому ли обвиняют меня в “ненависти”, что я называю иногда еврея “жидом”? Но, во-первых, я не думал, чтоб это было так обидно, а во-вторых, слово “жид”, сколько я помню, я упоминал всегда для обозначения известной идеи». Таким образом идея, неизмеримо более общая, чем еврейство, насильственно связывается с ним и вменяется ему в вину. — «Еврей без Бога как-то немыслим, — говорит Д. в другом месте, — не верю я даже и в образованных евреев-безбожников» — и, однако, еврейство оказывается повинным в материализме: «Наступает вполне торжество идей, пред которыми никнут чувства человеколюбия, жажда правды. Наступает, напротив, матерьялизм, слепая, плотоядная жажда личного матерьяльного обеспечения, жажда личного накопления денег всеми средствами — вот все, что признано за высшую цель, за разумное, за свободу — вместо христианской идеи спасения лишь посредством теснейшего нравственного и братского единения людей. Засмеются и скажут, что это там вовсе не от евреев. Конечно, не от одних евреев, но, если евреи окончательно восторжествовали и процвели в Европе именно тогда, когда там восторжествовали эти новые начала даже до степени возведения их в нравственный принцип, то нельзя не заключить, что и тут евреи приложили свое влияние». Поэтому факты, сообщаемые оппонентами Д., его не убеждают: «Пусть благородный Гольдштейн (см.[509]) умирает за славянскую идею. Но все-таки, не будь так сильна еврейская идея в мире, и, может быть, тот же самый «славянский» (прошлогодний) вопрос давно бы уже решен был в пользу славян, а не турок. Я готов поверить, что лорд Биконсфильд сам, может быть, забыл о своем происхождении когда-то от испанских жидов (наверно, однако, не забыл); но что он «руководил английской консервативной политикой» за последний год отчасти с точки зрения жида, в этом, по моему, нельзя сомневаться». — Необходимо отметить решительные утверждения Д., что в русском народе нет «предвзятой, априорной, тупой, религиозной какой-нибудь ненависти к еврею». В «Заметках из записной книжки», которые должны были лечь в основание ближайших глав «Дневника писателя», евреи упоминаются неоднократно. — Общий вывод тот, что евреи, по Достоевскому, одновременно оказываются повинными и в политике английского консерватизма, и в анархизме, и в социализме. А. Горнфельд [ЕЭБ-Э. Т. 7. С. 310–313][510].

В этом же году с еврейской улицы последовало еще одно обвинение Достоевского в антисемитизме — со стороны еврейского историка и общественного деятеля Семена Дубнова. Однако навряд ли его высказывание было замечено кем-то, кроме немногочисленных читателей сборника, в котором была опубликована эта статья[511]. Да и статья Горнфельда в [ЕЭБ-Э] не вызвала дискуссии в среде тогдашней литературной общественности.

Следующая публикация, касающаяся антиеврейских настроений Достоевского, появилась в российской прессе по прошествии аж четырнадцати лет — в 1924 году (!). В этот траурный для молодой страны Советов год[512] Леонид Гроссман — уже известный в кругу историков литературы как «достоевсковед № 1»[513], выпустил в свет уникальный труд — книгу «Исповедь одного еврея». В ней вниманию читателей был представлен очерк жизни одной незаурядной, но давно забытой личности — еврейского просветителя и русского литературного критика-шестидесятника А. Г. Ковнера. Вместе с ним в книге была опубликована и переписка Ковнера с Достоевским, послужившая основанием для его знаменитых статей по «еврейскому вопросу» в «Дневнике писателя» (см. Гл. VII).

В конце книги Л. Гроссман поместил как приложение статью «Достоевский и иудаизм», продолжив, таким образом, разговор на тему «Достоевский и евреи», начало которому положил Горнфельд.

В этой статье, выделяя публичные заявления Достоевского, что он-де лично не является и никогда не являлся «ненавистником евреев как народа, как нации», Гроссман одновременно выказывает мнение, что:

Быть может, во всех этих заявлениях Достоевский несколько преувеличил отсутствие у себя в сердце всякой неприязни к еврейству. Приверженец славянофильской философии или точнее — русского мессианизма, оставивший злейшие памфлеты на немцев, французов и даже на поляков и болгар, Достоевский, несмотря на все свои заявления, не исключал евреев из круга этих неугодных ему народов. Отрицать огулом всякие антисемитские тенденции в Достоевском было бы, несомненно, искажением истины. Но при всей обоснованности этих обвинений Достоевский все же, несомненно, имел право протестовать против них.

Двойственное и многообразное, как многие раздумья Достоевского, его отношение к еврейству нельзя исчерпать одной категорической формулой. И здесь, как во всех его идейных течениях, вражда боролась с сочувствием, и разрушительная ненависть сдерживалась неожиданными приступами сострадательного внимания. Как Рихард Вагнер, с которым у Достоевского столько общего[514], он был антисемитом, но, как этот апологет христианского искусства, он останавливался в нерешительности перед последними выводами своей философии.

Как публицист охранительного толка, он должен был относиться отрицательно к скитальческому народу, ищущему волею судеб приюта в безграничных равнинах его родины. Но скрытые стихии его гения незаметно побеждали предвзятые тенденции его публицистики.

Как журналист и человек своей эпохи, как полемист с западниками и партийный деятель, как редактор «Гражданина» и воинствующий памфлетист — во всем этом повседневном и случайном Достоевский, несомненно, проявлял себя антисемитом. Но в глубине и на вершинах своего творчества, там, где отпадало все наносное и выступало абсолютное, он изменял своим журнальным программам и публицистическим тенденциям. Достоевский как художник и мыслитель в мелькающих обрывках своих страниц неожиданно обнаруживает глубокое влечение к сложной сущности библейского духа.

Гроссман подробно перечисляет все заявления Достоевского, выраженные в положительной в отношении к еврейству направленности, делая особый акцент на утверждении писателя общественно-политического характера:

я окончательно стою, однако, за совершенное расширение прав евреев в формальном законодательстве и, если возможно только, и за полнейшее равенство прав с коренным населением. <…> все, что требует гуманность и справедливость, все, что требует человечность христианский закон — все это должно быть сделано для евреев.

Вместе с тем он вынужден отметить и то, что:

несмотря на все эти благожелательные заявления, Достоевскому в конце 70-х годов уже трудно скрыть свое отрицательное отношение к еврейству. Свои примирительные тезисы он сопровождает целым рядом оговорок и отступлений. Гуманные тенденции публицистики парализуются конечными выводами.

В статье «Дневника писателя» о еврейском вопросе немало страниц откровенного антисемитизма со всеми традиционными аргументами националистической прессы. Тут и указания на «вековечный золотой промысел», на отчужденность еврейства от других национальностей, на всеобщую ненависть к «еврею-процентщику», на эксплуатацию беззащитного народа. В своей записной книжке он повторяет все обычные доводы антисемитизма. По его словам, Бисмарки, Биконсфильды, французская республика и Гамбетта — все это мираж перед истинным владыкой Европы — «жидом и его банком».

В своей аргументации Достоевский нигде не поднимается над обычными ходячими доводами националистической прессы. Антисемитизм его носит не философский, а чисто газетный характер.

Эти враждебные тенденции своей публицистики Достоевский проявлял и в своем художественном творчестве. Та исконная неприязнь к еврейству, которая прорывается сквозь все примирительные заявления «Дневника писателя», чувствуется, по мнению Л. Гроссмана, и на некоторых фигурах его художественной галереи.

Опираясь на сочувственно-сострадательное, с его точки зрения, отношение Достоевского созданному им образу Исайи Фомича — еврея-каторжанина в «“Записках из Мертвого дома”, в этой мрачнейшей из мрачных книг мирового творчества», Гроссман заявляет концепцию «невольного влечения Достоевского к “народу-книжнику”», которое он увязывает с тем, что:

С ранней поры до своих последних страниц Достоевский не переставал с глубочайшим вниманием всматриваться в каждую попытку разрешения проблемы всемирного единения. В молодости философия романтизма и учение утопического социализма привлекали его своими универсальными заданиями. Впоследствии библейская проповедь всемирного братства и окончательного объединения человечества ответила тем же запросам его духа. В многовековой философии иудаизма ему раскрывались пути к исходу его тоски по конечному соединению племен и наций в один великий «общечеловеческий» союз.

Для понимания иудаизма у Достоевского было в руках верное средство. Библия оставалась одной из его любимейших книг от детства до самой смерти. Это, конечно, не прошло бесследно для его мышления. В Библии остро поставлены те основные идеи о судьбах человечества и смысле жизни, которые стали центральными в философии Достоевского. Мысль пророков о необходимой справедливости в здешнем мире и первый негодующий запрос о человеческом страдании в книге Иова, великое возмущение всеми нарушениями человеческой правды и тяга к тому полному расцвету жизни, который воплощен в патриархальных легендах Библии — всем этим книга Бытия, Экклезиаст и Псалмы близки творчеству Достоевского. Недаром в своей последней книге он дал проникновенную характеристику Ветхого завета, признав его как бы вечным изваянием мира и человека.

<…> из всей Библии сильнейшее впечатление на Достоевского оказала книга Иова — этот первый в истории человеческой мысли бунт против неба из-за безмерности человеческого страдания. Помимо чисто идейных отголосков этой библейской книги в философии Ивана Карамазова в романе имеется и страница непосредственного объяснения ее. Это изложение и истолкование книги Иова в «Братьях Карамазовых» при всей своей краткости может считаться одним из глубочайших комментариев к библейской поэме. Все возражения, все атеистическое беспокойство, все сомнения совести, протестующей во имя высшей справедливости против безмерных страданий прокаженного праведника, отозвавшись родной болью в сердце Достоевского, опровергаются им всем тяжелым опытом его собственной многострадальной жизни.

Он формулирует первый неизбежный вопрос гуманистического скептицизма о страданиях неповинного Иова.

«Как это мог Господь отдать любимого из святых своих на потеху диаволу, отнять от него детей, поразить его самого болезнью и язвами так, что черепком счищал с себя гной своих ран, и для чего: чтобы только похвалиться перед сатаной: вот что, дескать, может вытерпеть святой мой ради меня. И можно ли принять заключение Библии: “Проходят опять многие годы и вот у него уже новые дети, другие, и любит он их." Да как мог бы он, казалось, возлюбить этих новых, когда тех, прежних, нет, когда тех лишился?..»

И в ответ на это глубокое сомнение следует замечательнейшее истолкование книги Иова, по которому чувствуется, что смысл ее никогда не переставал приковывать внимание и возбуждать раздумья Достоевского. Это — комментарий, над которым автор его думал и мучился всю свою жизнь, с трудом осиливая темные загадки текста и постепенно просветляя их недоступный смысл каждым новым пережитым страданием.

<…> «Но можно, можно: старое горе великой тайной жизни человеческой переходит постепенно в тихую умиленную радость».

Вот великий жизненный закон, провозглашенный Библией в книге Иова и раскрывший свой смысл Достоевскому после всех пережитых им страданий. Недаром в своей последней книге он признается, что и в старости не может «читать эту пресвятую повесть без слез — столько в ней великого, тайного и невообразимого». В своем предсмертном романе он признается, что библейская поэма вызывает в нем такое же смятение, как и тогда, когда «детской восьмилетней грудкой своей» он взволнованно дышал, внимая церковному чтению. Идея о неповинном страдании, поразившая восьмилетнего мальчика, мучила его в продолжение всей его жизни, пока, наконец, накануне смерти не прорвалась взрывом богоборческих протестов его последнего романа.

В ней — источник глубочайшего проникновения Достоевского в сущность иудаизма. Книга Иова, быть может, высшее выражение семитического гения, вечно озабоченного тайнами мировой неправды и задачами общечеловеческой справедливости. Этот бунт измученного праведника против жестоких законов мироздания является одной из основных тем библейской мудрости, одинаково поднимающей рыдания Иеремии и пророков, возмущение псалмов и трагическое разочарование Экклезиаста. Это — характернейший для иудаистической настроенности протест святой человечности против безжалостных путей Провидения, сближающей вплотную грани безверия и религиозности. Возмущения прокаженного страдальца остаются до конца молитвенной жалобой на те глубокие несовершенства мироздания, которые отказывается принять просветленная совесть земного мудреца. Как во всей метафизике еврейства, здесь Бог и человек стоят лицом к лицу равноправными борцами для великого духовного поединка. И до конца борьбы они сохраняют это соотношение сил и остаются равными по могуществу замысла и величию нравственной задачи.

И арбитраж человеческой совести склонен видеть победителя этого древнейшего и вечного ратоборства не в небесах, а на гноище прокаженного. В первом философском диспуте о судьбах человечества последнее слово остается за невинно осужденным, и непорочный муж из земли Уц выходит из своего спора с Богом исстрадавшимся, но правым, как Иаков из борьбы с ангелом вышел хромым, но победоносным.

Эти героические богоборцы Библии глубоко поразили мысль Достоевского. <…> Библейское разрешение исторической проблемы в миссии всемирного духовного братства и в пропаганде земной справедливости оказалось глубоко созвучным с основными замыслами Достоевского.

Антисемитизм нашего писателя смягчался несомненной родственностью его типа мышления с библейским духом. Прямолинейный до фанатизма, гневный до анафем, разрушительный и карающий, грандиозный в своих отчаяниях и надеждах, этот тип мышления исконно чужд и эллинистическому, и евангельскому духу. Он ближе всего к той вечно взволнованной стихии, которая взмывает негодующие стоны пророков, возмущения псалмов, отчаяния Экклезиаста и богохульные молитвы Иова.

Следует отдать должное Гроссману: свой восторг перед ветхозаветным типом мировидения Достоевского он тут же охлаждает здоровым скепсисом высокообразованного ученого:

Это уважение к этической мысли еврейства при неприязни к создавшему ее народу не должно поражать нас в Достоевском. Совмещение философского семитофильства с практическим антисемитизмом было уделом многих мыслителей. Так, Хомяков мог вдохновляться Библией для великолепного стихотворного переложения псалмов и вдохновенной передачи заветов Исайи в прекраснейших образцах русского ямба: («Израиль, ты мне строишь храмы,» и пр.). <…> Но это не мешало ему писать <также,> строфы <…>, полные осуждений, укоров и неприязни к «детям Сиона» — здесь и выше [ГРОССМАН-ЛП (VI)],

— полностью, отметим, совпадающие в Духе с мировоззренческими представлениями Достоевского о Ветхозаветном и Новозаветном Израиле.

Не терпит Бог людской гордыни,

Не с теми Он, кто говорит:

Мы соль земли, мы столп святыни,

Мы Божий меч, мы Божий щит!

Не с теми Он, кто звуки слова

Лепечет рабским языком,

И, мертвенный сосуд живого,

Душою мертв, и спит умом.

Но с теми Бог, в ком Божья сила,

Животворящая струя,

Живую душу пробудила

Во всех изгибах бытия.

Он с тем, кто гордости лукавой

В слова смиренья не рядил,

Людскою не хвалился славой,

Себя кумиром не творил.

Он с тем, кто духа и свободы

Ему возносит фимиам,

Он с тем, кто все зовёт народы

В духовный мир, — в Господень храм!

Алексей Хомяков (1851).

Современный российский мыслитель, обращаясь к теме глубокой укорененности Достоевского в ветхозаветном мифопоэтическом контексте, пишет в статье «Достоевский как ветхозаветный пророк»:

Достоевский как писатель не просто христианский, но глубоко живший в библейском контексте, может быть, ситуативно, побуждаемый к этому русским контекстом, вышел на чрезвычайную проблему, родившуюся на заре христианства. Историки мысли излагают ее примерно так. А именно: на первых порах христианство проповедовалось евреями и для евреев как реформированный иудаизм. Св. Иаков и (правда, в меньшей степени) св. Петр хотели, чтобы христианство дальше этого не пошло, и эта точка зрения могла бы возобладать, если бы не решительная позиция апостола Павла, который утвердил верующих в возможности принимать язычников в христианские общины, не требуя обрезания и подчинения Моисееву закону. Павел был резок и в «Послании к галатам» прямо утверждал, что христиане наследуют евреям как богоизбранный народ, слагающийся вне и помимо национальностей, сословий, сексуального разделения: «Ибо все вы сыны Божии по вере во Христа Иисуса; Все вы, во Христа крестившиеся, во Христа облеклись. Нет уже Иудея, ни язычника; нет раба, ни свободного; нет мужеского пола, ни женского: ибо все вы одно во Христе Иисусе. Если же вы Христовы, то вы семя Авраамово и по обетованию наследника» (Гал. 3, 26:29). Началось неостановимое распространение христианства. Христиане стали воспринимать себя как другой народ по отношению к евреям, забыв, откуда пришла идея единого Бога. Более того, идея о том, что евреи являются избранным народом, была невыносима для гордыни греков, которые были наиболее влиятельной интеллектуальной силой в римско-эллинском мире. И как только христианство стало государственной религией, тут же появился антисемитизм. Греки передали свою ущемленность ветхозаветной идеей другим народам. Проблема эта перешла и в Россию.

Толстой как-то заметил, что в Достоевском есть нечто мнительное, еврейское. В словах этих есть некое бесспорное полупрезрение к своему великому современнику. Вместе с тем, казалось бы, трудно найти другого столь страстного неприятеля еврейства, как Достоевский. <…> Но именно Достоевский со всей своей пророческой страстью поднял проблему мирового бытия еврейства и метафизического взаимоотношения русских и евреев в решении вечных вопросов. <…> Для Достоевского проблема бытия еврейского народа сродни вечной загадки человека и человечества, проблема смысла исторического бытия. Загадка, которую он разгадывал всю свою жизнь, смотря при этом на мир библейскими очами.

<…> На первый взгляд, для Достоевского вроде бы нет ни еврейского героизма, ни еврейской идиллии. Однако именно Ветхому завету, его сюжетам о моавитянке Руфь и т. п. умиляется идеальный герой романа — старец Зосима, говорящий священнику: «Прочти им (т. е. простолюдинам — В. К.) об Аврааме и Сарре, об Исааке и Ревекке, о том, как Иаков пришел к Лавану и боролся во сне с Господом». Но реальное бытие героев Достоевского иное.

Он рисует свои художественные образы, погружая их словно бы в грозовую и трагическую атмосферу ранних христианских исканий, когда иудеи ждали Мессию наиболее нетерпеливо. Его герои несчастны, трагичны, но никогда не победители. Напомню еще раз, что ранние христианские секты практически полностью состояли из евреев. А Ницше, все время подчеркивавший зависимость христианства от иудаизма, справедливо как-то заметил, что есть на свете только один писатель, полностью передавший атмосферу раннего христианства. Он весьма точно описал мир романов Достоевского и его христианские аллюзии: «Тот странный и больной мир, в который вводят нас Евангелия, — мир как бы из одного русского романа, где сходятся отбросы общества, нервное страдание и «ребячество» идиота, — этот мир должен был при всех обстоятельствах сделать тип более грубым: в особенности первые ученики, чтобы хоть что-нибудь понять, переводили это бытие, расплывающееся в символическом и непонятном, на язык собственной грубости. <…> Можно было бы пожалеть, что вблизи этого интереснейшего из decadents не жил какой-нибудь Достоевский, т. е. кто-либо, кто сумел бы почувствовать захватывающее очарование подобного смешения возвышенного, больного и детского». Вспомним хотя бы ту сцену, где Соня и Раскольников, блудница и убийца, читают сцену воскрешения Лазаря. Эта сцена мистически абсолютно внутри духовного пространства раннего христианства, даже и действие происходит в домике Капернаумова, напоминающего нам о городе Капернаум на берегу Тивериадского озера, где проходила основная деятельность Христа в Галилее. Пророчески Христос предсказал городу «горе», он и был разрушен во время иудейской войны.

Но с другой стороны, упоминания о евреях от лица рассказчиков его романов всегда резко негативны. <…> вот что его смущало в современном ему еврействе, особенно образованном, — это отказ от Библии и Бога. «Замечу в скобках и кстати, что всем этим господам из «высших евреев», которые так стоят за свою нацию, слишком даже грешно забывать своего сорокавекового Иегову и отступаться от него. И это далеко не из одного только чувства национальности грешно, а из других, весьма высокого размера причин. Да и странное дело: еврей без Бога как-то немыслим; еврея без Бога и представить нельзя». <…> А забвение Бога приводит к поклонению Мамонне… <…> Получается, что ему за евреев обидно. Как можно простить переход творцов единого Бога к поклонению Маммоне? Не за это ли проклинали свой народ и ветхозаветные пророки? Стоит привести в этом контексте слова, скажем, пророка Иеремии: «И сказал Господь: за то, что они оставили закон Мой, который Я постановил для них, и не слушали гласа Моего, и не поступали по нему; А ходили по упорству сердца своего и во след Ваала, как научили их отцы их. Посему так говорит Господь Саваоф, Бог Израилев: вот, Я накормлю их, этот народ полынью, и напою их водою с желчью; И рассею их между народами, которых не знали ни они, ни отцы их, и пошлю вслед их меч, доколе не истреблю их» (Иер. 9, 13:16).

Но заметим и подчеркнем еще одно. Он все время меряется с евреями способностью к страданиям. А ведь без страдания, по Достоевскому, истины не достигнешь. Евреи страдали и достигли главного — утвердили единого Бога, а русские разве не страдали? Значит, и они избранный народ. И он бесконечно сводит счеты: вам плохо, а нам еще хуже было: «Подумайте только о том, что когда еврей «терпел в свободном выборе местожительства», тогда двадцать три миллиона «русской трудящейся массы» терпели от крепостного состояния, что, уж конечно, было потяжелее «выбора местожительства». И что же, пожалели их тогда евреи? Не думаю; в западной окраине России и на юге вам на это ответят обстоятельно».

Он даже от метафизики готов перейти к бытовщине, прибегая к самым дешевым приемам антисемитской публицистики. Чтобы отвратить от еврейской идеи умы, он прибегает к социально лживым характеристикам, вдруг словно забыв о вечности религиозной идеи: «И вместо того, чтобы напротив, влиянием своим поднять этот уровень образования, усилить знание, породить экономическую способность в коренном населении, вместо того еврей, где ни поселялся, там еще пуще унижал и развращал народ, там еще больше приникало человечество, еще больше падал уровень образования, еще отвратительнее распространялась безвыходная, бесчеловечная бедность, а с нею и отчаяние».

<…> Достоевский, как отмечали многие русские мыслители (например, Соловьев) «считал Россию избранным народом», но при этом «никогда не идеализировал народ и не поклонялся ему как кумиру». Божие избрание, однако, заслуживается веками, если не тысячелетиями страданий. Про тысячелетние мучения евреев Достоевский знал — и словно им завидовал. Русским христианским мыслителям, правда, казалось, что русский народ страдал не меньше, что он уже свою долю страданий получил и заслужил свое право на близость к Богу. Только не желали они помнить, во Имя чего или, точнее, Кого были мучения еврейского народа. Неслучайно Владимир Соловьев назвал евреев Богорождающим народом. Уже в ХХ в. французский мыслитель Жак Маритэн напишет: «В этом и состоит избрание: в лице евреев гонители преследовали Моисея и пророков, стремясь к преследованию Спасителя, вышедшего из среды этого народа. <…> Как христианство ненавидели за его иудейские корни, так и Израиль ненавидели за его веру в первородный грех и искупление и за христианскую жалость, которая вышла из Израиля. <…> не из-за того, что евреи убили Христа, а из-за того, что они дали миру Христа, ярость гитлеровского антисемитизма преследовала евреев на всех дорогах Европы».

<…> Стоит привести слова Владимира Соловьева: «Достоевский, говоря о России, не мог иметь в виду национального обособления. Напротив, все значение русского народа он полагал в служении истинному христианству, в нем же нет ни эллина, ни иудея. Правда, он считал Россию избранным народом Божиим, но избранным не для соперничества с другими народами и не для господства и первенства над ними, а для свободного служения всем народам и для осуществления, в братском союзе с ними, истинного всечеловечества или вселенской Церкви».

Задача почти невозможная — соединить идею избранного Божьего народа с заветом Христианства, которое в принципе отвергает национальную идею, принимая все нации, но внутри христианского проекта. В решении этой задачи Соловьев виртуозен. Но нерешаемость проблемы, им и Достоевским поставленной, в том, что евреи были ДО Христа, когда не было идеи единения всех народов, они родили Христа с этой идеей, а потому избранность еврейского народа навсегда. Как писал вполне справедливо Бердяев: «Всякое мессианское сознание имеет своим истоком мессианское сознание еврейского народа. Дух мессианства чужд был арийским народам. Он раскрывался лишь в еврействе, в еврейском напряженном ожидании Мессии, в еврейском сознании себя избранным народом Божиим. Еврейское сознание не было националистическим сознанием и ещё менее было оно сознанием империалистическим; оно было сознанием мессианским. Христос-Мессия явился в еврейском народе, но Он явился для всех народов мира, для всего мира. И после явления Христа невозможен уже в христианском мире еврейский мессианизм. Не может уже быть избранного народа Божьего, в котором явится Мессия». Достоевский делал максимально возможное, чтобы приблизить русский народ к христианскому идеалу, а для того он обличал его, как некогда ветхозаветные пророки обличали свой народ. Но сделать его избранным Божьим народом он не мог. Хотя поставленная им задача в конце христианской эпохи — грандиозна. Словно он предвидел катастрофы, которые обрушатся на человечество, и со страстью иудейского пророка пытался поставить им христианскую преграду [КАНТОР (II)].

Тезис о ветхозаветном профетизме Достоевского, являющийся сегодня общепринятой точкой зрения, был сформулирован философами «Серебряного века»: Шестовым, Бердяевым и др. В наше время выдвинута смелая гипотеза о том, что Достоевский даже интересовался Талмудом и не мог якобы не знать об основных этических принципах, сформулированных в нем еврейскими мудрецами. Мол-де, «антижертвенная концепция романа «Преступление и наказание» в целом ряде моментов перекликается с этической программой Талмуда [КУРГ][515].

Тему об отношении Достоевского к евреям впервые на высокий уровень метафизического дискурса поднял младший представитель плеяды мыслителей «Серебряного века» — русско-еврейский философ неокантианец Аарон Штейнберг. Он же автор одной из первых двух книг о Достоевском[516], появившихся русском Зарубежье — «Система свободы Достоевского» (Берлин: «Скифы», 1923).

C книгой Гроссмана «Исповедь одного еврея» Штейнберг был к этому времени уже знаком, т. к. ее упоминает[517]. Более того, он повторяет ряд сформулированных в ней тезисов, давая им, однако, свое собственное метафизическое осмысление. Впрочем, никаких прямых высказываний или комментариев касательно работ советского достоевсковеда Леонида Гроссмана в опубликованных трудах и записках Штейнберга не обнаружено.

Как мыслитель Аарон Штейнберг являет собой уникальный примером русско-еврейского культурного синтеза, ибо он — единственный философом-иудей[518] в плеяде выдающихся русских мыслителей «Серебряного века»[519]. Оказавшись в начале 1920-х гг. в эмиграции «Штейнберг сблизился с деятелями русско-еврейской культуры: философами, критиками, историками, писателями, с немецкими евреями-интеллектуалами. Но оставался при этом верным «русской национальной идее»[520] — в том смысле, как ее сформулировал Достоевский. Она была для него метафизическим понятием, которое позволяло, по его мнению, утвердить своеобразие каждого народа как элемента целого, человечества.

Об этом свидетельствовал и эпиграф к книге, которым послужил афоризм А. Белого:

«Из книги Бытия я скоро узнал об Адаме, О Еве, о земле и о небе, о древней змее, о добре и о зле». Истину философ продолжал искать через русскую литературу и, прежде всего, Достоевского [ПОРТНОВА (I). С. 20].

Однако из книги «Системы свободы Достоевского», — внимательно прочитанной и одобренной такими видными мыслителями, как Л. Карсавин, Л. Шестов, К. Ясперс[521], вопрос об отношении Достоевского к еврейству был исключен. К нему философ обратился в 1928 году, поместив в третьем берлинского журнала «Скифы, а затем парижского журнала «Версты» пространное эссе «Достоевский и еврейство», явившее своего рода продолжением его полемики по «еврейскому вопросу» с философом Львом Карсавиным:

Отношения Штейнберга со Львом Карсавиным <…> были непростыми. Карсавин ввел в еврейский вопрос нечто революционное: провозгласил необходимость крещения русских евреев и их последующего вхождения во вселенскую православную церковь. Как и простой народ, он называл власть в России еврейской, точнее, «жидовской», а свое отрицательное отношение к евреям считал за смелость по отношению к этой власти. Но древнегреческие глаза Карсавина излучали «добротолюбие», он вечно тянулся к чему-то новому, он завидовал тому, что Штейнберг читает Ветхий Завет в оригинале, он любил и умел спорить! «По его мнению, я был больше русским, чем кем-либо другим». Штейнберг отвечал тонко и убийственно: «Это поэтам или критикам поэтов можно говорить, а не мудрецам и философам, как вы, Лев Платонович. Какой же я русский? Суть русского человека — православие. Как же я могу быть больше, чем я есть?» Диалог как способ взаимопонимания они принимали оба. «.Мы сходились на том, что люди должны интересоваться друг другом, что все мы создания Господни, все мы под Провидением, все мы под Б-гом». Национальный вопрос продолжал разделять их, но личные отношения остались уважительными и плодотворными. Когда в эмиграции разгорелась полемика по еврейскому вопросу (1927–1928 годы), то самым ярким выступлением стал «Ответ Карсавину» А. Штейнберга <Версты. 1928. № 3>. Речь в нем шла о статье православного философа «Россия и евреи». Карсавин предложил остановить «разложение» «периферийного» (потерявшего связи со своим народом) еврейства, «инкорпорировав» его в православие. Штейнберг, активно развивавший и поддерживающий еврейскую культуру, еще более уверился в том, что он должен отстаивать свою национально-религиозную идентичность. Он ответил сначала лаконично: «Я не только не верю в обращение Израиля, но считаю, что и верующий в это обращение христианин обнаруживает тем самым лишь некоторую неполноту собственной веры в Бога. Вы покушаетесь отобрать у “врага” заодно и Бога, и Библию. <…> Если христианство может примириться с еврейством только на основе таких экспроприаций, — давайте лучше по старинке». Но, желая продолжить диалог, Штейнберг предложил журналу написанную ранее статью «Достоевский и евреи»[522], и оба текста, публицистический и литературоведческий, стали наиболее важными в этой полемике [ПОРТНОВА (IV)].

Будучи убежден, что:

Господствующее представление о Достоевском как о стороннике столь распространенного во второй половине XIX века антисемитизма поверхностно,

— свою статью Штейнберг начинает с риторического вопроса:

Разве не ясно с первого же взгляда, что в лице Достоевского мы имеем дело с одним из типичных представителей того преисполненного вражды к еврейству течения, к которому сначала на Западе, а затем в России прочно привилось псевдонаучное, но отнюдь не двусмысленное название «антисемитизм»? Можно ли действительно хоть сколько-нибудь сомневаться в том, что Достоевский, попросту говоря, всю жизнь неизменно оставался непоколебимым в своей предвзятости «жидое-дом»? Таково именно общее мнение — и у нас и за границей, среди не-евреев, как и среди евреев, взгляд, нашедший свое выражение уже и в литературе.

Далее следует перевод им поверхностно-банального видения ксенофобии русского гения в плоскость «загадочного», т. е. делает это представление темой, вполне «достойной обстоятельного исследования». Поисковый вопрос формулируется Штейнбергом следующим образом:

Разве заурядное в незаурядном менее своеобразно и таинственно, чем все из ряда вон выходящее? Или Достоевский не был тем насквозь «своеобычным», как он сам иногда выражался, гением, печать которого должна лежать на всех его проявлениях без исключения? Не указывала ли бы сама «банальность» отношения Достоевского к еврейству на некую непреодолимую особенность в судьбах еврейского народа, на нечто роковое в его знаменательнейших исторических встречах и столкновениях? Достаточно поставить эти вопросы, чтобы сопоставление «Достоевский и еврейство» выступило во всей своей философской, я бы сказал, метафизической значительности. <„> Как бы Достоевский ни относился к еврейству, его отношение не может не быть отношением, ему одному присущим, некой характерной чертой в его особенном и неповторимом духовном облике. Так оно и должно быть прежде всего постигнуто. Лишь после того, как эта работа будет сделана (настоящий очерк чуть ли не первая попытка в этом направлении), можно будет подойти к встрече Достоевского с еврейством с той или иной, все равно, положительной или отрицательной оценкой. Такая оценка предполагала бы, однако, — и это следует особенно подчеркнуть — решение более объемлющего вопроса: о последнем смысле исторического сосуществования русского и еврейского народа, вопроса, для которого, в свою очередь, не безразлично, как относится к еврейству Достоевский.

Штейнберг признает, что антисемитизм, как «поверхностное впечатление» возникает при знакомстве с произведениями русского писателя[523]:

в самых творениях Достоевского, в их внешнем обличии есть нечто, что такое впечатление вызывает и подсказывает. <…> Первое, и, быть может, решающее, основание для причисления Достоевского к заклятым ненавистникам еврейского народа кроется в его словаре. Словарь писателя, использованный им словесный материал очерчивает его поприще не менее отчетливо, нежели самые заметные и неизгладимые следы его деятельности. Ведь слово его не только орудие откровения мысли и воли, но часто также вестник сокровеннейших дум, недосказанных и недовыраженных чувств.

Здесь Штейнберг подробно останавливается на семантических особенностях использовании Достоевским ксенонима «жид» и этнонима «еврей» (см. подробное рассмотрение этого вопроса у нас в Гл. III), подчеркивая при этом, что:

К моменту вступления Достоевского в русскую литературу в ней, как и в русском языке вообще, уже боролись за преобладание «жид» и «еврей». Слова эти перестали быть синонимами: у Пушкина и у Лермонтова вполне определилась та глубокая пропасть, которая отделяет «проклятого жида» от «еврея» и его «еврейских мелодий». Достоевский отлично знал, что ему как русскому писателю, ответственному за судьбы родного языка и родного народа, следует сделать выбор; но вместо этого он до конца жизни, говоря и от собственного имени, непрерывно колебался (ср. Дневн. Писат. 1877, III, гл. II, I).

Чтобы убедиться, до какой тонкости он тут взвешивал все приличные и неприличные возможности, достаточно вспомнить две строчки из рассказа о пребывании отца Карамазова в Одессе: «Познакомился он тут сначала, по его собственным словам, со многими «жидами», «жидками», «жидишками» и «жиденятами», а закончил тем, что под конец даже не только у жидов, но и у евреев был принят. <…> Второе не менее веское основание для причисления Достоевского к завзятым юдофобам легко найти в тех чертах, которыми он наделяет отдельных созданных им евреев, незабываемых, как подлинная, полновесная реальность. Правда, в кругу живых созданий Достоевского еврей лишь редкий гость, но стоит ему попасться тут на глаза — и перед нами человеческое существо, почти лишенное человеческих черт, некая химера во плоти, и душой и телом чуждая миру прочно укорененных в жизни людей.

При этом им, сугубым реалистом, допускается карикатурное неправдоподобие в описании образа типичного «жидка»:

Следует это также из одного мелкого, но весьма характерного штриха, который для читателя, незнакомого с еврейской обрядностью, остается совершенно незаметным; Достоевский описывает со всеми подробностями, как встречал Исай Фомич в пятницу вечером наступление субботнего дня, и рисует при этом своего «героя» в молитвенном облачении с филанториями на лбу и на руке — вещь совершенно невозможная, противоречащая всем основным правилам еврейского ритуала. Подобного рода ошибка, почти невероятная у Достоевского, может быть объяснена исключительно тем, что, глядя на живого еврея, он его как бы и не видел вовсе, вернее, видел сквозь некую предвзятую формулу. Недаром в этом описании молитвенных излияний «жидка» мы снова встречаем вводное «конечно»: «Конечно, все это было предписано обрядом молитвы… законом».

Штейнберг, как верующий иудей, смог подметить то, что не в состоянии увидеть человек, незнакомый с еврейской религиозной обрядностью, и что, как ни странно, впоследствии всегда выпадало из контекста рассуждений апологетов Достоевского, старавшихся дезавуировать его неприязнь к еврейству, — а именно факт того, что во всех еврейских образах писателя мы имеем дело с чистой фантазией, «с “эксплификацией” некой априорной, т. е. попросту предвзятой формулы», поскольку живых евреев он по большому счету не знал.

Другое важное заключение Штейнберга состоит в том, что:

Уже ко времени «Записок из Мертвого дома» у Достоевского, значит, сложилась некая цельная идея о существе современного еврея, наперед определявшая в каждом отдельном случае образ его и подобие.

<…> Одно несомненно: еврей как тип обладает у Достоевского вполне устойчивыми чертами, и для известного рода человеческого характера, отталкивающего и в то же время по-своему занимательного, опасного и вместе с тем до уморительности смешного, самым подходящим вместилищем представляется Достоевскому современный, все равно — преданный вере своих или крещеный, еврей. Вот почему и самые светлые из героев Достоевского не свободны от жидобоязни, от жидоедства.

<…> Методологический педантизм мог бы, правда, выдвинуть возражение: не следует ли строжайшим образом различать личность художника, автора и то лицо, от имени которого ведется рассказ, не говоря уже о созданных творческой фантазией автора героях? <…> Чтобы снять с очереди и эти последние, не совсем неосновательные сомнения, обратимся к тем писаниям Достоевского, в которых он говорит о евреях и о еврействе уже не через подставных лиц, а от собственного имени и собственными словами.

От собственного имени и собственными словами Достоевский говорит о евреях и о еврействе при всяком удобном случае, прежде всего в своем «Дневнике Писателя».

<…> Достоевский выдвигает против евреев обвинение, которое поистине иначе как «банальным» никак не назовешь: «евреи, которых столь много на свете», по его словам, прирожденные эксплуататоры, только и ждущие, на какую бы им «свежую жертвочку» наброситься: в Америке эта жертва, по свидетельству последней книжки «Вестника Европы», — негры, в России такая же участь ожидает освобожденное от крепостного ига крестьянство. Да и как бы иначе: ведь для евреев другие народы «хоть есть, но все рано надо считать, что как бы их не существовало». И вот евреи, полные гадливости и презрения ко всем прочим попутчикам своим на земном пути, ныне воссели в Западной Европе на золотом мешке, чтобы оттуда направлять свою разрушительную политику против последнего оплота христианства на земле — против России. Политика Биконсфильда-Дизраэли, <…> была бы непонятна, если бы не допустить, что она ведется «отчасти с точки зрения жида». Если сорок веков весь мир единодушно ненавидит и преследует еврейство, «то с чего-нибудь да взялась же эта ненависть и что-нибудь значит же эта всеобщая ненависть. Ведь что-нибудь значит же слово все». И Достоевский спешит найти достаточное основание и оправдание для этой вековечной ненависти: оно — в «неизменной идее еврейского народа», «в идее жидовской, охватывающей весь мир, вместо неудавшегося христианства», в том присущем евреям «материализме», в «слепой плотоядной жажде личного материального обеспечения», которая прямо противоположна «христианской идее спасения лишь посредством теснейшего нравственного и братского единения людей».

Практический вывод, к которому приходит на основании всех этих «соображений» Достоевский, сводится к тому, что за евреями в России хотя и следует признать «все, что требует человечность и христианский закон[524]», т. е. «полнейшее равенство прав с коренным населением», однако лишь после того, как сам еврейский народ докажет способность свою принять и воспользоваться правами этими без ущерба коренному населению. Впрочем, и эта оговорка еще не является последней. Статья кончается вопросительным знаком: удастся ли евреям когда-либо доказать, что они «способны к… братскому единению с чуждыми им по вере и по крови людьми?». Что удивительного, что при таком подходе к «еврейскому вопросу» Достоевский в конце концов дошел даже и до полного исключения еврейства из братского союза человечества? Со всей откровенностью он это, правда, никогда не выразил, но заключение это напрашивается само собой при более пристальном изучении завершающей всю его деятельность речи о Пушкине. В этом слове, в котором Достоевский так проникновенно превозносит всечеловеческий и истинно христианский дух русского народа, появляется неожиданно новое понятие: понятие «Арийского племени». До последней глубины постигнутое и «с любовию» воспринятое русским народом всечеловечество неожиданно отождествляется лишь с «племенами великого Арийского рода», т. е. того, из которого <…> исключены, конечно же, не монголы или «семиты», а евреи. Под конец своей жизни Достоевский, таким образом, стал, вероятно, не без влияния Победоносцева, пользоваться даже недвусмысленной терминологией плоского западноевропейского расового антисемитизма.

Последнее высказывание Штейнберга звучит довольно странно. Уж он-то, как еврей, получивший образование и степень доктора философии в Гейдельбергском университете, а значит вполне укорененный в немецкой культуре, не мог не заметить, что корни идейного антисемитизма Достоевского тянуться из германской «почвы». Возможно, объявив пятью годами ранее в книге «Система свободы Ф. М. Достоевского» своего кумира «национальным философом России», вторым, после Пушкина, нашим всё, ему было не с руки начинать разговор о «Blut und Boden». Ибо Штейнберг при всем своем талмудическом иудействе являлся горячим русским патриотом[525], для которого:

Вопрос о Достоевском есть вопрос об единстве русского сознания и об истинном соотношении разных возможностей его творческого проявления. В последнем счете это, следовательно, вопрос о русском самосознании: в чем ином могло бы воплотиться единство русского сознания, как не в единстве его самосознания?

Россия и Достоевский, Достоевский и Россия — как вопрос и ответ, как ответ и вопрос. Только с Россией и соизмерим Достоевский, только с Достоевским соизмерима и она. Понять Достоевского — это то же, что понять Россию; понять ее — это то же, что пережить ее в творческом умозрении Достоевского. В его системе свободы русское мировоззрение впервые предстало, как конкретное индивидуальное целое, как человеческим духом порожденное, а потому и как человеческому духу родное [ШТЕЙНБЕРГ (II). С. 10].

Итак, при «поверхностном» взгляде на личность Достоевского Штейнберг, скрепя сердце, вынужден признать, что:

Недоброжелательное отношение Достоевского к еврейству несомненный факт (sic!),

— и носит сугубо идейный характер, ибо

представление Достоевского о евреях ни в какой мере не было обобщением его случайного жизненного опыта, как это часто бывает у дюжинных «антисемитов», а, напротив того, само являлось конкретизацией некой априорной идеи о еврействе, которая тем самым определяла для него и индивидуальный облик отдельных изображенных им евреев.

Сделав такого рода выводы, Штейнберг, обращает особое внимание на стиль рассуждений Достоевского о еврействе:

извилистый и скользкий, уклончивый и сбивчивый, так и пестрящий оговорками и оговорочками, контраргументами в квадрате и контраргументами в кубе, — что, по его мнению, — придает антиеврейскому настроению Достоевского какой-то особенно загадочный характер и заставляет напряженно искать его скрытые глубоко под поверхностью корни [ШТЕЙНБЕРГ (I). С. 67–69, 71].

Далее Штейнберг задается целью «спокойно-философски» раскопать и обнажить эти таинственные корни. Он начал с анализа противоречивости оценок Достоевского, который говорил о еврействе по-разному. «Вопрос этот не в моих размерах», «так сильна еврейская идея в мире», «поднять такой величины вопрос <…> я не в силах» [ДФМ-ПСС. Т. 25. С. 74, 75], употреблял и такие определения: «великое племя»; «окончательное слово человечества об этом великом племени еще впереди» [ДФМ-ПСС. Т. 25. С. 81]. Но главное — он нашел в корневище «духовной судьбы» русского гения, что тот

обязан был душою своей души, ожившим в нем с новою силою Словом Божиим — «сей книге»: Закону, Пророкам, Писаниям.

В качестве доказательства этому Штейнберг приводит выдержку из письма писателя Анне Григорьевне Достоевской от 10 июня 1875 года из Эмса:

«Читаю книгу Иова, и она приводит меня в болезненный восторг: бросаю читать и хожу по часу по комнате; чуть не плача… Эта книга, Аня, странно это — одна из первых, которая поразила меня в жизни, я был тогда еще младенцем».

В глубоком интересе Достоевского к ветхозаветной части Библии, нет (sic!), ничего исключительного, особенно если речь идет о христианине, сосредоточенном на осмыслении нравственно-этических проблем человеческого бытования. Однако Штейнберг усматривает в этом таинственное «нечто», благодаря которому

«банальный» антисемитизм Достоевского перестает вдруг казаться заурядным и простодушным и облекается в какую-то загадочную, чтобы не сказать противоестественную, форму,

— ибо, по твердому убеждению еврейского мыслителя:

Казалось бы, у человека столь просвещенного в истории иудео-христианских отношений, как Штейнберг, должно быть известно, что преклонение перед библейским Израилем и его Пророками для христианина никоим образом не мешает тому, чтобы в его

сердце могла зародиться и расцвести вражда к тому народу, который понес божественную книгу в мир, который ради нее принял на себя всю муку исторического существования.

Не претендующий на звание философа Леонид Гроссман, как явствует из вышеприведенных текстов, не преминул обратить в своем анализе особое внимание на это обстоятельство. Не вызывает никакого сомнения, что Штейнбергу был хорошо известен христианский принцип подразделение евреев на «ветхозаветных» — Народ Божий, и «презренных» — тех, кто сохранил приверженность Моисееву Закону после проповеди Христа. Именно такого рода «классификация» лежит со времен первых Отцов Церкви в основе «банального» христианского антисемитизма. Вот, например, речения «Против иудеев» Св. Иоанна Златоуста

иудеев я назвал жалкими. Истинно жалки и несчастны они, намеренно отринувшие и бросившие столько благ, с неба пришедших в их руки. Возсияло им утреннее Солнце правды: они отвергли свет Его, и сидят во тьме, а мы, жившие во тьме, привлекли к себе свет и избавились от мрака заблуждения. Они были ветвями святаго корня, но отломились: мы не принадлежали к корню, и принесли плод благочестия. Они с малолетства читали пророков, и распяли Того, о Ком возвещали пророки: мы не слышали божественных глаголов, и Тому, о Ком предсказано в них, воздали поклонение. Вот почему жалки они; ибо тогда как другие восхищали и усвояли себе блага, им (иудеям) ниспосланныя, сами они отвергли их. Они, призванные к усыновлению, ниспали до сродства с псами, а мы, будучи раньше псами, возмогли, по благодати Божией, отложить прежнюю неразумность и возвыситься до почести сынов (Божиих).

<…> ибо (иудеи) отвергли владычество Христа, когда говорили: не имамы царя, токмо кесаря (Иоан. 19:15).

<…> синагога есть только непотребный дом и театр, но и вертеп разбойников и логовище зверей <…> — вертеп не просто зверя, но зверя нечистаго. <…> никто из иудеев не покланяются Богу. <…> они не знают Отца, распяли Сына, отвергли помощь Духа; то кто не может смело сказать, что место то (синагога) есть жилище демонов? Там не покланяются Богу, нет; там место идолослужения. <…> синагога безчестнее и всякой корчемницы, потому что служит убежищем не просто для разбойников и торгашей, но для демонов; а вернее сказать, не синагоги только (служат таким убежищем), но и самыя души иудеев. <…> А я потому-то особенно и ненавижу синагогу и гнушаюсь ею, что, имея пророков, (иудеи) не веруют пророкам, читая Писание, не принимают свидетельств его; а это свойственно людям, в высшей степени злобным. <…> Иудеи ввели туда < в синагогу — М. У.> с собою пророков и Моисея не для того, чтобы почтить, но чтобы оскорблять и безчестить их. Ибо, когда они говорят, будто (пророки и Моисей) не знали Христа и ничего не сказали о Его пришествии, то какое же еще может быть большее оскорбление для этих святых, как не обвинение их в том, будто они не знают своего Владыку и участвуют в нечестии иудеев? Значит, поэтому-то больше и следует ненавидеть их, вместе с синагогою, что они оскорбляют святых тех. <…> чтение Писаний (пророческих) без веры не может принести пользы читающим. Так это именно настроение, с каким иудеи держат у себя (священныя) книги, обличает их тем в большем нечестии. Не имея пророков, они не заслуживали бы такого осуждения; не читая книг, не были бы так нечисты и мерзки. Теперь же они не заслуживают никакого снисхождения; потому что, имея проповедников истины, питают враждебное настроение и к самим проповедникам и к истине. Следовательно, поэтому-то они особенно мерзки и нечисты, что, имея пророков, пользуются ими с враждебным настроением[526].

Знаменитый православный богослов XIX в. епископ Игнатий Брянчанинов (1807–1867; канонизован на Поместном соборе 1988 года) писал:

Отвергши Мессию, совершивши богоубийство, они окончательно разрушили завет с Богом. За ужасное преступление они несут ужасную казнь. Они несут казнь в течение двух тысячелетий и упорно пребывают в непримиримой вражде к Богочеловеку. Этою враждою поддерживается и печатлеется их отвержение [ИзПНБ. С. 29].

Иван Аксаков декларировал:

Верующий Еврей продолжает в своём сознании распинать Христа и бороться в мыслях, отчаянно и яростно, за отжитое право духовного первенства, — бороться с Тем, Который пришёл упразднить «закон» — исполнением его [ИзПНБ. С. 45].

В учебнике протоиерея Николая Малиновского, «составленном применительно к программе по Закону Божию в старших классах средних учебных заведений» Российской империи, говорится:

От истинной и откровенной ветхозаветной религии нужно отличать религию позднейшего иудейства, известную под именем «новоиудейства» или талмудической, которая является религиею правоверных иудеев и в настоящее время. Ветхозаветное (библейское) учение в ней искажено и обезображено разными видоизменениями и наслоениями. <…> В особенности проникнуты враждою и ненавистью отношения Талмуда к христианам. <…> О лице Господа И. Христа и Его пречистой Матери в Талмуде находятся кощунственные и крайне оскорбительные для христиан суждения. В верованиях и убеждениях, внушаемых Талмудом правоверным иудеям, <…> заключается и причина того антисемитизма, который во все времена и у всех народов имел и ныне имеет множество представителей[527].

Все эти «банальности», без сомнения, являвшиеся составными «кирпичиками» видения Достоевским, как воцерковленным православным христианином, еврейства, автор «Системы свободы Достоевского» игнорирует. Штейнберг предпочитает укрыться за психологически мотивируемой им антиномией типа «и да — и нет», вместо того чтобы прямо сказать:

Увы, Достоевский — типичный представитель христианского антисемитизма. Потому

еврейский вопрос для Достоевского — это вопрос первую очередь религиозный, а не этнической или социальной <…>, что религиозные мотивы являются для Достоевского основополагающими и доминируют над всеми остальными <…>, что, в сущности, формулировка «иудейской вопрос» более адекватно определяет проблему, стоящую перед Достоевским всякий раз, когда он пишет о евреях, <…> что принципиальный вопрос для него заключался в следующем: как быть с евреями, если очевидно, что они отказались верить в Христа и не согласны принять христианскую веру <…>? <…> что в этом и суть конфликта Достоевского с евреями: его болезненная боязнь евреев, обвинения <…>, его враждебность к ним, но вместе с тем и порывы вдохновенного восхищения перед Народом Книги и сострадания к нему [ШРАЕР. С. 151].

Для Штейнберга, считающего Достоевского не только гениальным мыслителем, но и своего рода «ключом» к пониманию России, куда удобнее в оценке негативных качеств личности своего кумира пребывать в равновероятностном поле антиномии, между полюсами «И да, и нет»:

Да! — если полагать, что дух человеческий, подобно геометрической фигуре, всеми сторонами и углами своими лежит как на ладони, целиком умещается на плоскости.

Нет! — поскольку мы осознаем, что сердце человеческое — бездонной глубины, таинственный и замкнутый в себе мир, полный неразгаданных намеков и непреоборимых противоречий. Но именно этим последним знанием, этим более глубоким проникновением в истинную сущность человека мы не в малой степени обязаны прежде всего творческому духу Достоевского, тайновидцу, черпавшему мудрость свою почти исключительно из собственного своего сердца [ШТЕЙНБЕРГ (I)].

Однако же философ все-таки вынужден признать, что в своем отношении к евреям и «другим народам помимо еврейского» Достоевский-мыслитель заявляет себя как отъявленный ксенофоб:

Поляк, по Достоевскому, суетлив, чванлив, труслив; немец хоть и добродушен и добропорядочен, но туп, как неотесанная колода; в противоположность ему француз смышлен и ловок, но зато пуст, как дырявый мешок; не чета французу — англичанин, на которого можно положиться, как на каменную гору, но упаси Бог искать в нем ума; швейцарец — тот просто «ослик», а турок или татарин — что, впрочем, может быть хуже татарина: «Шурум-бурум»?.. Но что всего печальнее: если они вместе и каждый из них порознь осуждены историей на неизбежную гибель, над всеми произнесен окончательный приговор. Потому что есть лишь один народ на свете, которому принадлежит будущее, который призван владеть миром и спасти его: народ русский, народ-богоносец [ШТЕЙНБЕРГ (I). С. 71].

Определив таким образом позицию Достоевского в национальном вопросе, Штейнберг, в отличие от Бердяева, отнюдь не осуждает ее как манифестацию оголтелого шовинизма, в корне противную той правде Христовой, о которой экстатически вещает Достоевский. Напротив, самым парадоксальным образом он увязывает все проявления ксенофобии писателя с презумпцией «избранности» ветхозаветного Израиля — «народа Божьего»:

От еврейского народа, от величавого памятника его древности, от Библии, думается ему, унаследовал он свою направляющую идею: свой мессианизм, веру в богоизбранность русского народа, религию «русского Бога» (выражение Достоевского в письме к Майкову) <…>.

На этом основании Штейнберг красочно живописует картину духовных страстей «тайновидца, черпавшего мудрость свою почти исключительно из собственного своего сердца». В ней, по его мнению,

«антисемитизм» Достоевского раскрывается перед нами как другая, как оборотная сторона и истинное основание собственного его «иудаизма».

То очевидное обстоятельство, что идеологема «религия “русского Бога»” — суть языческое отпадение от христианства,

«где нет ни Еллина, ни Иудея, ни обрезания, ни необрезания, варвара, Скифа, раба, свободного, но все и во всем Христос» — то есть, Христос да будет для вас все, — и достоинство, и род, и во всех вас — Он сам. Или же нечто другое говорит, именно: все вы сделались одним Христом, будучи телом Его[528].

— Штейнберга, мыслителя «иудейской закваски», никак не занимало. Его интересует другое — то, что касается рассуждений о чуждости и несовместимости русского и еврейского народов, причем именно в том контексте, который Достоевскому виделся самым важным — понимание русской национальной идеи как мессианской.

Именно русский народ, отмеченный «всечеловеческим и истинно христианским духом», соответствует идее избранности[529]. «Заветнейшую мессианскую думу» несут его герои. Шатов в «Бесах» провозглашает: «Истинно великий народ никогда не может примириться с второстепенною ролью в человечестве, или даже с первостепенною, а непременно и исключительно с первою». Но «избранным» может быть только один народ, а другой — н все эти «жиды», «жидки» и «жидишки» — лишний. «Хоть и есть, но как будто их нет». «Этнографическая пыль», — говорит Шатов. Писателя, верящего в «право России на Константинополь», на Палестину, которая «уже и сейчас как бы русская земля», терзало, что Россия пока не выполняет своего предназначения.

Итак, с одной стороны, «евреи — народ беспримерный в мире», с другой, — «лишний» — так дополнялся мир Достоевского как мир сплошных противоречий. В нем и народные типы вроде бы соответствуют этому принципу. Исайя Фомич («Записки из Мертвого дома») — убогий, коварный, но беспримерно предан своей вере. Русскому человеку бы так! Усугубляя недостатки еврея, писатель одновременно возвышал статус его религиозности, причастности национальной идее. Человек ценится не сам по себе, но как часть общего, которое он представляет.

Провозглашенная таким образом «русская идея», принимаемая ранее <Штейнбергом>, в принципе несовместима с ксенофобией. Теоретически Достоевский был с этим согласен: «сойдемся мы единым духом, в полном братстве на взаимную помощь и на великое дело служения земле нашей…», — писал он [ДФМ-ПСС. Т. 25. С. 87]. Но возвращаясь к вражде двух народов, он уверен, что ее виновником является не его народ.

Нельзя не отметить, что когда речь вплотную заходит о чувствах, которые обуревали Достоевского в его размышлениях о еврействе, стиль высказываний Штейнберга становится «уклончивый, так и пестрящий оговорками». Все они нужны для того лишь, чтобы определить вопрос об антисемитизме Достоевского как своего рода «вещь в себе», а значит, по существу неразрешимым. Его можно раскрыть в описательной форме, но нельзя дать на него однозначного ответа:

Достоевский остается и в своем отношении к еврейству неизменно верен последним глубинам своего существа, и сердце его, место битвы добра и зла, изборожденное мучительнейшими сомнениями и противоречиями, сохраняет и в этом вопросе последнее слово за собой. <…> тут следует отметить то благоговение, с которым Достоевский подходит к так называемому им самим заключенному в кавычки «еврейскому вопросу», чувство, которое в таком напряжении редко встречается даже у самых бурнопламенных еврейских националистов. <…>

«Не настали еще все времена и сроки, несмотря на протекшие сорок веков, и окончательное слово человечества об этом великом племени еще впереди». «И сильнейшие цивилизации в мире не достигали и до половины сорока веков и теряли политическую силу и племенной облик. Тут не одно самосохранение стоит главной причиной, а некая идея, движущая и влекущая, нечто такое мировое и глубокое, о чем, может быть, человечество еще не в силах произносить своего последнего слова». «Евреи, — почти исступленно восклицает Достоевский в другом месте, — народ беспримерный в мире».

Слыханное ли дело, чтобы «антисемит» говорил таким языком? Потому Достоевский в этой столь изобилующей всякими pro и contra статье и протестует так решительно против «тяжелого обвинения», будто он ненавидит «еврея, как народ, как нацию». Это вторая в высшей степени своеобразная черта в личном отношении Достоевского к еврейству. Перед нами юдофобия, как бы стыдящаяся самой себя, вражда к еврейству, враждующая с самой собой, себе же перечащая, сама себя опорочивающая.

<…> он снова и снова чуть ли не клянется, что он не «враг евреев». «Нет, против этого я восстану, да и самый факт оспариваю». С такой упорной настойчивостью отрицает Достоевский свое враждебное отношение к еврейству на тех самых страницах, на которых <им> собраны ходячие, нелепейшие клеветы против евреев, и именно «как народа, как нации».

<…> Умонастроение, проявляющееся во всех <его> почти хаотических заявлениях, раскрывает перед нами уже не чисто теоретическое только, теми или иными средствами логики преодолимое противоречие, но бросает яркий свет и на ту страшную борьбу, которая раздирала сердце Достоевского, на тот острый внутренний конфликт, который обременял его совесть. Ведь еврейский вопрос представлял для него, как мы видели, не предмет отвлеченного умствования, а один из наиболее жгучих вопросов его личного исповедания, его веры в последний смысл и значение собственного жизненного дела. Так русский провидец Достоевский выступает перед нами в столкновении своем с Израилем как некий двойник и противообраз древнего прорицателя Валаама. Валаам готов был проклясть Израиль и не мог не благословить его; Достоевский, полный восторженного исступления, хотел бы прославить еврейский народ и все же не в силах не проклинать его. Он готов превознести еврейство, как превозносит сын отца своего по духу, и он не может не отречься от него, потому что всецело одержим тем ложно истолкованным мессианизмом, для которого историческая благодать в каждую эпоху покоится лишь на одном-единственном народе.

<…> несмотря на свою одержимость, Достоевский непрерывно мучим сомнением: он никогда не уверен вполне и до конца, что еврейский народ действительно лишь призрачная тень былого величия. «Что свой промыслитель с своим идеалом и с своим обетом продолжает вести свой народ к цели твердой, это-то уже ясно. Да и нельзя, повторяю я, даже и представить себе еврея без Бога»… Не значит ли это, другими словами, что и Бога без евреев представить нельзя? Не завела ли его безмерная любовь к русскому народу — так не мог не спрашивать себя сам Достоевский — на ложный путь? Кто порукой в том, что русская земля и русская народность воистину призваны родить в лоне своем Грядущего Спасителя? Ничтожнейший из «дежурящих» евреев казался ему как бы решающим свидетелем противной стороны, стороны, опровергавшей упование Достоевского в собственной его душе…

<…> Так на всех своих путях Достоевский сталкивается с евреями и еврейством: в мире диалектической мысли, во вздыбленной верою и сомнением душе своей, но также и в сфере злободневных политических вопросов. Впрочем, все эти измерения его духовного горизонта всегда пересекались для него в одной-единственной точке, в том последнем источнике его неиссякаемой творческой энергии, для которого он знал одно лишь священное имя: Россия. Поистине библейский по величию образ. Образ, невольно напоминающий древнейших еврейских провидцев, еще не удостоившихся вознестись на ту высшую вершину пророчества, с которой преемникам их и продолжателям скоро раскрылась во всей своей безмерности всеобемлющая и всепримиряющая всечеловечность [ШТЕЙНБЕРГ (I). С. 72, 73].

После таких экстатических высказываний становится невозможным вести разговор в примитивно-банальной плоскости антисемитизма — жидоедства. И Штейнберг так выстраивает заключительную часть своей статьи, что ксенофобский предрассудок русского гения в нем просто-напросто вытесняется на задний план его духовных исканий. Одновременно Штейнбергом до высочайшего уровня «осмысленного целого» поднимается национальная идея, причем у обоих кровно и духовно родных ему народов[530].

Тут являлась не только тема исторической избранности, но через нее утверждаемая Штейнбергом еще раз идея единства мира, «гармонического единства множества культурных миров и наций, в которое вписан человек» [ПОРТНОВА (I). С. 23–25].

В книге «Система свободы Достоевского» Штейнберг определил его как «русского национального мыслителя»:

У каждого исторического народа — своя философия. Философия эта сказывается всегда и во всем, она проявляется всегда и везде: в языке и в религии, в искусстве и в общественности, в народных нравах и в бытовом укладе. Но рано или поздно все это великое многообразие, развивающееся как непрерывное откровение национального духа в его истории, должно само осознать себя, как органическое «целокупное» единство; самому себе начинает предноситься тогда оно, как некий замысел стройной и объемлющей системы, системы, которая должна оправдать прошедшее, осмыслить настоящее, предуказать путь в грядущее. В ней создается новое средоточие национальной истории: как новый исторический факт она знаменует собою созревание национального духа и переход его из стадии непосредственной жизни в стадию национального самосознания. Тогда-то нарождается национальная философия. В лице Достоевского национальная философия в России стала историческим фактом [ШТЕЙНБЕРГ (II). С. 10],

Интересно, что в своих последующих работах Аарон Штейнберг никогда больше не возвращался к анализу еврейской проблематики у Достоевского. В его дневниках и воспоминаниях, — см. [ШТЕЙНБЕРГ (III)], это тема также никак не затрагивается. Тем не менее, именно он выделил в представлениях Достоевского о еврействе основные категории, которые в метафизическом плане являются концептуальными: русский мессианизм, профетизм с опорой на Ветхий Завет и Пророков, признание мистической исключительности исторического еврейства, как «великого племени» и его неразрывной связи с Богом. Он также сделал особый акцент на личном заявлении Достоевского: «я вовсе не враг евреев и никогда им не был!» и его согласие на решение «еврейского вопроса» в России путем предоставления еврейскому населению гражданских прав и свобод, коими пользуются христиане. Все это составило доказательную базу выводного утверждения Штейнберга, что Достоевский был «готов превознести еврейство, как превозносит сын отца своего по духу, и он не может не отречься от него, потому что всецело одержим тем ложно истолкованным мессианизмом, для которого историческая благодать в каждую эпоху покоится лишь на одном-единственном народе». В Новейшее время таким народом выступает русские, которым в осуществлении их всеобъединительной миссии противодействуют евреи, лишенные Богоизбранности из-за своего нежелания признать Иисуса Христа Мессией и Сыном Божьим. То обстоятельство, что приписывая Достоевскому подобного рода образ мыслей, он выставляет его проповедником маркионской ереси, Штейнберг во внимание не принимает.

В свете представлений Достоевского о «злокозненности евреев» нельзя не отметить малоизвестную работу Леонида Гроссмана «Достоевский и правительственные круги 70–80-х гг.» (1934), в которой он делает акцент на рецепцию писателем темы о «кровавом навете»:

В эпоху написания «Братьев Карамазовых» царское правительство было как раз занято очередным «ритуальным процессом» — так называемым «Кутаисским делом». В апреле 1878 г., как водится в таких случаях, в самые кануны еврейской пасхи исчезла из закавказского селения девочка-грузинка. Вопреки всем обстоятельствам следствия и даже медицинской экспертизе, девять евреев были преданы суду по ритуальному обвинению. Правая печать оживилась для пропаганды кровавого мифа и обработки общественного мнения к предстоящему процессу. Из архивов секретных канцелярий были извлечены старинные упражнения царских чиновников в кровавых наветах. В «Гражданине» рядом с фельетоном Достоевского «Из дачных прогулок Кузьмы Пруткова» появляется статья «Сведения об убийствах евреями христиан для добывания крови (составлено тайным советником Скрипицыным, директором департамента иностранных исповеданий, по распоряжению министра внутренних дел графа Перовского для императора Николая I, наследника-цесаревича, вел. князей и членов гос. совета)», а в одном из следующих номеров «Подробное изложение фактов об убийствах евреями христиан для добывания крови». Продолжением этих публикаций в начале следующего года явилась статья «Жиды-изуверы и их защитники. По поводу дела о новом убийстве христианской девочки для добывания крови». Как характеризовала сама редакция, это — «ряд статей, в коих изложены на основании официальных данных ужасающие читателя подробности обо всех убийствах христиан, преимущественно детей, жидами для добывания христианской крови»… Причины такого усиленного внимания «Гражданина» к этой теме вскоре разъяснились. В начале 1879 г. журнал Мещерского сообщал: «Мы еще не кончили статей по этому вопросу, как уже в Кутаисе назначено к слушанию новое, самое, так сказать, современное, весьма интересное дело в этом роде: несколько жидов обвиняются в убийстве малолетней христианской девочки с целью добывания христианской крови». Все это естественно вызвало широкие общественные отклики и протесты. Недаром адвокат Александров (незадолго перед тем защищавший Веру Засулич) заявил на суде, что Кутаисское дело — первый гласный процесс по обвинению евреев в ритуальных преступлениях и что обязанность судебного деятеля не только защищать подсудимых, но и способствовать разъяснению вопросов, представляющих исключительный общественный интерес. Против выдвинутых обвинений одновременно раздались энергичные возражения в печати. По словам самого «Гражданина» «на днях появилось решительное опровержение этих нескольких вековых, международных обвинений против евреев — уже не со стороны самих евреев, а со стороны г. Спасовича, известного присяжного поверенного, писателя и бывшего профессора уголовного права». Оказывается, Спасович заявил в печати: «по своему глубокому убеждению, дела, подобные настоящему, доказывают только непомерную живучесть легенд прошлого времени, как бы нелепы эти легенды ни были». Орган Мещерского ответил знаменитому криминалисту жестокими издевательствами над его адвокатской деятельностью. В этой тревожной и разгоряченной атмосфере, среди напряженных споров и борьбы за истину, малейшее колебание которой повлекло бы осуждение невинных и может быть неисчислимые кровавые последствия, великий писатель, к которому страстно прислушивались широкие читательские круги, поднялся и произнес свое «не знаю». В религиозно-философском романе о «раннем человеколюбце» он счел возможным использовать злобствующую кампанию «Гражданина». В печатавшихся Мещерским «сведениях об убийстве евреями христиан» автор «Карамазовых» почерпнул материал для своего комментария к Кутаисскому процессу. В статьях «Гражданина» в огромном количестве приводились дикие измышления о еврейских «изуверствах» вроде таких якобы признаний: «одного ребенка я велел привязать к кресту, и он долго жил; другого велел пригвоздить, и он скоро умер» и проч. Сведения эти почти буквально повторяет в романе Лиза Хохлакова перед безмолвствующим Алешей. Приходится отметить, что даже суд оказался в эту трудную минуту выше печати: обе инстанции вынесли всем обвиняемым оправдательные приговоры. В Тифлисской судебной палате прокурор даже отказался поддерживать обвинение. Но «Братья Карамазовы», писавшиеся разъяснению вопросов, представляющих исключительный общественный интерес. Против выдвинутых обвинений одновременно раздались энергичные возражения в печати. По словам самого «Гражданина» «на днях появилось решительное опровержение этих нескольких вековых, международных обвинений против евреев — уже не со стороны самих евреев, а со стороны г. Спасовича, известного присяжного поверенного, писателя и бывшего профессора уголовного права». Оказывается, Спасович заявил в печати: «по своему глубокому убеждению, дела, подобные настоящему, доказывают только непомерную живучесть легенд прошлого времени, как бы нелепы эти легенды ни были». Орган Мещерского ответил знаменитому криминалисту жестокими издевательствами над его адвокатской деятельностью. В этой тревожной и разгоряченной атмосфере, среди напряженных споров и борьбы за истину, малейшее колебание которой повлекло бы осуждение невинных и может быть неисчислимые кровавые последствия, великий писатель, к которому страстно прислушивались широкие читательские круги, поднялся и произнес свое «не знаю». В религиозно-философском романе о «раннем человеколюбце» он счел возможным использовать злобствующую кампанию «Гражданина». В печатавшихся Мещерским «сведениях об убийстве евреями христиан» автор «Карамазовых» почерпнул материал для своего комментария к Кутаисскому процессу. В статьях «Гражданина» в огромном количестве приводились дикие измышления о еврейских «изуверствах» вроде таких якобы признаний: «одного ребенка я велел привязать к кресту, и он долго жил; другого велел пригвоздить, и он скоро умер» и проч. Сведения эти почти буквально повторяет в романе Лиза Хохлакова перед безмолвствующим Алешей. Приходится отметить, что даже суд оказался в эту трудную минуту выше печати: обе инстанции вынесли всем обвиняемым оправдательные приговоры. В Тифлисской судебной палате прокурор даже отказался поддерживать обвинение. Но «Братья Карамазовы», писавшиеся этой атмосфере яростного националистического похода правой печати, отчетливо отражают это течение и совершенно недвусмысленно примыкают к нему. Внешне пассивный и по существу момента убийственный ответ Алеши Карамазова на вопрос Лизы звучит в полном согласии с кампанией официозов и поддерживает кровавый миф, наново обработанный царскими чиновниками и правительственными публицистами в целях обоснования погромной политики царизма. Таковы были общие тенденции романа [ГРОССМАН-ЛП (IV). С. 48–51].

Не трудно заметить, что и Леонид Гроссман, и Аарон Штейнберг оба проявили максимальную деликатность в своих характеристиках и окончательных выводах. Каждый из них, оперируя одним и тем же набором фактов, интерпретировал их таким образом, чтобы как можно дальше отвести тень неприглядных обвинений от русского гения. Им это явно удалось и тема «Достоевский и еврейство» в научном сообществе стала считаться в целом раскрытой. Об этом в частности свидетельствует то, что ни в одном из трех сборников статей «О Достоевском», изданных пражским Международным обществом Ф. Достоевского под редакцией А. Бема (1929, 1933, 1936), еврейская тема, столь остро дискутировавшаяся в русском Зарубежье, ни в каком виде не затрагивается, см. — [ПЛЕТНЕВ Р. (I). С. 25]. Нами найдены всего две довоенные зарубежные работы, в которых обращается внимание на отношение Достоевского к евреям: обзорная статья Джошуа Кунитца «Русская литература и евреи» (1929) [KUNITZ] и большая, но не привлекшая к себе внимания научного сообщества статья М. Шварца «Достоевский и иудаизм» (1933) [SCHWARZ]. В 1966 г. в «Новом журнале, была опубликована работа покойного уже к тому времени публициста-эмигранта П. А. Берлина «Достоевский и евреи» [БЕРЛИН], также не заинтересовавшая достоевсковедов. Т. о., в течение нескольких десятилетий к этой теме по существу никто из ученых-достоевскове-дов ни на Западе, ни в СССР не возвращался.

Но вот в 1971 г. издательство Мельбурнского университета (Австралия) выпустило в свет монографию русского историка литературы-эмигранта Дмитрия Гришина «Достоевский — человек писатель и мифы», полностью посвященную теме «Достоевский и его “Дневник писателя”». В главе «Проблемы “Дневника писателя”» этой книги, состоящей из одиннадцати тематических подразделов, один из них называется «Еврейский вопрос». Оставляя безо всякого внимания обсуждаемые выше работы Леонида Гроссмана[531] и Аарона Штейнберга, Гришин, отметив как литературно-биографический факт, что:

О евреях Достоевский писал часто и не только в «Дневнике». Он упоминал о них в романах и письмах. Большею частью упоминания были нелестные. В «Дневнике» он подводит итоги и делает определенные выводы. На эти выводы обычно не обращалось внимания многочисленными исследователями творчества Достоевского. Всеми как бы молчаливо признавалось, что Достоевский заблуждался и что нет смысла говорить об ошибках и заблуждениях гения. Мы думаем, что для понимания Достоевского необходимо выяснить и его отношение к евреям, так как, избегая этого выяснения, мы молчаливо признаем, что Достоевский был антисемитом. Такое признание хуже обвинения.

— взял на себя труд самостоятельно исследовать этот вопрос. Отметив по разряду беллетристики роман «Бесы» и выведенного в нем в качестве однозначно отрицательного персонажа еврея Лямшина, Гришин пишет, что хотя

Образ Лямшина нарисован черными красками, но тут дело совсем не в еврейском происхождении. Лямшин принадлежал к кружку ненавистных Достоевскому нигилистов, и Достоевский относится к нему как к врагу.

Далее, отмечая,

В «Письмах» Достоевского содержится немало резких отзывов о евреях,

— он подробно рассматривает переписку писателя с А. Ковнером, который — это особо акцентирует Гришин:

как видно, и не думал считать Достоевского врагом еврейского парода. <…> Достоевский далее упрекает Ковнера за то, что тот ненавидит русских, именно потому только, что сам еврей. Не русские плохо относятся к евреям, а евреи к русским. Евреи презирают русских «даже и за стол не захотят сесть с русским, а русский не побрезгует сесть с ними». Кто же кого ненавидит? По мнению Достоевского, не евреи унижены перед русскими, а русские перед евреями «и даже во всем, ибо Евреи пользуются почти полною равноправностью (выходят даже в офицеры, а в России это все), — кроме того имеют и свое право, свой закон и свое status quo, которое русские же законы и охраняют. <Писатель также утверждает:> «Врагом же евреев я не был. У меня есть знакомые евреи». Получается интересная ситуация. Достоевский критикует и оскорбляет евреев в «Дневнике», а евреи <…> не считали Достоевского своим врагом.

Затем Гришин, рассмотрев ряд конкретных высказываний Достоевского о евреях в различных статьях «Дневника», делает следующий вывод:

Если в первой цитате из «Дневника» за 1873 год мы видим только оскорбительное замечание по адресу евреев, то во второй цитате проявляется враждебное отношение Достоевского не к евреям, а скорее к еврейским капиталистам, которых Достоевский так же искренне ненавидел, как и русских.

Это утверждение звучит как ни на чем не основанное: никаких обличительно-гневливых высказываний Достоевского о русских банкирах и капиталистах в его статьях не имеется. По-видимому, «ненависть» писателя к русским «эксплуататорам трудового народа» Гришин, если не выдумал, то позаимствовал из каких-то тенденциозных статей советских достоевсковедов[532]. В то же время неприятие консерватором-охранителем Достоевским нарождавшегося в России капиталистического строя — это общеизвестный факт, который сам Гришин и отмечает несколькими абзацами ниже, игнорируя, однако, что если Достоевский

говорит, что он употребляет слова «жид», «жидовщина», «жидовское царство» для «обозначения известной идеи», — т. е. капитализма, то олицетворял он ее/его лишь, — с еврейскими предпринимателями и банкирами.

При этом, по мнению Гришина:

Взгляды Достоевского не отличались последовательностью, а скорей противоречивостью. Он критиковал и ненавидел еврейских капиталистов, что было понятно, но критика распространялась и на еврейскую интеллигенцию и на еврейскую бедноту. Нерасположение Достоевского к еврейской интеллигенции можно объяснить тем, что среди нее было немало нигилистов и революционеров, которых Достоевский не любил и боялся. Но причем тут еврейская беднота? Сам же Достоевский заявлял, что слепой ненависти к евреям у него не было.

То, что Гришину — человеку, бежавшего из социалистического отечества и вполне процветавшего в системе развитого капитализма, «было понятно», т. е. представлялось вполне нормальным, проявление Достоевским ненависти к еврейским капиталистам, звучит достаточно парадоксально. «Нормальным» его можно назвать только будучи сторонником русских консерваторов-реакционеров XIX в., представлявших интересы отжившей свой век помещечье-дворянской России, которые не меньше социалистов ненавидели преуспевающую буржуазию. Например, один из выразителей такого рода мировоззрения философ Пётр Евгеньевич Астафьев (1846–1893) декларировал:

Борьба против еврейства, таким образом, есть, прежде всего, борьба против буржуазии и её современного господства[533].

Достоевский вполне разделял эту точку зрения, к тому же он:

был одним из сторонников реакционной легенды, что все социально-революционное зло исходит от еврейства. Несмотря на его осведомленность в социалистической литературе 40-х годов в лице французских по национальности авторов — Фурье, Консидерана, Прудона, Луи Блана, несмотря на его личное участие в кружке Петрашевского, где не было ни одного еврея, вопреки, наконец, его пристальному вниманию к таким фигурам русской революции, как Герцен, Бакунин, Огарев, Нечаев, Каракозов, Чернышевский, — автор «Бесов» поддерживал утверждения Мещерских и Сувориных о юдаистической природе социализма в теории и действии[534] [ГРОССМАН-ЛП (IV). С. 46].

Пожалуй, Дмитрий Гришин — единственный из достоевсковедов, занимавшихся исследованием вопроса об отношении Достоевского к еврейству, кто делает особый акцент на том, что

<…> Достоевский был суеверен. Думается, что его отношение к евреям предопределяла одна идея, идея о том, что евреи готовятся к захвату власти над всем миром. Подтверждение нашего соображения мы находим в «Дневнике». <…> Нужно сказать, что идея о том, что евреи готовятся к захвату мира, была широко распространена в консервативных кругах России. Даже могущественный прокурор святейшего синода К. Победоносцев был уверен, что евреи начали борьбу за захват страны <см. выше его письмо Достоевскому от 19 августа 1879 г. — М. У.>. <…> Евреи медленно завоевывают мир. Положение трудящихся масс ухудшается на западе, потому что «не даром же все таки царят там повсеместно евреи на биржах, не даром они движут капиталами, не даром же они властители кредита и не даром, повторяю это, они же властители и всей международной политики… близится их царство, полное их царство! <…> Обвинения Достоевского произвольны, но, как видно, он был всецело во власти определенной теории, которая существовала с незапамятных времен. Считалось, что еще в 929 году до рождества Христова при царе Соломоне был создан совет еврейских мудрецов, который составил план завоевания евреями мира. Этот план будто бы положен в основу борьбы еврейства за мировое господство и в наши дни. Мог Достоевский так же знать книгу Дизраэли, написанную в 1852 году «Жизнь лорда Бентинк». <…> Прирожденной чертой еврейской расы Дизраэли считает «гордость своим происхождением». Евреи не хотят ни с кем смешиваться, так как считают себя выше других. Евреи очень много сделали для человечества. Они обогатили науку, музыку и искусство. Они принимают активное участие в управлении государствами, во всех общественных учреждениях вы найдете еврейский элемент. Евреев обвиняют в том, что они «возглавляют тайные общества, которые ставят своей целью разрушение христианского строя и готовятся к захвату власти над всем миром», Дизраели пишет, что подобные обвинения ни на чем не основаны. В своей статье «'Еврейский вопрос» Достоевский как бы полемизирует с Дизраэли, используя его аргументы для доказательства обратного, т. е. того, что евреи дарят над миром и хотят захватить мир. Все это предопределило враждебное отношение Достоевского к евреям, но он, не был антисемитом. В заключении статьи он высказался за уравнение евреев в правах с русскими, призывая к полному братству. <…> Говоря об отношении Достоевского к евреям, нужно помнить то время, в которое он жил и рассматривать все с исторической точки зрения. В ту эпоху антисемитизм в России был не только сильно развит, но и поощрялся правительственными кругами. <…> Как видно, в то далекое время и в тех условиях, Достоевский находился во власти тех же предрассудков, (которые владели многими, но он не был ненавистником евреев, а заявил о необходимости уравнения их в правах с русскими. Как это было далеко и не похоже на то, что творилось в это время в России, когда издатель влиятельнейшей газеты: «Новое время» А. С. Суворин писал в своей газете фельетоны под заголовками: «Бить иль не бить»? [ГРИШИН (II). С. 138–140, 143, 148, 151, 153–156].

По сути своей из книги Гришина можно получить представление лишь об «оправдательной» позиции в вопросе «Был ли антисемитом Достоевский?» лично ее автора. К сожалению, она ничем серьезно не аргументирована, и по этой причине вызывает большие сомнения. Если, как справедливо предлагает Дмитрий Гришин, «говоря об отношении Достоевского к евреям, помнить то время, в которое он жил и рассматривать все с исторической точки зрения», то великий русский писатель, консерватор-реакционер, верный сын Отечества, слуга Престола и прочая, не мог быть ни кем иным, как убежденным антисемитом. Несколькими годами позже Гришин опубликовал в «Вестнике РХД» отдельную статью «Был ли Достоевский антисемитом?» [ГРИШИН (I)], которая является перепечаткой подраздела «Еврейский вопрос». В рецензии на нее профессора Ростислава Плетнева, напечатанной в том же журнале, отмечается, что хотя статья

очень обстоятельна, автор ее использовал и редкий газетный материал, а вместе с тем по ее прочтении нет ясного представления об антисемитизме Достоевского, но остается в силе знак вопроса. <…> мне кажется необходимым ясно суммировать впечатление от всех нам известных высказываний Достоевского. Да, он был антисемитом, но нередко искал выход из своих противоречивых утверждений [ПЛЕТНЕВ Р. (II)].

В заключении своей рецензии как иллюстрацию собственной позиции в обсуждаемом вопросе Ростислав Плетнев обращает внимание читателей на

вольные или невольные изменения Достоевским в тексте апокрифа о «Хождении Богородицы по мукам». В части второй «Братьев Карамазовых» Иван пересказывает, с цитатами, легенду «с картинами и со смелостью не ниже дантовских… И вот, пораженная (муками грешников в аду) и плачущая Богоматерь падает перед престолом Божиим и просит всем во аде помилования, всем, которых она видела там, без различия… Она велит всем святым, всем мученикам, всем ангелам и архангелам пасть вместе с Нею и молить о помиловании всех без разбора…» (курсив мой. — Р. П.). Тут много от фантазии писателя <…>… во всех известных мне древнерусских текстах апокрифа о «Хождении Богородицы по мукам» и в греческо-византийском оригинале в издании Г. Дестуниса, всё не по Достоевскому <…>. Первое научное издание текста апокрифа по-церковнославянски было в 1862 г. в памятниках изд. графа Кушелева-Безбородко, III, стр. 118. Там читаем: Богородица вопиет — «Не молюся за неверные жиды, но за крестьяны (христиане) молю Твое милосердие». Мало этого, Богородица, узнав от архистратига Максима об особом грехе и муках некоего грешника, замечает кратко и ясно: «Яко же сотворил (есть) тако приемлет» (мучения). Евреи исключены Богородицей в текстах изд. Срезневского, Бокадорова, и Дестуниса. Я бы очень хотел найти другой текст в духе Достоевского <…>, но не могу. <…> Как угодно, а по-моему, Достоевский «по христиански» изменил кое-что в апокрифе и убрал из него антисемитизм [ПЛЕТНЕВ Р. (II)].

Дмитрий Гришин был известной фигурой в западном научном мире, в частности являлся одним из основателей, а затем и вице-президентом Международного общества Достоевского[535]. Однако в кругу славистов его книга, судя по всему, осталась мало замеченной. Не привлекло к себе особого внимания и первое издание книги Дэвида Исраэля Гольдштейна «Достоевский и евреи», увидевшее свет в 1976 году на французском языке в знаменитом парижском издательстве «Галлимар»[536]. И лишь последующее ее издание на английском в 1981 году в США вызвало оживленную полемику в печати, — см. [ROSEN], [SINGER] и др.

Несмотря на множество критических возражений, книга Дэвида Гольдштейна до сих пор остается самым подробным научным исследованием на тему «Достоевский и евреи». Ее автор скрупулезно собрал и описал все примеры, относящиеся к теме евреев и иудаизма в беллетристике, журналистских статьях, дневниковых записях, черновиках и письмах Достоевского. Он также привлек исследовательскую литературу на различных языках, включая редкие источники и работы советских исследователей.

Книга Дэвида И. Гольдштейна <«Достоевский и еврейство»>, первоначально опубликованная на французском языке в 1976 году, а теперь переведенная на английский автором, американским ученым, подходит к этому сложному вопросу с поразительной трезвостью и строгостью. Ограничиваясь доскональным изложением идей Достоевского о евреях в том виде, в каком они проявляются в его романах, статьях и письмах, Гольдштейн избегает длительных философских блужданий, которые Достоевский (не по своей вине) часто внушал своим интерпретаторам. В целом «Достоевский и евреи» — образец разумной учености.

Как отмечается в одной из рецензий на эту книгу <имеется в виду [ROSEN] — М. У.>, основной концептуальный вопрос, поставленный Гольдштейном: Как мог такой тонкий и глубокий мыслитель, как Достоевский, столь страстно приверженный христианскому смирению и братству, стать самым антисемитски настроенным из великих русских писателей XIX века? Как повлияла эта навязчивая для него идея — «внутренний антисемитизм», как его называет Гольдштейн, — на его творчество? Ведь совершенно очевидно, что он не встречал евреев до своей ссылки в Сибирь — почти все еврейское население было изгнано из Санкт-Петербурга в 1826 году, и в абсолютном большинстве своем проживало на западных окраинах Империи, где он никогда не был. Формулируя свой вопрос Гольдштейн, однако, не приводит никаких доказательств антисемитизма в воспитании Достоевского и, к сожалению, не исследует антисемитские элементы в русской культуре того времени.

В историческом контексте Гольдштейн связывает хронологию развития еврейской темы у Достоевского с динамикой развития политических и экономических процессов в России, что, несомненно, расширяет и укрепляет доказательную базу его исследования. Однако не «панорамность» особо отличает книгу Д. Гольдштейна от всех других писаний на эту тему, а ее жестко осудительная тональность. Отметив, что Достоевский проявлял в значительно большей степени, чем другие ведущие русские писатели его современники, интерес к еврейскому вопросу, Гольдштейн — без каких-либо смягчающих поправок на «гениальность», антиномии русского coзнaния, ветхозаветный профетизм, уклончивость в выводах и т. п. — обвиняет русского мыслителя в антисемитизме, имевшим, по его утверждению, характер «слепой ненависти» («blind Hatred»). Видя в еврействе духовных носителей капиталистических общественных отношений, Достоевский выказывает все типические признаки экономического, религиозного и политического антисемитизма, свойственные представителям консервативно-охранительного мировоззрения.

Что касается христианского антисемитизма, то он был, как полагает Гольдштейн, также присущ Достоевскому, однако такие карикатурные образы его беллетристики, как Бумштейн и Лямшин, являются не более чем примерами принижения и «оклеветания» (С. 161) еврейского народа, но никак не исторического иудаизма. Унижение еврейства Достоевским, считает Гольдштейн, является своего рода стратегией, имеющей цель возвеличить историческую миссии русского народа, «эксклюзивных прав русских людей на Христианство» (С. 162.) Так называемый «банальный» антисемитизм был частью прошлого Достоевского, но концу 1870-х — началу 1880-х годов, на пике его ультраконсервативного провиденциализма, он в своих идейных конструктах пришел к выводу, что русскому народу-богоносцу «пришло время избавиться от евреев как соперников навсегда» (С. 162) [ZIPPERSTEIN].

Такой подход, а главное — резко осудительная оценка автором книги отношения Достоевского к евреям, естественно, вызвали возражения со стороны представителей научной славистики. Первым, кто высказал критические замечания в адрес позиции Девида Гольдштейна, был автор предисловия в его книге Джозеф Фрэнк — крупнейший в ХХ в. американский специалист по русской литературе и в частности творчеству Достоевского[537]. Касаясь самой постановки темы, он особо отметил, что:

Гольдштейн не преувеличивает важность еврейского вопроса для Достоевского, и, к счастью, не пытается придать ему большую значимость, чем та, которую он действительно имеет в художественных произведениях писателя[538]. <…> На мой взгляд, антисемитизм Достоевского, возможно, не следует рассматривать как единое целое, как это склонен делать Гольдштейн, который никогда не допускает возможности того, что Достоевский мог иметь противоречивые чувства по этому поводу или оказаться втянутым в отношении евреев в тот же внутренний конфликт, с которым, как мы знаем, он боролся по стольким другим важным вопросам <…> Антисемитизм Достоевского отличается от других его фобий: национальных, этнических и религиозных, тем, что в этом и только в этом случае он выказывает определенное чувство вины. Может быть, и здесь, как и в случае с его романами, необходимо изобрести новую характеристику для Достоевского — такую, например, как категория «антисемит с чувством вины» [ДОСиЕВР].

Фрэнк полагает, что чувство вины ощущалось писателем как понимание того факта, что всякая ненависть идет вразрез с проповедью Иисуса Христа. Примечательно, что Фрэнк не объясняет, почему Достоевский чувствовал себя виноватым из-за своей неприязни к евреям, но не стыдился выказывать ненависть к французам, немцам и полякам. Как «смягчающее обстоятельство» Фрэнк выделяет случаи, когда журнал Достоевского выступал в поддержку расширения законных прав евреев с университетским образованием, хотя Гольдштейн в своей книге оценивал их как чистой воды уловки для привлечения либеральных читателей к новому журналу. Фрэнк также высоко оценивает призыв писателя к братству в статье «Еврейский вопрос», где Гольдштейн с едкой иронией отмечает все наличествующие оговорки — в первую очередь замечания насчет того, что евреи должны отказаться от религиозного партикуляризма и «уважать» русских.

По прошествии почти двух десятков лет в пятом томе своего собственного труда о русском писателе — «Достоевский: мантия пророка» (Гл. 16 «Еврейский вопрос»), Фрэнк уже во многом солидаризуется с точкой зрения Гольдштейна. Он пишет о том, что в экономических изменениях в пореформенной Российской империи, обусловивших возникновение в стране социальной напряженности, капитал еврейских финансистов играл важнейшую роль. По этой-то, мол, причине Достоевский, главным образом, и поносил евреев в «Дневнике писателя», т. к. возлагал на них основную ответственность за растущую индустриализацию и коммерциализацию России и русской жизни — явления, которые он ненавидел всеми фибрами своей души. Более того, Д. Фрэнк прямо говорит, что введением темы «кровавого навета» в свое произведение Достоевский «наносит несмываемое пятно на свою репутацию» [FRANK (I). P. 670].

Соглашаясь, таким образом, признать социально-политическую мотивацию антисемитизма Достоевского, Фрэнк по существу обходит другую важную его составляющую, выделенную Дэвидом Гольдштейном — сугубо идейную. А она-то и является важнейшей частью мировоззренческого космоса Достоевского-мыслителя. Речь здесь в первую очередь идет об идейном концепте Достоевского, согласно которому на долю русского народа-богоносца выпала великая миссия привнести свое особое слово человечеству, способное объединить все «языцы» в братской любви, согласно ветхозаветному пророчеству Исайи:

и перекуют мечи свои на орала, и копья свои — на серпы: не поднимет народ на народ меча, и не будут более учиться воевать. Тогда волк будет жить вместе с ягненком, и барс будет лежать вместе с козленком; и телёнок, и молодой лев, и вол будут вместе, и малое дитя будет водить их (Ис. 2:4; 11:6).

Но для того чтобы «сказку сделать былью» Достоевскому, по мысли Гольдштейна, необходимо было дисквалифицировать тот народ, что первым привнес эту идею миру. Потому с момента формулирования им концепции русского мессианизма отношение Достоевского к евреям приобретет особое измерение: евреи больше не являются просто объектом насмешек и презрения за свое стойкое неприятие веры Христовой, теперь они объект его ненависти[539], ибо воплощают собой темную и зловещую силу, мешающую исполнению великой историческая миссия русского народа и России.

Отметим здесь же, что в современной русской православной апологетике подобная точка зрения опровергается следующим образом:

Достоевский вообще различал понятия еврейство и жидовство. То есть: еврей для него не обязательно жид, а жид не есть исключительно еврей. Еврейский (а лучше сказать: жидовский) вопрос для Достоевского есть вопрос не этнический, но идеологический <…>. «Жидовская» идея выражается, по Достоевскому, в стремлении к разобщению, разложению человеческого единства, во вражде против соборности <…>. Отсюда идея избранничества, заключённая в иудейском мессианизме, выражается не в сознании ответственности за Истину перед миром, но в превознесении одного народа над остальными и в желании особых по такой причине привилегий.

Достоевский не мог принять и совместить два мессианизма вовсе не оттого, что находился в плену ложных истолкований сути мессианизма, как то мнилось Штейнбергу, а из-за… несовместимости их. Еврейский мессианизм для Достоевского препятствует идее всечеловечества. Писатель признавал мессианизм русский, поскольку он был связан для него с Истиною Православия, как и с его личным идеалом, и отвергал еврейский, который противоречил этому идеалу и был направлен на разрушение его[540], — а вовсе не из слепой любви к одному народу и животной ненависти к другому. Он болеет за Истину, а не опускается до уровня, какой ему навязывают, — уровня этнической гордыни[541]. Поэтому если уж определять позицию Достоевского в еврейском вопросе, то следует сознать: это не антисемитизм, а антииудаизм[542][ДУНАЕВ. С. 404–744].

Если в исследовании характера антисемитизма Достоевского акцентировать все внимание в основном двух указанных выше составляющих, как это, по мнению ряда критиков, делает Гольдштейн, то это, несомненно, опрощает тему «Достоевский и евреи», в пределе сводя ее к тем или иным клише из широко набора метафор: «банальный антисемитизм», «бытовой антисемитизм» (А. Г. Горнфельд, Л. С. Выготский); «откровенный антисемитизм», «не философский, а чисто газетный антисемитизм», «совмещение философского семитофильства с практическим антисемитизм», «теоретический антисемитизм» (Л. П. Гроссман); «откровенный антисемитизм», «не философский, а чисто газетный антисемитизм», «совмещение философского семитофильства с практическим антисемитизм», «теоретический антисемитизм» (D. Goldstein); «мессианский антисемитизм» (G. S. Morson); «ставящий в тупик антисемитизм» («puzzling antisemitism») (С. МcReindols); «дискурсивный антисемитизм» (М. Шраер); «антисемит с чувством вины» (D. Frank) или «маниакальный антисемит» (F. Dreizin).

В этой связи наиболее убедительной звучит точка зрения другого американского рецензента книги Гольдштейна, который писал, что антисемитизм

Достоевского более сложен и двойственен, чем думает Гольдштейн (курсив мой — М. У.) Но собственное представление Франка о «виноватом антисемите» нуждается в другом развитии: Достоевский ненавидит евреев по той же причине, по которой он восхищается ими:

они верят в Бога. И, несмотря на антисемитскую одержимость, бушующую в его публицистических работах, художник Достоевский не вдохновлялся этим ни в одном из своих великих романов. Он дал нам Раскольникова, Мышкина, Ставрогина, Карамазовых, но не Шейлока; и даже его ростовщики и ростовщицы не евреи. Это светлая мысль и на ней я позвлю себе закончить свой обзор [ROSEN. С. 203].

Один из самых серьезных критиков книги Гольдштейна с «еврейской улицы», известный в будущем ученый Стивен Ципперштейн[543], в своей очень подробной рецензии пишет:

Пылкий двадцатитрехлетний Федор Достоевский в 1844 году в письме к брату рассказывал о литературных проектах, которые он планировал предпринять теперь, когда он получил степень в Санкт-Петербургском инженерном училище. Он писал, что подумывает о написании трех пьес: «Мария Стюарт», «Борис Годунов» и «Еврей Янкель». Ни одна из них так и не была завершена — молодой писатель вскоре превратился из драмы в художественную литературу, — но три названия предвещали интересы, которые, как оказалось, будут сопровождать писателя всю его жизнь: увлечение Шиллером, который затронул тему Марии Стюарт в своем незаконченном «Деметрии»; Александром Пушкиным, пьесой которого «Борис Годунов столь восторгался в письме молодой Достоевский; и Гоголем, который в романе «Тарас Бульба» создал образ еврея Янкеля. «Еврей Янкель» — единственная из трех задуманных пьес, к написанию которой, по всей видимости, приступил Достоевский, предопределяет его особо острую — по сравнению с кем-либо из других <знаменитых> русских романистов XIX века, озабоченность еврейской темой.

Однако тенденция, нашедшая свое отражение и в ярких статьях и беллетристике, привела к созданию им еврейских художественных образов, отличающихся столь грубой предвзятостью и нежизненностью, что большинство толкователей Достоевского смущенно обходят стороной эту особенность его писаний, стараясь, по возможности, не обращая обращать на нее внимание. Это невнимание, равносильное табу, связано также и с рядом других факторов. Например, советские исследователи Достоевского сочли необходимым исключить еврейскую тематику из достоевсковедения, как противоречащую официальной идеологии. Со своей стороны, многие западные ученые считали возможным рассматривать проблематику обширной журналистской деятельности Достоевского как второстепенную по отношению к основным темам его художественных произведений. Это привело к игнорированию факта жестоких нападок на евреев, столь часто встречающихся в его статьях. Кроме того, известная (но сейчас в значительной степени дискредитированная) «полифоническая» теория М. Бахтина, согласно которой романы Достоевского состоят из множества голосов, ни один из которых не выражает точку зрения автора, заставила большую часть достоевсковедов перейти к строго формальному литературоведческому подходу, который <исключал историзм, социологию и психологию — М. У.> и тем самым препятствовал попыткам исследовать его взгляды, касающиеся евреев <…>. Но, пожалуй, самая главная причина состоит в том, что когда Достоевский стал рассматриваться как квинтэссенция русского писателя XIX века, большое число русско-еврейских интеллектуалов начала ХХ в. и иже с ними, жаждущих русско-еврейского симбиоза, сочло неподобающим величию образа Достоевского признать значительность его антипатии к евреям.

Самые ранние образы евреев были заимствованы Достоевским из репертуара сильно стилизованных и недоброжелательных описаний «жидов», которыми пользовались почти все русские писатели XIX века: причем «либералы» — такие, как Салтыков-Щедрин и Чехов, ничуть не меньше, чем «реакционеры» — вроде Гоголя. Уже в первых фельетонах Достоевского определение «жиды», которой он предпочитал нейтральному слову евреи, напрямую связывается им с «ростовщиками», «кредиторами» и «клеветниками», хотя маловероятно, что Достоевский в эти годы хотя бы изредка видел евреев.

Первая зарубежная поездка Достоевского в 1862 году стала поворотным моментом в его интеллектуальном и художественном развитии, а также в его отношении к евреям. Он совершил поездку в течение года после освобождения русских крепостных — событие, которое Достоевский и почти вся российская интеллигенция приветствовали, хотя они чувствовали, что это может привести к сближению между Россией и остальной Европой, на что многие смотрели с неприязненным скептицизмом. Увидев Европу (о которой, как он пишет, «я мечтал <…> напрасно почти сорок лет»), Достоевский еще больше укрепился в своих консервативных воззрениях, предполагавших в частности, что Россия должна любой ценой сопротивляться тому, чтобы идти по пути Запада с его самодовольной буржуазией и равнодушию к страданиям мира. Он убеждал себя, что только Россия, опираясь на огромные духовные ресурсы, в основном незатронутые декадентским материализмом, который, по его мнению, поразил Европу, сможет избавить мир от диктата западного либерализма.

При этом, однако, Достоевский сознавал, что русскому мессианскому идеалу противостоит, как исторический вызов, дискредитированный, но по-прежнему загадочно упорный противник — историческое еврейство. Хотя евреи постоянно жаловались на преследования со стороны других народов, они на деле, считал Достоевский, представляют самую серьезную угрозу для торжества тех идей, которые казались ему столь ценными, ибо якобы все так же, как и во времена Моисея, стремятся навязать свою духовную волю всему человечеству. Таким образом, евреи в сознании Достоевского превратились из презренных изгоев в безжалостные враждебные и неодолимые фигуры. Он постулировал странную манихейскую оппозицию между русско-христианским и еврейским идеалом, оппозицию, которая предполагает, хотя сам Гольдштейн не поднимает этот вопрос, иконоборческую и даже еретическую интерпретацию традиционного христианского взгляда на отношения между Ветхим и Новым Заветами.

Озабоченность Достоевского вызовом, брошенным евреями, нашла яркое отражение в его романах. Гольдштейн показывает, как антипатия Достоевского к евреям и его желание приписать им самые низменные мотивы, вынуждали его принижать художественную правду. В известном отрывке из «Братьев Карамазовых», например, истеричная Лиза Хохлакова спрашивает Алешу — целомудренный и благородного душою юношу[544], который служит Достоевским символом духовного искупления России — правда ли, «что на Пасху жиды воруют и убивают детей?» Алеша отвечает: «Не знаю». «Какая демоническая сила, — спрашивает Гольдштейн, — побудила Достоевского предать Алешу, чистого, добродетельного, богоподобного, своего Алешу, который при других обстоятельствах ответил решительным “нет” на вопрос: хочешь ли ты построить будущее? счастье человечества на слезах одинокого ребенка?» Как пишет Гольдштейн:

«Уклончивый ответ Алеши не оправдан ни по человеческим, ни по художественным мотивам <…>. <Вместе с тем>, предав Алешу, Достоевский предал самого себя. Движимый слепой ненавистью к народу, подвергаемому остракизму и проклятию в стране их обитания — единственной реальной родины, которую они знали, — Достоевский, гуманист и христианин, на закате своей жизни не уклонялся от одобрения, как человек и писатель, от озвучивания со всей страстностью своего художественного гения позорного мифа и отвратительной лжи. Таким образом, он сознательно и умышленно натравливал свой народ… против “народа Книги” [ZIPPERSTEIN].

Со своей стороны, мы то же не можем считать тезис Гольдштейна релевантным, поскольку он основан на произвольной интерпретации его автором фрагмента художественного текста. Гольдштейн, например, не принимает во внимание исторические реалии того времени, в частности то обстоятельство, что:

Разразившаяся в 1870–1880 гг. дискуссия о кровавом навете <породила> волну исследований, <первое из которых> относится к 70-м гг. XIX в. Либерализация цензуры дала возможность свободно затрагивать темы, полтора десятилетия назад остававшиеся под покровом тайны. Без сомнения, причиной популяризации этой темы стала и эмансипация евреев, проникавших в различные области русской культуры и науки. С одной стороны, это дало возможность высказать им свою позицию по наболевшим вопросам, а с другой — вызвало отрицательную реакцию части русского общества. Одной из отличительных черт российской историографии ритуальных процессов является абсолютная непримиримость сторон. Нет практически не одной работы, занимающей нейтральную позицию. Конец семидесятых стал пиком литературно-научного творчества по интересующей нас теме. Это время выхода в свет работ Лютостанского, Хвольсона, Костомарова, Голицына и др.[545] Именно эти авторы стали центральными фигурами в развернувшейся дискуссии. Подогревал научные страсти и возникший кутаисский процесс. <Особо> следует отметить мнение известного историка <…> Н. И. Костомарова. В своей полемике с Д. А. Хвольсоном он попытался привнести возможность существования кровавых ритуалов в научный оборот именно в виде существования неких сект и суеверий <…>:

«Мы безусловно доверяем Хвольсону, что у евреев не существует кровавого обряда, но вполне вероятно можно предположить, что между евреями возникали такие суеверия. Нет и быть не может такого вероисповедания, что все наружно принадлежавшие к нему не способны были б к суеверию. И из Моисеева и из христианского вероучения этого не возникает. Однако мы признаем за нашими единоверцами такие суеверия, почему же мы не можем признать такую за евреями? В чем же исключительность чистоты евреев, что у них не может быть такого суеверия?»

<…> В XIX в. Православная церковь ни разу не поддержала кровавого навета против евреев на официальных процессах. Мотивировалось это недоказанностью существования кровавых обрядов в иудаизме в целом. Однако рядом иерархов была поддержана идея о возможности существования некой неизвестной секты, которая вполне могла бы проводить кровавые литургии. Несмотря на то, что официальная позиция церкви была нейтральной, в период следствия <по кровавым наветам> можно отметить активное участие рядовых священников, <которые> активно вмешивались в ход следствия, согласовывали показания свидетелей, занимались «священническим увещеванием».

<…> Таким образом, к концу XIX в. кровавый навет прочно занял фольклорную нишу в общественном сознании без какой-либо устойчивой ритуальной схемы, идеологической базы, мотивации и с одной лишь уверенностью большинства населения в его существовании. Именно полуофициальная фольклорная ниша давала возможность поливариантной трактовки ритуала. Как правило, теория шла постфактум судебных процессов, опровергая или поддерживая кровавый навет, в малой степени влияя на общественное сознание [ХАСИН. С. 103, 104, 107–110].

Выступая с жестких «обвинительных» позиций, в своем исследовании Голдштейн, в то же время:

не раскрывает нам источник этой «слепой ненависти» <к евреям Достоевского>. Гольдштейн ничего не говорит, например, о том, в какой степени убеждения Достоевского могут быть связаны с глубоким религиозным воспитанием, которое он получил в доме своих родителей, которое, как показал ранее Джозеф Фрэнк <…>, многое объясняет о стойкости религиозных привязанностей Достоевского. Гольдштейн также не исследует влияние на Достоевского западных и центрально европейских антисемитских идей (за исключением контекста его дружбы с отъявленным антисемитом Победоносцевым) <…> и не проливает свет на парадоксальное несоответствие между восторженным превознесением Достоевским Ветхого Завета и его осуждением как избранничества библейского Израиля, так и, возможно, даже библейского Бога Израиля. Он говорит нам только, что антисемитизм Достоевского в основе своей был продуктом «врожденной, почти органической антипатии к евреям», которая выражалась в «априорном чувстве отвращения». Даже с учетом того, что это утверждение верно, этой аргументации явно недостаточно.

Однако, если отмеченные упущения со стороны Гольдштейна достойны лишь сожаления, то предисловие Джозефа Фрэнка, одного из ведущих экспертов по Достоевскому в США, является одной из самых разочаровывающих разделов книги. Фрэнк пишет, что работа Гольдштейна, которая одновременно «ценна и незаменима», оставила у него «непоколебимое чувство тревоги», поскольку она составляет «неумолимый обвинительный акт» Достоевскому. Он утверждает, что Достоевский был куда менее последовательным в формировании своей позиции в еврейском вопросе и испытывал куда большие мучительные сомнения на счет своих выводов, чем это соглашается признать Гольдштейн. В частности Фрэнк указывает на последний раздел большой статьи Достоевского о евреях в «Дневнике писателя», где тот благосклонно и даже с некоторой долей симпатии цитирует письмо, написанное ему молодым еврейским корреспондентом, и рассуждает, хотя и с оговорками, о возможности примирение между христианами и евреями в будущем. Все это Фрэнк считает признаком разномыслия в подходе Достоевского к еврейскому вопросу. Хотя Фрэнк тоже признает, что Достоевский, бесспорно, был антисемитом, он противопоставляет готовность Достоевского сделать одно или два исключения из его, в общем и целом негативной оценки еврейства, с монолитным в своей безоговорочности презрением Рихарда Вагнера к еврейскому народу.

Однако хорошо известно, что Вагнер, например, в его печально известном эссе «Еврейство в музыке», решительно осуждая влияние евреев на современную культурную жизнь, сделал особое исключение для писателя еврейского происхождения Людвига Бёрне, что никак не меняет общей <жестко антисемитской — М. У.> направленность этого сочинения. Точно так же исследование Гольдштейна убедительно демонстрирует, что, несмотря на некоторые очевидные антиномии, отношение Достоевского к евреям, по крайней мере, с начала 1860-х годов и до его смерти в 1881 году, было наполнено непреодолимой неприязнью и страхом перед их влиянием <в общественно-политической сфере — М. У.>. В этой связи мало что можно сказать, чтобы как-то оправдать его, ну а то что делает Фрэнк, звучит явно неубедительно. Читатель действительно воспринимает исследование Гольдштейна с «непоколебимым чувством тревоги», умеряемым, возможно, лишь тем обстоятельством, что и сам Достоевский признавал: «великие художники могут быть и негодяями, гений и злодейство вполне совместимы» [ZIPPERSTEIN].

Как бы подводя итог полемике о книге Дэвида Гольдштейна, ученый-славист Гари Саул Морсон в большой обзорной статье «Антисемитизм Достоевского в критике» (1983) писал:

Нельзя делать выводы об авторском процессе творчества непосредственно из оценочного суждения или на основе реакции читателя, потому что обстоятельства, ограничения и проблемы, которые обусловили создание той или иной работы не обязательно должны совпадать с теми, которые влияют на ее восприятие <…>. <При этом он> особо выделял относящееся к творчеству Достоевского итоговое замечание Гольдштейна, что многие пассажи в художественных произведениях литературных гениев зачастую могут: выражать негуманные, фанатичные и морально неприемлемые взгляды [MORSON. Р. 312].

Кроме того, Морсон высказывает вполне очевидное, но в полемике на тему «Достоевский и евреи» обычно умалчиваемое соображение, что реакция на высказывания писателя о евреях в значительной степени зависит от личности читателя этих сентенций, его мировоззрения, политических и религиозноэтических предпочтений:

Одна из причин, по которой многих критиков болезненно задевает антисемитская направленность во многих фрагментах текстов Достоевского, состоит в том, что они сами, в отличие от Достоевского, враждебны антисемитизму [MORSON. Р. 312].

Наглядным подтверждением справедливости данного высказывания является то очевидное обстоятельство, что наиболее жесткая позиция осуждения Достоевского как антисемита с привлечением таких определений, как «слепая ненависть», «врожденный» или «маниакальный антисемит» и т. п., принадлежит критикам-евреям. Напротив, критики-христиане, будучи в вопросе эмоционально более отстраненными, склонны выказывать и значительно более мягкие, а то — как имеет место в среде современного российского достоевсковедения — по существу оправдательные суждения. В этом контексте весьма показательна книга швейцарского немецкоязычного слависта Феликса Филиппа Ингольда «Достоевский и еврейство», вышедшая в свет одновременно с американским изданием книги Д. Гольдштейна — в 1981 году. Она включает в себя три основных главы: I. Еврейские типы и мотивы в прозе Ф. М. Достоевского, II. Еврейский вопрос в публицистических работах Ф. М. Достоевского и III. Ф. М. Достоевский: «Еврейский вопрос» (из «Дневника писателя»). Изложение материала и обсуждение темы ведется в очень уравновешенной тональности, исключающей однозначные выводы, и не перегружено различного рода теориями. В отличие от Д. Гольдштейна, Ф. Ф. Ингольд всячески старается смягчить порочащие имя великого русского писателя обвинения в неприязни к еврейству. На этом пути он привлекает в качестве основного аргумента известные суждения Максима Бахтина о «полифоническом» характере прозы Достоевского, — см. об этом в [БАХТИН (I)].

Тот факт, что Достоевский, рассуждая о еврейском вопросе в «Дневнике писателя», дает слово своим еврейским оппонентам, как бы сомневаясь в своих полемически заостренных антиеврейских тезисах, Ингольд приводит как доказательство дифференцированного отношения Достоевского к евреям, сомнений, которые он якобы пытается разрешить в постоянном диалоге с контрагентами. Таким образом, с точки зрения Ингольда [INGOJLD. S. 157–161], тексты Достоевского о еврейском вопросе имеют тот же полифонический характер, что и гениальные романы писателя [ЛЮКС].

Итак, Ингольд, апеллируя к авторитету М. М. Бахтина, однозначно ставит в один ряд по уровню герменевтической потаенности («глубины») публицистические и художественные тексты Достоевского, что в корне неверно. Если обратиться к работам Бахтина, касающимся «Дневника писателя», то в них обнаруживается немало замечаний, трактующих этот вопрос совершенно по-иному. Он пишет, например:

Достоевский был не только художником, писавшим романы и повести, но и публицистом-мыслителем, публиковавшим соответствующие статьи во «Времени», в «Эпохе», в «Гражданине», в «Дневнике писателя». В этих статьях он высказывал определенные философские, религиозно-философские, социально-политические идеи; высказывал он их здесь как свои утвержденные идеи в системно-монологической или риторико-монологической <т. е. собственно публицистической> форме. Эти же идеи он высказывал иногда и в своих письмах к различным адресатам. Здесь — в статьях и письмах — это, конечно, не образы идей, а прямые монологически утвержденные идеи. <…> Идеи Достоевского вне романа <в публицистических журнальных статьях> звучат совершенно иначе, чем аналогичные идеи в самом романе. <…> Вступая в область журналистик<и> Достоевского, мы наблюдаем резкое сужение горизонта, исчезает всемирность его романов, хотя проблемы личной жизни героев сменяются проблемами общественными <…>, политическими <…>. См. «Дневник писателя» за 1876 г., июль — август, <глава> вторая «“Идеалисты-циники” (о Грановском)» [БАХТИН. С. 303; 436–437].

Таким образом, если действительно опираться на М. М. Бахтина, то в случае публицистики Достоевского мы сталкиваемся с определенного рода двойственностью: смысловая нагрузка его текстов не лежит «на поверхности», но в ней, однако, отсутствует та полифония и вместе с ней «глубина», что выявляются при герменевтическом прочтении его романов. Вместо этого наблюдается

Необычайное утончение всех «этических», личностных категорий. Они лежат в пограничной сфере между этическим и эстетическим. <…>. Жажда воплотиться. Большинство статей «Дневника писателя» лежат в этой средней сфере между риторикой и личностной сферой [БАХТИН. С. 455].

Во всех своих замечаниях касательно «Дневника писателя» Бахтину важно главное — утвердить мысль,

что он выступает как образец публичного, но не-романного текста Ф. М. Достоевского, <…> что полифонический диалог достигает своей высшей проявленности только в полифоническом романе, что такой тип диалога соотнесен с жанром (явлением эстетического порядка), а не с категориями лингвистического характера. «Дневник писателя» взят как удобный, как бы лежащий под рукой пример не-романа [ПРОХОРОВ].

Получается, что на самом деле:

Ингольд вступает в противоречие с «цитируемым им» [INGOJLD. S. 158] тезисом Бахтина о том, что Достоевский «писал свои публицистические статьи, в противоположность художественной прозе, полностью в “систематически-монологической" или риторически монологической… форме, чтобы “только выразить идеи, в которых он был убежден"».

В действительности Ингольд путает публицистические приемы, которые Достоевский использует в своих текстах по еврейскому вопросу, с подлинной полифонией. Мнимая готовность публициста к диалогу, изложение им аргументов его противников, служила ему лишь для того, чтобы еще более настойчиво дезавуировать своих оппонентов и придать дополнительную достоверность его юдофобской позиции.

<…>

Время от времени юдофобию Достоевского связывают с его ксенофобией вообще. Его литературные и публицистические произведения, как известно, наполнены характерами, которые писатель по национальным или религиозным причинам относит к категории врагов русскости; их образы он рисует карикатурно, с чрезвычайной злобой — это поляки, французы, иногда немцы, католики и так далее. Однако, когда речь идет о враждебном отношении к евреям <…> это чувство, как правило, больше, чем просто неприязнь к иностранцам.

<У христианских экзегетов-антииудаистов — М. У. евреи часто изображаются как воплощение Зла, <как люди,> которые ответственны за почти все напасти этого мира. В юдофобии находят воплощение те мистические черты, которые, как правило, отсутствуют в ксенофобии другого рода. Но особой интенсивности вражда к евреям достигает у сторонников разного рода мессианских идей — эти люди никак не могут примириться с мыслью о еврейской «избранности». Эта мысль, содержащаяся в Священном Писании, представляет собой источник их постоянного раздражения. Чтобы избавиться от «еврейской конкуренции», они пытаются многое «вытеснить» из своего сознания, например, тот факт, что цивилизованное человечество обязано евреям как Десятью Заповедями, так и Нагорной проповедью. Последствия этого процесса «вытеснения» в высшей степени странны, так как евреи считаются для их мессиански настроенных противников все еще «избранным народом» — но не в положительном, а в отрицательном смысле; евреи будто бы являются высшим проявлением разрушительного начала.

Юдофобия Достоевского была тесно связана с его непоколебимой верой в особую миссию русского народа. <…> Аарон Штейнберг считает, что для Достоевского «богоизбранный русский народ и есть, в сущности, ныне воскресший Израиль».

Вспомним в связи с этим потрясающий диалог между героями «Бесов» — Шатовым и Ставрогиным. Достоевский впутывает Шатова — протагониста идеи избранности русской нации — в спор с главным героем «Бесов»: «Низвожу Бога до атрибута народности? — вскричал Шатов, — напротив, народ возношу до Бога. Народ — это тело Божие. Всякий народ до тех пор только и народ, пока имеет своего бога особого, а всех остальных на свете богов исключает без всякого примирения; пока верует в то, что своим богом победит и изгонит из мира всех остальных богов» <…> Единый народ «богоносец» — это русский народ.

<…> Достоевский пытается преодолеть расколовшие Россию социальные, национальные и мировоззренческие противоречия с помощью проповеди идеи национальной избранности русского народа. В январе 1877 Достоевский выдвинул в своем «Дневнике писателя» следующий постулат: «Всякий великий народ верит и должен верить, если только хочет быть долго жив, что в нем-то, и только в нем одном, и заключается спасение мира, что живет он на то, чтоб стоять во главе народов, приобщить их всех к себе воедино и вести их, в согласном хоре, к окончательной цели, всем им предназначенной».

Эта вера, которая возвышала Древний Рим, Францию и Германию, продолжает свою мысль Достоевский, естественно, отличала также русский народ, прежде всего славянофилов, которые верили в то, что «Россия вкупе со славянством и во главе его, скажет величайшее слово всему миру, которое тот когда-либо слышал, и что это слово именно будет заветом общечеловеческого единения».

Аарон Штейнберг комментирует эти слова Достоевского следующим образом: «Истинный Израиль — ныне народ Русский: Стоит только русскому народу отказаться от веры, что лишь он один вправе притязать на еврейскую, в Священном Писании евреев увековеченную мессианскую идею… и он сразу распадется» [ЛЮКС].

За последние три десятилетия научный интерес к теме «Достоевский и евреи» резко возрос. Появилось большое число публикаций по этому вопросу[546], написанных по большей части в «оправдательном» ключе, иногда даже с прямыми антиеврейскими и антииудейскими, — см. [КАСАТКИНА] и [ДУНАЕВ] выпадами. Однако все они, независимо от своей тональности, базируются на предшествующих, ставших уже классическими, работах по этой теме и не содержат ни новых фактов, ни принципиально новых идей. Например, Гарри Розеншильд, развивая «мессианскую» гипотезу причины антисемитизма Достоевского, приходит к выводу, что тот не заимствовал свои идеи из иудаизма, а видел в нем и еврействе соперников всемирному торжеству русского православия и русского народа. Поскольку может быть только один «избранный народ», то в современном мире Промысел Божий сделал им русский народ, который, в представлении Достоевского, столкнулся на этом поприще с враждебностью со стороны евреев [ROSENSHIELD]. В свою очередь Сьюзен Макрейнольдс утверждает, что антисемитизм Достоевского проистекает из христианского богословия. Достоевский бросил вызов основам христианства, потому что он отверг «экономику спасения», на которой она зиждется. Спасение зависит от жертвы Иисуса, которую, согласно Макрейнольдсу, Достоевский рассматривал в еретических терминах как «детское жертвоприношение». Достоевский, как и Иван Карамазов, не верил, что многих можно искупить жертвой ребенка. Сьюзен Макрейнольдс в монографии «Искупление и торгашеский Бог: Система правил спасения и антисемитизм у Достоевского» обясняет, что автор связывает Бога-Отца, приносящего в жертву своего сына, с евреями, а Бога-им-отданного на заклание- Сына — с русским народом, который смиренно принял свою роль «агнца Божьего», — см. [MсREYNOLDS]. Американский славист Максим Шраер, в вводной части статьи «Достоевский, еврейский вопрос и “Братья Карамазовы”, которая представляет собой небольшой литературный обзор по теме «Достоевский и еврейство», указывая на непреходящую значимость вопроса о еврейской ноте в творчестве великого русского писателя, говорит, что:

не следует забывать, что во время дела Бейлиса (1913), главный обвинитель О. Ю. Виппер, взывая к моральному авторитету Достоевского, от лица народа говорил о евреях, которые «погубят Россию»[547].

Далее Шраер отмечает, что «§§ 1–3 главы второй «Дневника писателя» за март 1877 года» были напечатаны

русским ультранационалистическим издательством «Витязь» в той же серии, где были изданы «“Протоколы Сионских мудрецов" вместе с гнусным трактатом Генри Форда “международное еврейство"». В брошюру «Еврейский вопрос», на обложке которой стоит имя Достоевского и название которой взято из первой главки статьи Достоевского о евреях, включен также текст «Моего политического завещания Адольфа Гитлера» — здесь и выше [ШРАЕР. С. 151–154].

Утверждая тезис о том, что

игнорировать еврейскую проблематику в жизни и творчестве Достоевского (что приходилось делать большинству советских ученых) равносильно несправедливому отношению как к самому Достоевскому, так и истории евреев и иудаизма,

— Максим Шраер также отмечает, что «ученые и критики подходили к этой проблеме с разных сторон» — апологетической («оправдательной») и тенденциозной («обвинительной»). К первой группе достоевсковедов он причисляет

замечательного и вдумчивого Джозефа Фрэнка (Frank), которому принадлежит небезызвестная определении Достоевского: «испытывающий чувство вины антисемит (“a gulty anti-Semite")». Затем следует упомянуть приверженцев психоаналитических подходов по литературе среди которых фрейдист Феликс Дрейзин (Dreizin), назвавший Достоевского «маниакальным антисемитом». Психоаналитики пытались найти ключи к зловещим изречениям Достоевского евреев в детстве писателя и в его отношениях с родителями, а также в особенностях его собственной больной психики. Другие ученые — Ф. Ингольд (Ingold), М. Розеншильд (Rosenshild), М. Катц (^z) — сосредоточивались на различных аспектах поэтики еврейского вопроса у Достоевского, предлагая убедительное прочтения его художественных произведений. Еще одним подходом к феномену патологического влечения Достоевского к евреям и иудаизму стало проецирование идеи двойничества на высказывание писателя о евреях и еврейском вопросе. Новейшая формулировка этой идеи принадлежат Пеэтру Торопу (Peeter Torop), писавшему о еврее как двойнике Достоевского, в котором отражен сам Достоевский: «Он он не любит или не презирает этого другого, а любит или презирает себя в этом другом». <Т. о., как когда-то> Д. Мережковский, Ф. Дрейзин и другие критики и исследователи по разным причинам отстаивали идею «двух Достоевских». Оспаривая их выводы, М. Кац утверждает, что «Конечно же, существует лишь один — но очень сложный и многогранный — Достоевский».

Далее Шраер рассматривает основные тезисы «исследователей, перу которых принадлежат наиболее смелые», т. е. содержащие резкие «обвинительные» коннотации, работы таких ученых, как Л. Гроссман, Давид И. Гольдштейн (Goldstein) и Гарри Саул Морсон (Morson). По его мнению:

В современном достоев<сков>едении именно Л. Гроссман впервые акцентировал значимость религиозных, а точнее мессианских вопросов в размышлениях Достоевского о евреях. Он блестяще продемонстрировал, что именно еврей Иисус Христос и еврейский пророк Иов находились в эпицентре художественного сознания Достоевского.

Отмечая книгу Дэвида Гольдштейна «Достоевский и евреи» как «Несомненно, полезный и надежный источник», Шраер пишет, что она «до сих пор приводит в замешательство многих исследователей», поскольку, по его мнению, «её обличительная направленность не вполне оправдана». Приводя мнение русского публициста-эмигранта Петра Берлина, который резкий контраст между возглашением христианской любви ко всему человечеству и бытовой ксенофобией Достоевского назвал

качание маятника от провозглашения великих христианских идей к практическим рассуждениям, не имеющим ничего общего с этими идеями [БЕРЛИН. С. 266],

— Максим Шраейр затем констатирует как очевидный для него факт, что:

Разумеется, Достоевскому не чужды и грубые формы экономической юдофобии — достаточно вспомнить о его склонности к таким формулировкам, как «еврейское ростовщичество» и «золотой промысел», а также его, квази-марксистской (или квази-марксовой) аргументации и народнически-популистском истолковании роли евреев в сфере торговли и банковского дела. Заметно у Достоевского и антиеврейская риторика социального свойства в духе «жид идет», заявления о зловещей способности евреев жить лучше, чем раньше; таинственном кагале, statu in statu; об индивидуализме и исключительности евреев. Социально-экономические и политические высказывания Достоевского о евреях, вынесенные за соответствующие им рамки дискурсивных эпистолярных или художественных контекстов, утверждают существование пресловутого тайного международного еврейского заговора и, в сущности, принадлежат к текстам, которые готовили почву для появления печально известных «Протоколов сионских мудрецов» [ШРАЕР С. 151].

В своем подходе к оценке юдофобских пароксизмов мысли Достоевского Максим Шраер опирается на точку зрения Владимира Соловьёва, который в работе «Еврейство и христианский вопрос» (1884) ответил на антиеврейские выпады своего кумира и старшего друга Федора Достоевского:

Говорят о еврейском вопросе; но в сущности все дело сводится к одному факту, вызывающему вопрос не о еврействе, а о самом христианском мире. Этот факт может быть выражен и объяснен в немногих словах. Главный интерес в современной Европе — это деньги; евреи мастера денежного дела, естественно, что они господа в современной Европе. После многовекового антагонизма христианский мир и иудейство сошлись наконец в одном общем интересе, в одной общей страсти к деньгам. Но и тут между ними оказалось важное различие в пользу иудейства и, к стыду мнимо христианской Европы, различие, в силу которого деньги освобождают и возвеличивают иудеев, а нас связывают и унижают. Дело в том, что евреи привязаны к деньгам вовсе не ради одной их материальной пользы, а потому, что находят в них ныне главное орудие для торжества и славы Израиля, т. е, по их воззрению, для торжества дела Божия на земле. Ведь кроме страсти к деньгам у евреев есть и другая еще особенность: крепкое единство всех их во имя общей веры и общего закона. Только благодаря этому и деньги идут им впрок: когда богатеет и возвеличивается какой-нибудь иудей — богатеет и возвеличивается все иудейство, весь дом Израилев. Между тем, просвещенная Европа возлюбила деньги не как средство для какой-нибудь общей высокой цели, а единственно ради тех материальных благ, которые доставляются деньгами каждому их обладателю в отдельности. И вот мы видим, что просвещенная Европа служит деньгам, тогда как иудейство заставляет служить себе и деньги и преданную деньгам Европу. Современные отношения передовой Европы к иудейству представляют собою как бы пародию одного пророческого образа: десять иноверцев хватаются за полу одного еврея, чтобы он ввел их — но не в храм Иеговы, а в храм мамонны; а до Иеговы им так же мало дела, как и до Христа.

<…> Судьбы еврейского народа, на наш взгляд, связаны главным образом с тремя фактами его истории. Первый факт тот, что Христос по Матери своей был иудеем и христианство вышло из иудейства; второй факт тот, что большая часть иудейского народа отвергла Христа и заняла решительно враждебное положение относительно христианства; третий факт тот, что главная масса еврейского народа и религиозный центр новейшега иудейства находятся не в Западной Европе, а в двух славянских странах — России и Польше. Первым из этих фактов — воплощением Христа и Иудее определилось прошедшее Израиля — его первоначальное назначение как избранного народа Божия; второй факт — непризнание Христа иудеями и отчуждение их от христианства определяет настоящее положение иудейства в мире, его временное отвержение; наконец, третий факт — вселение Израиля в земле славянской среди народов, еще не сказавших миру своего слова, предсказывает будущие судьбы иудейства, окончательное восстановление его религиозного значения. Прежнее иудейство жило верою и надеждою на обетованное богочеловечество; настоящее иудейство живет протестом и враждою к непризнанному Мессии Богочеловеку, начатку бого-человечества на земле; грядущее иудейство будет жить полною жизнью, когда в обновленном христианстве найдет и узнает образ совершенного богочеловечества.

Эта надежда имеет самое твердое основание в слове Божием. Иегова предизбрал Израиля, заключил с ним завет, дал ему обетования. Иегова не человек, чтобы обманывать, и не сын человека, чтобы раскаиваться в Своих обещаниях. Часть народа израильского отвергла первое явление Мессии и за то терпит тяжелое возмездие, но только до времени, ибо слово Божие не может быть нарушено; и это слово Ветхого Завета, решительно подтвержденное в Новом Завете устами апостола языков, ясно и непреложно гласит: весь Израиль спасется.

Иудеи, требовавшие казни Христа, кричали: «кровь Его на нас и на детях наших». Но эта кровь есть кровь искупления. И наверно крик человеческой злобы не довольно силен, чтобы заглушить слово Божественного прощения:

Отче, отпусти им, не ведают ибо что творят. Кровожадная толпа, собравшаяся у Голгофы, состояла из иудеев; но иудеи же были и те три тысячи, а потом пять тысяч человек, которые по проповеди апостола Петра крестились и составили первоначальную христианскую церковь. Иудеи были Анна и Каиафа, иудеи же Иосиф и Никодим. К одному и тому же народу принадлежали и Иуда, предавший Христа на распятие, и Петр и Андрей, сами распятые за Христа. Иудей был Фома не верующий в воскресение, и не перестал быть иудеем Фома, уверовавший в Воскресшего и сказавший Ему: Господь мой и Бог мой! Иудей был Савл, жесточайший гонитель христиан, и иудеем из иудеев остался Павел, гонимый за христианство и «паче всех потрудившийся» для него. И что больше и важнее всего, Он Сам, преданный и убитый иудеями Богочеловек Христос, Он Сам, по плоти и душе человеческой, был чистейшим иудеем.

В виду этого разительного факта не странно ли нам во имя Христа осуждать все иудейство, к которому неотъемлемо принадлежит и сам Христос, не странно ли это особенно со стороны тех из нас, которые, если и не отреклись прямо от Христа, то во всяком случае ничем не обнаруживают своей связи с Ним?

Если Христос не Бог, то иудеи не более виновны, чем эллины, убившие Сократа. Если же мы признаем Христа Богом, то и в иудеях должно признать народ богорождающий. В смерти Иисуса вместе с иудеями повинны и римляне; но рождество Его принадлежит лишь Богу и Израилю.

<…> Пренебрегать иудейством — безумно; браниться с иудеями бесполезно; лучше понять иудейство, хотя это труднее. Трудно понять иудейство потому, что те три великие факта, с которыми связаны его судьбы, не представляются как что-нибудь простое, естественное, само по себе понятное. Они нуждаются в особом и сложном объяснении. Эти три факта суть вместе с тем три вопроса, три задачи для разрешения:

1) Почему Христос был иудеем, почему краеугольный камень вселенской церкви взят в доме израилевом?

2) Почему большая часть Израиля не признала своего Мессию, почему церковь ветхозаветная не растворилась в церкви новозаветной, почему большинство евреев предпочитает быть вовсе без храма, нежели войти в храм христианский?

3) Зачем, наконец, и ради чего наиболее крепкие (в религиозном отношении) части еврейства вдвинуты в Росиию и Польшу, поставлены на рубеже греко-славянского и латино-славянского мира?

Пусть отрицают или уменьшают значение этого последнего факта. Пусть также и относительно второго пункта ненавистники иудеев находят натуральным, что такой негодный и бессовестный народ отверг и убил Христа; но тогда пусть же они объяснят, почему Христос принадлежал именно к этому народу. С другой стороны, если находить, напротив, понятным первый факт — принадлежность Христа к народу израильскому, который изначала был избран и предназначен для этого, то в таком случае как же объяснить, что этот избранный народ оказался недостоин избрания именно в том, для чего он был избран? [СОЛОВЬЕВ Вл. С. (I)].

Принимая точку зрения Соловьева, Максим Шраер, однако же, полагает,

что Соловьёв несколько недооценивал параметры фобии Достоевского по отношению к евреям. Недооценено и болезненное отношение Достоевского к соперничеству между старым Израилем (евреями) и русскими (Новым Израилем в мышлении Достоевского). Следуя мысли Гроссмана и акцентируя тот факт, что еврейская Библия находилась в эпицентре художественного сознания Достоевского, Аарон Штейнберг точно подметил, что «для Шатова-Достоевского богоизбранный русский народ и есть, в, ныне воскресший Израиль». В «Бесах» Шатов объясняет Ставрогину свою идею национального религиозного сознания: «народ — это тело Божие. Всякий народ до тех пор и народ, пока имеет своего Бога особого, а всех остальных на свете богов исключает безо всякого примирения; пока верует в то, что своим Богом победит и изгонит из мира всех остальных богов. <…> Евреи жили лишь для того, чтобы дождаться Бога истинного, и оставили миру Бога истинного». В наиболее проблематичных утверждениях Достоевского о евреях кроется стремлении и одновременно неспособность писателя примирить универсалистское, всеобъемлющие видение вопроса с узко-приходскими и ксенофобскими импульсами. Похоже, что Дмитрию Мережковскому лучше всех удалось обозначить эти трения в работе «Пророк русской революции», написанной им по случаю двадцатипятилетия со дня смерти Достоевского: «когда христиане называют евреев "жидами”, они произносят хулу на Христа во чреве Матери его, в тайне Рождества Его, во святом Израиле. Истинные "жиды” — не евреи, а те христиане, которые возвращаются от Нового Завета к Ветхому, от Христа вселенского к Мессии народному». В этом же абзаце Мережковский пишет «о национально-исключительном, суженном "обрезанном”, жидовствующем <т. е. по сути своей не кафолическом[548], а узко-национальном — М. У.> православии самого Достоевского».

<…> В Пушкинской речи Достоевский декларирует: «ибо что такое сила духа русской народности как не стремление ее в конечных целях своих к всемирности и ко всей человечности?» [ДФМ-ПСС. Т. 26. С. 146–147].

Обладал ли сам Достоевский всемирным даром, который он воспел в своей Пушкинской речи? [ШРАЕР С. 159].

Максим Шраер явно затрудняется с однозначным ответом, да и не хочет рассматривать этот вопрос. Он ограничивается тем, что полностью солидаризируется с обобщающим утверждением Леонида Гроссмана о Достоевском:

Но в глубине и на вершинах своего творчества, там отпадало всё наносное и выступало абсолютное, он изменял своим журнальным программам и публицистическим тенденциям. Достоевский как художник и мыслитель в мелькающих обрывках своих страниц неожиданно обнаруживает глубокое влечении к сложным сущностям библейского духа [ГРОССМАН Л. П. (I). С. 167].

В заключение этой главы отметим еще несколько примечательных исторических фактов, касающихся отношения к личности Достоевского. Похороны Ф. М. Достоевского (31.01.1881 г.) вылились в событие огромного общественного значения. Однако никто из самых видных поэтов того времени, состоявших с ним в дружеских отношениях, — ни Яков Полонский, ни Аполлон Майков, ни Алексей Плещеев[549], не откликнулся на его кончину в стихотворной форме — см. [ДоВПК], [КАТКОВА], как — отметим, того требовала русская культурная традиция. Это выглядит, по меньшей мере, странно, поскольку сам покойный писатель всегда превозносил их лирику. В своих письмах, например, он называл Полонского «бесценным другом», а в романе «Униженные и оскорбленные» почти полностью процитировал полюбившееся ему стихотворение поэта «Колокольчик». И о петрашевце Плещееве[550], которому он посвятил свою повесть «Белые ночи» и который стал прототипом Мечтателя в этом произведении, он также отзывался с большой похвалой: «Плещеев — хороший поэт, и стихи его большею частью — прекрасные стихи»[551]. А вот, что он писал Аполлону Майкову по поводу одного из его стихов 11 (23) декабря 1868 г.:

Ваше: «У часовни» — бесподобно. И откуда Вы слов таких достали! Это одно из лучших стихотворений Ваших, — всё прелестно, [БИТЮГОВ].

Это — светлое мгновенье

В диком мраке и глуши,

Память слёз и умиленья

В вечность глянувшей души,[552]

Из числа знаменитых поэтов-современников Достоевского его кончину отметил только Семен Надсон, самый значительный после Некрасова представитель направления гражданской лирики ХХ — начала XIX в. Сразу же, как стало известно о смерти Достоевского, им было написано два памятных стихотворения, одно из которых приводится ниже.

Напомним, что Надсон, в советскую эпоху практически выпавший из истории отечественной литературы, пользовался исключительной популярностью в широких слоях тогдашней интеллигенции. Как «поэт скорби и печали» он, помятуя о своих еврейских корнях[553],[554], декларировал глубокое уважение к еврейству, — см. его знаменитое стихотворение «Я рос тебе чужим, отверженный народ.», цитируемое в Гл. III. Ниже приведены отрывки из стихотворения Семена Надсона

Памяти Ф М. Достоевского (Январь 1881)

Как он, измученный, влачился по дороге,

Бряцая звеньями страдальческих цепей,

И как томился он, похоронен в остроге,

Под стражею штыков и ужасом плетей, —

Об этом пели вы, но из его страданий

Вы взяли только то на песни и цветы,

Что и без пошлых фраз и лживых восклицаний

Сплело ему венок нетленной красоты.

………………..

Но между строк его болезненных творений

Прочли ли вы о том, что тягостней тюрьмы

И тягостней его позора и лишений

Был для него ваш мир торгашества и тьмы?

Прочли ли вы о том, как он страдал душою,

Когда, уча любви враждующих людей,

Он слышал, как кричал, ломаясь пред толпою,

С ним рядом о любви — корыстный фарисей?

Сочтите ж, сколько раз вы слово продавали,

И новый, может быть прекраснейший цветок,

И новый, может быть острейший терн печали

Вплетете вы в его страдальческий венок!..

Из всех поэтов «Серебряного века» единственные два лирических шедевра среди нескольких стихотворений, посвященных-Достоевскому[555], принадлежат Владимиру Сирину (Набокову):

ДостоевскийТоскуя в мире, как в аду,

уродлив, судорожно-светел,

в своем пророческом бреду

он век наш бедственный наметил.

Услыша вопль его ночной,

подумал Бог: ужель возможно,

что все дарованное Мной

так страшно было бы и сложно?

(1919)

На годовщину смерти ДостоевскогоСадом шёл Христос с учениками.

Меж кустов, на солнечном песке,

Вытканном павлиньими глазками,

Пёсий труп лежал невдалеке.

И резцы белели из-под чёрной

Складки, и зловонным торжеством

Смерти заглушён был ладан сладкий

Тёплых миртов, млеющих кругом.

Труп гниющий, трескаясь, раздулся,

Полный склизких, слипшихся червей.

Иоанн, как дева, отвернулся,

Сгорбленный поморщился Матфей,

Говорил апостолу апостол:

«Злой был пёс, и смерть его нага,

Мерзостна,» Христос же молвил просто:

«Зубы у него — как жемчуга,»

(1921)

Как очередной парадокс, связанный с именем Достоевского, отметим, что В. Набоков в своих высказываниях касательно истории русской литературы, всегда отзывался о писателе неприязненно, а то и уничижительно:

Мне совершенно не нравится Достоевский. По-моему, он просто журналист;…категорически неприемлю «Братьев Карамазовых» и отвратительное морализаторство «Преступления и наказания»; Его все-таки любят, почитают его как мистика, а не как художника. Он был пророком, журналистом, любящим дешевые эффекты, никудышным комедиантом [НоНиП. С. 92, 153].

Весьма примечательным представляется и тот исторический факт, что — по воспоминаниям Анны Григорьевны Достоевской — сразу же после кончины писателя:

Посетил нас знаменитый ныне скульптор Леопольд Бернштам, тогда еще никому не известный, и снял с лица моего мужа маску, благодаря которой имел потом возможность сделать поразительно похожий его бюст [ДОСТОЕВСКАЯ. С. 439].

Леопольд Бернштам — русско-французский скульптор еврейского происхождения, является одним из трех — вместе с Марком Антокольским и Паоло Трубецким, крупнейших представителей монументальной русской и европейской скульптуры конца ХIХ — начала ХХ вв. Ниже приводится статья о нем из Еврейской энциклопедии Брокгауза и Ефрона:

Бернштам, Леопольд (Бернар) Адольфович — скульптор; род. в Риге в 1859 г. Тринадцати лет поступил в мастерскую профессора скульптуры Д. И. Иенсена в Риге, а через год переехал в Петербург, где посещал рисовальную школу Общества поощрения художеств. С 1879 до 1881 гг. он был в Академии художеств. Уже в 1883 г. Б. приобрел известность, как скульптор-портретист, сделав целый ряд бюстов русских писателей, ученых, музыкантов и т. д. Лучшими из них считаются бюсты Фонвизина, Достоевского, Гончарова, Салтыкова, Каткова, А. Рубинштейна, Пушкина. В 1884 г. Б. уехал сначала в Рим, а затем во Флоренцию, где добывал средства к жизни, делая портреты с фотографий, и работал под руководством проф. Ривальти (Rivalti). За этот год им были выставлены в Риме скульптуры «Неаполитанский рыбак», «Давид» и «Голова монаха», вызвавшие лестные отзывы итальянской критики. — В 1885 г. он переехал в Париж и вскоре стал известен там благодаря бюстам многих выдающихся людей Франции — Ренана, Флобера, Сарду, Галеви, Коппе, Деруледа, Золя и мн. др. В 1890 году Б. выставил в галереях Жорж Пети (George Petit) целую коллекцию статуэток, представляющих в удивительном разнообразии поз и костюмов все типы иностранцев, посетивших всемирную парижскую выставку 1889 г. Толпы народа шли на эту выставку, которую посетил и президент республики Карно. — С 1887 г. Б. ежегодно выставляет свои работы в Салоне Елисейских полей. Талант его крепнет и темы становятся разнообразнее. Он — автор скульптур «У позорного столба», «Первая стрела» и «Палач Иоанна Крестителя». В 1889 г. жюри выставки присудило ему за разные группы и бюсты серебряную медаль. В то же время он сделал гипсовый слепок «Флокэ», мраморный бюст на тему «Скромность» (приобретенный итальянским графом Торелли). В 1891 г. французским правительством пожалован Б. орден Почетного легиона. В 1894 г. он вылепил группу «Христос и неверная жена», в 1895 г. сделал бронзовый бюст «Жюль Шере» (Chéret). В 1896 г. он был приглашен в Царское Село делать бюсты царствующих особ. Для парижской выставки 1900 г. Б. приготовил группу «Петр Великий целует Людовика XV». В 1901 г. ему была заказана СПб. консерваторией статуя Рубинштейна из мрамора, находящаяся при входе в большой зал. Работы Бернштама покупались, главным образом, императором Александром III и итальянским правительством. В Париже Б. заведует художественным отделом музее Гревен. — В Петербурге, кроме статуи А. Г. Рубинштейна, имеются работы: бюст Пушкина в фойе Александринского театра и бюст Флобера в музее Александра III. Сила Б., как скульптора, в его портретах-бюстах: он прекрасно улавливает сходство и выражение. — Ср.: Булгаков, «Наши художники», 1890, т. I [ЕЭБ-Э. Т. 4. Стлб. 309–310].

Глава IX. «Записки из Мертвого Дома»: Смешной еврей на каторге в Сибири

Ф. М. Достоевскому

Дай руку мне; в твой Мертвый дом,

С его страстьми, с его цепями,

Я погружаюся умом

И заливаюся слезами.

Я сердцем в глубь его проник;

И видя в нем твой добрый лик.

С твоей тоской, с твоим мученьем,

Я сам скорблю своей душой,

И в нем хочу я жить с тобой

С каким-то страшным упоеньем.

Платон Кусков (1861)

Обращаясь к теме изображения Достоевским литературных персонажей-евреев исследователь его творчества сталкивается с невольным парадоксом. Есть сведения о том, что Достоевский планировал начать литературную карьеру с написания пьесы «Жид Янкель» (1844). Этот поразительный факт остается загадкой, поскольку нет никаких черновиков и записей, которые могли бы пролить свет на фабулу драмы. Есть только свидетельство о том, что Достоевский возлагал огромные надежды на роль, которую эта пьеса должна была сыграть в его выходе на литературную сцену. В письме своему брату Михаилу, Достоевский писал, что он уже закончил драму «Жид Янкель» (середина января 1844 г.) и бравировал тем, что скоро сможет поделиться с братом доходами от литературных трудов[556]. По амбиционным восклицаниям молодого Достоевского можно судить, что тема «Жида Янкеля» по его представлениям сулила принести молодому автору мгновенное избавление от бедности и стесненных финансовых обстоятельств, о которых шла речь в письме. Отметим, что еврейская тема подается в этом письме в контексте просьб о финансовой поддержке и мгновенной денежной помощи. Меркантильный момент в обращении к теме еврея сочетается с мечтой о гарантированном мгновенном успехе пьесы среди театральных зрителей при постановке в столичных театрах. В контрасте со значимостью, придаваемою Достоевским изображению литературного героя-еврея, удивляет тот факт, что Достоевский не написал ни одного литературного произведения, целиком посвящённого образу еврея[557]. Это, однако, не значит, что в его беллетристике нет разработанных значительных персонажей евреев.

Факт намерения написать драму «Жид Янкель», тем не менее, значителен и значим, поскольку он свидетельствует о поисках темы, которая снискала бы мгновенный финансовый и литературный успех. Литературность факта «Жид Янкель» несомненна, и она состоит в литературном заимствовании и продолжении одноименного персонажа из повести Николая Гоголя «Тарас Бульба». У Гоголя Янкель выведен как персонаж одновременно карикатурный, но и заслуживающий симпатию. Можно предположить, как это делает британская исследовательница Елена Кац, что молодой Достоевский драмы о Янкеле вообще не написал[558]. По всей видимости, причиной этому является тот факт, что, в отличие от Гоголя, Достоевский настоящего «Янкеля» в своей жизни ещё не встретил к моменту намерения справиться с образом еврея в литературе. Как отмечали исследователи темы еврея в творчестве Гоголя, он был одним из первых писателей в России, который встречал евреев в бытовых ситуациях, таких, как ярмарки и базары, поскольку был родом с территории, где пролегала Черта оседлости евреев Российской империи (отсюда и его «Сорочинская ярмарка»)[559]. Совершенно очевидно, что молодой Достоевский надеялся повторить успех Гоголя как писателя и драматурга, снискавшего и славу, и деньги за счет постановки своих пьес. Именно этнографические знания Гоголя придавали уникальность его произведениям, и привлекали к ним российского читателя[560]. Именно таких этнографических знаний не хватало молодому Достоевскому в 1840-х годах для того, чтобы осуществить свой замысел в подражание Гоголя написать драму о «Жиде Янкеле». Однако жизнь и судьба приготовили Достоевскому возможность стать собирателем этнографического материала, когда он был сослан на каторгу и поселение в Сибирь в 1850-х годах. Именно на каторге и в остроге он оказался в ситуации квази-антрополога и этнографа, который попал в многонациональную и многоплеменную «семью» представителей народов Российской империи. Именно здесь Достоевский повстречал впервые своего «Янкеля», которого он и вывел в мемуарных «Записках из Мертвого Дома» как Исай Фомича Бумштейна (1861).

«Записки из Мертвого Дома» (1860–1862) явились произведением, которое снискало Достоевскому ту славу и популярность, к которой он так стремился в середине 1840-х годов, до заключения в тюрьму и последовавшей ссылки. Именно «Мертвый Дом» читала вся образованная Россия, и именно своей жестокой правдой «Записки из Мертвого Дома» обеспечили Достоевскому не только возврат в литературу, но и репутацию писателя, заслуживающего серьезное уважение. Примечательно, что сам Достоевский пытался обеспечить возврат в литературу после выхода с поселения в Сибири водевильным произведением «Дядюшкин Сон» (1859), которое по своей структуре похоже на драматическое произведение. В литературных исканиях после каторги и ссылки Достоевский не оставлял мысли о том, что скорой славы и денежного вознаграждения можно заслужить произведением драматургического комедийного характера. Здесь обозначается связь с идеями периода замыслов драмы «Жид Янкель» в плане жанровых поисков. Отметим, что даже в тюремных мемуарах «Записки из Мертвого Дома» Достоевский отвел комедийное место для еврея-каторжанина, что свидетельствует о гибридном генезисе этого нового персонажа, Исай Фомича Бумштейна, литературные истоки которого находятся в переработке Достоевским гоголевского Янкеля[561]. Однако Бумштейн интересен не только своим литературным генезисом, но, главное, тем, что он является самым разработанным еврейским персонажем в произведениях Достоевского. Более того, как литературный и одновременно реальный персонаж в мемуарах Бумштейн особенно отличается от других действующих лиц острога своей перформативностью. Актерство составляет одну из его главных характеристик, и в этом нам видится не только его характеристика как национального типа в среде многонационального острога, но и как признак его литературной генеалогии, связывающей его с типологией изображения евреев в европейской литературе и драматургии. Однако, Исай Фомич Бумштейн намного сложнее и многоплановее, чем его литературный прототип у Гоголя. Только в результате встреч Достоевского с выходцами из еврейской среды в Сибири Бумштейн перерос гоголевского Янкеля по своей значимости и многогранности.

Жанр дневников и мемуаров представляет собою пограничный жанр. Это сплав воспоминаний из действительности, часто искаженных памятью, или намеренно включающий в себя долю вымысла. Мемуары, написанные писателем, представляют собой гибридный жанр, и «Записки из Мертвого Дома» можно рассматривать как произведение литературное, положившее начало в России жанру тюремных записок и романов. В современном литературоведении и культурологии мемуары и записки рассматриваются именно как жанр синтетический, сидящий на стыке разнообразных нарративов и приемов повествования. «Записки из Мертвого Дома» также рассматриваются как форма Roman à clef, т. е. романа основанного на биографической действительности с изображением исторических лиц и реалий, — см. [KATZ E.], [ROSENSHIELD]. В дополнение, «Записки из Мертвого Дома» также являются текстом, инкорпорировавшим этнографические данные, которые основываются на опыте автора и записях, сделанных и собранных Достоевским в остроге и в поселении в Сибири [DWYER]. Достоевский вел записную книжку, так называемую Сибирскую тетрадь, из которой до нас дошли 252 записи, использованные, по утверждению специалистов, в «Записках из Мертвого Дома», — см. Примечания [ДФМ-ППС. Т. 4. С. 275]. Примечательно, что среди записей есть упоминание о появлении в остроге еврея, и на этом основании исследователи выявили исторические данные об историческом прототипе Исая Бумштейна. Так, российский исследователь Сергей Белов, дает следующую справку:

Исай Фомич Бумштель (1808, Смолен. губ. — ?), арестант Омского острога, как свидетельствует архивное дело, «из Смоленской губернии, из евреев, мещанин, в крепости с 24 августа 1850 года за смертоубийство, на 11 лет, наказан плетью 65 ударами с постановлением штемпелевских знаков, золотых дел мастер, грамоты не знает» [БЕЛОВ С. В. (III). С. 42].

Белов также приводит сведения о прототипе Бумштейна из воспоминаний Ш. Токаржевского [ТОКАРЖЕВСКИЙ], который отбывал каторгу одновременно с Достоевским. Его запись исключительно интересна, поскольку служит свидетельством не только исторической достоверности факта, но и примером исторического восприятия персонажа Бумштейна из «Записок из Мертвого Дома». В воспоминаниях Бумштель запомнился Токаржевскому как Бумштаб, что подтверждает, что ошибки памяти играют значительную роль в воспоминаниях и мемуаристке.

Сам факт, что Достоевский делал записи о еврее-каторжанине в своей записной тетради свидетельствует о том, что Бумштель для Достоевского был новой экзотической достопримечательностью, этнографическим материалом, который он ввел в свои записные тетрадки наравне с описанием поразивших его персоналий, выражений, слов, арго и др. «фольклором».

В «Записках из Мертвого Дома» кеази-автобиографический повествователь Александр Петрович Горянчиков уже в первой главе пишет о многонациональности острога:

И какого народу тут не было! Я думаю, каждая губерния, каждая полоса России имела тут своих представителей. Были и инородцы, было несколько ссыльных даже из кавказских горцев [ДФМ-ПСС. Т. 4. С. 10].

Во второй главе «Первые впечатления» описание об этническом составе острога дается другим голосом. Здесь мелкий дворянин Аким Акимович делится информацией с Горянчиковым. Учитель и разночинец, Горянчиков был выбран Достоевским как alter ego, хотя он попал в острог не как политический заключенный, а за убийство жены из ревности. Аким Акимович попал в Сибирь за самоличную расправу с провинившимся «мирным князьком» на Кавказе. Таким образов во мнении Акима Акимовича (как и у его литературного предшественника Максима Максимовича из «Героя нашего времени» М. Ю. Лермонтова) изображено представление о народах и народностях Российской империи с позиции сознания имперского превосходства. Тактика Достоевского в «Записках из Мертвого Дома» состоит в том, чтобы дать более субъективно окрашенную информацию не через повествователя Горянчикова, который воспринимается читателем как автобиографический Достоевский, а другого персонажа, в данном случае Акима Акимовича — арестанта из дворян, бывшего армейский прапорщика, отбывающего по решению военного суда 12 лет каторги:

Да и посмотрите, сброд какой-то! Иной из кантонистов, другой из черкесов, третий из раскольников, четвертый православный мужичек, семью, детей милых оставил на родине, пятый жид, шестой цыган, седьмой неизвестно кто, и все они должны ужиться вместе во что бы то ни стало, согласиться друг с другом, есть из одной чашки, спать на одних нарах [ДФМ-ПСС. Т. 4. С. 28].

Острог в контексте того, что его описывает бывший прапорщик, служивший на Кавказе во время колонизации этой территории, служит микрокосмосом Российской империи с ее многонациональным населением. В списке Акима Акимовича поражает тот факт, что он начинается с кантониста, и также включает в себя покоренные и непокорные народы, как чеченцы, и также, таких «других» инородцев, как еврей и цыган. Присутствие в списке одновременно кантониста, т. е. скорее всего еврея, который был взят на солдатскую службу, где был принудительно крещён в православие, и также некрещённого еврея, называемого «жидом», заставляет задуматься над историческими реалиями. Так называемый «жид» в «Записках из Мертвого Дома», несомненно, Исай Бумштейн, с которым автор-повествователь познакомит читателя в главе «Первые впечатления». Что касается кантониста, то он в «Мертвом Доме» не освещается Достоевским, хотя среди близких знакомых Достоевского во время его солдатской службы в Семипалатинске был молодой кантонист еврей Н. Кац. Примечательно, что именно с ним Достоевский делил самовар, пил чай и спал если не на одних нарах, то на соседних нарах. Кантонист Н. Кац оставил самые теплые воспоминания о Достоевском того периода, о чем пойдет речь ниже. Ясно одно, что описание кантониста как часть «сброда» не идентично мнению самого Достоевского. Этот момент стратегии нарратива «Записок» важно отметить для того, чтобы учесть разницу в смысловых нагрузках разных голосов: автора, повествователя и других персонажей.

В исследовательской литературе Бумштель фигурирует как исторический прототип Исайи Бумштейна [GOLDSTEIN], [INGOJLD], [КАТЕ Е.]. Примечательно, что по некоторым неправильным документальным данным Бумштель был представлен как крещенный еврей, и Феликс Ингольд предполагает, что после каторги он вернулся в лоно иудаизма[562]. Само это предположение может быть исторически обоснованно тем фактом, что иногда насильно крещённые евреи-кантонисты, отслужив в армии срок, возвращались в родные места и в еврейские общины. В «Записках из Мертвого Дома» Бумштейн изображен как еврей-иудей, и автор «Записок» уделяет значительное внимание религиозным обрядам, исполняемым Бумштейном. Но само предположение о том, что Исай мог менять веру в зависимости от обстоятельств, т. е. находясь под давлением властей, свидетельствует о том, что этот персонаж и его исторический прототип вобрал в себя ареал кантонистов в контексте 1850-х годов. Нам представляется интересным рассматривать Исайю Бумштейна из «Записок из Мертвого Дома» не только как литературный персонаж, но и как контаминацию двух исторических личностей: Бумштеля с острога и Н. Каца, кантониста из Семипалатинска, с которым Достоевский служил в солдатах в 7-ом Сибирском линейном батальоне. При этом заметим, что Достоевский мог почерпнуть до сих пор неизвестные ему данные и представления о еврейской бытовой и обрядово религиозной культуре как от Бумштеля в остроге, так и от Каца во время службы в Семипалатинске.

Выше, в Гл. VII приведены важные справки свидетелей времени относительно Н. Каца и Достоевского, почерпнутые из исследований российского достоевсковеда Сергея Белова [БЕЛОВ С. В. (III) и (IV).

Воспоминания современников, см. — Гл. VII, рисуют отзывчивую, сочувствующую фигуру Достоевского-солдата, который покровительствовал молодому сослуживцу, еврею-кантонисту, оберегал его «от оскорблений казармы». Последнее замечание свидетельствует о том, что Кац подвергался насмешкам со стороны других солдат, а также и то, что, возможно, солдата-еврея излишне нагружало начальство. Вспомним, как уничижительно о кантонистах, именуя их «сбродом», отзывается честный, придирчивый, взыскательный и вздорный Аким Акимович. Поскольку с Кацем Достоевский познакомился, будучи сам уже в солдатах, т. е. по выходе из острога, он не пишет о нем в «Записках из Мертвого дома», оставив, лишь упоминание о присутствии там бывшего кантониста.

Судя по текстам воспоминаний, Н. Кац, будучи умелым портным, видимо прирабатывал в свободное от строевой службы время, а потому сумел обзавестись самоваром. Кац, в ответ на симпатию к нему Достоевского, часто приглашал его вместе чаевничать. Зная по письмам и по литературным произведениям Достоевского, как он любил чаепитие за самоваром, являвшееся в 1840-е и 1850-е годы весьма дорогим удовольствием, — см. [MONDRY (II)], отметим щедрость, проявляемую со стороны Каца к своему старшему сослуживцу.

В «Записках из Мертвого Дома» у Исайи Бумштейна тоже имелся самовар, что по описанию повествователя было как знаком материального достатка, так и свидетельством наличия у него в заключении какого-то дохода.

Мы не располагаем сведениями о том, что в последующие годы Достоевский как-то вспоминал о молодом солдате-кантонисте Каце, былом товарище по несчастью. Но в «Записках из Мертвого Дома» есть замечательная фраза, свидетельствующая о том, что жалкий и комичный еврей Исай Фомич Бумштейн был все же явно симпатичен автору повествователю:

лицо блаженнейшего и незабвенного Исая Фомича, товарища моей каторги и сожителя по казарме»; мы с ним были большие друзья» [ДФМ-ПСС Т. 4. С. 94, 55].

Так трогательно ни о каком другом персонаже автор «Записок из Мертвого Дома» не отзывался. Мы полагаем, что в эту фразу Достоевский вложил свои теплые чувства не только к арестанту Бумштелю (Бумштейну), но, отчасти, и к кантонисту Н. Кацу.

Теперь мы подробно обратимся к разбору образа Бумштейна в «Мертвом Доме». Впервые автор повествователь сообщает о нем в главе «IV. Первые впечатления», описывая свои отношения с дагестанским татарином Алеем, которого, как помнит читатель, Горянчиков учил грамоте по Евангелию. Горянчиков подробно описал трех братьев дагестанцев, попавших в острог за убийство и грабеж купца армянина. Эти подробные детали носят этнографический оттенок, отсылая к экзотике Кавказа, как места опасного и манящего, согласно литературной традиции романтического ориентализма. Описание это вписывается в общий колорит Мертвого Дома как микрокосмоса Российской империи в период ее колониальной экспансии на Кавказе. Сам Горянчиков при этом ведет просветительскую работу, одновременно приобщая дагестанца-мусульманина к Евангелию. Горянчиков отмечает, что особенно понравилась Алею Нагорная проповедь, с ее христианскими ценностями. При этом он делает такое доброжелательное — что несвойственно позднему Достоевскому в отношении мусульман (sic!) — замечание, как «чисто мусульманская улыбка (которую я так люблю и именно люблю важность этой улыбки)» [ДФМ-ПСС. Т. 4. С. 54].

Первое знакомство читателя с Бумштейном следует за этим нарративом покровительственного отношения к горцам как инородцам, которые поддаются влиянию русского просвещения и, что более важно, даже влиянию христианского Евангелия[563].

Контраст в манере и тоне представления еврея Бумштейна в сравнении с описанием кавказца очень значителен и, как нам представляется, тщательно продуман автором «Мертвого Дома». Прежде всего, Достоевский группирует еврея вместе с поляками, таким образом представляя их как элемент исторически чуждый всему русскому. Как известно, Российская империя унаследовала огромное еврейское население, проживавшее на территории Польши только в ХУШ веке, и Достоевский явно учитывает этот факт, ассоциируя еврея с группой поляков. Как известно, повествователь сторонился поляков-каторжан и осуждал их высокомерное пренебрежение по отношению к русским:

Но поляки составляли особую цельную кучку. Их было шестеро, и они были вместе. Из всех каторжных нашей казармы они любили только одного жида, и может быть единственно потому, что он их забавлял [ДФМ-ПСС. Т. 4. С. 55].

Отметим, что «поляк» Симон Токаржевский, польский революционер, отбывающий каторгу одновременно с Достоевским, в своих воспоминаниях упоминает Исаака Бумштейна как представителя Омского еврейства. Примечателен тот факт, отмеченный исследователем Дэвидом Гольдштейном, что, согласно воспоминаниям Токаржевского, польские заключенные часто заступались за еврея от придирок и оскорблений других каторжан в остроге[564]. Достоевский рисует более добродушную картину отношения арестантов к Бумштейну в своем первом его описании, которое дается в комических тонах:

Нашего жидка, впрочем, любили даже и другие арестанты, хотя решительно все без исключения смеялись над ним. Он был у нас один, и я даже теперь не могу вспоминать о нем без смеху. Каждый раз, когда я глядел на него, мне всегда приходил на память Гоголев жидок Янкель, из «Тараса Бульбы», который, раздевшись, чтоб отправиться на ночь с своей жидовкой в какой-то шкаф, тотчас же стал ужасно похож на цыпленка. Исай Фомич, наш жидок, был как две капли воды похож на общипанного цыпленка. Это был человек уже немолодой, лет около пятидесяти, маленький ростом и слабосильный, хитренький и в то же время решительно глупый. Он был дерзок и заносчив и в то же время ужасно труслив. Весь он был в каких-то морщинках, и на лбу и на щеках его были клейма, положенные ему на эшафоте. Я никак не мог понять, как мог он выдержать шестьдесят плетей. Пришел он по обвинению в убийстве. У него был припрятан рецепт, доставленный ему от доктора его жидками тотчас же после эшафота. По этому рецепту можно было получить такую мазь, от которой недели в две могли сойти все клейма. Употребить эту мазь в остроге он не смел и выжидал своего двенадцатилетнего срока каторги, после которой, выйдя на поселение, непременно намеревался воспользоваться рецептом. «Не то нельзя будет зениться, — сказал он мне однажды, — а я непременно хоцу зениться». Мы с ним были большие друзья. Он всегда был в превосходнейшем расположении духа. В каторге жить ему было легко; он был по ремеслу ювелир, был завален работой из города, в котором не было ювелира, и таким образом избавился от тяжелых работ. Разумеется, он в то же время был ростовщик и снабжал под проценты и залоги всю каторгу деньгами. Он пришел прежде меня, и один из поляков описывал мне подробно его прибытие. Это пресмешная история, которую я расскажу впоследствии; об Исае Фомиче я буду говорить еще не раз [ДФМ-ПСС. Т. 4. С. 55].

В этом описании прослеживается многоголосие и намечается много различных мотивов. Все оно дается в одном длинном абзаце, где Достоевский намечает мотивы, которые он обещает развить дальше в своем повествовании. Достоевский намеренно, как прием, показывает, что автор повествователь ассоциирует еврея с гоголевским персонажем, который известен ему как всякому образованному человеку, читавшему гоголевского «Тараса Бульбу». По нашему мнению, в этой ссылке на гоголевский источник содержится для Достоевского авторская рефлексия, воспоминание о тех днях, когда он сам планировал написать драму о «жиде» Янкеле». Возможно, таким, «похожим на цыпленка», Достоевский намеревался показать Янкеля на потеху зрителя в середине 1840-х годов. Настоящий же «жидок», повстречавшийся в остроге, оказался одновременно смешным и далеко не смешным, поскольку он обвинялся в убийстве.

Исторический прототип Бумштейна, Бумштель, попал на каторгу за убийство жены. В «Мертвом Доме» Достоевский не развивает этой темы, хотя тот факт, что Бумштейн и Горянчиков сидели в остроге за однородное преступление, мог бы быть причиной сближения Горянчикова с этим арестантом. Отметим также, что Достоевский не настаивает на том, что Бумштейн был убийцей, осторожно оговаривая, что он «обвинялся в убийстве». Этот момент неопределённости значителен, так как он не выставляет еврея как злодея, и тем самым не вписывает его в литературный стереотип «кровожадного еврея», который был стабильным архетипом европейского воображения [LIVAK]. Литературность «жида» здесь сближена с гоголевским Янкелем, который в повести «Тарас Бульба» оказывается объектом насмешек и обид, но никак не связан со стереотипом злодея. Представляется, что в литературности Бумштейна Достоевский диалогичен по отношению к Гоголю. В этом смысле Бумштейн есть пример одновременного подражания и преодоления влияния Гоголя, поскольку трагическая реальность каторги (и известной Достоевскому на этапе написания «Мертвого Дома» реалии жизни евреев кантонистов) придает Бумштейну как персонажу большую глубину по сравнению с гоголевским Янкелем. Этот факт был замечен американским исследователем Гари Розеншильдом, который отметил в книге «Смешной еврей: эксплуатация и трансформация стереотипа у Гоголя, Тургенева и Достоевского» [ROSENSHIELD (III)], что изображение Достоевским Бумштейна несет больше глубины и знания реалий, чем изображение Янкеля Гоголем в «Тарасе Бульбе». Таким образом, по мнению Розеншильда, тип «смешного еврея» в образе Бумштейна развивается в значительно более «серьёзный» вариант.

Возвращаясь к теме значения полифонии голосов в первом описании Бумштейна, следует отметить присутствие особого коллективного восприятия еврея, каторжниками: отсюда и выражение «наш жидок». Третий голос принадлежит «полякам», из описания которых автор обещает рассказать смешную историю. Сам факт, что автор обещает говорить «ещё не раз» о Бумштейне маркирует его как персонаж особенно важный в повествовании.

Какие же темы намечены в первом описании Бумштейна? Здесь еврей подается как парадокс, в котором совмещаются разнородные черты и характеристики. Описание изобилует самыми ходульными стереотипами еврея, многие из которых были изобретением литературных произведений. Он и труслив и хитер; он одновременно физически слаб и жизнестоек; он шут и одновременно преступник; он связан с золотом так как по профессии ювелир; и все эти стереотипы увенчиваются его ростовщичеством. Этот полный набор стереотипов сгруппирован в одном абзаце, и сама насыщенность стереотипами вызывает у читателя сомнение о том, что речь идет об одном, конкретном персонаже, а не о собирательном литературном типаже. Текст читается как карикатура не только на еврея, но как карикатура на карикатурное описание еврея. Зная, что Достоевский придавал большое значение художественной стороне своих произведений, следует более подробно прокомментировать описание Бумштейна.

Очевидно, что Достоевский прибегает к использованию стереотипов еврея в литературе и культурном сознании, однако следует понять его намерение и цель в использовании такого приема. Отметим, что стереотип трусости в контексте отрывка подается Достоевским как гендерная категория, целью которой является показать еврея как недостаточно маскулинного по сравнению с окружающими мужчинами. В немаскулинности Бумштейна есть перекличка с гоголевским Янкелем, который был подан в контрасте с Запорожскими казаками. Однако, сам Гоголь иронически относился к воинственной маскулинности казаков: его личные вкусы в одежде, отличавшиеся выбором ярких красок и экстравагантных фасонов; его окружение тонкими и томными юношами в молодые годы; его интеллектуальные интересы далеко отличались от мира казаков воинов. Более того, его сексуальная ориентация, как показали многие исследователи, делала его особенно чувствительным в вопросах гендерных различий[565]. Все эти детали придавали иронию его гендерному дискурсу в «Тарасе Бульбе», и феминизированный еврей Янкель парадоксально имел больше общего с самим Гоголем, чем Гоголь имел с воинственными «головорезами», как Запорожские казаки. Более того, в среде острога, в бараке сам Достоевский в реальной ситуации и персонаж Бумштейн в «Записках из Мертвого Дома» были окружены многими головорезами и хладнокровными убийцами, которые манифестировали свой гендер и маскулинность физической силой и насилием. В контексте такой агрессивной маскулинности автор, повествователь и Бумштейн попадают в один гендерный ареал.

Тема гендера еврея Бумштейна ставится Достоевским в тандеме с темой сексуальности. Сразу распространяясь об интимном желании Бумштейна жениться, Достоевский вновь использует парадокс: «маленький ростом и слабосильный», Бумштейн, однако, наделен либидной энергией, которая мотивирует его надежду на женитьбу. Достоевский отмечал в своих письмах брату Михаилу и Врангелю о необходимости мотивации для выживания в условиях каторги и заточения. Жизненная и либидная энергия, которую Достоевский приписывал Бумштейну, является признаком психологического и эмоционального здоровья, которого желал сам Достоевский. В целом, тело, кожа и энергия становятся главными материальными и семиотическими знаками Бумштейна как еврея. Тело Бумштейна и его физическая выносливость будет в центре внимания Достоевского в следующем описании этого персонажа. Многие стереотипы, отмеченные в первом описании Бумштейна, будут развернуты вторично в особой главе в «Записках из Мертвого Дома».

Замечательно, что имя Бумштейна будет введено в название главы, посвящённой описанию похода заключенных в баню: «IX. Исай Фомич. Баня. Рассказ Баклушина». Сам факт того, что главное описание Бумштейна дается в контексте мытья в бане свидетельствует о роли, которую дискурс телесности играет в восприятии еврея в западной и русской культуре. Представление о еврее как Другом основывается на мифологеме «другой» телесности. Телесность евреев как Других подпитана в истории христианства фантазийными представлениями о форме и физиологии евреев.[566]В этом контексте интеллектуальной истории еврейской телесности выбор Достоевского описывать Бумштейна в главе о бане одновременно поразителен и симптоматичен. Приведем текст:

Дня за четыре до праздника повели нас в баню. В мое время, особенно в первые мои годы, арестантов редко водили в баню. Все обрадовались и начали собираться. Назначено было идти после обеда, и в эти после обеда уже не было работ. Всех больше радовался и суетился из нашей казармы Исай Фомич Бумштейн, каторжный из евреев, о котором уже я упоминал в четвертой главе моего рассказа. Он любил париться до отупения, до бесчувственности, и каждый раз, когда случается мне теперь, перебирая старые воспоминания, вспоминать и о нашей каторжной бане (которая стоит того, чтоб об ней не забыть), то на первый план картины тотчас же выступает передо мною лицо блаженнейшего и незабвенного Исая Фомича, товарища моей каторги и сожителя по казарме. Господи, что за уморительный и смешной был этот человек! Я уже сказал несколько слов про его фигурку: лет пятидесяти, тщедушный, сморщенный, с ужаснейшими клеймами на щеках и на лбу, худощавый, слабосильный, с белым цыплячьим телом. В выражении лица его виднелось беспрерывное, ничем непоколебимое самодовольство и даже блаженство. Кажется, он ничуть не сожалел, что попал в каторгу. Так как он был ювелир, а ювелира в городе не было, то работал беспрерывно по господам и по начальству города одну ювелирскую работу. Ему все-таки хоть сколько-нибудь, да платили. Он не нуждался, жил даже богато, но откладывал деньги и давал под заклад на проценты всей каторге. У него был свой самовар, хороший тюфяк, чашки, весь обеденный прибор. По субботам он ходил под конвоем в свою городскую молельную (что дозволяется законами) и жил совершенно припеваючи, с нетерпением, впрочем, ожидая выжить свой двенадцатилетний срок, чтоб «зениться». В нем была самая комическая смесь наивности, глупости, хитрости, дерзости, простодушия, робости, хвастливости и нахальства. Мне очень странно было, что каторжные вовсе не смеялись над ним, разве только подшучивали для забавы. Исай Фомич, очевидно, служил всем для развлечения и всегдашней потехи. «Он у нас один, не троньте Исая Фомича», — говорили арестанты, и Исай Фомич хотя и понимал, в чем дело, но, видимо, гордился своим значением, что очень тешило арестантов. Он уморительнейшим образом прибыл в каторгу (еще до меня, но мне рассказывали). Вдруг однажды, перед вечером, в шабашное время, распространился в остроге слух, что привели жидка и бреют в кордегардии и что он сейчас войдет. Из евреев тогда в каторге еще ни одного не было. Арестанты ждали его с нетерпением и тотчас же обступили, как он вошел в ворота. Острожный унтер-офицер провел его в гражданскую казарму и указал ему место на нарах.

В руках у Исая Фомича был его мешок с выданными ему казенными вещами и своими собственными. Он положил мешок, взмостился на нары и уселся, подобрав под себя ноги, не смея ни на кого поднять глаза. Кругом него раздавался смех и острожные шуточки, имевшие в виду еврейское его происхождение. Вдруг сквозь толпу протеснился молодой арестант, неся в руках самые старые, грязные и разорванные летние свои шаровары, с придачею казенных подверток. Он присел подле Исай Фомича и ударил его по плечу.

— Ну, друг любезный, я тебя здесь уже шестой год поджидаю. Вот смотри, много ли дашь?

И он разложил перед ним принесенные лохмотья.

Исай Фомич, который при входе в острог сробел до того, что даже глаза не смел поднять на эту толпу насмешливых, изуродованных и страшных лиц, плотно обступивших его кругом, и от робости еще не успел сказать слова, увидев заклад, вдруг встрепенулся и бойко начал перебирать пальцами лохмотья. Даже прикинул на свет. Все ждали, что он скажет.

— Что ж, рубля-то серебром небось не дашь? А ведь стоило бы! — продолжал закладчик, подмигивая Исаю Фомичу.

— Рубля серебром нельзя, а семь копеек можно.

И вот первые слова, произнесенные Исаем Фомичем в остроге. Все так и покатились со смеху.

— Семь! Ну давай хоть семь; твое счастье! Смотри ж, береги заклад; головой мне за него отвечаешь.

— Проценту три копейки, будет десять копеек, — отрывисто и дрожащим голосом продолжал жидок, опуская руку в карман за деньгами и боязливо поглядывая на арестантов. Он и трусил-то ужасно, и дело-то ему хотелось обделать.

— В год, что ли, три копейки проценту?

— Нет, не в год, а в месяц.

— Тугонек же ты, жид. А как тебя величать?

— Исай Фомич.

— Ну, Исай Фомич, далеко ты у нас пойдешь! Прощай.

Исай Фомич еще раз осмотрел заклад, сложил и бережно сунул его в свой мешок при продолжавшемся хохоте арестантов.

Его действительно все как будто даже любили и никто не обижал, хотя почти все были ему должны. Сам он был незлобив, как курица, и, видя всеобщее расположение к себе, даже куражился, но с таким простодушным комизмом, что ему тотчас же это прощалось. Лучка, знавший на своем веку много жидков, часто дразнил его, и вовсе не из злобы, а так, для забавы, точно так же, как забавляются с собачкой, попугаем, учеными зверьками и проч. Исай Фомич очень хорошо это знал, нисколько не обижался и преловко отшучивался.

— Эй, жид, приколочу!

— Ты меня один раз ударишь, а я тебя десять, — молодцевато отвечает Исай Фомич.

— Парх проклятый!

— Нехай буде парх.

— Жид пархатый!

— Нехай буде такочки. Хоть пархатый, да богатый; гроши ма.

— Христа продал.

— Нехай буде такочки.

— Славно, Исай Фомич, молодец! Не троньте его, он у нас один! — кричат с хохотом арестанты.

— Эй, жид, хватишь кнута, в Сибирь пойдешь.

— Да я и так в Сибири.

— Еще дальше ушлют.

— А что там пан бог есть?

— Да есть-то есть.

— Ну нехай; был бы пан бог да гроши, так везде хорошо будет.

— Молодец, Исай Фомич, видно, что молодец! — кричат кругом, а Исай Фомич хоть и видит, что над ним же смеются, но бодрится; всеобщие похвалы приносят ему видимое удовольствие, и он на всю казарму начинает тоненьким дискантиком петь: «Ля-ля-ля-ля-ля!» — какой-то нелепый и смешной мотив, единственную песню, без слов, которую он пел в продолжение всей каторги. Потом, познакомившись ближе со мной, он уверял меня под клятвою, что это та самая песня и именно тот самый мотив, который пели все шестьсот тысяч евреев, от мала до велика, переходя через Чермное море, и что каждому еврею заповедано петь этот мотив в минуту торжества и победы над врагами.

Накануне каждой субботы, в пятницу вечером, в нашу казарму нарочно ходили из других казарм посмотреть, как Исай Фомич будет справлять свой шабаш. Исай Фомич был до того невинно хвастлив и тщеславен, что это общее любопытство доставляло ему тоже удовольствие. Он с педантскою и выделанною важностью накрывал в уголку свой крошечный столик, развертывал книгу, зажигал две свечки и, бормоча какие-то сокровенные слова, начинал облачаться в свою ризу (рижу, как он выговаривал). Это была пестрая накидка из шерстяной материи, которую он тщательно хранил в своем сундуке. На обе руки он навязывал наручники, а на голове, на самом лбу, прикреплял перевязкой какой-то деревянный ящичек, так что казалось, изо лба Исая Фомича выходит какой-то смешной рог. Затем начиналась молитва. Читал он ее нараспев, кричал, оплевывался, оборачивался кругом, делал дикие и смешные жесты. Конечно, все это было предписано обрядами молитвы, и в этом ничего не было смешного и странного, но смешно было то, что Исай Фомич как бы нарочно рисовался перед нами и щеголял своими обрядами. То вдруг закроет руками голову и начинает читать навзрыд. Рыданья усиливаются, и он в изнеможении и чуть не с воем склоняет на книгу свою голову, увенчанную ковчегом; но вдруг, среди самых сильных рыданий, он начинает хохотать и причитывать нараспев каким-то умиленно торжественным, каким-то расслабленным от избытка счастья голосом. «Ишь его разбирает!» — говорят, бывало, арестанты. Я спрашивал однажды Исая Фомича: что значат эти рыдания и потом вдруг эти торжественные переходы к счастью и блаженству? Исай Фомич ужасно любил эти расспросы от меня. Он немедленно объяснил мне, что плач и рыдания означают мысль о потере Иерусалима и что закон предписывает при этой мысли как можно сильнее рыдать и бить себя в грудь. Но что в минуту самых сильных рыданий он, Исай Фомич, должен вдруг, как бы невзначай, вспомнить (это вдруг тоже предписано законом), что есть пророчество о возвращении евреев в Иерусалим. Тут он должен немедленно разразиться радостью, песнями, хохотом и проговаривать молитвы так, чтобы самым голосом выразить как можно более счастья, а лицом как можно больше торжественности и благородства. Этот переход вдруг и непременная обязанность этого перехода чрезвычайно нравились Исаю Фомичу: он видел в этом какой-то особенный, прехитрый кунштик и с хвастливым видом передавал мне это замысловатое правило закона. Раз, во время самого разгара молитвы, в комнату вошел плац-майор в сопровождении караульного офицера и конвойных. Все арестанты вытянулись в струнку у своих нар, один только Исай Фомич еще более начал кричать и кривляться. Он знал, что молитва дозволена, прерывать ее нельзя было, и, крича перед майором, не рисковал, разумеется, ничем. Но ему чрезвычайно приятно было поломаться перед майором и порисоваться перед нами. Майор подошел к нему на один шаг расстояния: Исай Фомич оборотился задом к своему столику и прямо в лицо майору начал читать нараспев свое торжественное пророчество, размахивая руками. А как ему предписывалось и в эту минуту выражать в своем лице чрезвычайно много счастья и благородства, то он и сделал это немедленно, как-то особенно сощурив глаза, смеясь и кивая на майора головой. Майор удивился; но наконец фыркнул от смеха, назвал его тут же в глаза дураком и пошел прочь, а Исай Фомич еще более усилил свои крики. Через час, когда уж он ужинал, я спросил его: а что если б плац-майор, по глупости своей, на вас рассердился?

— Какой плац-майор?

— Как какой? Да разве вы не видали? — Нет.

— Да ведь он стоял на один аршин перед вами, прямо перед вашим лицом.

Но Исай Фомич серьезнейшим образом начал уверять меня, что он не видал решительно никакого майора, что в это время, при этих молитвах, он впадает в какой-то экстаз, так что ничего уж не видит и не слышит, что кругом его происходит. Как теперь вижу Исая Фомича, когда он в субботу слоняется, бывало, без дела по всему острогу, всеми силами стараясь ничего не делать, как это предписано в субботу по закону. Какие невозможные анекдоты рассказывал он мне каждый раз, когда приходил из своей молельни; какие ни на что не похожие известия и слухи из Петербурга приносил мне, уверяя, что получил их от своих жидков, а те из первых рук.

Но я слишком уж много разговорился об Исае Фомиче. Во всем городе были только две публичные бани. Первая, которую содержал один еврей, была номерная, с платою по пятидесяти копеек за номер и устроенная для лиц высокого полета. Другая же баня была по преимуществу простонародная, ветхая, грязная, тесная, и вот в эту-то баню и повели наш острог <…>.

Из облака пара замелькают избитые спины, бритые головы, скрюченные руки, ноги; а в довершение Исай Фомич гогочет во все горло на самом высоком полке. Он парится до беспамятства, но, кажется, никакой жар не может насытить его; за копейку он нанимает парильщика, но тот наконец не выдерживает, бросает веник и бежит отливаться холодной водой. Исай Фомич не унывает и нанимает другого, третьего: он уже решается для такого случая не смотреть на издержки и сменяет до пяти парильщиков. «Здоров париться, молодец Исай Фомич!» — кричат ему снизу арестанты. Исай Фомич сам чувствует, что в эту минуту он выше всех и заткнул всех их за пояс; он торжествует и резким, сумасшедшим голосом выкрикивает свою арию: ля-ля-ля-ля-ля, покрывающую все голоса. Мне пришло на ум, что если все мы вместе будем когда-нибудь в пекле, то оно очень будет похоже на это место. Я не утерпел, чтоб не сообщить эту догадку Петрову; он только поглядел кругом и промолчал [ДФМ-ПСС. Т. 4. С. 92–99].

Особенностью вышеприведенного нарратива о Бумштейне является то, что рассказ о нем открывается и завершается тематикой бани, где выставлены голые тела арестантов. Баня и мытье являются рамками повествования о Бумштейне. Однако, в описании тел каторжан Бумштейн не выделен никакими антропологическими маркировками, и его рубцы и «ужаснейшие клеймы на щеках и на лбу» не отличают его от других «распаренных докрасна тел арестантов» с рубцами. Все, что отличает Бумштейна в этой ситуации связано с его вдруг обнаружившейся выносливостью. Достоевский не маркирует визуально в этом эпизоде тело Бумштейна как еврея. Это особенно значимо, так как именно в такой ситуации «обрезанность» еврея могла бы стать предметом шуток и насмешек. Известный исследователь еврейской телесности в западных христианских дискурсах Сандер Гилман, отмечает, что цель и причина предрассудков о феминизированном еврее по причине обрезания сводилась к тому, чтобы маркировать еврея гендерно и сексуально отличного от мужчин христиан. Гилман напоминает, что обрезание отождествлялось с кастрацией, и, как отмечал Зигмунд Фрейд, боязнь кастрации способствовала развитию физической неприязни к евреям со стороны мужчин в Христианской Европе. Известно, что Фрейд видел в (подсознательной) боязни кастрации один из корней антисемитизма [GILMAN][567]. Однако гендерные характеристики Бумштейна, данные повествователем в «Записках из Мертвого Дома», не реализуются в описании его тела как Другого именно в той обстановке, когда нагое тело могло обнаружить маркировки этнического и религиозного отличия. Следует заключить, что Достоевский не использовал антропологический материал, связанный с телесностью этнического Другого в эпизоде в бане. Поведение Бумштейна выдержано в комических тонах, хотя и другие арестанты «гогочут» и «орут во все горло», и «находятся в каком-то опьянелом, в каком-то возбужденном состоянии духа» [ДФМ-ПСС. Т. 4. С. 98].

Сравнение парилки с пеклом хоть и носит эсхатологический оттенок, но в этом пекле участвуют как христиане, так и еврей Бумштейн. В этом плане Достоевский не выделяет Бумштейна из среды всех арестантов. Поэтому следует отказаться от ассоциации еврея с адом, поскольку все каторжники оказываются в одинаковом положении[568].

Исходя из текстуальных данных следует отметить, что большая часть информации о Бумштейне повторяется в этой главе, особенно все, что связано с ходульными стереотипами о ростовщичестве и профессии ювелира. При этом важен тот факт, что автор повествователь оговаривает два раза, что сам он не был свидетелем сцены появления Бумштейна в казарме. Он передает эту информацию со слов «одного из поляков», о чем он предупредил читателя в четвертой главе [ДФМ-ПСС. Т. 4. С. 55]. Таким образом, сцена, в которой описывается смешной диалог, связанный с встречей Бумштейна арестантами и предложением взять тряпье под проценты, носит анекдотичный характер. Сам автор передает ее как анекдот, за достоверность которого он не ручается, отсюда и его второе напоминание, что это произошло до его прибытия в острог («ещё до меня, но мне рассказали» [ДФМ-ПСС. Т. 4. С. 93]).

Достоевский продуманно отстраняет своего повествователя от многих стереотипных характеристик Бумштейна, показывая при этом восприятие и отношение к нему различными арестантами. Такая тактика понадобилась Достоевскому, поскольку он понимал, что читатель будет воспринимать его собственное мнение через идентификацию писателя с автором повествователем Горянчиковым, и, в меньшей мере, с высказываниями преступников арестантов. Важно отметить, что Достоевский пользуется словом «еврей» во фразах от лица Горянчикова, и словами «жид» и «жидок», передавая характеристику Бумштейна арестантами из простолюдинов. В этом сказывается продуманная стратегия показать классовые отличия в восприятии еврея в 1850-х годах, когда образованный дискурс разделял семантическое поле, отличающее «еврея» от «жида». Этот момент важен, поскольку в дальнейшем Достоевский сам будет пользоваться двумя лексемами в зависимости от обстоятельств и характера текста. В дополнение к указанным повторениям между 4-ой и 9-ой главами относится и желание Бумштейна жениться, о чем автор сообщил ещё в четвертой главе. В 9-ой главе эта тема не развивается дальше сказанного при первом упоминании. Новым материалом в главе «IX. Исай Фомич. Баня. Рассказ Баклушина» является тема иудейской религии и обряда.

Вспомним о том, что кантонистам евреям не разрешалось пользоваться предметами, связанными с молитвой по иудейской религии. Описание предметов религиозного обряда, совершаемого Бумштейном, включает в себя «наручники», то есть тефиллин. Пестрая шерстяная накидка была талесом, и Достоевский даже описывает «какой-то деревянный ящичек», то есть филактеры. Причина, по которой Достоевский выбрал тон неопределенности в описании предметов иудейского ритуала вполне объясняется соображениями цензуры. Из своего знакомства и общения с кантонистом Н. Кацем Достоевский мог узнать о том, что начальство запрещало кантонистам евреям пользоваться ритуальными предметами иудейских обрядов. В «Мертвом Доме» повествователь не зря отмечает, что Бумштейну было разрешено законом не работать в субботу, молиться и также посещать синагогу. Учитывая тот факт, что цензоры «Записок из Мертвого Дома» были исключительно придирчивы, описание предметов молитвы Бумштейна должно было быть тщательно продумано автором. Стилистика описания совмещает юмор и элементы этнографии, вписываясь в общий нарратив «Записок из Мертвого Дома». Как квази этнограф Достоевский описывает в силу понимания повествователем Горянчиковым предметы материальной и обрядовой культуры «инородца» и «иноземца» Бумштейна. Тон описания молитв Бумштейна отражает реакцию первого впечатления от столкновения с неизвестным экзотическим ритуалом. Эта реакция выражена словами «какой-то нелепый и смешной мотив», «читал нараспев, кричал, оплевывался, оборачивался кругом, делал дикие и смешные жесты». Выражение «дикие» особенно симптоматично в этом дискурсе экзотического Другого. Бумштейн (и его исторический прототип Бумштель) был первым и единственным «экспонатом» еврея как для арестантов, так и для Достоевского.

Отметим, что повествователь описывает обряд не столько смешной сам по себе, а смешной за счет того, что Бумштейн «рисовался», актерствовал во время ритуала. Психологическая характеристика одного индивидуума не противоречит в данном случае серьезному интересу к сути молитвы, а также ее обрядовой стороне.

Исключительно важно отметить, что повествователь пишет о своем интересе к смыслу молитвы, ее ритуальной стороне: «рыданий и перехода к блаженству». Именно этот момент религиозного экстаза интересует простых арестантов, которые интуитивно понимают роль эмоционального переживания и феноменологического вживания во время молитвы: «Ишь как его разбирает! — говорят, бывало, арестанты» [ДФМ-ПСС. Т. 4. С. 95].

Особенно важным является тот факт, что Достоевский демонстрирует интерес к теме возвращения евреев в Иерусалим в «Записках из Мертвого Дома». Эта тема связана с мотивами, которые будут особенно развиты в его дальнейшем творчестве, поскольку они касаются вопросов мессианства и эсхатологии. Идея возвращения евреев на историческую родину из рассеяния связана с идеей исполнения миссии еврейского народа. Иудейский мессия появится именно на земле обетованной, и положит начало воскресению и избавлению не только евреев, но и других народов. Именно интерес Достоевского к эсхатологической тематике молитв Бумштейна объясняет такая многозначащая фраза как «замысловатое правило закона», которое Бумштейн разъясняет автору повествователю. Вспомним, что интерес Достоевского к иудаизму, выраженному в «Ветхом Завете», определился именно во время заключения и каторги. В письме от 27 августа 1849 г. из Петропавловской крепости он просил брата Михаила прислать ему Библию:

Но всего лучше, если б ты мне прислал Библию (оба Завета). Мне нужно. Но если возможно будет прислать, то пришли во французском переводе. А если к тому прибавишь и славянский, то все это будет верхом совершенства [ДФМ-ПСС. Т. 28. Кн. 1. С. 158].

Запрос, сделанный Достоевским, свидетельствует о том, что он намеревался заняться изучением Библии, вчитываться в нюансы перевода и таким образом самому понять то, что повествователь определил как «замысловатое правило закона» в беседах с Бумштейном в «Записках из Мертвого Дома». Возможно, что в реальных беседах Бумштель объяснял ему «замысловатые правила закона» из Талмуда, текста, который привлечет внимание Достоевского в 1870-е годы. Малограмотный Бумштель мог знать «правила закона» из уроков в школе Талмуд-тора, которые были частью образования, получаемого мальчиками евреями в еврейских общинах западного края Российской империи, откуда Бумштель был родом. Хотя историческая справка о Бумштеле свидетельствует о том, что он был безграмотен, имеется в виду его неумение читать и писать по-русски. Это не исключает того, что он умел читать на идиш или иврите.

«Записки из Мертвого Дома» были напечатаны в 1861 и 1862 годах, в период либеральных послаблений. Этим объясняется довольно открытое проявление Достоевским своего интереса к иудаизму.

Что касается многочисленных характеристик, которыми повествователь наделил Бумштейна, то сама их разнохарактерность свидетельствует о том, что Достоевский создает пародию не на евреев, а карикатуру на карикатуру евреев. Состоящий из перечисления противоречивых качеств, список редуцирует до абсурда своей «комичностью», или тем, что повествователь называет «комической смесью». Размышляя над комичностью Бумштейна, важно учесть, что Достоевский показывает восприятие Бумштейна разного типа арестантами, начиная от Лучки, который попал в острог за убийство шести человек, до анонимных каторжан, которые выражали самые грубые и расхожие представления о евреях. Заметим, что «Записки» изображают скорее всего приглаженное восприятие Бумштейна арестантами, при этом основанное на веками устоявшихся представлениях, суевериях и предрассудках. Одним из них является представление о еврее как Иуде: «Христа продал» [ДФМ-ПСС. Т. 28. Кн. 1. С. 94], говорит Лучка Бумштейну. Такое представление характерно для христианского восприятия, которое основывается дополнительно на фонетической близости слов Иудей и Иуда, — см. [LIVAK]. Хотя, скорее всего, исторический прототип Бумштейна на каторге подвергался множеству насмешек и обид, Достоевский обращает подобные сцены в комические эпизоды, тем самым сглаживая тему этнической и классовой вражды в ситуации, где такая вражда могла принять самый трагический исход.

В записной тетрадке, так называемой «Сибирской тетради», которую вел Достоевский в каторге, есть запись, которая свидетельствует о нападках, которым реальный прототип Бумштейна подвергался в остроге:

Запись 91. Чуете! Ты мене вид морду набьешь. Чуете, такого гвалта зроблю! — Да молчи ты! Ню-ню-ню! Парх проклятый! — Нехай буду парх! — Жид проклятый! — Нехай буде такочки! Хоть пархатый, да богатый, гроши ма! — Христа продал! — Нехай будет такочки!

Запись 92. Эх, жид, хватишь кнута, в Сибирь пойдешь! — А шо там пан бог есть? — Да есть то есть! — Ну нехай! Был бы пан бог и гроши! [ДФМ-ПСС. Т. 4. С. 233].

Как видно из приведенных записей Достоевского, первая реплика арестанта-еврея есть ответ на угрозы, которые Достоевский не зафиксировал в своих записях в тетради. Здесь еврей реагирует на опасную ситуацию, в которой арестант грозиться его избить («морду набьешь»). Последующий диалог обработан Достоевским в «Записках из Мертвого Дома», в то время как первая фраза тут отсутствует. В этом художественном произведении Достоевский явно смягчает ситуацию, в которой оказывается еврей в тюремном бараке. Сам же тон, который выбрал еврей для парирования угроз и обвинений, повторен Достоевским в «Записках из Мертвого Дома». Исторический прототип Бумштейна превращает в шутку обвинения, и использует юмор как стратегию для выживания в опасной ситуации. Более того, сам факт, что исторический «Бумштейн» упоминает о деньгах в данной ситуации, тоже следует рассматривать как вопрос тактики. Психологический контекст и подтекст ситуации объясняет решение «Бумштейна» заявить о том, что у него есть деньги, тем самым располагая к себе опасного обидчика, намекая на то, что он сможет оказать ему в будущем услугу. Поведение реального «Бумштейна» психологически обосновано в ситуации опасности и угрозы со стороны агрессивного арестанта.

Наше предположение, что исторический прототип Бумштейна мог подвергаться шантажу и вымогательствам, подтверждается записью, сделанной Достоевским в записной тетради, которую он вел в остроге. Запись 181: «Ну, разжился я тут у жида на двести рублей» [ДФМ-ПСС. Т. 4. С. 240]. Эта запись со словечком «разжился» может быть расшифрована как свидетельство вымогательства; тон фразы не содержит намека на то, что деньги были взяты в долг. В записной тетради нет информации о ростовщичестве, что свидетельствует о том, что Достоевский создавал синтетический образ Бумштейна в «Записках из Мертвого Дома», наделяя его чертами литературного стереотипа еврея взятого из европейского канона[569]. Запись 202 вновь описывает интерес Достоевского к использованию историческим «Бумштейном» тактики обращения угрозы в шутку: «(Жид). Ты меня ударишь об пол один раз, а я тебя десять» [ДФМ-ПСС. Т. 4. С. 241]. Запись свидетельствует о том, что «жид» подвергался угрозам и оскорблениям. Исторический прототип Бумштейна был явно интересен Достоевскому по многим причинам: психологически Достоевский должен был сравнивать и даже, возможно, отождествлять, свое положение жертвы с положением еврея в окружении арестантов. Желание Достоевского, также, как и желание повествователя Горянчикова, быть принятым в коллектив «простого народа», психологически объяснимо желанием избежать преследования самыми агрессивными из каторжников, многие из которых были далеки от картин идеализированного народа в остроге. Вспомним, что за описанием первой встречи с Бумштейном следует глава «Первый месяц», в которой повествователь делает такое признание: «Я и тогда уже предчувствовал, до какой чудовищной степени приживчив человек» [ДФМ-ПСС. Т. 4. С. 56]. Говоря о манере поведения исторического прототипа Бумштейна, которая вырисовывается из записей в «Сибирской тетради», следует отметить отсутствие свидетельств о трусости этого человека. Личные записи Достоевского в тетради свидетельствуют о том, что его интересует смелый отпор, который Бумштель дает насмешникам.

Не забудем, что сам Достоевский испытал не себе угрозы со стороны арестантов как классовый «другой». В письме брату Михаилу от 30 января — 22 февраля 1854 г. из Омска, которое он открыл первой фразой: «наконец-то я, кажется, могу поговорить пространственнее и повернее», Достоевский дал более правдивую картину своего пребывания в остроге, описав себя как жертву неприязни арестов:

С каторжным народом я познакомился еще в Тобольске и здесь в Омске расположился прожить с ними четыре года. Это народ грубый, раздраженный и озлобленный. Ненависть к дворянам превосходит у них все пределы, и потому нас, дворян, встретили они враждебно и с злобною радостию о нашем горе. Они бы нас съели, если б им дали. Впрочем, посуди, велика ли была защита, когда приходилось жить, пить-есть и спать с этими людьми несколько лет и когда даже некогда жаловаться, за бесчисленностию всевозможных оскорблений. «Вы дворяне, железные носы, нас заклевали. Прежде господином был, народ мучил, а теперь хуже последнего, наш брат стал» — вот тема, которая разыгрывалась 4 года. 150 врагов не могли устать в преследовании, это было им любо, развлечение, занятие, и если только чем спасались от горя, так это равнодушием, нравственным превосходством, которого они не могли не понимать и уважали, и неподклонимостию их воле. Они всегда сознавали, что мы выше их. Понятия об нашем преступлении они не имели. Мы об этом молчали сами, и потому друг друга не понимали, так что нам пришлось выдержать всё мщение и преследование, которым они живут и дышат, к дворянскому сословию. Жить нам было очень худо [ДФМ-ПСС. Т. 28. Кн. 1. С. 166].

Как видим из письма, Достоевский дает картину своего выживания среди арестантов, которая значительно отличается от описания Горянчикова в «Записках из Мертвого Дома». В письме Достоевский даже бравирует своей «неподклонимостию» воле каторжников. Важно то, что Достоевский должен был выработать modus operandi, модус поведения в остроге, чтобы обезопасить свое существование в этих экстремальных условиях. Примечательно, что в «Записках из Мертвого Дома» он приписывает «полякам» высокомерное отношение к русским арестантам.

В «Записках из Мертвого Дома» Исай Фомич владеет жизненной смекалкой и умением обращать оскорбления в шутку, показывая пример на выживание в жутких условиях каторги. Во многом он отвечает желанию самого Достоевского выжить. Не только в остроге, но и во время отбывания солдатской службы в Семипалатинске Достоевскому пришлось выполнять тяжелые и суровые повеления начальства. По свидетельству Н. Каца Достоевский выполнял свои обязанности с особым усердием, поскольку сильно желал скорее освободиться. Умение Бумштейна выжить во враждебной среде может служить образцом житейской мудрости, которую надо иметь, чтобы выжить. Именно житейская мудрость вызывает одобрение и даже восхищение арестантов, все из которых оценили его смекалку в парировании обвинений и провокаций. Важным в описании Бумштейна является тот факт, что он умел сжиться с арестантами, и, что важно для тональности «Записок из Мертвого Дома», Бумштейн не относился к другим заключенным с пренебрежением, характерным для других инородцев, особенно нелюбимых автором повествователем (и самим Достоевским) «поляков». Из свидетельств о положении Достоевского в остроге, подробно описанных им в письме брату в 1854 году, нам известно, что он подвергался насмешкам и даже угрозам со стороны арестантов как классовый Другой. Из этого следует, что фразы Горянчикова в «Записках из Мертвого Дома» о своей особой симпатии к Бумштейну («Мы с ним были большие друзья!» [ДФМ-ПСС. Т. 4. С. 55]) свидетельствует о том, что статус Другого сближал не только повествователя с Бумштейном но и, возможно, самого Достоевского с Бумштелем.

В «Мертвом Доме» Исай Фомич ещё раз упоминается в главе «Представление», где мы находим самое благодушное описание Бумштейна. В отношении литературного генезиса этого персонажа в «Мертвом Доме» это описание показывает, что в сознании самого Достоевского личность Бумштейна ассоциируется с театральностью. Мы уже отмечали, что, возможно, Достоевский создавал Бумштейна как персонажа, не забывая о своих ранних литературных планах написать драму о «Янкеле». Приведем отрывок из главы, которая посвящена театральным представлениям, устроенным самими арестантами в честь Рождественских праздников и Нового года:

Из нашей казармы отправились почти все, кроме черниговского старовера и поляков. Поляки только в самое последнее представление, четвертого января, решились побывать в театре, и то после многих уверений, что там и хорошо, и весело, и безопасно. Брезгливость поляков нимало не раздражала каторжных, а встречены они были четвертого января очень вежливо. Их даже пропустили на лучшие места. Что же касается до черкесов и в особенности Исая Фомича, то для них наш театр был истинным наслаждением. Исай Фомич каждый раз давал по три копейки, а в последний раз положил на тарелку десять копеек, и блаженство изображалось на лице его [ДФМ-ПСС. Т. 4. С. 121].

В этом описании Бумштейн представлен далеко не как стереотип скупого и жадного еврея, а как член коллектива, способный на щедрость. Бумштейн ожидает представление, сам «превратившись в слух, и зрение, и в самое наивное и жадное ожидание чудес и представлений» [ДФМ-ПСС. Т. 4. С. 123]. В последней характеристике Бумштейна Достоевский как бы перечеркивает длинный список противоречивых черт его характера, забывая о его «хитрости», и отмечая его наивность.

Обращаясь еще раз к вопросу стереотипа еврея в литературе, отметим вывод Гари Розеншильда в его книге «Смешной еврей: эксплуатация и трансформация стереотипа у Гоголя, Тургенева и Достоевского»: «Чем больше стереотип интегрирован в произведение — по крайней мере в работах русской литературы — тем больше потенциал стереотипа подорвать риторическую структуру, которую этот стереотип должен был поддержать по намерению автора» [ROSENSHIELD (III). С. 4]. Более того, по мнению Розеншильда, «смешной» еврей, Исай Фомич Бумштейн, ставит под сомнение основополагающий «постулат Христианской религиозной автобиографии» [ROSENSHIELD. С. 4]. Последнее замечание связано с темами религии, мессианства и эсхатологии, которые в очень сжатом виде присутствуют в образе Бумштейна с его молитвами, ритуалами и выражением чаяний еврейского народа о возвращении в Иерусалим.

В плане описания Достоевским религиозного обряда и молитвы Бумштейна различные комментаторы заметили неточность ритуала и ритуальных предметов. Один из самых вдумчивых исследователей темы еврейства в творчестве и мысли Достоевского, философ Аарон Штейнберг в своей работе «Достоевский и еврейство», к которой мы будем обращаться в последующих главах, отметил, что «Достоевский описывает, со всеми подробностями, как встречал Исай Фомич в пятницу вечером наступление субботнего дня и рисует при этом своего героя в молитвенном облачении с филактериями на лбу и на руке — вещь совершенно невозможная, противоречащая всем основным правилам еврейского ритуала» [ШТЕЙНБЕРГ (I). С. 70]. Однако Штейнберг также отмечает, что когда речь идет о замысловатом правиле закона, тогда повествователь проявляет интерес к молитве Бумштейна. Таким, образом, Достоевского интересовала суть молитвы. Молодой Лев Выготский, которому суждено было стать культовой фигурой в современной педагогике и психологии, дал подробное описание ошибок, допущенных Достоевским в описании обрядов Бумштейна. В своей ранней работе «Евреи и еврейский вопрос в произведениях Ф. М. Достоевского», написанной в 1911/1913 годах, но впервые увидевшей свет в 1997 году, молодой Выготский писал:

Русский читатель будет после этого описания <молитвы, — Г. М.> очень поражен, если узнает, что евреи никогда по вечерам и никогда по субботам не надевают филактерей («теффилин»), так что Исай Фомич вдвойне не мог вечером, да еще в пятницу, накануне субботы, когда по еврейским верованиям уже наступает суббота, навязать «наручники и ящичек». Далее, «тефиллин» навязывается не на обе руки, как это делал герой Достоевского, а только лишь на одну левую; да и тут навязывается не наручник, а точно такой же «ящичек», как и на голове [ВЫГОТСКИЙ. С. 82].

Выготскому важно показать, что образ Бумштейна «выдуман»:

Немезида искусства не прощает изображения неведомого: вы не верите в еврея Достоевского — он выдуман» [ВЫГОТСКИЙ. С. 82].

Выготский подчеркивает в своей работе, что Достоевский создал карикатурный образ еврея, далекий от реальных людей. Он делает очень справедливое замечание, что описание этнокультурных обрядов неправдоподобно без знания этих обрядов. К этому добавим, что жанр «Записок из Мертвого Дома» позволил Достоевскому смешивать вымысел, кеази-этнографический материал и мемуарные воспоминания, которые, как известно, всегда зависят от неточностей, связанных с лакунами в памяти. Именно такой же смешанный жанр представляет собой его «Дневник писателя», в котором он выражал самые противоречивые мнения, пользуясь многоголосием разных нарративов, что вызывало недоумение и возмущение читателей. Как будущий психолог, Выготский заметил множество противоречий в высказываниях Достоевского о евреях в «Дневнике писателя», которые он соотнес с оправданиями Достоевского о том, что русский народ не обижал евреев, опираясь на свой опыт, описанный в «Мертвом доме». Отметим, что шовинистическая политическая позиция Достоевского в конце 1870-х годов в отношении «Еврейского вопроса» была особенно актуальна в 1911/13 годах, когда Выготский писал свою статью. Процесс Бейлиса (1911/13) был кульминацией юдофобских предрассудков, подогреваемых антисемитской риторикой черносотенной публицистики. Изображение Бумштейна, созданное в 1850-х годах, несмотря на неточности в описании обрядов, свидетельствует о имевшемся у Достоевского интересе к иудейской религии.

Говоря об этнографическом дискурсе, следует привлечь современные академические подходы к нарративам этнографического характера, которые отмечают, что в ХIХ веке записные сведения об описываемых народах всегда делались с позиции превосходства доминантной культуры. Было бы наивно полагать, что этнографические описания являются строго научной констатацией фактов. Выбор объекта описания, предметов быта и церемониала, ритуальные предметы, одежда, прическа, голос, т. е. весь комплекс описываемого зависит от выбора, сделанного уже априорно описывающим субъектом. Записи, внесенные Достоевским в его записную «тетрадь», есть результат выбора и отбора материала самим Достоевским по его вкусам и интересам и комплексу знаний. В конкретном примере записей об еврее из острога поражает совпадение литературного образа евреев из известных Достоевскому произведений, (включая гоголевского Янкеля), и комедийного поведения самого исторического прототипа. Здесь же заметим, что в личных записях Достоевского в «Сибирской тетради» он пользуется словом «жид», что показывает достоверность реальной ситуации в остроге, где «еврея» арестанты не называли бы иначе, как «жид». Этнографический материал содержит смесь действительности и вымысла, при этом выбор эмпирического реального материала всегда политически мотивирован. Как недавно отметили исследователи темы еврейской этнографии [KILCHER], все, относящееся к этой сфере, всегда является политическим дискурсом.

В завершении этой главы отметим, что в изображении Достоевским Бумштейна намечаются характерные черты интереса Достоевского к еврейству как народу, прежде всего связанному с религией, и также обозначается интерес писателя к самому иудаизму. Отсюда и мимоходом оброненные слова Бумштейна о том, что он пойдет и дальше Сибири, если там есть «пан бог». Что касается самого Достоевского, то его больше всего заинтересовала тема возвращения евреев в Иерусалим, которая проявится в дальнейшем на разных этапах его жизни и творчества. В контексте «Мертвого дома» как микрокосмоса народов Российской империи также отметим, что, в то время как автор повествователь обучал магометанина Алея грамоте по Священному Писанию, сам он интересовался у еврея Бумштейна о «замысловатом правиле закона», почерпнутому из иудейских источников и традиций, передаваемых и письменно, и устно из поколения в поколение[570]. Как отмечалось выше интерес Достоевского к иудаизму никогда не вырос в систематическое изучение истории еврейского народа и иудейской религии. Нам представляется, что исторический прототип Бумштейна был первым евреем, вызвавшим некоторый интерес у Достоевского к иудейским обрядам. Этот интерес, однако, не получил основательного развития глубины, хотя и всплывал иногда в различных формах в беллетристике писателя.

Ниже мы еще вернемся к темам еврейства и иудаизма, обращаясь к еврейской проблематике, затронутой в «Дневнике писателя». Здесь же приведем мнение о Бумштейне, высказанное Леонидом Гроссманом в середине 1920-х годов в главе «Достоевский и иудаизм» в своей книги «Исповедь одного еврея»:

Даже на каторге, где Достоевский вообще держался особняком, и к некоторым иноверцам, как, например, к полякам, относился с резкой неприязнью, — он, по его собственным словам, был в большой дружбе с Исаем Фомичем Бумштейном.

Это было первым подлинным сближением Достоевского с евреем. Оно не прошло даром. В своих беседах с острожным товарищем Достоевский нашел неожиданное подкрепление тем своим бессознательным влечениям к библейской мудрости, которые зародились в нем еще в детстве. Он оживил художественные образы и как бы конкретизировал идеи древней книги, наблюдая своего загнанного товарища, вслушиваясь в его рассказы и священные песни.

Бедный польский еврей, сосланный в конце 40-х годов в Омский острог, бессознательно оказал великую услугу своему народу. Своими незлобными репликами на насмешки каторжников, своими рыданиями об утраченном Иерусалиме, наконец, и непосредственными рассказами Достоевскому о надеждах и заветах своих предков он невольно укрепил в душе своего собеседника зревшее в ней семя бессознательного сочувствия к его народу [ГРОССМАН-ЛП (III)].

Оценка Гроссманом Бумштейна как литературного персонажа окрашена судьбой его исторического прототипа, Бумштеля. Гроссман пишет о «семени бессознательного сочувствия» Достоевского еврейскому народу. В контексте классовой риторики 1920-х годов, такое определение вполне соответствовало представлению о роли среды в формировании мировоззрения автора. Оценка, данная Гроссманом, типична для советского литературоведения, которое объясняло консервативные взгляды классиков русской литературы влиянием идеологии их времени.

В этом отношении интерес подход, выбранный в экранизации «Записок из Мертвого Дома» в фильме «Мертвый дом», поставленном по сценарию Виктора Шкловского. Фильм вышел в 1931 году, к 50-летию со дня смерти Достоевского. Как известно, в 1930-е годы многие сочинения Достоевского не печатались по идеологическим причинам [SEDURO]. В начале фильма есть эпизод, изображающий аудиенцию Достоевского у К. П. Победоносцева, который с 1872 г. был членом Государственного Совета, а с 1880 г. четверть века являлся Оберпрокурором Святейшего Синода. В этой сцене, которая относится к 1880 году, Победоносцев одобряет политический курс последних выпусков «Дневника писателя» и сообщают Достоевскому, что государь император ждет с нетерпением новых статей «Дневника». Замечателен тот факт, что антисемитское высказывание в фильме автор сценария вложил в уста Победоносцева, придав ему при этом пародийно-абсурдный характер. Победоносцев обвиняет «жидов и велосипедистов» в бедах современной России, и призывает Достоевского продолжать его публицистическую деятельность. Показательно, что сцена заканчивается припадком эпилепсии у Достоевского, который увидел в Победоносцеве Великого Инквизитора. В этой сцене припадок Достоевского объясняется страхом, который ему внушает Победоносцев. В дополнение, однако, имплицитно художественное воображение Достоевского также является источником испытываемого им страха, поскольку он увидел в Победоносцеве Инквизитора, созданного им самим в «Братьях Карамазовых». Описывая силу страха, испытываемого Достоевским в аудиенции с Победоносцевым, сцена служит в некоторой степени объяснением политической позиции Достоевского, занимаемой в «Дневнике писателя». Сценарий Шкловского помогает объяснить политическую позицию Достоевского давлением властей и болезненным страхом перед властью, который берет свое начало в трагедийных событиях его жизни (т. е. арестом, смертным приговором, каторгой).

Решение Шкловского вложить в уста Победоносцева фразу о «жидах и велосипедистах» выставляет химерическую абсурдность обвинений «жидов» в бедах России. Отметим, что эта фраза придает серьезному эпизоду иронический характер. В условиях новой советской этики начала 1930-х годов, в сценарии и фильме «Мертвый Дом» Бумштейн отсутствует. Этот актёрствующий персонаж из «Записок из Мертвом Доме» Достоевского не нашел места в идеологизированной кинематографической постановке «Мертвого Дома» в 1931 году.

По авторитетному мнению Дэвида Гольдштейна образ Бумштейна у Достоевского написан в карикатурных тонах, принижающих еврейский религиозный обряд. Гольдштейн склонен отождествлять голос Достоевского с голосами его персонажей, которые относятся к нему с насмешкой. По мнению Гольдштейна,

Исай карикатурен и как продолжение литературной типологии гоголевского Янкеля, и как типаж еврея в российской действительности 1850-х годов [GOLDSTEIN]. Со своей стороны, российский достоевсковед, Татьяна Касаткина, предлагая интерпретацию персоны Исая Бумштейна в ракурсе христианской символики, видит в нем «отражение» образа пророка Исайи. При этом исследовательница считает, что при таком символическом прочтении Бумштейн является выразителем положительного отношения Достоевского к этому персонажу. В статье «По поводу суждений об антисемитизме Достоевского» Касаткина приведя «банную» цитату из романа:

И, наконец, последний раз свою ликующую песнь Исай Фомич исполняет на полке в бане ровно накануне того момента, когда в «пекле» совершится «омовение ног», приветствуя и наступающее Рождество — но и Сошествие Господне во ад: «Исай Фомич сам чувствует, что в эту минуту он выше всех и заткнул всех их за пояс; он торжествует и резким, сумасшедшим голосом выкрикивает свою арию: ля-ля-ля-ля-ля, покрывающую все голоса. Мне пришло на ум, что если все мы вместе будем когда-нибудь в пекле, то оно очень будет похоже на это место… [ДФМ-ПСС. Т. 4. С. 93],

— интерпретирует ее следующим образом:

Огромный образ пророка[571] подается во внешнем повествовании в насмешливом и глумливом тоне. Но пророк только разделяет свойство всех святых образов земли — являться в глубине того, что по видимости является их отрицанием. Повествователь Достоевского насмешлив, но и Мелхола смотрела на Давида с презрением. Однако Давид не прекратил плясать и скакать Господу своему, потому что в эти минуты сквозь все искажения образов земных он видел рай…

Полагаю, Достоевский имел все основания вложить всю свою авторскую серьезность в именование Исая Фомича «блаженнейшим и незабвенным» — даже если его повествователь здесь «отчасти шутил» [КАСАТКИНА (IV). С. 425].

Нам важно отметить, что некоторые ученые, как Аарон Штейнберг и Татьяна Касаткина заметили, что образ Исая Бумштейна не ограничивается комедийностью, а несет в себе серьезные религиозные и, по мнению Штейнберга, «метафизические» мотивы. В следующей главе мы рассмотрим присутствие метафизической тематики, нашедшей выражение в загадочном образе еврея в романе «Преступление и наказании».

В заключении особо отметим, что осмысление образа Бумштейна из «Записок из Мертвого Дома» несет на себе веяние времени. Во время публикации «Записок из Мертвого Дома» образ Бумштейна не привлек к себе значительного интереса читателей. Возможно, российский читатель 1860–1862-х годов не видел значительного отличия Бумштейна от карикатурных «Янкелей», а общественное настроение эпохи «Великих реформ» с ее законами об отмене крепостного права и новыми правилами, облегчающими условия жизни российских евреев, превращали «Янкелей» в типажи, отжившие свой литературный век и историческую актуальность. Лица «еврейского происхождения», по вежливому определение повествователя в «Записках из Мертвого Дома» ещё не вступили в значительных числах на политическую и экономическую арену в России. Добавим также, что, скорее всего, для самого Достоевского комедийность Бумштейна была данью своим юношеским литературным планам о драме «Жид Янкель», долженствующей принести ему мгновенную славу. Славу же и широкое признание писателю принесли «Записки из Мертвого Дома», с жертвенника Божия (Ис. 6, 1:7). Видение Исайи воспринималось также как прообраз Боговоплощения, причем уголь был символом Христа, а клещи — Богоматери, через посредство которой Христос явился в мир. Однако, как отмечалось выше, образ Богоматери практически отсутствует в христологии Достоевского (примеч. М. У.) из персонажей которого Бумштейн как индивидуум оставляет одно из самых ярких впечатлений и продолжает в наше время привлекать внимание исследователей, благодаря своей парадоксальной полифоничности и игривой многогранности.

Глава X. Фантомы и конспираторы: от Вечного Жида в «Преступлении и наказании» до шута-революционера в «Бесах»

Не православный не может быть русским.

Федор Достоевский «Бесы»[572]

Христос, по моему понятию, не Бог и никогда не выдавал себя за Бога, а был великий и последний пророк еврейский, учивший не только евреев, но и всех людей тому, как надо служить единому истинному Богу, сознавая себя так же, как и всех людей, сыном Его.

Лев Толстой[573]

В романах Достоевского, написанных в 1860-е и 1870-е годы, появляются два значительных образа евреев, совершенно разных по стилистике изображения. В «Преступлении и наказании» (1865/66) в сцене перед самоубийством Свидригайлова появляется еврей, которого можно принять за галлюцинацию. Этот призрак в облике еврея относится к самым загадочным образам в романах Достоевского. Второй значительный персонаж, подробно разработанный Достоевским, — мелкий чиновник Лямшин в «Бесах». Он является членом ячейки политических конспираторов и представлен в антиреволюционном романе-памфлете как лицо, активно задействованное в конкретной политической реальности. Амплитуда колебания между этими двумя образами широка. Два этих литературных персонажа открывают две разные по силе политического накала декады в творчестве Достоевского. Знаменателен факт, что Достоевскому понадобились персонажи евреи для того, чтобы выразить свои сокровенные идеи и мысли, связанные с диалектикой развития религиозной и политической проблематики его творчества и мировоззрения. В этих двух образах Достоевский кодирует свои представления об интересующих его темах в иудейской религии и еврействе, которые относятся как в многовековой истории еврейского народа, так и к конкретной современной ему исторической эпохе. Еврей, который появился как призрак в Петербурге 1860-х годов принадлежит вечности. «Жидок» Лямшин в «Бесах» представляет реакцию Достоевского на злобу дня, но также разработан им в комплексе нравственной символики.

1. Петербургский фантом еврей в шлеме Ахиллеса

Леонид Гроссман в исследовании «Поэтика Достоевского» пишет, что Достоевский, как и вся молодежь 1840-х годов, зачитывались французскими бульварными романами, в которых сочеталась реальность и мистика. Мир современного европейского города был населен демоническими силами, «изображением ужасов, несчастий, подлогов, кровосмешений и убийств» [ГРОССМАН-ЛП (VIII). С. 41]. Впечатление на Достоевского от французских романтических романов, включая романы Эжена Сю «Парижские тайны» и «Вечный жид», было огромно и отразилось во многих его произведениях (в том числе в изображении черта в «Братьях Карамазовых»). Нас же в данном исследовании интересует «странный замысел» Эжена Сю поместить в Европе Х!Х столетия воскресший образ Агасфера. Именно в традиции европейского готического романа Достоевский смешивает фантазию и реальность в описании сцены, где появляется фантом еврей. Заметим, что его появление происходит почти в конце романа, в предпоследней главе, где Свидригайлов, теневой двойник Раскольникова, кончает жизнь самоубийством. По значимости эта сцена является одной из кульминационных, так как она предшествует признанию Раскольникова в своем преступлении. Приведем описание из романа:

Молочный, густой туман лежал над городом. Свидригайлов пошел по скользкой, грязной деревянной мостовой, по направлению к Малой Неве. Ему мерещились высоко поднявшаяся за ночь вода Малой Невы, Петровский остров, мокрые дорожки, мокрая трава, мокрые деревья и кусты и, наконец, тот самый куст… С досадой стал он рассматривать дома, чтобы думать о чем-нибудь другом. Ни прохожего, ни извозчика не встречалось по проспекту. Уныло и грязно смотрели ярко-желтые деревянные домики с закрытыми ставнями.

Холод и сырость прохватывали всё его тело, и его стало знобить. Изредка он натыкался на лавочные и овощные вывески и каждую тщательно прочитывал. Вот уже кончилась деревянная мостовая. Он уже поровнялся с большим каменным домом. Грязная, издрогшая собачонка, с поджатым хвостом, перебежала ему дорогу. Какой-то мертво-пьяный, в шинели, лицом вниз, лежал поперек тротуара. Он поглядел на него и пошел далее. Высокая каланча мелькнула ему влево. «Ба! — подумал он, — да вот и место, зачем на Петровский? По крайней мере при официальном свидетеле…» Он чуть не усмехнулся этой новой мысли и поворотил в — скую улицу. Тут-то стоял большой дом с каланчой. У запертых больших ворот дома стоял, прислонясь к ним плечом, небольшой человечек, закутанный в серое солдатское пальто и в медной ахиллесовской каске. Дремлющим взглядом, холодно покосился он на подошедшего Свидригайлова. На лице его виднелась та вековечная брюзгливая скорбь, которая так кисло отпечаталась на всех без исключения лицах еврейского племени. Оба они, Свидригайлов и Ахиллес, несколько времени, молча, рассматривали один другого. Ахиллесу наконец показалось непорядком, что человек не пьян, а стоит перед ним в трех шагах, глядит в упор и ничего не говорит.

— А-зе, сто-зе вам и здеся на-а-до? — проговорил он, всё еще не шевелясь и не изменяя своего положения.

— Да ничего, брат, здравствуй! — ответил Свидригайлов.

— Здеся не места.

— Я, брат, еду в чужие краи.

— В чужие краи?

— В Америку.

— В Америку?

Свидригайлов вынул револьвер и взвел курок. Ахиллес приподнял брови.

— А-зе, сто-зе, эти сутки (шутки) здеся не места!

— Да почему же бы и не место?

— А потому-зе, сто не места.

— Ну, брат, это всё равно. Место хорошее; коли тебя станут спрашивать, так и отвечай, что поехал, дескать, в Америку. Он приставил револьвер к своему правому виску.

— А-зе здеся нельзя, здеся не места! — встрепенулся Ахиллес, расширяя всё больше и больше зрачки. Свидригайлов спустил курок [ДФМ-ПСС. Т. 6. С. 394].

Описание встречи Свидригайлова с евреем в Петербурге начала 1860-х годов стилистически содержит в себе комбинацию фантастического и реального, что характерно для европейского романа тайн. Тематически, в образе еврея Достоевский переплетает две линии: религиозно символическую и реалистическую. Хотя еврей не имеет ни имени, ни отчества, он говорит по-русски с акцентом и грамматическими ошибками, напоминающими речь Исая Бумштейна из «Записок из Мертвого Дома». Такой прием позволяет Достоевскому утвердить его реальность как жителя Петербурга. Более того, топография города конкретизирована Достоевским названием улиц и реальным местом, где действительно в Петербурге находится пожарная каланча. Образ еврея таким образом вписывается в реальный город. При этом его атрибуты, как, например, каска Ахиллеса, выводят этот образ на символический ряд. Характерным для изображения Достоевским Петербурга является смешение планов реального и ирреального, поскольку Достоевский часто представлял этот город как фантом. Так же как легендарный город Китеж, Петербург в поэтике Достоевского может испариться и уйти в никуда вместе с туманом. Вспомним, что именно в такую туманную ночь Свидригайлов повстречал еврея в Петербурге. Атмосфера влажности, где первенствует элемент воды и тумана, увеличивает ассоциацию происходящего с нереальными мирами. С одной стороны, вода из реки, вышедшая из берегов, подтверждает реальность происходящего, так как наводнения типичны для Петербурга. С другой стороны, вода, вышедшая из берегов, устанавливает интертекстуальную связь с литературными образами Петербурга, в частности с «Медным всадником» А. С. Пушкина. Петербург одновременно фантастичен и реален, и в нем, как мы помним, «бедный Евгений», сошедший с ума, увидел, как привидение, Медного всадника, скачущего на коне. В этой атмосфере еврей пожарник в каске Ахиллеса подается Достоевским в амбивалентной неопределенности, которая смещает границы между реальным и фантастическим.

В исследовательской литературе, относящейся к теме «Достоевский и евреи», еврей пожарник рассматривается в двух ипостасях. Британская исследовательница Елена Кац отмечает, что еврей пожарник вполне мог служить в Петербурге в начале 1860-х годов. Пожарник мог быть из бывших кантонистов, что вполне подтверждается личным знакомством Достоевского с кантонистами в его бытность в Сибири. Факт, что Свидригайлов трижды называет пожарника «брат» свидетельствует о реальности пожарника, и вполне вписывается в демократический настрой Достоевского периода начала 1860-х годов. Дэвид Гольдштейн также отмечает значение демократической позиции Достоевского редактора и публициста в журнале «Время» в изображении пожарника в Петербурге. Более того, следует отметить, что в романе Свидригайлов имеет деловые отношения с евреями, что также вписывается в его образ человека, который не чванится своим дворянством. Напомним, что к моменту решения покончить собой, Свидригайлов совершил много благородных и благотворительных поступков: обеспечил Соню и Полю Мармеладовых наследством, оставил Дуне деньги, которые позволят ей освободиться от продажного замужества. Его «братское» обращение с пожарником оправдано поступками и отношением к жизни. Поведение пожарника так же можно объяснить реальностью. Так, например, известный исследователь Достоевского Джозеф Фрэнк считает, что еврей пожарник исполняет свой гражданский долг, пытаясь остановить поступок Свидригайлова [FRANK (III)]. Оба исследователя, однако, признают, что образ еврея в каске Ахиллеса несет символическую нагрузку. Так, в предисловии к книге Д. Гольдштейна «Достоевский и евреи» Джозеф Фрэнк видит синтез древнееврейского и древнегреческого в образе еврея в каске Ахиллеса [FRANK (IV)]. При этом Фрэнк пишет, что знаменитый английский поэт и оксфордский культуролог викторианской эпохи Мэтью Арнолд (1822–1888) был бы в восторге от такого образа, в котором показан символ двух цивилизаций. Фрэнк не развивает эту идею дальше, в то время как в одном из наших исследований я уделила особое внимание теме еврейства и эллинизма в знаменитой работе Арнолда «Культура и анархия» (1869), в которой есть известная глава о «Гебраизме и Эллинизме». Релевантным для сцены встречи еврея в каске Ахиллеса представляется идея Арнолда о том, что гебраизм представляет собой силу морали и этики, в то время как эллинизм дал человечеству эстетику и чувство прекрасного. В идеале Арнолда, характерного для интеллектуального британского дискурса середины и второй половине XIX в., постулируется желаемый синтез гебраизма и эллинизма. Достоевский, несомненно, синтезировал эти два начала, закодировав их в образе еврея Ахиллеса, которого он иногда в отрывке даже именует Ахиллесом[574]. На втором плане этого сочетания греческого и еврейского находится, несомненно, христианская символика. Пожарник еврей потому может восприниматься как «брат», что в нем есть и иудей и эллин, или потому, что в нем больше нет ни эллина, ни иудея, что является аллюзией на знаменитые слова апостола Павла (Кол. 3:11).

Замечателен тот факт, что Достоевский выбрал еврея для того, чтобы предотвратить Свидригайлова от самоубийства. В этом отношение иудаизм выступает в функции морального авторитета, что соответствует идее, которая получила распространение в дискурсе британских культурологов того времени. Релевантен также и тот факт, что Свидригайлов в романе ассоциируется с эллинизмом. Вспомним его имя Аркадий. Вспомним и то, что он останавливается в гостинице под названием Адрианополь. Свидригайлов в своем эпикурействе связан с миром язычества. Еврей пожарник представляет мир морали, поэтому он пытается предотвратить самоубийство Свидригайлова.

По нашему мнению, роль еврея в этой сцене придает ей эсхатологический драматизм. В этом отношении неправомерно мнение В. Шкловского о том, что:

Умирая перед пожарной частью, Свидригайлов в последний раз иронизирует перед смертельным выстрелом, что — вот уезжает в чужие края. Вся сцена у Достоевского нарочито снижена репликами еврея-пожарного [ШКЛОВСКИЙ].

Нам представляется, что сцена возвышена репликами еврея пожарника на символическом уровне. Этот уровень религиозной символики также связан с темой Вечного Жида. Исследователи, начиная с Аарона Штейнберга до современных ученых (Гольдштейн, Кац, Касаткина) видят в образе загадочного фантома мотив Агасфера. Мы уже отмечали, что по традиции романтического готического романа тайн, город является местом, где перекрещиваются линии фантазии и социально экономической реальности. Агасфер в этой сцене, по мнению Штейнберга, выступает как предупреждение о вечности, в то время как Свидригайлов хочет уйти из существования навсегда. У Штейнберга находим:

Если вспомнить, что у Достоевского, особенно в совершеннейшем из его произведений, нет ни одной сцены, ни одного образа, ни одного слова, которые не имели бы более глубокого иносказательного значения, то это жуткое прощание Свидригайлова с жизнью представляется сперва как бы неразрешенной загадкой, которая, однако, легко разъясняется при первом же сопоставлении идеи Свидригайлова с собственным взглядом Достоевского на сущность еврейства. Свидригайлов возмущён до последней глубины идеей вечности и бессмертия, как дурной бесконечности, он восстает против вечного шага на месте, против вечного вращения, и какая встреча могла бы нагляднее воплотить перед ним всю бессмыслицу существования ради голого существования, нежели встреча, с от века призрачно существующим евреем, с «Вечным Жидом»! Подобно ручному попугаю он твердит везде и всегда свое жалкое «здесь не место» — не место умирать, не место восстания против закона жизни и его непреложности.

Так антисемитизм Достоевского раскрывается перед нами, как другая, как особая сторона и истинное основание собственного его «иудаизма». Кажущееся противоречие есть на самом деле прямолинейная, железная логика» [ШТЕЙНБЕРГ (I)].

В свете подобного рода интерпретации, еврей пожарник как Вечный Жид послан для того, чтобы предупредить Свидригайлова о совершаемой им ошибки саморазрушения. Такая интерпретация положительной роли еврея-фантома представляется намного более убедительной, чем попытка показать фантом как воплощение демонических сил. Аналогичную интерпретацию мы находим в работе американской славистки Линды Иванитс, которая предлагает рассматривать призрак как появление самого черта перед Свидригайловым, поскольку по народным представлениям черт предстает перед самоубийцами [IVANITS]. Однако, как справедливо отметила Елена Кац, призрак не манит Свидригайлова к греху, а отговаривает его от самоубийства. Таким образом, призрак «Вечного Жида» здесь не имеет ничего общего с чертом из народных поверий [КАТЕ Е.]. Также и у Т. Касаткиной в работе «По поводу суждений об антисемитизме Достоевского» загадочный призрак воплощает Бога, а не черта:

В сцене самоубийства Свидригайлов еще раз на наших глазах выбирает: сворачивая налево, в сторону от Петровского (Петр владеет ключами от рая) — Свидригайлов сворачивает к адскому огненному месту — пожарная каланча ассоциируется в читательском восприятии прежде всего не с тушением — но с пожаром. Одновременно обозначается место гибели Свидригайлова как между Петровским и каланчой — что важно для появления образа благодетельного блудника. И тут он и встречает еврея, называемого из-за пожарной каски Ахиллесом — одновременно эллина и иудея, насмешливый перевертыш христианской идеи о том, что с момента пришествия Христа нет «ни иудея, ни эллина», перевертыш, призванный подчеркнуть языческое состояние мира вокруг Свидригайлова. Этого одновременно эллина и иудея Свидригайлов единственного во всем романе назовет братом (Свидригайлов употребляет это обращение трижды на протяжении маленькой сцены — и до этого ни разу во всем романе не использует слово «брат» как обращение, в то время как другие герои обращаются таким образом друг к другу часто). В пожарной каланче Свидригайлов, очевидно, узнает ранее представлявшийся ему образ адской вечности: закоптелой бани (и там, и тут — соединение огня и воды), но одновременно перед нами и вариант «аршина пространства» (так будет представлять себе адскую вечность Раскольников) — каланча, узкая башня, наблюдательная вышка. Место, где оказался Свидригайлов, аккумулирует в себе адские образы романа — и на лице привратника ада и отражаются холод и «вековечная брюзгливая скорбь», чье присутствие во внешнем сюжете оправдывается тем, что она отпечаталась на «всех без исключения лицах еврейского племени», но сие замечание одновременно вводит в этот эпизод и мотив Агасфера — и, на первый взгляд, именно его, отвергшего Христа и обреченного на скитания до Второго Пришествия, Свидригайлов и называет братом. Но образ «эллина и иудея» слишком очевидно неоднозначен, сложен из противостоящих друг другу реальностей — как его сияющая каска Ахиллеса и серое, словно пеплом покрытое, пальто. Кроме образа Агасфера за тем, кто одно временно — иудей и величайший воин древности (его стремились сделать бессмертным, но смерть все же превозмогла), встает образ Христа — величайшего Воина мироздания, победившего смерть (и упразднившего национальность: укоренившего человека не в земле рода, но в небесах Отца небесного). Именно поэтому в его присутствии «не место» смерти, не место самоубийству, как и на месте Его погребения не место языческим капищам и храму Афродиты.

В уже упомянутой работе я писала, что за Раскольниковым на протяжении всего романа бегает Бог. Но Бог бегает и за Свидригайловым, не оставляя и окликая его до последнего мига его жизни. И в последний миг Он встречает его пред вратами адовыми, сокрушенными Им — и потому теперь запертыми даже перед самоубийцей (назвавшим-таки Господа братом), — Он встречает его в «непривлекательном» образе еврея-Ахиллеса [КАСАТКИНА (IV). С. 428–429].

Автор книги «Достоевский и евреи» Дэвид Гольдштейн также склонен видеть символический смысл в образе еврея в шлеме Ахиллеса:

Несмотря на гротескную форму, в которой появляется фантом, он вездесущ. Даже в иронически обыгранном образе Ахиллеса, этого воплощения мужественной красоты, силы и отваги, скромный Еврей появляется как горькое напоминание Достоевскому о том, что этот Еврей может оказаться более значимым, чем тень его былой славы. На его челе есть отпечаток вечности, и его призрачное присутствие представляет собой вызов той мессианской роли для Русского народа, которую Достоевский хотел бы для него обеспечить. До тех пор, пока фантом не был бы изжит на все времена в этнографическую пыль, Достоевского будут мучить сомнения о правомерности эксклюзивной роли и миссии Русского народа как народа Богоносца» [GOLDSTEIN. Р. 54].

Об идее «этнографической пыли», или «этнографического материала» мы будем говорить ниже в данной главе, в анализе «Бесов», поскольку именно в этом романе будет высказана мысль о роли народов в истории. Пока подведем итоги приведенных интерпретаций образа еврея в каске Ахиллеса. Как видим, образ фантома еврея в Петербурге Достоевского вызывает самые противоречивые интерпретации исследователей. Отметим одну объединяющую деталь: все комментаторы справедливо замечают эсхатологический аспект, закодированный в этом образе. По нашему мнению, еврей пожарник в каске Ахиллеса представляет две интересующие Достоевского темы: тему появления евреев в российском социуме, которую он изображает в выборе профессии пожарника[575]. Вторая, религиозная тематика, связанная с еврейской темой, выражена в фигуре фантома, который воплощает реальность бессмертия не только души, но и тела. Последняя мысль выражена в романе повторами в речи еврея, который акцентирует внимание на значимости «места», где можно или нельзя умирать.

В поэтике «Преступления и наказания» ярко вычерчиваются хронотопы перехода и переправы, Раскольников и Свидригайлов постоянно пересекают мосты, переулки, что параллельно их переступлению через нравственные законы. Сам Петербург для Достоевского, который следует за изображением этого города Н. Гоголем, город демонический. Его ненадежность выражается идеей Достоевского, что он может исчезнуть, превратившись в туман. В эсхатологическом смысле, такой город не может быть святым местом, где возможно было бы воскресение и воскрешение из мертвых. По знаниям, полученным Достоевским от Исая Бумштейна, как помним, городом, на который возложено упование еврейского народа, является Иерусалим. Когда еврей фантом настойчиво предупреждает Свидригайлова о том, что «здесь» «не место» стреляться, он выражает две ипостаси своей роли: как пожарник и сторож, он выполняет свой служебный долг; как еврей, пришедший из вечности, он подает сигнал о том, что это место непригодно для входа и перехода в вечную жизнь. В этом плане стоит рассматривать его позицию перед воротами, за которыми открывается каланча. С одной стороны, каланча есть часть топоса Петербурга, реальное строение, что опять же вписывается в план реального города. С другой, более интересной стороны, каланча как башня является аллюзией на вертикальное вхождение в небеса. Если Петербург представляется как современный Вавилон, город-перекресток, в котором сталкиваются люди разных сословий и народностей; город продажной любви и махинаций, то каланча как строение башенного типа ассоциируется с Вавилонской башней. Разговор между евреем в каске Ахиллеса и Свидригайловым перед Вавилонской башней выражает полное отсутствие понимания между двумя людьми: еврей/ древний грек, говорящий с акцентом, идущим от языка идиш, и русский помещик Свидригайлов (с фамилией польско-литовского происхождения[576]) не могут договориться. Не напрашивается ли эта ситуация на вывод, что человечество ещё находится в разъединенном состоянии и не достигло утопии «братства», о которой мечтал молодой Достоевский? Не является ли отзвуком мечты Достоевского о братстве обращение Свидригайлова к еврею пожарнику: «брат»?

Реальное и фантастическое сливаются в образе еврея, в видении Свидригайлова в готическом пространстве Петербурга. Заметим, что сам Достоевский разрабатывал мысль о реальном существовании призраков, то есть возможности общения между мирами. Приведем запись, сделанную им в черновых записках к роману:

Свидригайлов (продолжение).

N. B. Суждение его о явлении призраков. Говорят, что призраки являются только в нездоровом состоянии, стало быть, нелепость. Неправильное логическое суждение: отчего не сказать так, что они могут только являться в привычном неорганическом состоянии и совершенно мы с ними соприкасаемся, когда разрушается наш организм. А что здоровому не являются, то это и понятно: тут сама природа противится призракам, ибо для порядка и для полноты жизни, а более всего для порядка, нужно, чтоб мы жили одною жизнью, а не двумя (за 2 зайцами), так что тут сама природа себя защищает и отстаивает от другого мира, то есть от призраков. Чуть же расстроен организм, и мы способны тотчас соприкасаться с призраками и с другими мирами. Так что это и правильно, что явление призраков есть признак нездорового организма, из чего, впрочем, совсем нельзя заключить, что призраки не существуют [ДФМ-ПСС. Т. 7. С. 164–165].

Как видим, Достоевский пытается найти рациональное объяснение феномену призраков, тем самым показывая, что его интерес к романтическим романам тайн был инспирирован эсхатологическими чаяниями о существовании других миров. Самоубийство у Достоевского всегда аспект метафизичности[577]. Для нашей темы важно отметить, что он избрал еврея для роли посыльного из других миров, возможно «миров горних и высоких», о которых говорил старец Зосима в самом эсхатологическом романе Достоевского — «Братья Карамазовы». В таком амплуа Вечный Жид явился Свидригайлову, чтобы остановить его от греха самоубийства. Произошла эта встреча в хронотопный момент перехода, после того, как Свидригайлов совершил множество добрых дел. Как пожарник, еврей в Петербурге совершает моральный акт, пытаясь спасти человека от самоубийства. Как посланник из другого мира в выбранный момент, он показывает Свидригайлову, что его добрые дела не остались незамеченными в том мире, куда ведет легендарная башня.

2. Лямшин в контексте политической и нравственной тематики романа «Бесы»

Из значительных образов евреев в романах Достоевского особое место занимает Лямшин в антиреволюционном романе памфлете «Бесы». Мелкий «почтамтский чиновник» становится членом секретной ячейки террористов. Он представляет тип ассимилированного еврея, который уже — в отличие от прежних Бумштейна и фантома пожарника — не говорит на ломанном русском языке с еврейским акцентом, пересыпая свою речь полонизмами. Несмотря на то, что Лямшин становится членом группы, которая занимается подрывной политической деятельностью, Достоевский выдерживает этот персонаж в своей традиции подачи еврея в комедийных тонах. В романе, где все главные персонажи показаны в гротескном ключе, Лямшин выполняет роль шута. В романе, как известно, Достоевский представил молодое поколение как одержимое демоническими идеями, которые грозят подорвать основы Российского общества. Среди этой группы Лямшин редуцирован Достоевским до уровня человека ненадежного по отношению к заговорщикам. Лямшин не выдерживает накала действий террористов: в сцене конспиративно подготовленного убийства Шатова у него происходит психологический срыв; он же выступает как доносчик, так как выдает членов группы властям. На поверхности фабулы романа Достоевский выделил Лямшину неблаговидную роль, но следует отметить, что в этом романе все главные персонажи-конспираторы — «бесы» — представлены в самых пародийных и зловещих чертах. Рядом с основными бесами — Николаем Ставрогиным и Петром Верховенским — Лямшин выставлен как «мелкий бес», что часто отмечается в критике. Учитывая, что Достоевский в романе дает самую злостную характеристику конспираторам, показывая их преступную и вероломную деятельность, включая убийства, следует задуматься над последним поступком Лямшина. Выдав группу террористов убийц властям, Лямшин тем самым предотвратил дальнейшую деятельность преступной группировки. Как видим, роль Лямшина далеко не однозначна в романе. В этом образе проявляется многоплановость, свойственная полифонной поэтике романов Достоевского.

В основе политической интриги в романе «Бесы» лежит дело С. Г. Нечаева и его группы заговорщиков. 21 ноября 1869 г. произошло убийство слушателя Петровской земледельческой академии И. И. Иванова пятью членами тайного общества «Народная расправа» во главе с С. Г. Нечаевым. Иванов был убит для устрашения участников группировки, смысл тактики заключался в том, чтобы сплотить группу методом страха и вовлечения в соучастие в преступлении. Первое сообщение о совершенном убийстве появилось 27 ноября («Московские Ведомости». 1869. № 258). В конце 1869 — начале 1870 г., по мере прояснения обстоятельств дела, «Московские ведомости» регулярно знакомили читателей с деталями убийства и с деятельностью организации Нечаева. Достоевский в это время находился в Швейцарии, где он, ежедневно читая Российские газеты, следил за развитием этих событий. Работа над романом началась именно в этот период, причем Достоевский намеревался написать рассказ памфлет, короткое произведение на злобу дня. Работа над «Бесами», однако, значительно затянулась и выросла в некий синтез на основе двух задуманных вещей: романа «Житие великого грешника» и рассказа памфлета о деле Нечаева. Религиозные аллюзии в «Бесах» есть отзвуки идей, связанных с замыслами «Жития великого грешника», однако главный «грешник» в «Бесах», Ставрогин, получился лицом гротескным, и религиозный подтекст романа закодирован на уровне аллегорий. Было бы наивно полагать, что в таком многоплановом романе роль еврея Лямшина только эпизодична и сводится к очередной карикатуре на еврея в русском социуме. Исследователи и комментаторы романа часто либо не замечают Лямшина, либо представляют его как лицо эпизодическое и мало важное. В такой традиции интерпретации Лямшин относится ко второму плану разных «мелких бесов», среди которых есть и другие инородцы, в частности, немцы, — см. [МОЧУЛЬСКИЙ. С. 355]. Исследователи образов еврея в творчестве Достоевского часто видят в нем проявление Достоевским смеси «банального антисемитизма» (Горнфельд, Выготский) и, что важно, интереса к появлению евреев на политической арене в России и за рубежом [GOLDSTEIN], [E. KATZ]. Вспомним, что в романе Лямшин входит в ячейку из пяти конспираторов, которые решают убить Шатова для того, чтобы запугать и сплотить всех участников движения. Однако, по нашему мнению, Лямшин заслуживает более значительное внимание. Его образ вписывается в общий гротескно водевильный тон нарратива, где все персонажи, связанные с политической линией сюжета, так называемые «наши», подаются, по меткому определению Мочульского, как «театр трагических и трагикомических масок» [МОЧУЛЬСКИЙ. С. 355]. Лямшина, т. о., следует рассматривать во всей полифонической многоплановости, характерной как для поэтики Достоевского в целом, так и для образов главных «наших» в «Бесах».

Отметим также, что тема политической ориентации молодого поколения виделась Достоевским как проблематика, связанная с новыми русскими людьми. В этом плане факт включения Лямшина в круг новой молодежи представляется весьма значительным. В октябре 1870 г. Достоевский описывал свои планы в письме к М. Каткову, редактору «Русского вестника», при этом акцентируя внимание на русской теме задуманного произведения:

Одним из числа крупнейших происшествий моего рассказа будет известное в Москве убийство Нечаевым Иванова. Спешу оговориться: ни Нечаева, ни Иванова, ни обстоятельств того убийства я не знал и совсем не знаю, кроме как из газет. Да если б и знал, то не стал бы копировать. Я только беру совершившийся факт. Моя фантазия может в высшей степени разниться с бывшей действительностью, и мой Петр Верховенский может нисколько не походить на Нечаева; но мне кажется, что в пораженном уме моем создалось воображением то лицо, тот тип, который соответствует этому злодейству. Без сомнения, небесполезно выставить такого человека; но он один не соблазнил бы меня. По-моему, эти жалкие уродства не стоят литературы. К собственному моему удивлению, это лицо наполовину выходит у меня лицом комическим. И потому, несмотря на то что всё это происшествие занимает один из первых планов романа, оно тем не менее — только аксессуар и обстановка действий другого лица, которое действительно могло бы назваться главным лицом романа.

Это другое лицо (Николай Ставрогин) — тоже мрачное лицо, тоже злодей. Но мне кажется, что это лицо — трагическое, хотя многие наверно скажут по прочтении: «Что это такое?» Я сел за поэму об этом лице потому, что слишком давно уже хочу изобразить его. По моему мнению, это и русское и типическое лицо. Мне очень, очень будет грустно, если оно у меня не удастся. Еще грустнее будет, если услышу приговор, что лицо ходульное. Я из сердца взял его. Конечно, это характер, редко являющийся во всей своей типичности, но это характер русский (известного слоя общества) [ДФМ-ПСС. Т. 29. Кн.1. С. 141–142).

Таким образом, тема особого русского характера молодых террористов проявляется как главенствующая идея романа. Анализируя образ еврея Лямшина, следует, конечно же, учитывать этот немаловажный контекст. Комедийность Лямшина также, т. о., является значимой чертой этого персонажа. Этот факт не маловажен, так как критика часто видит в нем банальную карикатуру на евреев. В «Бесах» же, именно значительные персонажи окарикатурены Достоевским.

Учитывая тот важный факт, что роман тесно связан с историческими событиями и реальными персоналиями, следует уделить внимание вопросу исторического прототипа Лямшина. В «Бесах», как известно, Достоевский не только использовал данные о террористах, но и окарикатурил известных писателей, в том числе Тургенева в образе Кармазинова, историка Грановского в образе Степана Трофимовича Верховенского. Роман испещрён упоминанием имен известных политических деятелей, в том числе Герцена, представленных как личности, повлиявшие на западнические демократические политические идеи молодого поколения. В этом плане следует полагать, что за Лямшиным стоят тоже конкретные персоналии, которые, в данном случае, должны представлять евреев, участников в политическом движении. Учитывая, что Достоевский находился в Швейцарии во время процесса Нечаева, где встречался с некоторыми представителями политической эмиграции, географическое поле для исторического прототипа Лямшина расширяется. Отметим при этом, что конкретно в деле Нечаева (1869), также как и в деле Каракозова (1866), евреи-революционеры участия не принимали.

Обращаясь к интерпретации Лямшина, Дэвид Гольдштейн предполагает, что одним из возможных источников для идеи о еврее-конспираторе среди русской молодежи служит Николай Исаакович Утин. Приведем историческую справку о нем как участнике революционного движения:

Утин Николай Исаакович (27.VII.1841–19.XI.1883), русский революционер. Родился в семье купца-миллионера. С 1858 года учился в Петербургском университете. Осенью 1861 года за активное участие в студенческом движении был арестован и исключен из университета. В марте 1862 года вступил в Землю и волю; в ноябре стал членом ее ЦК. Осенью 1862 года сдал экзамены за университетский курс в Петербургском университете. В мае 1863 года эмигрировал за границу. За участие в революционном движении царский суд заочно приговорил Утина к смертной казни. В августе 1863 года Утин прибыл в Лондон, где установил связи с А. И. Герценом и Н. П. Огаревым; занимался транспортировкой их изданий в Россию. В конце 1864 года — начале 1865 года на съезде русских эмигрантов в Женеве Утин выступил противником Герцена. В 1867 году в Швейцарии вступил в Интернационал. В 1868–1870 годы входил в редколлегию «Народного дела» — органа русских эмигрантов, образовавших в 1870 году Русскую секцию 1-го Интернационала. В 1870–1871 годы Утин — один из редакторов газеты «Эгалите» («L'Egalité») — органа Женевской секции 1-го Интернационала, был делегатом Лондонской конференции Интернационала. В середине 70-х годов Утин отошел от политической деятельности и подал прошение о помиловании (1877). В январе 1878 года возвратился в Петербург[578].

Как видим, в соответствии с политической этикой 1970-х годов, в «Советской Энциклопедии» еврейское происхождение Утина не упоминается. Нам, однако, важно отметить, что образ Лямшина не строится на конкретном историческом прототипе, а создается Достоевским в результате нового исторического явления, где образованные и ассимилированные еврейские молодые люди включаются в политическое движение в России. В этом плане Утин становится фигурой, которая представляет это новое веяние. В жизни и творчестве Достоевского «Лямшин» и его исторические прототипы становятся также знамением нового исторического феномена. Хоть Лямшин и изображен Достоевским в отработанной им типологии «смешного еврея», политический характер его включенности в Российский социум делает его куда менее безобидным, чем «блаженный» Исай Бумштейн.

Лямшин служит в почтовом департаменте чиновником. По законам, принятым в 1861 году, еврей с университетским образованием мог быть принят на государственную службу. Однако, Аарон Штейнберг предполагал в работе «Достоевский и еврейство», что Лямшин, скорее всего, крещенный еврей (каким, кстати говоря, был Н. И. Утин). Приведем первое описание Лямшина для установления типологии этого персонажа:

Если уж очень становилось скучно, то жидок Лямшин (маленький почтамтский чиновник), мастер на фортепиано, садился играть, а в антрактах представлял свинью, грозу, роды с первым криком ребенка, и пр., и пр.; для того только и приглашался. Если уж очень подпивали, — а это случалось, хотя и не часто, — то приходили в восторг, и даже под аккомпанемент Лямшина, пропели «Марсельезу», только не знаю, хорошо ли вышло [ДФМ-ПСС. Т. 10. С. 30–31].

Мы видим, что Лямшин представлен как аутсайдер, которого принимают в обществе губернского города на правах шута. Достоевский продолжает подавать поведение еврея в новом для него окружении в комедийных тонах, тем самым устанавливая интертекстуальную связь с Бумштейном. Однако предмет представлений Лямшина находится в полном отличии от религиозного перформанса Бумштейна. Актерство Лямшина выражается в сакральной тематике. Так, изображение свиньи ассоциируется параллельно со смыслом эпиграфа романа о бесах, вселившихся в стадо свиней. Дополнительно, по логике перевернутого мира маскарада, еврей Лямшин разыгрывает животное, запрещённое в употребление по законам книги Левитов в Торе. В перевернутом мире архетипов изображения евреев в Христианской символике и европейском фольклоре евреи представлены в тандеме со свиньями [LIVAK. С 76]. Еврей здесь представлен как оборотень, который может выдавать себя за кого угодно, даже за роженицу. Здесь также следует отметить поразительное присутствие вопроса гендера. Скоморошество в этом акте пересекается с темами гендера и сексуальности, так как Лямшин представляет не только женщину, но и роды. Момент родов содержит сакральный мотив, поскольку в контексте романа молодое поколение «бесов» подрывает основы русской семьи с патриархальными иерархиями, обозначенными границами между семейными обязанностями членов семьи. Актерство и шутовство Лямшина соответствует теории маскарада, разработанной М. М. Бахтиным. Бахтин утверждает, что в европейской культуре поведение во время маскарада позволяло профанное отношение к религии, к святыням, и тем самым подрывало устои общества [БАХТИН (III)]. Несмотря на то, что маскарад происходил только раз в год, действа во время маскарада позволяли обмен социальными ролями, разрешая беднякам выступать в роли аристократов или церковных властей. По Бахтину карнавальное тело тоже представляет перевёрнутый мир и установленные порядки, и часто акцентирует роль телесного низа. Актерские представления Лямшина хрестоматийно соответствуют карнавальному поведению: здесь есть тема человека, меняющего облик на животного, что есть вызов традиции установленных церковью иерархий. В его репертуаре присутствует момент профанации акта появления человека на свет [SALISBURY]. Актерство Лямшина также профанирует Пятикнижие, поскольку во Второзаконии 22:5 строго оговаривается, что мужчины и женщины не должны обмениваться ролями и «переодеванием». Лямшин также профанирует иудейские законы о чистых и нечистых животных в своем акте представления свиньей. Все эти темы свидетельствуют о том, что Достоевский придавал образу Лямшина большое значение. Заметим, что Лямшин святотатствует по отношению не только к христианским, но и иудейским религиозным ценностям и правилам. Этот момент исключительно важен для темы Достоевский и еврейство, поскольку он подает Лямшина как еврея, который профанирует традиции иудаизма. Лямшин, единственный еврей в новом для него светском обществе, шутовствует в угоду окружавших его безбожников. Его политическая приверженность выражается исполнением «Марсельезы», что также имеет отношение к его желанию быть принятым в интернациональный кружок, не разделяющий идеологически людей по религии или этнокультурным различиям.

Определяя особенности роли шутов в мире Достоевского, болгарская исследовательница отмечает:

Шуты Достоевского, напротив, смешат именно собой, своим демонстративным антиповедением, своим умышленным самоунижением. Обычно шут-приживальщик смешит, издеваясь над собой, и достигает свою цель — свое выживание [ДМИТРИЕВА].

В романе «Бесы» масса персонажей юродствует, и берет свое начало в этом феномене российской культуры. Для того, чтобы выжить юродствующие в житейских ситуациях часто хитрят, ломаются, дают над собой смеяться и тем самым выкраивают себе место для выживания. Аспект «выживания» релевантен для образа Лямшина, так как он тоже выкраивает себе роль в обществе, в котором его не примут на равных, но к которому он хочет принадлежать. Мы отмечали в анализе образа Бумштейна, что его комедийное актерское поведение было тактикой для выживания в остроге. Психологизм этой стратегии оправдан в конкретной экстремальной ситуации в каторге. В романе «Бесы» шутовство Лямшина также многопланово, как и поведение Бумштейна в тюрьме.

В нарративе Достоевского Лямшин типологически связан с Бумштейном не только стереотипом шутовства и комедийности, но и специфической анти- иудейской мифологией. В «Записках из Мертвого Дома» каторжники воспринимают Бумштейна через образ Иуды, который, по христианской традиции, предал Христа. Вспомним, что в «Мертвом Доме» эта тема обращается в шутку и не получает развития в конкретном поведении Бумштейна. Не так обстоит дело в «Бесах». Здесь тема Иуды предателя переводится в политическую реальность, при которой именно еврей Лямшин доносит властям на товарищей конспираторов. В поведении Лямшина Достоевский развивает две линии, которые он обыгрывает в романе: он соединяет религиозную аллюзию и политическую ситуацию. В «Бесах» религиозный подтекст соединен с политической подоплекой, что и выводит роман-памфлет на уровень религиозных аллегорий и мифологии. В результате Лямшин соединяет в себе два начала, поэтому в самом длинном описании Лямшина у Достоевского переплетаются две линии:

Но были шалости уже нестерпимые, с известным оттенком. В городе появилась книгоноша, продававшая Евангелие, почтенная женщина, хотя и из мещанского звания. О ней заговорили, потому что о книгоношах только что появились любопытные отзывы в столичных газетах. Опять тот же плут Лямшин, с помощью одного семинариста, праздношатавшегося в ожидании учительского места в школе, подложил потихоньку книгоноше в мешок, будто бы покупая у нее книги, целую пачку соблазнительных мерзких фотографий из-за границы, нарочно пожертвованных для сего случая, как узнали потом, одним весьма почтенным старичком, фамилию которого опускаю, с важным орденом на шее и любившим, по его выражению, «здоровый смех и веселую шутку». Когда бедная женщина стала вынимать святые книги у нас в Гостином ряду, то посыпались и фотографии. Поднялся смех, ропот; толпа стеснилась, стали ругаться, дошло бы и до побоев, если бы не подоспела полиция.

<…> Тут уж Юлия Михайловна решительно прогнала было Лямшина, но в тот же вечер наши целою компанией привели его к ней, с известием, что он выдумал новую особенную штучку на фортепьяно, и уговорили ее лишь выслушать. Штучка в самом деле оказалась забавною, под смешным названием «Франко-прусская война». Начиналась она грозными звуками «Марсельезы»: Qu'un sang impur abreuve nos sillons!

Слышался напыщенный вызов, упоение будущими победами. Но вдруг, вместе с мастерски варьированными тактами гимна, где-то сбоку, внизу, в уголку, но очень близко, послышались гаденькие звуки «Mein lieber Augustin». «Марсельеза» не замечает их, «Марсельеза» на высшей точке упоения своим величием; но «Augustin» укрепляется, «Augustin» всё нахальнее, и вот такты «Augustin» как-то неожиданно начинают совпадать с тактами «Марсельезы». Та начинает как бы сердиться; она замечает наконец «Augustin», она хочет сбросить ее, отогнать как навязчивую ничтожную муху, но «Mein lieber Augustin» уцепилась крепко; она весела и самоуверенна; она радостна и нахальна; и «Марсельеза» как-то вдруг ужасно глупеет: она уже не скрывает, что раздражена и обижена; это вопли негодования, это слезы и клятвы с простертыми к провидению руками: Pas un pouce de notre terrain, pas une pierre de nos forteresses!

Но уже она принуждена петь с «Mein lieber Augustin» в один такт. Ее звуки как-то глупейшим образом переходят в «Augustin», она склоняется, погасает. Изредка лишь, прорывом, послышится опять «qu'un sang impur…», но тотчас же преобидно перескочит в гаденький вальс. Она смиряется совершенно: это Жюль Фавр, рыдающий на груди Бисмарка и отдающий всё, всё… Но тут уже свирепеет и «Augustin»: слышатся сиплые звуки, чувствуется безмерно выпитое пиво, бешенство самохвальства, требования миллиардов, тонких сигар, шампанского и заложников; «Augustin» переходит в неистовый рев… Франко-прусская война оканчивается. Наши аплодируют, Юлия Михайловна улыбается и говорит: «Ну как его прогнать?». Мир заключен. У мерзавца действительно был талантик. Степан Трофимович уверял меня однажды, что самые высокие художественные таланты могут быть ужаснейшими мерзавцами и что одно другому не мешает. Был потом слух, что Лямшин украл эту пиеску у одного талантливого и скромного молодого человека, знакомого ему проезжего, который так и остался в неизвестности; но это в сторону. Этот негодяй, который несколько лет вертелся пред Степаном Трофимовичем, представляя на его вечеринках, по востребованию, разных жидков, исповедь глухой бабы или родины ребенка, теперь уморительно карикатурил иногда у Юлии Михайловны, между прочим, и самого Степана Трофимовича, под названием «Либерал сороковых годов».

<…> Я не заговорил бы об этом мерзавце особливо, и не стоил бы он того, чтобы на нем останавливаться; но тут произошла одна возмущающая история, в которой он, как уверяют, тоже участвовал, а истории этой я никак не могу обойти в моей хронике.

В одно утро пронеслась по всему городу весть об одном безобразном и возмутительном кощунстве. При входе на нашу огромную рыночную площадь находится ветхая церковь Рождества богородицы, составляющая замечательную древность в нашем древнем городе. У врат ограды издавна помещалась большая икона богоматери, вделанная за решеткой в стену. И вот икона была в одну ночь ограблена, стекло киота выбито, решетка изломана и из венца и ризы было вынуто несколько камней и жемчужин, не знаю, очень ли драгоценных. Но главное в том, что кроме кражи совершено было бессмысленное, глумительное кощунство: за разбитым стеклом иконы нашли, говорят, утром живую мышь. Положительно известно теперь, четыре месяца спустя, что преступление совершено было каторжным Федькой, но почему-то прибавляют тут и участие Лямшина. Тогда никто не говорил о Лямшине и совсем не подозревали его, а теперь все утверждают, что это он впустил тогда мышь. Помню, всё наше начальство немного потерялось. Народ толпился у места преступления с утра. Постоянно стояла толпа, хоть не бог знает какая, но все-таки человек во сто. Одни приходили, другие уходили. Подходившие крестились, прикладывались к иконе; стали подавать, и явилось церковное блюдо, а у блюда монах, и только к трем часам пополудни начальство догадалось, что можно народу приказать и не останавливаться толпой, а, помолившись, приложившись и пожертвовав, проходить мимо». [ДФМ-ПСС. Т. 10. С. 251–253].

Отметим, что Достоевский пользуется таким же повествовательным приемом в характеристике Лямшина, как и в описании Бумштейна в «Мертвом Доме». Повествователь хроникёр дает сразу длинную справку о еврее, содержащую обильную информацию, в которой читателю самому придется разбираться, отличая правду от неправды. Примечательны также и оговорки со стороны повествователей, которые одновременно дают факты и отмечают ненадежность информации. Такая форма нарратива свидетельствует о том, что Достоевский намеренно указывает на склонность публики мифологизировать поведение еврея Лямшина. Политическая ангажированность исполняемой Лямшиным пьески о военном конфликте между Пруссией и Францией сочетается в рассказе о нем с кощунственным поведением по отношению к религиозным реликтам. Две линии — политическая и мифо-религиозная — всегда переплетаются в образе Лямшина, при этом еврейская окраска политической линии является новой темой как у Достоевского, так и в русской литературе 1870-х годов.

Говоря о линии политической включенности евреев в Российском освободительном движении, мы упоминали выше о возможных исторических прототипах еврея конспиратора в «Бесах». В вышеприведённой цитате следует отметить ещё одну тему, связанную с историческими реалиями выхода образованных евреев на социальную арену. Речь идет о теме особой талантливости Лямшина как музыканта. Хотя по профессии Лямшин скромный чиновник, Достоевский наделяет его незаурядным музыкальным и композиторским талантом. В то время как русские писатели, например А. С. Пушкин в «Египетских ночах» и Л. Н. Толстой в «Люцерне» описывали итальянцев импровизаторов, Достоевский вводит новую национальную типологию музыканта импровизатора в образе Лямшина.

Поскольку образ Лямшина, как и образы всех других «наших» в «Бесах» построен на соединении мифологем и исторических реалий, нам представляется небезынтересным поиск прототипа музыканта еврея в Российской действительности 1870-х годов, когда писался роман «Бесы». Нас в данном контексте интересует тема присутствия ассимилированных евреев в области музыки[579]. Самыми яркими и известными пианистами и композиторами из еврейской среды в России второй половины 19 века были, безусловно, братья Рубинштейны, Антон и Николай. Братья Рубинштейны были крещенными евреями. Их дед принял православие в 1831 году вместе с 35-ю другими членами семейства. Главной причиной перехода в христианство была насильственная политика рекрутства еврейских мальчиков в кантонисты. Приняв православие, купец второй гильдии Рувим Рубинштейн и его семья не подвергались угрозе набора в кантонисты и также могли переселиться из черты оседлости в Москву. Здесь братья Антон и Николай смогли получить светское образование. Оба брата были ассимилированными евреями. Заметим, что Антон Рубинштейн (1829–1894) принимал участие в заседаниях кружка петрашевцев, — факт немаловажный и особенно релевантный для анализа романа «Бесы», в котором Достоевский окарикатурил «либералов сороковых годов», порывая, таким образом, с идеалами своей юности. Значение кружков петрашевцев, как отмечают исследователи, было особенно велико для развития русского искусства, науки и литературы.

Принадлежность Антона Рубинштейна кругу интеллектуальной молодежи 1840-х годов есть пример включенности выходцев из еврейской среды в политическую и интеллектуальную жизнь молодого поколения. Антон Рубинштейн проявил огромную энергию для открытия первой русской консерватории в Москве в 1862 году. Заметим, что Достоевский был знаком с именами и деятельностью как Антона, так и Николая Рубинштейна (1835–1881) уже в 1860-х годах, а также лично знаком с Николаем Рубинштейном, который даже произнес речь на обеде, организованном в честь Достоевского редакцией журнала «Русская мысль» в Москве 25 июня 1880 года. Братья Рубинштейны были самыми яркими примерами музыкальной одарённости «евреев» на культурной сцене России в десятилетия, совпадавшие с художественной деятельностью Достоевского. Особо отметим, что имя Николая Рубинштейна зафиксировано в мемуарной литературе в связи с Достоевским уже в 1860-е годы. Летом 1866 года Достоевский жил на даче в Люблине, где он сошелся с молодыми людьми, находившимися в Люблине в тоже время. Достоевский проявлял особый интерес к молодежи, их умонастроению и, по воспоминаниям современников, «подмечал слабые или смешные стороны кого-либо из присутствующих и забавлялся, преследуя шутками экспромтами свою жертву»[580]. Достоевский делал записи юмористических шуток и смешных пикировок. В одном шуточном стишке упоминается Николай Рубинштейн как важное лицо в музыкальной реалии эпохи:

С весны ещё затеяно

Мне в консерваторию поступить

К Николке Рубинштейну,

Чтоб музыку учить

[ДФМ-ПСС. Т. 17. С. 447].

Мы делаем этот экскурс в исторические детали для того, чтобы выявить мотив в «Бесах», типизирующий музыкальный талант как характерную черту Лямшина. Достоевский в Лямшине выводит карикатуру на ассимилированного еврея, исполнявшего роль шута. Для того, чтобы карикатура была воспринята читателями в сематическом ряду с другими карикатурными образами в романе, она тоже должна содержать в себе пародийный элемент, отсылающий читателя к историческим реалиям. Без этого пласта образы «наших» были бы мифологическими фигурами, построенными на архетипах и религиозной символике, но не карикатурами на злобу дня. Достоевский же в романе нарочно приоткрывает карикатурные образы, обнажает маски, которые он сам изобрел. За Петром Верховенским прячется Нечаев как главный верховод группы; за писателем Кармазиновым таится Иван Тургенев, за Степаном Трофимовичем — Грановский, оба из них при этом типизируют западников либералов. Лямшин важен для Достоевского как новый тип еврея в русском социуме, и он компонует этот образ из гоголевской традиции изображения «смешного еврея»; из религиозной символики, почерпнутой из христианской анти Иудейской традиции, и — что характерно для политического памфлета — из новых веяний в обществе. Избрав тему музыкальной талантливости, Достоевский обнаруживает свой прием поиска материала для карикатурных образов. Из этого вовсе не следует, что он создает конкретную карикатуру на Антона или Николая Рубинштейна. В поиске «новых людей» он заметил выходцев из бывшей еврейской среды, которые заняли высокое положение в обществе и на культурной арене благодаря их бесспорному врожденному таланту, который они смогли реализовать благодаря переходу в православие и отделившись от еврейской среды. В образе Лямшина Достоевский создает типаж музыкально одаренного еврея, который станет стереотипом еврея в последующие исторические эпохи по мере триумфального вхождения евреев в историю исполнительского искусства[581].

Тему музыкальной композиции Лямшина также следует рассмотреть в плане политики и поэтики в романе. В Лямшине, как и в других «бесах», переплетаются пласты высокого и низкого. Исследователи обратили внимание как на источники композиции о Франко-Прусской войне, так и на ее подтекст. А. А. Гозенпуд в книге «Достоевский и музыка» (1971) указал на музыкальный подтекст пьесы, пародирующей батальную симфонию «Победа Веллингтона, или Битва при Виттории» Бетховена (1813) [ГОЗЕНПУД С. 112–124]. Замечено также [СМИРНОВ], что в музыкальной композиции символична схема баталии возвышенного и низменного, что вписывается в общую поэтику «Бесов».

Лямшин в этом ключе совмещает в себе парадоксальные начала, и его действия, часто низменные на поверхности текста, приводят к развязке, при которой происходит избавление от зла, поглотившего город[582]. Тут же напомним, что Достоевского в «Бесах» прежде всего интересуют «новые русские люди», которые подрывают основы общества. Без религии и веры, по убеждению Достоевского, государство, порядки, социум не могут существовать. В «Бесах» он открыто озвучивает мнение о роли бога в жизни и выживании конкретного народа. На значительность этой темы в романе в связи с еврейской тематикой обратил внимание и Аарон Штейнберг в статье «Достоевский и еврейство»:

Эту заветнейшую свою мессианскую думу и мечту Достоевский, как известно, выразил в самой заостренной форме устами Шатова: «Если великий народ не верует, что в нем одном истина (именно в одном, и именно исключительно одном), если не верует, что он один способен и призван всех воскресить, спасти своей истиной, то он тотчас же перестает быть великим народом и тотчас же обращается в этнографический материал, а не в великий народ. Истинный великий народ никогда не может примириться с второстепенною ролью в человечестве или даже с первостепенною, а непременно и исключительно с первою».

Как странно звучат эти слова! Словно из глубины тысячелетий, из седой ветхозаветной старины доносятся они до нас, и кажется, будто говорит их не русский человек о русском народе, а библейский кудесник о родном ему Израиле. И действительно, для Шатова-Достоевского богоизбранный русский народ и есть, в сущности, ныне воскресший Израиль. Стоит лишь вспомнить о словах, сказанных тут же, несколькими строками выше: <…> «Против факта идти нельзя. Евреи жили лишь для того, чтобы дождаться бога истинного, и оставили миру бога истинного» [ШТЕЙНБЕРГ (I). С. 103].

Штейнберг в своей работе переходит от этой темы к образу еврея пожарника в каске Ахиллеса в «Преступлении и наказании»; для нас же важен тот факт, что в сюжете «Бесов» Достоевский сталкивает Шатова с «жидком» Лямшиным. И если Лямшин разражается истерикой при убийстве «Шатова-Достоевского», то это значит, что в нем сохранился образ Божий. Мысль Шатова о превращении былых народов в «этнографический материал» в том случае, если они теряют свою коллективную принадлежность к своему народу наводит на мысль о положении Лямшина в русском социуме в 1870-ых годах ХIХ столетия. Заметим, что Лямшин не представлен в этнографических тонах. В отличие от описания внешности Бумштейна в «Мертвом Доме», читатель не имеет ни малейшего представления о внешних чертах Лямшина. Лямшин потерял свою связь с еврейским народом и стал безличен. Сам Шатов не видит в Лямшине связи с еврейским народом потому, что Лямшин потерял и Бога и народ. Для «Шатова-Достоевского» Лямшин не еврей, и поэтому Достоевский оставляет его физический облик как tabula rasa. И именно такому безликому и безбожному «отражению» еврея Достоевский вручает роль человека, остановившего убийства, как бы ведомого бессознательно к развязке преступных бесчинств, которые развились в демонических масштабах.

Возвращаясь к теме приобщения Лямшина к политическим событиям, отметим ещё раз, что Лямшин не принимал физического участия в убийстве Шатова, хотя и находился среди заговорщиков:

Лямшин же очутился в кучке уже после выстрела. Затем все они в продолжение всей этой, может быть десятиминутной, возни с трупом как бы потеряли часть своего сознания [ДФМ-ПСС. Т. 10. С. 451–452, 461–462].

Достоевский специально оговаривает этот факт неучастия Лямшина в убийстве, что свидетельствует о том, что по каким-то причинам он не хочет сделать из него убийцу. Причины могут быть как психологического характера, так и гуманитарного. Психологически Лямшин не попадает по профилю в убийцы. У Достоевского не было исторических данных, свидетельствующих об участии евреев в политическом убийстве. За этим предупреждением следует описание последовавшей истерики Лямшина:

Когда же камни были подвязаны, а Петр Степанович приподнялся, Виргинский вдруг задрожал весь мелкою дрожью, сплеснул руками и горестно воскликнул во весь голос:

— Это не то, не то! Нет, это совсем не то!

Он бы, может быть, и еще что-нибудь прибавил к своему столь позднему восклицанию, но Лямшин ему не дал докончить: вдруг и изо всей силы обхватил он и сжал его сзади и завизжал каким-то невероятным визгом. Бывают сильные моменты испуга, например, когда человек вдруг закричит не своим голосом, а каким-то таким, какого и предположить в нем нельзя было раньше, и это бывает иногда даже очень страшно. Лямшин закричал не человеческим, а каким-то звериным голосом. Всё крепче и крепче, с судорожным порывом, сжимая сзади руками Виргинского, он визжал без умолку и без перерыва, выпучив на всех глаза и чрезвычайно раскрыв свой рот, а ногами мелко топотал по земле, точно выбивая по ней барабанную дробь. Виргинский до того испугался, что сам закричал, как безумный, и в каком-то остервенении, до того злобном, что от Виргинского и предположить нельзя было, начал дергаться из рук Лямшина, царапая и колотя его сколько мог достать сзади руками. Эркель помог ему наконец отдернуть Лямшина. Но когда Виргинский отскочил в испуге шагов на десять в сторону, то Лямшин вдруг, увидев Петра Степановича, завопил опять и бросился уже к нему. Запнувшись о труп, он упал через труп на Петра Степановича и уже так крепко обхватил его в своих объятиях, прижимаясь к его груди своею головой, что ни Петр Степанович, ни Толкаченко, ни Липутин в первое мгновение почти ничего не могли сделать. Петр Степанович кричал, ругался, бил его по голове кулаками; наконец, кое-как вырвавшись, выхватил револьвер и наставил его прямо в раскрытый рот всё еще вопившего Лямшина, которого уже крепко схватили за руки Толкаченко, Эркель и Липутин; но Лямшин продолжал визжать, несмотря и на револьвер. Наконец Эркель, скомкав кое-как свой фуляровый платок, ловко вбил его ему в рот, и крик таким образом прекратился. Толкаченко между тем связал ему руки оставшимся концом веревки. — Это очень странно, — проговорил Петр Степанович, в тревожном удивлении рассматривая сумасшедшего. Он видимо был поражен.

— Я думал про него совсем другое, — прибавил он в задумчивости [ДФМ-ПСС. Т. 10. С. 451–452].

В сцене убийства Шатова конспираторами, Лямшин проявляет человеческую, а не сверхчеловеческую реакцию на происходящее преступление. Это открытие поражает Верховенского, который вдруг понимает, что Лямшин не принадлежит их кругу. Среди всех участников сцены, большинство из которых проявляют хладнокровие, истерика Лямшина говорит о его психофизической реакции на убийство как на преступление глобальных масштабов. Шоковая реакция Лямшиня позволяет думать о том, что он единственный среди «наших» несет в себе зерно морального императива. Вспомним, что заповедь «Не убий» человечество познало на горе Синай через иудейского пророка Моисея. Заповедь стала законом в Торе, или, в Ветхом Завете как для иудеев так и для христиан. Вдруг шут Лямшин оказывается совсем «не смешным евреем».

Сравним описание поведения «жидка» Лямшина с описанием «белокурого» Эркеля:

…ибо маленькие фанатики, подобные Эркелю, никак не могут понять служения идее, иначе как слив ее с самим лицом, по их понятию выражающим эту идею. Чувствительный, ласковый и добрый Эркель, быть может, был самым бесчувственным из убийц, собравшихся на Шатова, и безо всякой личной ненависти, не смигнув глазом, присутствовал бы при его убиении [ДФМ-ПСС. Т. 10. С. 429].

Рядом с таким описанием «бесчувственного убийцы», фамилия которого говорит о его немецком происхождении, истерика Лямшина выступает как нормальная человеческая реакция на насилие и убийство живого существа. В нем как бы закодирован внутренний голос: выражение «не своим голосом» может свидетельствовать о том, что через него заговорил голос протеста против злодеяния. Достоевский описывает этот «не свой голос» как «не человеческим, а каким-то звериным голосом», как бы отсылая читателя к эпиграфу романа:

Тут на горе паслось большое стадо свиней, и они просили Его, чтобы позволил им войти в них. Он позволил им. Бесы, вышедши из человека, вошли в свиней; и бросилось стадо с крутизны в озеро и потонуло. Пастухи, увидя случившееся, побежали и рассказали в городе и по деревням. И вышли жители смотреть случившееся и, пришедши к Иисусу, нашли человека, из которого вышли бесы, сидящего у ног Иисусовых, одетого и в здравом уме, и ужаснулись. Видевшие же рассказали им, как исцелился бесновавшийся. Евангелие от Луки. Глава VIII, 32–36.

Описывая голос Лямшина не как «человеческий», а «звериный», Достоевский создает параллель с эпиграфом на уровне параболы. Звериный голос, прорвавшийся в Лямшине при виде убийства — это голос естественного органического существа, которое, как и Адам, было создано Богом и поселено в рай. Этот голос восстает против убийства, потому что первый идеал рая в Торе (или Ветхом Завете) был вегетарианским. Таков идеал Священного Писания, выраженный в книге пророка Исайи:

И корова будет пастись с медведицею, и детеныши их будут лежать вместе, и лев, как вол, будет есть солому (Ис. 11: 6).

Истолковывая крик Лямшина в такой не антропоцентрической традиции показывает, что внутренний голос Лямшина — это голос существа, из которого уже вышли бесы. Такой голос уже не от бесов, вселившихся в стадо свиней и людей, а голос, протестующий против бесовства как вопиющего (sic!) безобразия. Более того, в этой сцене Лямшин становится следующей жертвой расправы, о чем говорит исключительно садистское обращение с ним Верховенского и Эркеля (вбивание в рот платка, наставление пистолета в рот). В сцене закодирована идея еврея как потенциальной жертвы насилия.

Размышляя над ролью, которую Достоевский поручил Лямшину в развязке цепи убийств и поджогов, обратимся к главе «Заключение». Здесь Лямшин выступает как один из самых значительных персонажей, поскольку именно благодаря его доносу властям открыта была группа террористов. И хотя повествователь, сам сочувствующий группе «наших», и описывает поступок Лямшина в неприязненных тонах, поступок Лямшина может быть оценен как исполнение им гражданского долга. Не случаен выбор Достоевским лексики: «.если бы не объяснилось все разом, благодаря Лямшину. Он не выдержал» [ДФМ-ПСС. Т. 10. С. 509]. Выбирая слово «благодаря», а не возможного «из-за», тонкий стилист Достоевский дает оценку поступку Лямшина, который, к тому же, «не выдержал» тяжести веса совершенных преступлений и убийств.

Приведем полный отрывок описания поведения Лямшина Хроникером:

Но продолжаю о Лямшине. Лишь только он остался один (Эркель, надеясь на Толкаченку, еще прежде ушел к себе), как тотчас же выбежал из дому и, разумеется, очень скоро узнал о положении дел. Не заходя даже домой, он бросился тоже бежать куда глаза глядят. Но ночь была так темна, а предприятие до того страшное и многотрудное, что, пройдя две-три улицы, он воротился домой и заперся на всю ночь. Кажется, к утру он сделал попытку к самоубийству; но у него не вышло. Просидел он, однако, взаперти почти до полудня и — вдруг побежал к начальству. Говорят, он ползал на коленях, рыдал и визжал, целовал пол, крича, что недостоин целовать даже сапогов стоявших пред ним сановников. Его успокоили и даже обласкали. Допрос тянулся, говорят, часа три. Он объявил всё, всё, рассказал всю подноготную, всё, что знал, все подробности; забегал вперед, спешил признаниями, передавал даже ненужное и без спросу. Оказалось, что он знал довольно и довольно хорошо поставил на вид дело: трагедия с Шатовым и Кирилловым, пожар, смерть Лебядкиных и пр. поступили на план второстепенный. На первый план выступали Петр Степанович, тайное общество, организация, сеть. На вопрос: для чего сделано столько убийств, скандалов и мерзостей? — он с горячею торопливостью ответил, что «для систематического потрясения основ, для систематического разложения общества и всех начал; для того, чтобы всех обескуражить и изо всего сделать кашу и расшатавшееся таким образом общество, болезненное и раскисшее, циническое и неверующее, но с бесконечною жаждой какой-нибудь руководящей мысли и самосохранения, — вдруг взять в свои руки, подняв знамя бунта и опираясь на целую сеть пятерок, тем временем действовавших, вербовавших и изыскивавших практически все приемы и все слабые места, за которые можно ухватиться». Заключил он, что здесь, в нашем городе, устроена была Петром Степановичем лишь первая проба такого систематического беспорядка, так сказать программа дальнейших действий, и даже для всех пятерок, — и что это уже собственно его (Лямшина) мысль, его догадка и «чтобы непременно попомнили и чтобы всё это поставили на вид, до какой степени он откровенно и благонравно разъясняет дело и, стало быть, очень может пригодиться даже и впредь для услуг начальства». На положительный вопрос: много ли пятерок? — отвечал, что бесконечное множество, что вся Россия покрыта сетью, и хотя не представил доказательств, но, думаю, отвечал совершенно искренно. Представил только печатную программу общества, заграничной печати, и проект развития системы дальнейших действий, написанный хотя и начерно, но собственною рукой Петра Степановича. Оказалось, что о «потрясении основ» Лямшин буквально цитировал по этой бумажке, не забыв даже точек и запятых, хотя и уверял, что это его только собственное соображение [ДФМ-ПСС. Т. 10. С. 509–510].

В этом намеренно сумбурном нарративе[583] сосуществует две главные линии: религиозная Христианская аллегория поведения Иуды, предавшего Христа и апостолов, и так же политическая пародия. В последней, описание Лямшиным сути подрывной деятельности группы соответствует исторической реальности дела Нечаева. В этом пласте описание деятельности террористов соответствует пониманию их деятельности самим Достоевским. В отрывке: «для систематического потрясения основ, для систематического разложения общества и всех начал; для того, чтобы всех обескуражить и изо всего сделать кашу и расшатавшееся таким образом общество, болезненное и раскисшее, циническое и неверующее, но с бесконечною жаждой какой-нибудь руководящей мысли и самосохранения, — вдруг взять в свои руки, подняв знамя бунта и опираясь на целую сеть пятерок, тем временем действовавших, вербовавших и изыскивавших практически все приемы и все слабые места, за которые можно ухватиться», несомненно, Достоевский дает свою оценку деятелей террористов. В парадоксальной поэтике Достоевского, в полифонии голосов, один из голосов, которым говорит Лямшин, принадлежит самому Достоевскому.

Поведение Лямшина выпадает из дискурса мачизма и культа сильной маскулинности. Его «предательство» бандитов выступает в романе как анти- предательство. Не способный на насилие, Лямшин оказывается в результате органически не способным принадлежать группировке «бесов»[584]. Достоевский показывает его как тип человека, который не становится «своим» среди хладнокровных убийц. Хроникер, который дает характеристики Лямшину, редуцирует его поведение. Но Хроникер сам либерально настроенный молодой человек, болтун и собиратель сплетен. Его позиция не может быть полностью отождествлена с мнением Достоевского. Хроникер представляет Лямшина с позиции представления о маскулинности и правил поведения, спаивающих ячейки конспираторов террористов. Но в романе главное спаивавшее вещество — это флюиды крови, текущие из тела застреленного Шатова. То, что Лямшин выпадает из микрокосмоса культуры, основанной на насилии и шантаже, показывает его моральные качества, которые превосходят представления о чести среди банды убийц. Воспринимать Лямшина по меркам доминантной субкультуры, основанной на силе и насилии, значит не отдать должное как идейной, так и художественной ткани романа.

В этом отношении нас удивляет характеристика, которую дали Лямшину комментаторы к тексту «Бесы» в [ДФМ-ПСС]:

Достоевский отделяет великую идею от ее уличных интерпретаций, разграничивает «чистых социалистов» и честолюбивых мошенников и передовых деятелей, работающих во имя определенной цели (хотя и нелепой, с точки зрения Достоевского 1870-х годов), и примкнувшую к ним «сволочь», равнодушную к любым целям (Лямшин) [ДФМ-ПСС. Т. 12. С. 257][585].

Лямшин, как мы видели, далеко не отличается равнодушием. Здесь советские ученые комментаторы допускают подтасовку фактов, явно наделяя Лямшина чертами «белокурого» Эркеля. Эмоциональная характеристика Лямшина как «сволочь» говорит нам об идейной ситуации в Советском Союзе в середине 1970-х годов, когда использование эпитетов такого разряда по отношению к евреям стало допустимо в дискурсе. По нашим представлениям, Достоевский использует Лямшина как инструмент, что должен помочь обществу избавиться от «сволочи», среди которой мы не заметили «чистых социалистов».

Черновые записи к роману подтверждают наше мнение о том, что для самого Достоевского донос на террористическую деятельность «наших» высвечивался как этический акт. В первоначальном замысле Князь (Ставрогин) как трагедийное лицо должен был «донести»: «Князь решает предать. Пожар и кощунство поражают его». [ДФМ-ПСС. Т. 11. С. 131]. Из этой записи очевидно, что донос на террористов мыслился Достоевским как выражение морального императива. Что касается роли Лямшина, то под рубрикой «Убийство Шатова» есть запись: «Лямшина не оказалось» [ДФМ-ПСС. Т. 12. С. 298], подтверждающая нашу интерпретацию образа Лямшина.

«Бесы» — роман, в котором Достоевский со злостью и открытым мщением порывает с идеалами своей молодости. Он высмеивает «людей сороковых годов», при чем не только нелюбимых им Ивана Тургенева и Грановского, но даже и Белинского и Некрасова, которые ввели его на литературную арену во времена «Бедных людей». Он высмеивает Фурье и фурьеристов, в то время как сам увлекался писаниями социалистов утопистов в 1840-х годах. В своем обличительном романе, направленном на то, чтобы предупредить и остановить нарождающееся революционное движение, Достоевский избирает еврея на роль человека, который de facto останавливает подрывную деятельность террористов конспираторов.

В романе «Преступление и наказание» еврей-пожарник пытается остановить и предупредить самоубийство Свидригайлова. В «Бесах» «жидок» Лямшин своими показаниями останавливает повальное «бесовство», которое приобрело размеры эпидемии. В романе, где обыгрывается «эпидемия самоубийств», одновременно изображается эпидемия политического радикализма, которого стал бояться Достоевский. Задумав свой памфлет в Швейцарии, вдалеке от России, Достоевский со страхом следил за развитием дела Нечаева. Выбрав эпиграф об одержимости из Евагелия от Луки, Достоевский выразил мысль о возможности избавления от одержимости идеями как излечением от болезни. В письме 1870 года он использовал слово «выблевать» для такого избавления[586]. Шут Лямшин оказался первым из участников группы, который опомнился и нашел способ помочь «выблевать» одержимость. Описание его поведения при признании содержит гротескные элементы, но это признание в религиозном подтексте романа есть форма исповеди. Аллюзия на Иуду не реализована Достоевским до конца: Лямшин не повесился. Повесился в романе Николай Ставрогин, родня князю мира сего. В плане религиозной символики романа, Лямшин не олицетворяет злое начало; в плане политическом он также не выдержан в роли злодея, способного на убийство. Повторим, что шут Лямшин становится избавителем от катастрофы, которая, как эпидемия, должна была разрастись и размножиться, поглотив русское общество. Лямшин является лицом случайным среди «наших».

Лямшин — один из самых парадоксальных образов Достоевского. Он одновременно еврей и антиеврей. Как шут он профанирует себя как еврея; профанирует иудейские законы, и, одновременно профанирует христианские реликвии и святыни. В образе Лямшина Достоевский показал, что происходит с молодым ассимилированным евреем в эпоху одержимости экстремальными политическими идеями. В результате нашей интерпретации Лямшина высказывание Достоевского в проблемной статье о «Еврейском вопросе»: «еврей без Бога как-то немыслим; еврея без Бога и представить нельзя», приобретает особое звучание. Когда Достоевский описал еврея без Бога и религии, получился Лямшин — личность, лишенная национального лица. Но здесь же вспомним слова Шатова в «Бесах»:

Атеист не может быть русским, атеист тотчас же перестает быть русским, помните это? [ДФМ-ПСС. Т. 10. С. 197].

Когда Достоевский представляет в своем воображении русских атеистов, у него получаются бесы!

Глава XI. Статьи «Похороны “общечеловека”» и «Единичный случай»: от «Дневника писателя» к «Братьям Карамазовым»

Жизнь — без начала и конца.

Нас всех подстерегает случай.

Над нами — сумрак неминучий,

Иль ясность божьего лица.

Но ты, художник, твердо веруй

В начала и концы. Ты знай,

Где стерегут нас ад и рай.

Тебе дано бесстрастной мерой

Измерить всё, что видишь ты.

Твой взгляд — да будет тверд и ясен.

Сотри случайные черты —

И ты увидишь: мир прекрасен.

Познай, где свет, — поймешь, где тьма.

Пускай же всё пройдет неспешно,

Что в мире свято, что в нем грешно,

Сквозь жар души, сквозь хлад ума.

Александр Блок «Возмездие»

Статьи по поводу «Еврейского вопроса» из «Дневника писателя» за 1877 год обычно рассматриваются как публицистический материал. Выше в данном исследовании этот подход к статьям был освещён. В специальном исследовании, посвящённом риторике и тактике дискурса Достоевского в статьях о «Еврейском вопросе»: «Еврейский вопрос в жанровой системе “Дневника писателя” и проблема образа автора» (2007)» особо отмечается, что все статьи в этом комплексе «конструированы на амплитуде колебания между защитой и нападением, между любезными уступками в отношении прав евреев и неуловимыми намеками на риск для русских, заключающийся в предоставлении евреям этих прав» [VASSENA (I). С. 58]. При этом Достоевский находит ответ на еврейский вопрос в описании «единичного случая», изначально изложенного в письме корреспондентки Софьи Лурье и обработанного Достоевским в двух статьях мартовского выпуска, «Похороны «“общечеловека”» и «Единичный случай».

Напомним читателю пока в общих чертах, что в этих статьях речь идет о восторженно примирительном поведении евреев и христиан на похоронах врача немца Гинденбурга в многонациональном Минске. Достоевский дает позитивную оценку этого случая и возлагает надежду на то, что этот единичный случай положит начало братскому единению евреев с христианами, и, в частности, с русскими. По мнению Дэвида Гольдштейна, такое разрешение вопроса остается неубедительным поскольку сам Достоевский в него не верил. Исследователь отмечает, что эта третья часть статей в цикле о «Еврейском вопросе» представляет собой «неэффективный антидот» по отношению ко всему, что Достоевский написал до этого как в «Дневнике писателя», так и в других текстах [GOLDSTEIN. С. 140].

Мы предлагаем интерпретацию вышеуказанных статей «Дневника писателя», которая основана на подходе к этим текстам как гибридным по жанру. Мы рассматриваем эти статьи не в контексте политической полемики, а в ареале художественных текстов. При этом мы также уделяем внимание рассказам с родственной тематикой, опубликованных в «Дневнике писателя», которые выпадают из жанра публицистического-фельетона, в частности рассказам «Бобок» (1873) и «Сон смешного человека» (1877). Нас интересуют темы, которые Достоевский высветил и развил в «Похоронах «“общечеловека”» и «Единичном случае»: вечные темы, связанные с тайной рождения, смерти и «метафизическим», как его определил А. Штейнберг, интересом Достоевского к еврейству.

Один из самых интригующих моментов в серии статей Достоевского о «Еврейском вопросе» в «Дневнике Писателя» 1877 года является решение Достоевского включить в статье «Похороны «“общечеловека”» отрывок из письма своей корреспондентки Софьи Лурье. Статья эта следует за статьей, озаглавленной «Но да здравствует братство!». Статья «Похороны «“общечеловека”» и последующая за ней статья «Единичный случай» завершают цикл статей о «Еврейском вопросе» в выпуске «Дневника писателя» за март 1877 года (см. Гл. VII). Решение Достоевского включить обширный отрывок из письма корреспондентки еврейки мы объясняем комплексом тем, содержавшихся в письме, которые совпадают с глубинными интересами Достоевского. Темы эти связаны со сферой религиозной эсхатологии, которая является коренной подоплекой его творчества. Именно комплекс тем, связанных с тайной рождения, смерти и бессмертия, имплицитно содержавшийся в рассказе Софьи Лурье, и вдохновил Достоевского на импровизацию на тему письма корреспондентки. Отметим, что Достоевский иногда включал отрывки из писем корреспондентов в «Дневник писателя», что соответствовало самому направлению «Дневника» откликаться на самые актуальные события и проблемы дня. Однако статья, содержавшая отрывок из письма Лурье выпадает из рамок публицистического дискурса. Здесь, в статьях о «Похоронах «“общечеловека”», Достоевский дает волю своему художественному воображению, и переходит на жанр беллетристики. Как мы отметили, письмо содержало тематику, которая была близка Достоевскому, и которая во многом раскрывает и объясняет суть его интереса к истории еврейского народа и религии.

В письме Софья Лурье описывает похороны врача, доктора Гинденбурга, немца и лютеранина, который снискал своими деяниями любовь и уважение бедных жителей Минска, среди которых были как христиане многих деноминаций, так и евреи. Несомненно, квази-агиографический характер самого материала из жизни доброго врача импонировал Достоевскому с его тягой к мелодраматическим сюжетам, которые потрясали читателя. Однако наиболее важным фактором нам представляется один сюжет из рассказа о праведном враче — сюжет похорон. Именно эта тема дала толчок фантазии Достоевского. Напомним читателю эту сцену из текста статьи и текста письма Софьи Лурье. Достоевский сначала пишет, что письмо Лурье содержит в себе разрешение «еврейского вопроса» и за своим текстом приводит отрывок из письма:

Однако хочу привести теперь одно письмо, уже не анонима, а весьма знакомой мне г-жи Л., очень молодой девицы, еврейки, с которой я познакомился в Петербурге и которая пишет мне теперь из М. С уважаемой мною г-жою Л. мы никогда почти не говорили на тему о «еврейском вопросе», хотя она, кажется, из строгих и серьезных евреек. Вижу, что очень странно подошло письмо это к сейчас только дописанной мною целой главе о евреях. Было бы слишком много всё на одну и ту же тему. Но тут не на ту тему; а если отчасти и на ту, то выставляется как бы совсем другая, именно противуположная сторона вопроса, а при этом и как бы даже намек на разрешение его. Пусть извинит меня великодушно г-жа Л., что я позволяю себе передать здесь ее словами всю ту часть письма ее о похоронах доктора Гинденбурга в М., под первым впечатлением которых она и написала эти столь искренние и трогательные в правде своей строки. Не хотелось мне тоже утаить, что писано это еврейкой, что чувства эти — чувства еврейки… [ДФМ-ПСС Т.12. С. 89].

За многоточием следует текст из письма Лурье:

Это я пишу под свежим впечатлением похоронного марша. Хоронили доктора Гинденбурга 84-х лет от роду. Как протестанта, его сначала отвезли в кирку, а уже затем на кладбище. Такого сочувствия, таких от души вырвавшихся слов, таких горячих слез я еще никогда не видела при похоронах… Он умер в такой бедности, что не на что было похоронить его.

Уже 58 лет как он практикует в М… и сколько добра он сделал за это время. Если б вы знали, Федор Михайлович, что это был за человек! Он был доктор и акушер; его имя перейдет здесь в потомство, о нем уже сложились легенды, весь простой народ звал его отцом, любил, обожал и только с его смертью понял, что он потерял в этом человеке. Когда он еще стоял в гробу (в церкви), то не было, кажется, ни одного человека, который бы не пошел поплакать над ним и целовать его ноги, в особенности бедные еврейки, которым он так много помогал, плакали и молились, чтоб он попал прямо в рай. Сегодня пришла бывшая наша кухарка, ужасно бедная женщина, и говорит, что при рождении последнего ее ребенка он, видя, что ничего дома нет, дал 30 к., чтоб сварить суп, а затем каждый день приходил и оставлял 20 к., а видя, что она поправляется, прислал пару куропаток. Также будучи позван к одной страшно бедной родильнице (такие к нему и обращались), он, видя, что не во что принять ребенка, снял с себя верхнюю рубаху и платок свой (голова у него была повязана платком), разорвал и отдал. Еще вылечил он одного бедного еврея дровосека, затем заболела его жена, затем дети, он каждый божий день приезжал 2 раза и когда всех поставил на ноги, спрашивает еврея: «Чем ты мне заплатишь?» Тот говорит, что у него ничего нет, только последняя коза, которую он сегодня продаст. Он так и сделал, продал за 4 р. и принес ему деньги, тогда доктор дал лакею своему еще 12 р. к этим 4-м и отправил купить корову, а дровосеку велел идти домой, через час тому приводят корову и говорят, что доктор признал козье молоко для них вредным.

Так он прожил всю свою жизнь. Бывали примеры, что он оставлял 30 и 40 р. у бедных; оставлял и у бедных баб в деревнях.

Зато хоронили его как святого. Все бедняки заперли лавки и бежали за гробом. У евреев есть мальчики, которые при похоронах распевают псалмы, но запрещается провожать иноверца этими псалмами. Тут перед гробом, во время процессии, ходили мальчики и громко распевали эти псалмы. Во всех синагогах молились за его душу, также колокола всех церквей звонили всё время процессии. Был хор военной музыки, да еще еврейские музыканты пошли к сыну усопшего, просить, как чести, позволения играть во всё время процессии. Все бедные принесли кто 10, кто 5 к., а богатые евреи дали много и приготовили великолепный, огромный венок свежих цветов с белыми и черными лентами по сторонам, где золотыми буквами были вычислены его главные заслуги, так, наприм., учреждение больницы и т. п., — я не могла разобрать, что там, да и разве возможно вычислить его заслуги?

Над его могилой держали речь пастор и еврейский раввин, и оба плакали, а он себе лежал в стареньком, истертом вицмyндире, старым платком была обвязана его голова, эта милая голова, и казалось, он спал, так свеж был цвет его лица… (ДФМ-ПСС Т. 25. С. 89–90).

Достоевский заканчивает статью этой цитатой из письма Лурье, и развивает поразившие его мотивы в следующей части главы 3, под заглавием «Единичный случай». Прежде чем перейти к анализу нарратива Достоевского в главе, где он комментирует сюжет письма, следует прокомментировать отрывок. Включение отрывка из письма само по себе представляет художественный прием отобранной цитаты, которая подается в новом контексте и получает новую смысловую нагрузку. В этом отношении следует отметить, что цитата заканчивается описанием сцены с одновременным участием пастора и раввина в религиозной церемонии погребения. Отметим также, что Достоевский обрывает отрывок из письма на многоточии, что акцентирует последние слова текста: «и казалось, он спал, так свеж был цвет его лица.» [ДФМ-ПСС. Т. 25. С. 90]. Эсхатологический и мистический ареал сцены, несомненно, произвел на Достоевского впечатление, и образ смерти как формы сна, за которым последует пробуждение, эксплицитно вырисовывается в образе «святого» врача в нарративе Лурье. «Свежий цвет его лица» выступает как символ плоти, которая не подвержена разрушению смертью.

Присутствие раввина и еврейских мальчиков плакальщиков на похоронах христианина представляет собой сюжет потрясающей силы. Мы отмечали в предыдущей главе, что на творчество Достоевского повлияли сюжеты из романтических романов с присутствием фантастических персонажей из других миров, и отметили роль еврея в каске Ахиллеса при переходе Свидригайлова в другой мир. Исключительно важен тот факт, что Достоевский пользуется своим описанием еврея фантома в статье «Но да здравствует братство!», предшествующей «Похоронам «“общечеловека”». Объясняя самоустранение евреев от русского народа, он определяет отношение евреев как «скорбная брюзгливость», при этом заключая это выражение в кавычки, как цитату. Значителен факт, что Достоевский явно придавал большое значение обособленности как помехе братского единения народов, о котором он пишет в «Но да здравствует братство!». В «Преступлении и наказании» Достоевский прибег к образу фантома, еврея из вечности, присутствующего при метафизическом переходе между двумя мирами. Случай в городе Минске, описанный Софьей Лурье по горячим следам, дает Достоевскому сюжет реалистический. В данном случае он не должен прибегать к традиции готических сюжетов, так как сама жизненная ситуация реализовалась в присутствии раввина при переходе христианина в другие миры.

Вместе с тем, использование Достоевским цитаты из своего романа свидетельствует о форме и приеме нарратива глав «Дневника писателя», в которых он легко переходит от публицистики к беллетристике. Показательно, что Достоевский не указал источник цитаты «скорбная брюзгливость», что тоже является продуманной тактикой, рассчитанной на восприятие материала статьи различными читателями. Подтекст отрывка из письма, ставшего частью нарратива двух статей Главы 3 («Похороны «“общечеловека”» и «Единичный случай»), литературен, и его следует рассматривать в широком интертексте художественного материала.

В сцене похорон Гинденбурга действие происходит на кладбище, самом лиминальном, пограничном месте, где пролегает граница между миром земным и другим. Как мы отметили, в этой сцене Достоевского поразил тот факт, что над могилой похороненного «святого» читали молитвы как христианский священник, так и раввин[587]. Сам материал рассказа, взятого из жизни, содержал моменты исключения из правил, проводящих черту между иудеями и христианами. В данном случае, произошедшем при похоронах в Минске, члены еврейской общины нарушили закон и запрет на произнесение и песнопение еврейских ритуальных молитв на нееврейских похоронах: мальчики из синагогального хора пели молитвенные песни при похоронах христианина Гинденбурга. Достоевского впечатлила ситуация, при которой евреи принимают ритуальное участие в самом таинственном моменте человеческого бытия. Более того, они своими молитвами обращаются к (своему) Богу и тем самым помогают христианину в сфере потусторонней. Здесь, нам кажется, приподнимается завеса, которая показывает самый «проклятый вопрос», вопрос есть ли бессмертие, который, как мы знаем, мучил Достоевского всю его жизнь, и который он выразил в своем последнем романе, «Братья Карамазовы».

Достоевский обращался к тематике кладбища и покойников в одном из самых готических рассказов, «Бобок», который он поместил в «Дневнике писателя» в 1873 году, в первый год издания «Дневника писателя». Для нас немаловажен тот факт, что «Бобок», несмотря на полемическую злободневную подоплеку, является произведением литературным и рассматривается в исследовательской литературе как самостоятельный рассказ. В «Бобке» Достоевский выразил свой интерес к материальному и метафизическому состоянию покойников на кладбище. И хотя рассказ написан в шутливых тонах,[588] «перед невыразимым ужасом этого рассказа» «бледнеют все Danses macabres средневековья» и «романы ужасов» [МОЧУЛЬСКИЙ С. 391]. В «Бобке» Достоевский описал разговоры между покойниками на Петербургском кладбище, и сюжет рассказа строится на контрасте между таинством смерти и пошлой загробной болтовней, пропитанной гниением плоти. Элемент мистицизма в «Бобке» состоит в описании покойников в лиминальной стадии, пока они ещё находятся на земле и в земле. Достоевский показывает свой интерес к возможности воскресения из мертвых, и, переводит в шутку поведение мертвецов, все из которых не хотят отказаться от земных телесных удовольствий. Даже похотливость не покидает желания покойников. Показательно, что среди покойников находится аристократ, некий барон Клиневич, который хвастается тем, что донес на «Зифеля-жида» в полицию после того, как вступил с ним в махинацию. В кладбищенской шутке Достоевский упоминает о денежных авантюрах, в которых принимает участие еврей (или крипто еврей), но выставляет христианина предателем и доносчиком, обобравшим «жида». Однако за готикой, перемешанной с фарсом, Достоевский скрывает серьезный пласт. За литературной шуткой приоткрываются «проклятые вопросы».

В «Бобке» Достоевский описывает кладбище в Петербурге, где земля и могилы пропитаны водой. Эта деталь усиливает аффект ужасов, и выводит читателя на мысль о разложении и гниении плоти. Достоевский открывает суть своего собственного ужаса, связанного с сомнением о возможности воскресения плоти. В сюжете картины похорон Гинденбурга, вставленной в статью в «Дневнике Писателя» «Похороны «“общечеловека”», описано кладбище в Минске. Покойник, «святой» Гинденбург, лежит в гробу со «свежим цветом лица». Чтение не только христианских, но и иудейских молитв служит не только выражением братства на этой земле, но, в метафизическом отношении, показывает единение религий. В интересе Достоевского к этой сцене как решению «еврейского вопроса» сплетаются два пласта: социальный и религиозно эсхатологический. Прочитаем внимательно его пересказ сцены в последующей статье «Единичный случай».

В первом изложении Достоевский не столько пересказывает сцену, сколько переводит ее на язык визуального искусства, при этом предлагает альтернативный сюжет для жанровой сцены в традиции реализма в живописи:

Тут, в предлагаемом мною сюжете для «жанра», мне кажется, был бы этот центр. Да и для художника роскошь сюжета. Во-первых, идеальная, невозможная, смраднейшая нищета бедной еврейской хаты. Тут можно бы много даже юмору выразить и ужасно кстати: юмор ведь есть остроумие глубокого чувства, и мне очень нравится это определение. С тонким чувством и умом можно много взять художнику в одной уже перетасовке ролей всех этих нищих предметов и домашней утвари в бедной хате, и этой забавной перетасовкой сразу оцарапать вам сердце. Да и освещение можно бы сделать интересное: на кривом столе догорает оплывшая сальная свечка, а сквозь единственное заиндевевшее и обледенелое оконце уже брезжит рассвет нового дня, нового трудного дня для бедных людей. Трудные родильницы часто родят на рассвете: всю ночь промучаются, а к утру родят. Вот усталый старичок, на миг оставив мать, берется за ребенка. Принять не во что, пеленок нет, ни тряпки нет (бывает этакая бедность, господа, клянусь вам, бывает, чистейший реализм — реализм, так сказать, доходящий до фантастического), и вот праведный старичок снял свой старенький вицмундирчик, снял с плеч рубашку и разрывает ее на пеленки. Лицо его строгое и проникнутое. Бедный новорожденный еврейчик копошится перед ним на постели, христианин принимает еврейчика в свои руки и обвивает его рубашкой с плеч своих. Разрешение еврейского вопроса господа! Восьмидесятилетний обнаженный и дрожащий от утренней сырости торс доктора может занять видное место в картине, не говорю уже про лицо старика и про лицо молодой, измученной родильницы, смотрящей на своего новорожденного и на проделки с ним доктора. Всё это видит сверху Христос, и доктор знает это: «Этот бедный жидок вырастет и, может, снимет и сам с плеча рубашку и отдаст христианину, вспоминая рассказ о рождении своем», — с наивной и благородной верой думает старик про себя [ДФМ-ПСС. Т. 25. С. 91–92].

В этой жанровой сцене Достоевский обыгрывает сюжет рождения младенца в еврейской семье, при котором роды принимает врач христианин. Присутствие Христа на небесах придает сцене Евангельский оттенок, что было отмечено исследовательницей темы нарративов ассимиляции в русской литературе, которая пишет, что в этой сцене Достоевский объясняет, что «христиане своими добрыми делами вызовут доброту среди евреев» [SAFRAN. Р. 138]. По мнению исследовательницы, Достоевский в основном возлагает вину на евреев в их самоустранении от христиан, и в данном случае показывает, что пример христианского милосердия подтолкнет евреев к взаимным добрым делам. Нам представляется, что в этой сцене Достоевский проговаривается о том, что «единичный случай» здесь включает милосердное поведение христианина именно по отношению к еврейской семье, что приводит к единению народов. Достоевский заканчивает лирическое описание сцены с типичным для него как фельетониста приемом переводить серьезное в шутку:

Нет, картинка бы вышла с «нравственным центром». Приглашаю написать [ДФМ-ПСС. Т. 25. С. 92],

— что для него характерно, ибо «насмешливо и ернически у Достоевского выговариваются самые существенные вещи» [КАСАТКИНА (IV). С. 427].

Обратим внимание на детали в картине, которую предлагает написать Достоевский:

На полу, на войлочной подстилке крепко спят два младенца еврейчика. Одним словом, аксессуар мог вы выйти хороший. Даже тридцать копеек медью на столе, отсчитанные доктором на суп родильнице, могли бы составить деталь: медный столбик трехкопеечников, методически сложенных, отнюдь не разбросанных [ДФМ-ПСС. Т. 25. С. 91].

В этой сцене Достоевский обыгрывает как бытовой, так и религиозный мотив. Можно полагать, что «тридцать копеек» является аллюзией к Евангельскому тексту, где, как общеизвестно, Иуда получил плату за свои услуги суммой в тридцать серебряников. Т. о., в этой сцене Достоевский показывает, как добрый христианин врач жертвует суммой в тридцать копеек в качестве примирительного жеста, жеста прощения. Достоевский напоминает читателю о временах былых, когда евреи отвергли Христа, и делает это в знак примирения без затаенной обиды. [LIVAK. Р. 161].

Несмотря на постоянное присутствие Христа, Достоевский, концептуально представляет еврейскую семью в свете «Ветхозаветного» канона, который в христианской традиции истолковывается как родовой, «семейный» завет. Здесь устанавливается иерархия между религиями. В своем изложении Достоевский переиначивает изложение сюжета из письма Софьи Лурье, и тем самым выявляет суть своего интереса к еврейству, который основывается на желании понять суть онтологической разницы между иудаизмом и христианством. Жизнь телесная, тайна рождения и смерти, связанная с тайной бессмертия тела и души — вот комплекс тем, которые всплывают в творчестве Достоевского часто в тандеме с еврейской темой, начиная с «Записок из Мертвого Дома». Достоевский вставляет образ Христа в картину для того, чтобы найти подтверждение эсхатологическому вопросу, неразрешенному между иудаизмом и христианством: вопросу прихода мессии. Достоевский начертал образ Христа на поверхности холста не только в традиции иконографии для того, чтобы утвердить его существования, но также и как напоминание самому себе о превосходстве христианства («Всемирной Церкви») над «родовой» религией иудаизма («Синагогой»)[589]. Факт этот свидетельствует о неразрешенности для него комплекса вопросов, связанных с тайной рождения и смерти в контексте религий.

Рассуждая о значении «единичного случая», Достоевский показывает, как важен для него сюжет единения «всех церквей» при участии раввинов:

Но без единичных случаев не осуществишь и общих прав. Этот общий человек хоть и единичный случай, а соединил же над гробом своим весь город. Эти русские бабы и бедные еврейки целовали его ноги в гробу вместе, теснились около него вместе, плакали вместе. Пятьдесят восемь лет служения человечеству в этом городе, пятьдесят восемь лет неустанной любви соединили всех хоть раз над гробом его в общем восторге и в общих слезах. Провожает его весь город, звучат колокола всех церквей, поются молитвы на всех языках. Пастор со слезами говорит свою речь над раскрытой могилой. Раввин стоит в стороне, ждет и, как кончил пастор, сменяет его и говорит свою речь и льет те же слезы. Да ведь в это мгновение почти разрешен хоть бы этот самый «еврейский вопрос»! Ведь пастор и раввин соединились в общей любви, ведь они почти обнялись над этой могилой в виду христиан и евреев. Что в том, что, разойдясь, каждый примется за старые предрассудки: капля точит камень, а вот эти-то «общие человеки» побеждают мир, соединяя его; предрассудки будут бледнеть с каждым единичным случаем и наконец вовсе исчезнут [ДФМ-ПСС. Т. 25. С. 92].

Достоевский переводит «еврейский вопрос» в плоскость религиозного единения. Тот факт, что это единение между христианами и иудеями происходит «у могилы» явно имеет главное значение. Достоевский временно стирает грань между религиями в хронотопе могилы, места на кладбище, где пролегает граница между жизнью и смертью и где, одновременно, для религиозного человека, эта граница сотрется во время воскресения, связанного с приходом мессии или, для христиан, второго пришествия Христа. Поэтому совсем как мистическая притча звучат заключительные слова в статье, закрывающей серию статей «Дневника писателя» о «Еврейском вопросе»:

И вовсе нечего ждать, пока все станут такими же хорошими, как и они, или очень многие: нужно очень немного таких, чтоб спасти мир, до того они сильны. А если так, то как же не надеяться? [ДФМ-ПСС. Т. 25. С. 92].

«Спасти мир» в этом контексте, значит спасти мир для будущей жизни. Сцена на кладбище присутствует в двух статьях о «Еврейском вопросе» и находится в интертекстуальной связи с кладбищенским дискурсом в рассказе «Бобок». В «Бобке», напомним, кладбище находится в Петербурге, в городе, где, как мы помним, появился фантом еврей в каске Ахиллеса, чтобы предупредить Свидригайлова, что «здесь не место» уходить из жизни. Мы отметили, что для еврея местом для воскресения является Иерусалим, что было известно Достоевскому из молитв Бумштейна из «Мертвого Дома». Вопрос «места» в религиозном плане был значим для Достоевского. Свою мечту о воскресении во плоти на этой земле он особенно ярко выразил в рассказе «Сон Смешного человека», который был помещен в «Дневнике писателя» в том же 1877 году, несколько месяцев спустя после статей «Похороны «“общечеловека”» и «Единичный случай». «Сон смешного человека» является одним из самых утопических рассказов Достоевского, в котором он дает визуальную картину рая как он возможен в материальном состоянии, где люди существуют в своем человеческом облике. Здесь он объявил, что люди могут быть прекрасны и счастливы, не потеряв способности жить на земле. В этом мотиве есть явная перекличка с заключительными словами статьи «Единичный случай»:

«Сон смешного человека» разгадка сложной религиозной философии Достоевского; здесь синтез и увенчание всего его мировоззрения. Он верил не в потустороннее блаженство бесплотных душ, а в наступление Царства Божия на земле, в осуществление человеческого всеединства в любви по завету Христову. Он верил в воскресение и преображение плоти» [МОЧУЛЬСКИЙ. С. 358].

В контексте «Сна смешного человека» Мочульский считает, что «Дневник писателя» за 1876 и 1877 годы был для Достоевского своего рода лабораторией для наработки идейных сюжетов его последнего романа «Братья Карамазовы». Мы, со своей стороны, полагаем, что две последние статьи о «Еврейском вопросе» были той лабораторией, в которой Достоевский отрабатывал идеи о единении и братстве христиан и иудеев как залоге того, что можно «спасти мир». Покойный доктор Гинденбург с его «свежим цветом лица» явился Достоевскому одним из праведников, которые «спасут мир» от тления и разложения, которое он описал в жутком рассказе «Бобок».

Знаменательно, что последняя, самая эсхатологическая сцена романа «Братьев Карамазовых», происходит на кладбище, на свежей могилке мальчика Илюши. Именно на этой могилке русских мальчиков утешает послушник Алеша Карамазов словами:

Непременно восстанем, непременно увидим и весело, радостно, расскажем друг другу все, что было» [ДФМ-ПСС. Т. 15. С. 197].

Достоевский ввел в роман «Братья Карамазовы» образ врача немца, доктора Герценштубе, прототипом которого является доктор Гинденбург из письма Софьи Лурье, вдохновивший Достоевского на две последние статьи о «Еврейском вопросе». Примечательно, что в «Братьях Карамазовых» добрый доктор Герценштубе лечит проблемного подростка, Лизу Хохлакову. Он бессилен помочь болезни Лизы с ее истерическими припадками. Именно эта девочка с ярко выраженными садомазохистскими тенденциями, в главе «Бесенок» задает Алеше провокационный вопрос:

Алеша, правда ли, что жиды на пасху детей крадут и режут? [ДФМ-ПСС. Т. 15. С. 24].

— на который Алеша дает неопределенный и даже беспомощный ответ: «Не знаю».

Последующий нарратив разъясняет болезненную сущность реплик и поведения Лизы, но никак не объясняет реакцию Алеши. Ответ Алеши повис без объяснения в тексте романа. Приведем интересующий нас отрывок:

— Вот у меня одна книга, я читала про какой-то где-то суд, и что жид четырехлетнему мальчику сначала все пальчики обрезал на обеих ручках, а потом распял на стене, прибил гвоздями и распял, а потом на суде сказал, что мальчик умер скоро, чрез четыре часа. Эка скоро! Говорит: стонал, все стонал, а тот стоял и на него любовался. Это хорошо!

— Хорошо?

— Хорошо. Я иногда думаю, что это я сама распяла. Он висит и стонет, а я сяду против него и буду ананасный компот есть. Я очень люблю ананасный компот. Вы любите?

Алеша молчал и смотрел на нее. Бледно-желтое лицо ее вдруг исказилось, глаза загорелись [ДФМ-ПСС. Т. 15. С. 24].

В этой сцене фантазия Лизы о распятом мальчике реализуется ее последующим поступком, в котором она занимается само-повреждением. Она выступает одновременно как в роли мучителя «жида» из легенды о садистском мучительстве детей, так и в роли мученика. Достоевский раскрывает психологическую сущность ее фантазии, суть которой состоит в ассоциировании себя одновременно с палачом и жертвой. По уходе Алеши, Лиза

вложила в щель свой палец и, захлопнув дверь, изо всей силы придавила его. После того она стала пристально смотреть на свой почерневший пальчик и выдавившуюся из-под ногтя кровь. Губы ее дрожали, и она быстро, быстро, быстро шептала про себя:

— Подлая, подлая, подлая, подлая! [ДФМ-ПСС. Т. 15. С. 25].

Окончание сцены помогает понять, что Лиза занимается самобичеванием, и что тема садиста «жида», мучителя христианского мальчика фигурирует здесь в функции проекции внутреннего зла, содержавшегося в Лизе, на архетипичного Другого, «жида».

В то время как Достоевский показывает свое понимание психологической схемы двойной проекции, он оставляет неразрешенным в тексте романа причину ответа Алеши на вопрос о кровавом навете. Эта неопределенность находится в прямой оппозиции по отношении к реакции Алеши на историю о крестьянском мальчике, на которого натравил стаю борзых русский генерал. Напомним, что в ответ на провокационный вопрос брата Ивана, надо ли расстрелять генерала в наказание, Алеша дал однозначный ответ: «Расстрелять!».

Многочисленные комментаторы сцены между Лизой и Алешей указывают на исторический контекст дела о ритуальном убийстве, так называемом «Кутаисском Деле», которое происходило начиная с апреля 1878 года. Мы писали об этом выше в нашем исследовании, и также писали о комментарии Достоевского в частном письме, которое свидетельствует о том, что он недоброжелательно отнесся к решению суда, оправдавшего обвинявшихся и, более того, даже выразил мнение о том, что «Кутаисские жиды» были виноваты.[590]

Дискурс частного письма, как мы знаем, есть жанр, который предполагает взаимопонимание между двумя сторонами, адресатом и адресантом, и вполне вероятно, что Достоевский «подыгрывал» в этом письме, подстраиваясь под тон адресата. Кутаисское дело вызвало реакцию в реакционной прессе, включая статью в журнале «Гражданин» (август 1878 года), где поместили ложное «признание» одного еврея о садистском истязании им распятых детей, взятое из материала, относящегося к 1844 году.[591] Рассказ Лизы есть отклик на эту статью. Исторический экскурс в Кутаисское дело объясняет то, что Достоевский ввел тему кровавого навета в роман, писавшийся во время судебного процесса, но никак не помогает объяснить решение вложить в уста Алеши такой охранительный ответ: «Не знаю».

Тема мучительства детей была остро поставлена Достоевским в его публицистике в «Дневнике писателя» за 1876 и 1877 годы как отклик на два судебных процесса, в которых образованные русские родители обвинялись в истязании своих детей [ДФМ-ПСС. Т. 22. С. 50–72; Т. 25. С. 182–193). Достоевский был возмущён тем фактом, что в обоих случаях суд оправдал родителей, и выразил свое недоверие к судьям и адвокатам, принимавших участие в разрешении этих дел. В «Братьях Карамазовых» тема детей, их воспитания и будущего как членов Российского общества стала одной из центральных. Случаи мучительства детей из реалий 1876 и 1877 годов нашли отклик в сюжете романа в рассказах Ивана Карамазова, апогеем чего стали его знаменитые слова о «слезинке» ребенка. В данном — романном и историческом — контексте, суд по поводу смерти девочки Сарры Модебадзе в «Кутаисском Деле» пробудил внимание Достоевского. Обвинение местных евреев в похищении и умерщвлении девочки оказалось фикцией, суд оправдал обвиняемых; труп девочки не имел следов насилия, она умерла естественной смертью от переохлаждения, заблудившись и проведя ночь в горах. Упоминание Достоевского в частном письме о «Кутаисском деле» свидетельствует о том, что он считал евреев виноватыми и также считал, что защита адвоката имела решающую роль в их оправдании. Очевидно, что сам Достоевский создал субъективный креативный континуум между тремя судебными процессами об истязании детей («Дело Кронеберга» в 1876 году, «Дело родителей Джунковских» в 1877 году, и «Кутаисское Дело» 1878 года). Весь этот пласт может объяснить решение Достоевского ввести в сюжет «Братьев Карамазовых» отзвуки «Кутаисского Дела», но никак не объясняет предвзятое оформление тематики кровавого навета в романе.

Нам представляется, что Достоевский намеренно «путает карты» в сцене диалога Лизы и Алеши в главе «Бесенок». С одной стороны, тема садизма взрослых по отношению к детям, проходящая красной нитью через роман, соотносится с рассказом, прочитанным Лизой. Однако в данном случае речь идет об обобщающем, типологическом поведении «жидов» по отношению к христианским детям, что не может отождествляться с садизмом генерала, натравившего собак на крестьянского мальчика или с садизмом отца, державшего свою родную дочь в нужнике по ночам в целях воспитания[592]. В вопросе Лизы сформулирована тема кровавого навета, устойчивого предрассудка, который доминантные религии веками использовали для преследования еврейских общин, живших в Европе, на Ближнем Востоке и в Магрибе. Кровь, которая выступила из-под ногтя Лизы Хохлаковой — образ, отсылающий к кровавому навету и ранам Христовым. В этом отношении поведение Лизы двупланово: в нем перекрещивается психофизический садомазохизм и религиозный порыв принять мученичество в подражание мукам Христа, страстям христовым, в данном случае дублированным в легенде о кровавом навете и мученичестве мальчика христианина «жидом». Именно поэтому сцена и диалог, включая ответ Алеши, имеют значение полемики с «иудаизмом» в драматизированном стиле с «надрывом», отработанном Достоевским.

В одном из обширных исследований, посвящённых теме общей истории кровавого навета, отмечается, что еврейские общины в случаях обвинений в ритуальном убийстве, обращались к лидерам различных религиозных структур, пользовавшихся авторитетом. Среди них были христиане или мусульмане, в зависимости от страны и места, где происходил очередной случай всплывания мифа [TETER]. По мере повсеместного распространения печати, справляться с легендой становилось все труднее, поскольку именно печатное слово пользовалось авторитетом. Распространение навета в мире литературы, является одним из самых опасных и эффективных способов размножения этого предрассудка. Учитывая, что в «Братьях Карамазовых» вопрос о кровавом навете был задан Алеше, который находился в тесном общении с монастырем и старцами, его ответ представляет собой доказательство ненадежности авторитета местной христианской общины. Алешино «не знаю» содержит в себе также и манифе-

[ТОРОП. С. 291]. Высказывается и такое мнение: «Антисемитское обвинение: “Христа распяли жиды”. Христианский ответ: “Христа распяли мы, и мы продолжаем это делать во все дни жизни нашей, потому что всегда с того мига в центре земли стоит Распятие, и каждый наш грех — это новый гвоздь в тело Распятого, новая рана на Его теле”. Этот ответ и звучит в Лизином “я сама распяла” [КАСАТКИНА (IV). С. 431]. В сравнительном аспекте данная тема освещается в работе [MURAV. Р. 151–171].

При всем многообразии точек зрения в интерпретации этого сюжета очевидным является тот факт, что Достоевский по умолчанию выступает критиком позиции, как русского правительства, так и РПЦ, которые никогда (sic!) на официальном уровне не поддерживали обвинений типа «кровавого навета» в отношении евреев (примеч. — М. У.). стацию его необразованности в вопросах истории отношений между евреями и христианами. Из эпизода ясно, что братское «единение» невозможно в микрокосмосе Скотопригоньевска. И по этой причине в частности данная сцена характеризуется как одна из самых «низких в моральном отношении точек в романе» [FEUER MILLER. С. 112].

Многие комментаторы романа, включая Леонида Гроссмана, который одним из первых объяснил исторический и документальный контекст темы кровавого навета в романе «Братья Карамазовы», отмечают, что, вложив такой ответ в уста Алеши, Достоевский предал не только свои идеалы братства, но и самого Алешу, его любимого героя [ГРОССМАН-ЛП (I). С. 110–114].

* * *

Последний роман Достоевского заканчивается сценой на кладбище, на могилке русского мальчика, где Алеша и другие мальчики говорят о воскресении из мертвых. Здесь хронотоп могилы и кладбища открывает эсхатологические чаяния Достоевского, который верил, по собственному признанию, в «воскресение реальное, буквальное, личное и в то, что оно сбудется на земле»[593]. Вопрос хронотопа воскресения в иудейско-христианской традиции всегда связан с вопросом о Иерусалиме, как месте, где свершится приход мессии или, в христианкой традиции, второе пришествие Христа. Писатель и мыслитель ригорист Константин Леонтьев, сам постригшийся в монахи в Оптиной Пустыни, писал об эсхатологических чаяниях Достоевского:

Достоевский мог, по своей лирической и субъективной натуре, вообразить, что он представляет нам реальное православие и русское монашество в «Братьях Карамазовых». Для Достоевского его собственные мечты о небесном Иерусалиме на этой земле были дороже как жизненной правды, так и истинно церковных нравов [ЛЕОНТЬЕВ К. (III). P. 89].

Леонтьев обозначает курсивом самые важные эсхатологические концепты: Иерусалим небесный и возможность рая и бессмертия в Иерусалиме земном. Вспомним, как настойчиво повторял фантом еврей в «Преступлении и наказании», что «здесь не место» умирать, стоя в ночном, склизком Петербурге перед каланчой. Вспомним о зеленой воде, наполняющей могилы на Петербургском кладбище в рассказе «Бобок». Когда Достоевский прочел в письме девушки еврейки Софьи Лурье о раввинах и христианах, молившихся над могилой праведника христианина, он умилился и сам поверил в братское единение, что для него значило условие для всеобщего воскресения. Возможно, для него не прошли даром уроки в бараке острога, почерпнутые из молитвы «блаженнейшего и незабвенного» Исая Бумштейна о возвращении евреев в Иерусалим. В «Братьях Карамазовых» звучит начало Псалма 136: «Аще забуду тебе, Иерусалиме». Поиск и мечта о хронотопе рая на этой земле сказалась в Пушкинской речи, где Достоевский в июне 1880 года процитировал хрестоматийно миссионерские строки о русской земле, которую «исходил благословляя Христос», прибавив: «Почему бы нам не вместить последние слова его?»[594]

Тема еврейства как тема онтологическая проявляется в разнообразных нарративах творчества Достоевского: в автобиографических тюремных записках, в романе тайн, в политическом романе-памфлете, в эсхатологическом романе, в фантастическом рассказе-мениппеи, в гибридных жанрах «Дневника писателя». Тема эта реализована им в самых многоплановых и загадочных образах, рассчитанных на аффект и продолжающих потрясать и поражать читателей и исследователей.

Заключение

Но если память этого гениального прозорливца и страдальца сохранилась незапятнанною сознательным отречением от его лучших идеалов в пользу темного ига действительности, то противоречия между этими идеалами и многими непросветленными взглядами в его произведениях так и остались неразрешенными, и никто из нас не может целиком принять его духовного наследия.

Владимир С. Соловьев «Русский национальный идеал»

Итак, на основании всего вышеизложенного мы можем констатировать, что тема «Достоевский и евреи» не предполагает однозначной характеристики писателя в системе полярных оценок типа «фил» — «фоб». Она является многоплановой и в ней можно выделить целый ряд аспектов: личностно-бытовой, культурно-исторический, богословский и метафизический; каждый из них все еще требует углубленного научного исследования.

Реакцию критиков-современников и мыслителей последующих поколений на ксенофобские и шовинистические высказывания Достоевского в целом можно охарактеризовать как «осудительную», хотя в подходе к оценкам налицо влияние «этнического» и «конфессионального» факторов. Со стороны исследователей этого вопроса неевреев упор делается на том, что

Говоря об отношении Достоевского к евреям, нужно помнить то время, в которое он жил и рассматривать всё с исторической точки зрения [ГРИШИН].

В случае же интерпретации еврейских образов в беллетристике писателя их, как полагает Татьяна Касаткина, следует раскрывать с позиций, отсылающих «нас к базовым текстам христианской культуры» [КАСАТКИНА (IV)], главным образом — православной. Архиепископ Кентерберийский Роуэн Уильямс то же считает, что духовный фон произведений Достоевского «прочно и неотъемлемо укоренен в основополагающих догмах православия», писателю была безошибочно присуща православная система ценностей, а его «принадлежность православной общности, подлинной и конкретной христианской культуре бесспорна» [УИЛЬЯМС].

Феликс Филипп Ингольд, стремясь заявить «цельный образ» Достоевского-писателя, распространяет принцип идейного многоголосия («полифонии»), присущий его беллетристике, также и на его публицистические статьи [INGOJLD]. Такого рода интертекстуальная интерпретация прозы Достоевского вызывает законную критику, поскольку публицистика Достоевского не полифонична, а диалогична. Как еще отмечал Михаил Бахтин, в его статьях высказывание оппонента приводится не как иное, но идейно равнозначное мнение, а представляет собой заведомо ложный тезис, который необходимо оспорить. Таким образом, принцип «множественности мнений» здесь у него отсутствует, ибо в общественно-политической публицистике Достоевский, начиная с 1870-х годов, всегда выступает как ангажированный властью выразитель идеологии русского великодержавного национализма.

Что касается «еврейской улицы», для которой, собственно, и предназначались все идейно-политические обвинения Достоевского, предъявленные им в рамках дискурса о «еврейском вопросе, то, несмотря на утверждение об отсутствии в его сердце вражды к евреям и примирительные коннотации, еврейская интеллигенция, судя по письмам отдельных корреспондентов из ее среды, была явно обижена позицией, занятой писателем. От него — защитника «униженных и оскорбленных», ее представители ожидали услышать слова милосердного понимания, но никак не жесткой осудительной критики, пусть даже в чем-то и справедливой. Однако эта обида не прозвучала в еврейской прессе того времени. По всей видимости, на общем фоне многочисленных воинственных антисемитских публикаций той эпохи статьи Достоевского не были восприняты как нечто из ряда вон выходящее, а их автор не причислялся еврейской интеллигенцией к кругу писателей-декларативных антисемитов, как то Ф. Булгарин, В. Крестовский[595], С. Окрейц, А. Хомяков, И. Аксаков, Г. Данилевский, Б. Маркевич, Н. Вагнер, И. Лютославский и др.

Однако уже в начале ХХ в., из-за волны еврейских погромов, прокатившихся по России, оценка Достоевского на «еврейской улице» стала значительно более жесткой, — см. [ЖАБОТ], [ГОРНФЕЛЬД], [KUNITZ], [SCHWARZ], [ШТЕЙНБЕРГ (I)], [ГРОССМАН-ЛП (VI)], хотя и неоднозначной.

Вместе с тем впечатляюще большое число знаменитых достоевсковедов из числа отечественных историков литературы и философов ХХ-ХХ1 вв. имеют еврейское происхождение, что, несомненно, является важным знаковым моментом отношения русских евреев к Достоевскому. Среди них назовем такие выдающиеся имена, как А. Л. Волынский, С. И. Гессен, С. Л. Франк, Л. И. Шестов, А. Г. Горнфельд, А. З. Штейнберг, Ю. Н. Тынянов, Л. А. Гроссман, А. С. Долинин, Г. М. Фридлендер, Я. Э. Голосовкер, Л. М. Лотман, В. Я. Кирпотин, Е. М. Мелетинский, Г. Ф. Коган, И. Л. Волгин.

Отдельно следует отметить здесь Иосифа Бродского, горячего поклонника творчества Достоевского, в чьих стихах часто мелькают образы и символы из произведений этого русского классика [КАРАСЕВА].

На Западе одним из первых значение Достоевского, как совершенно нового явления в мировой литературе, отметил датчанин еврейского происхождения Георг Брандес — знаменитый в конце ХIХ — начале ХХ в. критик и историк литературы, тесно связанный с молодым литературным поколением Скандинавских стран и Германии. Живя с 1877 г. в Берлине, где он находился в самой гуще литературной жизни, Брандес в 1899 г. выпустил в свет написанную им по-немецки работу «Достоевский», которая

сохранила влияние в критике вплоть до наших дней, а в эпоху натурализма она была наиболее авторитетной [KAMPMANN].

Крупнейшим ученым-достоевсковедом второй половины ХХ в. является американец Дэвид Фрэнк, выходец из семьи еврейских эмигрантов.

Среди имен выдающихся писателей-евреев, в чьем творчестве историками литературы отмечается несомненное влияние Достоевского, — австрийцы Артур Шницлер, Стефан Цвейг, Франц Кафка, лауреаты Нобелевской премии по литературе за 1976 г., 1978 г. (США), 1981 г. (Великобритания), 1991 г. (ЮАР): Сол Беллоу (урожд. Соломон Белоус), прозванный «американским Достоевским», американский беллетрист Исаак Башевиц-Зингер, писавший на идиш, австро-английский немецкоязычный писатель и культуролог Элиас Соломон Канетти и южноафриканская англоязычная писательница Надин Гордимер. В числе почитателей Достоевского находятся также знаменитые итальянские беллетристы еврейского происхождения — Итало Звево и Альберто Моравиа [АЛОЭ].

Считается, что Достоевский оказал решающее влияние на прозу одного из классиков израильской ивритской литературы Йосефа Хаима Бренера (1881–1921)[596]. Израильским филологом-славистом Романом Кацем защищена докторская диссертация на тему «Агнон и Достоевский»[597], а знаменитый израильский писатель Амос Оз писал:

Все, что я написал, несомненно, имеет русские связи, а мои корни уходят в традиции русской классической литературы — Толстого, Достоевского, Гоголя и Чехова. <…> Когда же еврейские писатели говорили о невероятной сложности нашей натуры — нельзя было не услышать голоса Достоевского. <…> тень великой русской литературы девятнадцатого века осенила ивритскую литературу эпохи ее становления [ОЗ].

Отметим также глубокий интерес к творчеству Достоевского таких выдающихся мыслителей еврейского происхождения, как Мартин Бубер[598], Зигмунд Фрейд, Эммануэль Левинас, Эрих Фромм и Ханна Арендт. Альберт Эйнштейн, например, говорил:

Достоевский дал мне больше, чем любой другой мыслитель, больше, чем Гаусс[599].

Для иллюстрации отношения к Достоевскому еврейских читателей-интеллектуалов приведем здесь высказывание одного современного иудейского экзегета:

«Записки из подполья» Федора Достоевского, впервые опубликованные в России в 1864 году, — одно из немногих художественных произведений, которые занимают почетное место в моей библиотеке, где преобладает иудаика. <…> я впервые столкнулся с коротким пророческим шедевром Достоевского в колледже — и мое сочувствие к неудачнику, осмелившемуся бросить вызов философии своего времени, с годами только усилилось. Безымянный главный герой занимается <…> критикой радикального материализма социалистов и духа индустриального капитализма. <…> Сегодня «Записки из подполья» так же актуальны, как и в день их публикации.

Но! — Федор Достоевский ненавидел евреев, а я еврей. Достоевский, продукт царской России и русского православия, которые были выраженно антисемитскими, отражал реалии времени, в котором он жил. Так неужели нужно уничтожить гений русского автора как воплощение языка вражды? Неужели пришло время убрать книги Достоевского «Преступление и наказание» и «Братья Карамазовы» из собрания памятников письменной культуры, сформировавших нашу цивилизацию? Да, Достоевский — ожесточенный христианин, белый мужчина, воплощение того несправедливого патриархата, который сегодня призывают уничтожить. Добавим к нему труды святого Августина, книги Вольтера, Т. С. Элиота[600] и Эрнеста Хемингуэя. Во имя социальной справедливости кое-кто готов подвергать цензуре этих гениев, поскольку они не соответствуют политической корректности первой четверти XXI века. Несомненно, что ненависть к евреям на протяжении тысячелетий является трагической реальностью. Она пронизывает и христианскую культуру Запада, и ислам. Но то, что евреев оскорбляют уничижительные по отношению к ним предрассудки неевреев, не является, однако для них причиной отвергать западные ценности. Нелепые обвинения в «культурном присвоении» отрицают историю человечества, в которой люди и общества всегда, во все времена и эпохи находились под влиянием чужих им в начале идей. Вспомните только о неуплатном долге Римской цивилизации перед древнегреческой культурой, литературой, религией и законом или же о влиянии китайского чань-буддизма на дзэн-культуру Японии. Евреи — один из тех народов, чья культура и религия были наиболее адаптированы человечеством. Я польщен тем, что неевреи основывали свою жизнь и мысли во всем мире на Священных Писаниях и истории еврейского народа.

<…> Мы можем осудить древнюю демократию Афин как недействительную, потому что четверть населения города-государства были рабами и из-за безудержного женоненавистничества. Мы можем порицать Томаса Джефферсона за отстаивание равенства при владении рабами. Это законная критика. Но игнорировать достижения афинян и Джефферсона — значит отвергать гений прошлого, потому что он не соответствует современной лакмусовой бумажке. Гений опередил современность на тысячи лет. Мы, современные люди, не имеем монополии на совершенство. Это был долгий путь к обществу, свободному от расизма и ненависти. То, что прошлое не соответствует нашим сегодняшним ожиданиям, не означает, что мы должны избавиться от него. Мы можем многому научиться у наших предков, у тех, кто был до нас. Если какой-либо аспект прошлой религии, культуры и идеологии оскорбляет нас, мы должны искать хорошее в прошлом и преодолевать плохое. Достоевский ненавидел евреев и возненавидел бы меня. Но я взрослый человек. Уволить этого великого писателя и мыслителя — значит избавиться от истории или, что еще хуже, переписать ее, чтобы поддержать современную идеологию. Мы предаем себя, высокомерно заявляя, что правда существует только у нас.

Достоевский меня обижает, но буду жить с этим [KAVON].

Все вышесказанное, однако, не дает нам основание утверждать, что недружелюбное отношение Достоевского к евреям и еврейству по большому счету не слишком-то задевает «еврейскую улицу». Напротив, именно в «обиде» сильнее всего выражена эмоциональная составляющая и мучительная раздвоенность оценок видения гения Достоевского у еврейских мыслителей. Например, Ханс Кон — пионер академического исследования национализма, который считается крупнейшим ученым в этой области, однозначно обвиняет Достоевского в антисемитизме [КОН], а Дэвид Гольдштейн [GOLDSTEIN] развивает и углубляет эту точку зрения. Даже Джозеф Фрэнк — очень взвешенный в оценках ученый, в конце своей долгой жизни перешел с «оправдательной» позиции на «обвинительную», что возмутило многих представителей научного сообщества[601]. Вместе с тем такой авторитетный славист, исследователь и переводчик Достоевского, как профессор Михаэль Катц, отрицает ненависть этого русского классика к евреям. Он утверждает, что существует один очень сложный русский мыслитель — Федор Достоевский, взгляды которого эволюционировали в течение всей его жизни, и отношение к ним следует исследовать в контексте русской истории и литературы. Катц, не обвиняя и не защищая Достоевского, не замещая любовь ненавистью и не проводя психологического исследования его личности, формулирует свой взгляд на вопрос с двух разных ракурсов видения:

Я могу ценить его творчество, незаурядность и глубину, равно как насмешливую силу его языка, персонажей и убеждений даже тогда, когда он выступает самым большим антисемитом. Но в то же время я могу питать отвращение к его предубеждённости, указывать моим студентам на его разногласия и противоречия, раздумывать о тайнах личности человека — как Достоевского, так и моей. Считаю, что в определённом смысле именно чтение Достоевского заставило меня стать евреем [KATZ. Р. 243].

Такого рода подход, присущий также классическим работам Аарона Штейнберга и Леонида Гроссмана, в научно-методологическом плане представляется нам наиболее плодотворным. Что же касается широкой читательской аудитории, то ей публицистика Достоевского тематически в целом не интересна. При углубленном же знакомстве с мировоззренческими концепциями великого русского писателя, современные читатели-интеллектуалы ее великодержавную и ксенофобскую патетику, в том числе антисемитские коннотации, как правило, списывают на предрассудки «той исторической эпохи».

Библиография

Список литературы по теме «Достоевский и евреи»

[БЕЗАРОВ] Безаров А. Т. Еще раз о позиции Федора Михайловича Достоевского в еврейском вопросе (в свете непрекращающихся споров)//Историческая экспертиза. 2020. № 3(24), цитируется по: URL: https://istorex.ru/New_page_31

[БЕЛОВ С. Ф.] Белов С. Ф. М. Достоевский и евреи // Телескоп. 2011. № 2 (86). С. 41–44.

[БЕРЛИН] Берлин П. А. Достоевский и евреи//Новый журнал. 1966. № 83. С. 256–270.

[ВИКТОРОВИЧ] Викторович Владимир. Антисемит и юдофил, или как читать Достоевского: https://magisteria.ru/dostoevs-ky/dostoevsky-and-jews

[ВЫГОТСКИЙ] Выготский Л. С. Евреи и еврейский вопрос в произведениях Ф. М. Достоевского /В кн.: От Гомеля до Москвы. Начало творческого пути Льва Выготского. Из воспоминаний Семена Добкина. Ранние статьи Л. С. Выготского / Сост. и предисловие И. М. Фейгенберга. Lewiston, NY: Edwin Mellen Press, 2000. С. 74–97.

[ГРИШИН] Гришин Д. В. Был ли Достоевский антисемитом //Вестник русского христианского движения. 1974. № 4 (114). С. 73–88. (I); Достоевский — человек писатель и мифы. Melbourne: University of Melbourne,1971: URL: https://vtoraya-literatura.com/pdf/grishin_dostoevsky_1971_text.pdf (II)

[ГРОССМАН Л. П.] Гроссман Л. Исповедь одного еврея. М.:Деконт+, Подкова, 1999 (I).

[ДУНАЕВ] Дунаев М. М. Ф. М. Достоевский / В сб.: Православие и русская литература в 6-ти тт.: Т. 3. Гл. 10. М: Храм святой мученицы Татианы при М. У. 2002.

[ДОСиЕВР] Достоевский и евреи: URL: http://cyclowiki.org/ \\11б/Достоевский_и_евреи

[КАСАТКИНА] Касаткина Т. По поводу суждений об антисемитизме Достоевского // Достоевский и мировая культура: Альманах № 22. М..: 2007. С. 413–435: URL: https://fedordostoev-sky.ru/pdf/dmk22.pdf

[ЛЮКС] Люкс Л. «Еврейский вопрос» — н в публицистике Ф. М. Достоевского и Г. фон Трейчке//Историческая экспертиза: URL: https://istorex.ru/New_page_32?fbclid=IwARihZ_iGNBA6V-T36xMnCfCBFueqpnLSZZGfBGBWGE3WM52Y6gvPSRAZI0SI

[НАКАМУРА T.] Накамура К. Достоевский и еврейский вопрос. Взгляд японского русиста // Достоевский и мировая культура: Альманах № 20. СПб.: Серебряный век, 2004.

[НАСЕДКИН] Наседкин Н. «Минус» Достоевского (Ф. М. Достоевский и «еврейский вопрос») // Наш Современник. № 7. 2003.

[ПЛЕТНЕВ] Плетнев Р. В. Заметки к статье Д. В. Гришина «Был ли Достоевский антисемитом?» (1976): URL: https://fedord-ostoevsky.ru/research/biography/

[РУБЛЕВ] Рублев С. Фальшивый антисемит Достоевский; Достоевский и «Русско-еврейский диалог» А. Дикого как предтеча современного фашизма: [ЭР: ФМД]: URL: https://fedord-ostoevsky.ru/research/fake/009/ (I); https://fedordostoevsky.ru/research/fake/007/ (I); «Крестьянские малолеточки» Невзорова, или Приключения Страхова в бане: [ЭР: ФМД]: URL: https://fedordostoevsky.ru/research/fake/001/ (II).

[САРАСКИНА] Сараскина Л. И. Status in statu. Быть иезуитом /В сб.: Достоевский и мировая культура: СПб.: Серебряный век, 2013.

[ТОРОП] Тороп П. Достоевский: логика еврейского вопроса /в кн.: Тороп П. Достоевский: история и идеология. Tartu: Tartu ülikooli kirjastus, 1997. С. 23–55.

[ШРАЕР] Шраер М. Достоевский, еврейский вопрос и «Братья Карамазовы» // Достоевский и мировая культура: Альманах № 21. СПб., 2006. С. 150–171.

[ШТЕЙНБЕРГ] Штейнберг А. З. Достоевский и еврейство // Версты. 1928. № 3. С. 94–95, цитируется по: Странник (литература, искусство, политика). 1992. 2(4). С. 66–73: URL: https://imwerden.de/publ-5295.html.

[DREIZIN] Dreizin Felix. The Russian Soul and the Jew: Essays in Literary Ethnocriticism (Studies in ancient judaism). Lanham: Univ. Press of America, 1990.

[FRANK] Frank Joseph. The Jewish Question // Dostoevsky: The Mantle of the Prophet, 1871–1881. Princeton: Princeton University Press, 2003. Р. 301–319 (I); His Jewish Problem//The New York Review of Books. 1980. Vol. 27. Nr. 19 (4. 11.) (II).

[GOLDSTEIN] Goldstein David. Dostoyevsky and the Jews. Austin: University of Texas Press, 1981.

[INGOJLD] Ingold F. P. Dostoewskij und das Judentum. Frankfurt a. M.:Insel-Verlag, 1981.

[KATZ] Katz Michael. Once More on the Subject of Dostoevsky and the Jews/ In the collection: People of the Book: Thirty Scholars Reflect on Their Jewish Identity. Madison: J. Rubin-Dorsky and S. Fisher Fishkin, eds., 1996. 231-44.

[KOHN] Kohn Hans. Dostoevsky’s nationalism. N. Y.: College of the City of New York, 1945.

[KUNITZ] Kunitz Joshua. Russian Literature and the Jews/In: A Sociological Inquiry into the Nature and Origin of Literary Patterns. N. Y. 1929.

[McREYNOLDS] McReynolds Susan. Redemption And The Merchant God: Dostoevsky's Economy Of Salvation And Antisemitism <Искупление и торгашеский Бог: Система правил спасения и антисемитизм у Достоевского>. Evanston, III: Northwestern University Press, 2008.

[MORSON] Morson Gary Saul. Dostoevsky’s Anti-Semitism and the Critics: A Review Article // The Slavic and East European Journal. 1983. № 3. ^l. 27. № 3. P. 302–317.

[MURAV] Murav Harriet. Dostoevsky, Jews, and Race // Dostoevsky in Context. 2016. Cambridge University Press. P. 122–130.

[ROSENSHIELD] Rosenshield G. Dostoevskii’s «The Funeral of the Universal Man and An Isolated Case» and Chekhov’s «Rothschild’s Fiddle»: The Jewish Question// Russian Review. 1997. ^l. 56. №. 4 (October). P. 487–504.

[SCHWARZ] Schwarz M. Dostoievsky and Judaism//Jewish Review IV (L.). 1933. № 4. P. 17–63.

[SHRAYER] Shrayer Maxim D. Dostoevskii, the Jewish Question, and The Brothers Karamazov//Slavic Review, Summer, 2002, Vol. 61. №. 2 (Summer, 2002), P. 273–291.

[SINGER] Singer David. An Anti-Semitic Genius//Book Review in The New Leader. 1991. Vol. 64. May 18.

[VASSENA] Vassena Raffaella. The Jewish Question in the Genre System of Dostoevskii’s «Diary of a Writer» and the Problem of the Authorial Image // Slavic Review. 2006. Т. 65. № 1.

[ZIPPERSTEIN] Zipperstein Steve. «blind Hatred»: Dostoevsky and the Jews, by David I. Goldstein//Commentary. 1981. Juni: URL: https://www.commentarymagazine.com/articles/steve-zipper-stein/dostoevsky-and-the-jews-by-david-i-goldstein/

Общий список литературы

А

[АДАМОВИЧ] Адамович Г. Одиночество и свобода: Литературно-критические статьи. СПб.: Logos, 1993.

[АКАО] Акао Мицухару. «Еврейский вопрос» как русский (общественное движение русских писателей в защиту евреев в последние десятилетия царской России), цитируется rn>:URL: https://src-h.slav.hokudai.ac.jp/coe21/publish/no17_ses/11akao.pdf.

[АКЕЛЬКИНА] Акелькина Е. А. Записки из Мертвого дома // Достоевский: Сочинения, письма, документы: Словарь-справочник. СПб.:, 2008.

[АКСАКОВ И.] Аксаков И. С. Еврейский вопрос (сб. статей). М.:Социздат, 2001, цитируется по: URL: https://public.wikireading.ru/156853

[АЛАБИН] Алабин П. В. И. Б. Левинзон // Русская старина. 1879. Май. С. 227–228.

[АЛДАНОВ] Алданов М. А. Армагеддон. Записные книжки. Воспоминания. Портреты современников / Сост. Т. Ф. Прокопов. М.: НПК «Интелва», 2006 (I); Ночь в терминале: URL: https://www.rulit.me/books/noch-v-terminale-read-417091-1.html#section_2 (II); Черный бриллиант (О Достоевском): 1821–1921//Жар-Птица. 1921. № 4 (декабрь). С. 33–35: URL: http://old.librarium.fr/ru/magazines/zar-ptitza/1921/12/4 (III); Из записной тетради (отрывки), цитируется по: URL: https://royallib.com/read/aldanov_mark/iz_zapisnoy_tetradi_otrivki.html#0 (IV); Об искусстве Бунина/ В кн.: Алданов Марк. Ульмская ночь. М.: Новости, 1996 (V); Вековой заряд духовности: Две неопубликованные статьи о русской литературе. Публ. А. Чернышева // Октябрь. 1996. № 12. С. 175–186 (VI); Ульмская ночь. Нью-Йорк: Изд. Имени Чехова, 1953 (VII); Начало конца. М.: Новости, 1995 (VIII); Бред // Новый Журнал. Нью-Йорк. 1954. № 38. С. 29 (IX); Загадка Толстого. Providence: Brown University Press, 1967 (Х); Истоки. Т. 1 и 2. М.: Известия, 1991. (XI).

[АЛЕКСАНДР II] Александр II. Трагедия реформатора: Люди в судьбах реформ, реформы в судьбах людей: Сб. статей / Отв. ред. В. В. Лапин. СПб.: Из-во Европейского университета в Ст. — Петербурге, 2012.

[АЛЕКСЕЕВА] Алексеева Л. В. Анонимные письма в архиве Достоевского// Неизвестный Достоевский. 2014. С. 51–65.

[АЛЛЕНОВ] Алленов С. Г. Русские истоки немецкой «консервативной революции»: Артур Мёллер ван ден Брук //Полис. Политические исследования. 2001. № 3. С. 123 (I); Артур Мёллер ван ден Брук: «Русский след» в родословной немецкого «революционного консерватизма»: URL: http://www.hist.vsu.ru/cdh/Articles/01-04.htm (II); «Консервативная революция» в Германии 1920-х — начала 1930-х годов (Проблемы интерпретации)//Полис. Политические исследования. 2003. № 4: URL: https://www.poHt-studies.ru/files/File/2003/4/Polis-2003-4-Allenov.pdf (III)

[АЛОЭ] Алоэ С. Достоевский в итальянской критике / В кн.: Достоевский: Материалы и исследования. № 20. СПб.: Наука, 2013. C. 3-24.

[АЛТУНЯН] Алтуниян А. О жидах, евреях и стыдливости лексикологов//Вопросы литературы. 2012. № 6. С. 88–111.

[АЛЬТМАН] Альтман М. С. Из арсенала имен и исторических прототипов литературных героев Достоевского/ В сб.: [ДОСиЕГВ]. С. 212–213 (I); Этюды о романе Достоевского «Бесы». Прометей. Т. 5. С. 443:URL: http://www.bibliotekar.ru/Prometey-5/30.htm (II).

[АННЕНКОВА Е.] Анненкова Е. И. Аксаковы. СПб.: Наука, 1998

[АРЬЕ-ЛЕЙБ] Арье-Лейб. Братья Вейнберги//Лехаим. 2004. № 7 (147): URL: https://lechaim.ru/ARHIV/147/leyb.htm

Б

[БАРСОВ] Барсов Н. Мнение протоиерея Г. П. Павского по вопросу употребления евреями христианской крови для религиозных целей // Церковный вестник. 1879. № 20; Полный стенографический отчет кутаисского дела с приложением решения в окончательной форме и топографические съемки местности. СПб.: 1879.

[БЕРЛИН] Берлин П. А. Достоевский и евреи//Новый журнал. 1966. № 83. С. 256–270.

[БАРАКОВ] Бараков В. Н. «Почвенное» направление в русской поэзии второй половины ХХ века: типология и эволюция. Вологда: Из-тво «Русь» ВГПУ, 2004.

[БАСИНСКИЙ] Басинский П. В. Почему не встретились Толстой и Достоевский? /В кн. Скрипач не нужен. М.: АСТ, Редакция Е. Шубиной, 2014. С. 34–37.

[БАХТИН] Бахтин М. М. Проблемы поэтики Достоевского. Изд-е 4-е. М.: Сов. Россия, 1979 (I); <Дополнения и изменения к «Достоевскому»> // Бахтин М. М. Собрание сочинений в 7-и тт. Т. 6. М.: Русские словари, 1997 (II); Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и ренессанса. М.: Худлит, 1990 (III).

[БЕЛИНСКИЙ] Белинский В. Г. Полн. собр. соч. В 13 тт. М.: Изд-во АН СССР, 1953–1959.

[БЕЗАРОВ] Безаров А. Т. Еще раз о позиции Федора Михайловича Достоевского в еврейском вопросе (в свете непрекращающихся споров)//Историческая экспертиза. 2020. № 3(24), цитируется по: иРЕ: ЬЦрз:/Дз1:огех. п1/Хе\у_раде_31

[БЕРКОВИЧ] Беркович Евгений. Первый антисемит: URL: http://berkovich-zametki.com/2007/Zametki/Nomer17/Marr.htm

[БЕЛОВ С. В.] Белов С. В. Публичная библиотека и Ф. М. Достоевский. СПб.: Из-во РНБ, 2011 (I); ЗА. Трубецкая «Достоевский и А. П. Философова»//Русская литература. 1973. № 3, цитируется по: URL: http://museum.pskov.ru/statiy/antipova/trudetskaya (II); М. Достоевский и евреи // Телескоп. 2011. № 2 (86). С. 41–44 (III); Ф. М. Достоевский в забытых и неизвестных воспоминаниях современников. СПб.: Андреев и сыновья. 1993 (IV).

[БЕРДЯЕВ (I)] Бердяев Н. А. Mиpocoзepцaниe Дocтoeвcкoгo. Praha: YMCA-PRESS, 1923: URL: http://www.vehi.net/berdyaev/do-stoevsky/index.html (I); Русская идея: Основные проблемы русской мысли XIX века и начала XX века. Париж: YMCA-Press, 1946, цитируется по: URL: http://philologos.narod.ru/berdyaev/berd-ru-sidea.htm (II); Маркионизм // Путь. 1928. № 12. С. 116–120 (III); Алексей Степанович Хомяков. М.: Путь, 1912. С. 22–23 (IV); Судьба России. М.: 1918, цитируется по: URL: http://www.odinblago.ru/slavanofilstvo (V).

[БЕРЕЗОВИЧ] Березович Е Л. О явлении лексической ксеномотивации // Вопросы языкознания. 2006. № 6. С. 3–18, цитируется по: URL: http://www.rastko.rs/rastko/delo/11885

[БЕРЛИН] Берлин П. А. Достоевский и евреи//Новый журнал. 1966. № 83. С. 256–270.

[БИБЛ-ФМД] Библиотека Ф. М. Достоевского: Опыт реконструкции. Научное описание. СПб.: Наука, 2005.

[БИТЮГОВ] Битюгова И. А. К переписке Достоевского с А. Н. Майковым: URL: http://dostoevskiy-lit.ru/dostoevskiy/pisma-dostoevskogo/bityugova-k-perepiske-dostoevskogo-s-majkovym.htm

[БОЦЯНОВСКИЙ] Боцяновский В. Сплетня о Достоевском // Русь. 1908. № 159. 12 июня.

[БРЭ] Большая российская энциклопедия / Под. Ред. Ю. С. Осипова. М.: Большая рос. энциклопедия, 2004–2017., цитируется по: URL: https://bigenc.ru/domestic_history/text/1987788

[БРОДСКИЙ И.] Бродский И. Катастрофы в воздухе / Собр. соч. в 7 тт. Т. 5. СПб.: Пушкинский фонд, 2000. С. 188–215.

[БУРДЬЕ] Бурдье Пьер. Политическая онтология Мартина Хайдеггера. М.: Праксис, 2003.

[БЫХОВСКИЙ] Быховский В. Слово правды по поводу обвинения евреев в употреблении христианской крови. СПб.: 1880.

В

[ВАЛИЦКИЙ] Валицкий Анджей. В кругу консервативной утопии. Структура и метаморфозы русского славянофильства. М.:НЛО, 2019.

[ВЕРЖАЙТЕ] Вержайте Дагне. Ф. М. Достоевский в оценке русской демократической критики XIX века. Вильнюс: Из-во Вильнюсского университета, 1998.

[ВЕРШАЦКИЙ] Вершацкий С. А. Литовские евреи. СПб.:188з.

[ВЕТЛОВСКАЯ] Ветловская В. Е. Роман Ф. М. Достоевского «Братья Карамазовы». СПб.: Пушкинский Дом, 2007.

[ВЕУ] Вестник еврейского университета в Москве. 1992. № 1: URL: https://imwerden.de/pdf/vestnik_evrejskogo_universiteta_v_moskve_01_1992__ocr.pdf

[ВЕХИ] Вехи; Интеллигенция в России: Сборник статей 1909–1910 (сост. Н. Казакова). М.:Молодая гвардия, 1991.

[ВИКТОРОВИЧ] Викторович Владимир. Антисемит и юдофил, или как читать Достоевского: URL: https://magisteria.ru/do-stoevsky/dostoevsky-and-jews

[ВОЛКОВА А. Е.] Волкова Е. А. Восточный вопрос и Россия в творчестве Ф. М. Достоевского: URL: file:///C:/Users/User/ AppData/Local/Temp/vostochnyy-vopros-i-rossiya-v-tvorchestve-f-m-dostoevskogo.pdf

[ВОРОЖИХИНА] Ворожихина К. В. Лев Шестов о Ф. М. Достоевском: pro et contra//Философская школа. 2019. № 7. С. 65–69.

[ВЫГОТСКИЙ] Выготский Л. С. Евреи и еврейский вопрос в произведениях Ф. М. Достоевского /В кн.: От Гомеля до Москвы. Начало творческого пути Льва Выготского. Из воспоминаний Семена Добкина. Ранние статьи Л. С. Выготского / Сост. и предисловие И. М. Фейгенберга. Lewiston, NY: Edwin Mellen Press, 2000. С. 74–97.

[ВОЛГИН] Волгин Игорь. Родиться в России. Достоевский и современники. Жизнь в документах. М.: Книга, 1991 (I); Последний год Достоевского / Предисл. Д. Лихачёва. М.: Издательство АСТ: Редакция Елены Шубиной, 2017 (II); Возвращение билета. Парадоксы национального самосознания. М.: Грант. 2004 (III); «Дневник писателя» как миросозидающий проект // Достоевский и журнализм / под ред. В. Н. Захарова, КА. Степаняна, Б. Н. Тихомирова. СПб.: Дмитрий Буланин, 2013 (IV).

Г

[ГАВРИЛОВ] Гаврилов И. Б. М. Н. Катков. Жизнь, труды, мировоззрение // Труды кафедры богословия Санкт-Петербургской духовной академии. 2018. № 1 (2). С. 136–177.

[ГАРДЗОНИО] Гардзонио С. Восприятие итальянского фашизма в генезисе и истории русского фашизма. //Europa Orien-talis. 2003. № 2. C. 273–287.

[ГАРИЧЕВА] Гаричева Е. А. Ф. М. Достоевский и А. Белый о преображении личности // Вестник Ленинградского государственного университета имени А. С. Пушкина. Серия Филология. 2008. № 02 (12). С. 13–20.

[ГЕРЦЕН] Герцен А. И. Собр. соч.: в 30 тт. М.:Из-во АНСССР, 1960 (I); Былое и думы. Ч. 1–5. М.: Гослитиздат, 1962 (II).

[ГОГОЛЬ] Гоголь Н. В. Полное собрание сочинений. СПб; М.: Издательство товарищества М. О. Вольф, 1913.

[ГОЗЕНПУД] Гозенпуд А. А. Источники «Франко Прусской войны Лямшина»/ в. кн.: Достоевский и музыка. Л.: Наука. 1971.

[ГОЛИЦЫН Н.] Голицын Н. Н. Материалы для изучения еврейского вопроса в России. Каменец-Подольск, 1873. Т. 1; Употребляют ли евреи христианскую кровь? Варшава: 1879.

[ГОЛОСОВКЕР] Голосовкер Я. Э. Достоевский и Кант: Размышления читателя о романе Ф. М. Достоевского «Братья Карамазовы» и трактате И. Канта «Критика чистого разума». М.:Из-во АН СССР, 1963.

[ГОЛЬДИН] Гольдин С. Еврей как понятие в истории имперской России / В сб.: [ПоР]. С. 340–391 (I); «Еврей» как «другой»: образ еврея в текстуальных и визуальных дискурсах в России и Польше /В сб.: Образ и символ в иудейской, христианской и мусульманской традиции. Научн. ред. А. Ковельман и Ури Гершкович. М.:Индрик, 2015. С. 340–388 (II).

[ГОЛЬДШТЕЙН Д.] Гольдштейн Д. Переделка писем Достоевского: [ФМД-ЭР]: URL: http://dostoevskiy-lit.ru/dostoevs-kiy/pisma-dostoevskogo/goldshtejn-peredelka-pisem-dostoevsko-go.htm

[ГОРЕЛОВ] Горелов А. А. Ф. М. Достоевский: русская идея и русский социализм// Философия и современность. 2017. № 1. С. 50–65.

[ГОРНФЕЛЬД] Горнфельд А. Г. Достоевский, Феодор Михайлович/ В [ЕЭБ-Э]. Т. 7. Стлб. 310–313.

[ГОРЬКИЙ-ПСС] Горький Максим. Полное собрание сочинений в 30 тт. М.: ГИХЛ, 1953. О «Карамазовщине», цитируется по: URL: http://gorkiy-lit.ru/gorkiy/articles/article-349.htm

[ГРИГОРОВИЧ] Григорович Д. Литературные воспоминания. Приложения: Из «Воспоминаний» В. А. Панаева. М.: Худлит, 1987, цитируется по: URL: https://lib-rus.3dn.ru/publ/grigorovich_dmitrij_vasilevich_literaturnye_vospominanija/1-1-0-520

[ГРИНЕВИЧ] Гриневич М. И. О тлетворном влиянии евреев на экономический быт России и о системе еврейской эксплоатации. СПб.: Изд. Ивана Васильевич Соловьева, 1876.

[ГРИШИН] Гришин Д. В. Был ли Достоевский антисемитом //Вестник русского христианского движения. 1974. № 4 (114). С. 73–88. (I); Достоевский — человек писатель и мифы. Melbourne: University of Melbourne,1971: URL: https://vtoraya-literatura.com/pdf/grishin_dostoevsky_1971_text.pdf (II).

[ГРОССМАН-Вас] Гроссман Василий. Жизнь и судьба, цитируется по: URL: https://xwap.me/books/19437/Zhizn-i-sudba.html?p=

[ГРОССМАН Л. П.] Гроссман Л. П. Достоевский и правительственные круги 1870-х годов / В сб. [ЛН]. Т. 15. М.: Журн. — газет. обед., 1934 (I); Путь Достоевского. Л.: Изд. Брокгауз-Ефрон, 1924 (II); Исповедь одного еврея. М.: Типогр. ф-ки «Светоч»,1924, цитируется по: URL: http://bonread.ru/leonid-grossman-ispoved-odnogo-evreya.html (III); Достоевский реакционер. М.: Common place, 2015 (IV); А. Г. Достоевская и её «Воспоминания» /В кн. Достоевская А. Г. Воспоминания М.-Л.: Госиздат,1925 (V); Достоевский и иудаизм / В [ГРОССМАН Л. П. (III)]. С. 31–36 (VI); Библиотека Достоевского: по неизданным материалам, с приложением каталога библиотеки Достоевского. Одесса: Книгоизда-во А. А. Ивасенко,1919 (VII); Поэтика Достоевского. М.:ГАХН, 1925 (VIII); Три современника. М.:КПвМ,1922 (IX).

[ГУДРИК-КЛАРК] Гудрик-Кларк Н. Оккультные корни нацизма. Тайные арийские культы и их влияние на нацистскую идеологию: Ариософы Австрии и Германии, 1890–1935. М.: ЭКСМО, 2004.

[ГУРЕВИЧ] Гуревич С.: Буди ли? Россия, Достоевский, евреи/ В кн.: [ГРОССМАН-ЛП (III)].

Д

[ДАНИЛЕВСКИЙ Н.] Данилевский Н. Я. Россия и Европа: Взгляд на культурные и политические отношения славянского мира к германо-романскому. СПб.: Из-во СПбГУ; Глаголь, 1995. С. 430.

[ДАНН] Данн О. Нации и национализм в Германии 17701990. СПб.: Наука, 2003

[ДЕРЖАВИН] Державин Г. Р. Мнение об отвращении в Белоруссии голода и устройстве быта евреев /В кн.: Державин Г. Р. Соч. Т. 7. СПб.:1872. С. 245–251.

[ДМИТРИЕВА] Дмитриева И. И. Христианский кенозис и шутовское умаление: к культурной антропологии Достоевского// Соловьевские исследования. 2011. 3/31. С. 65.

[ДНЕВ-СУВ] Дневник Алексея Сергеевича Суворина. Текстологическая расшифровка Н. А. Роскиной, подготовка текста Д. Рейфилда и О. Е. Макаровой. М.: Изд-во Независимая газета, 1999.

[ДОЛИНИН] Долинин Александр. «Гибель Запада» и другие мемы. Из истории расхожих идей и словесных формул. М.: Новое издательство, 2020.

[ДОСТОЕВСКАЯ А. Г.] Достоевская А. Г. Воспоминания / Вступ. статья, подгот. текста и примеч. С. В. Белова и В. А. Туниманова. М.: Правда, 1987.

[ДоВПК] Достоевский в прижизненной критике (1845–1881): URL: https://philolog.petrsu.ru/fmdost/dostkrit/1881/name81.html [ДоВС] Достоевский в воспоминаниях современников Т. 2. М.: Худлит, 1990.

[До: МиИ] Достоевский: Материалы и исследования. Т. 1–9. Л.: Наука, 1974 1991; Т. 10–20. СПб.: Наука, Нестор-Летописец, 1992–2013: URL: http://lib.pushkinskijdom.ru/Default.aspx?tabid=10527

[ДОСиЕВР] Достоевский и евреи: URL: http://cyclowiki.org/wiki/Достоевский_и_евреи

[ДоСП] Достоевский: Сочинения, письма, документы: Словарь-справочник / Сост. и науч. ред. Г. К. Щенников, Б. Н. Тихомиров. СПб.: Издательство «Пушкинский Дом», 2008.

[ДОСиЕГВ] Достоевский и его время. Ред. В. Г. Базанов и Г. М. Фридлендер. Ленинград: Наука. 1971.

[До-ФМВП] Достоевский: Философское мышление, взгляд писателя/Под редакцией С. Алоэ. СПб.: Дмитрий Буланин, 2012

[ДФМ-ПСС] Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений в 30 томах. СПб.: Наука, 1972-1983

[ДУДАКОВ] Дудаков С. Ю. Этюды любви и ненависти. М.:РГГУ, 2003: URL: http://www.belousenko.com/books/dudakov/dudakov_etyudy.htm (I); Парадоксы и причуды филосемитизма и антисемитизма в России. М.:РГГУ, 2000: URL: http://roy-allib.com/read/dudakov_saveliy/paradoksi_i_prichudi_filosemi-tizma_i_antisemitizma_v_rossii.html#720553 (II); История одного мифа: Очерки русской литературы XIX–XX вв. М.: Наука,1993, цитируется по: URL: https://public.wikireading.ru/16931 (III).

[ДУДКИН] Дудкин В. В. Достоевский — Ницше (Проблема человека). Петрозаводск: Из-во КГПИ, 1994.

[ДУД-АЗАД] Дудкин В. В., Азадовский К. М. Достоевский в Германии (1846–1921)/ В кн.: Литературное наследство. 1973. Т. 86. С. 659–740, цитируется по: URL: http://dostoevskiy-lit.ru/dostoevskiy/kritika/dostoevskij-v-germanii/germaniya-i-rannie-otkliki.htm

[ДоХХ в.] Достоевский и XX век. Под редакцией Т. А. Касаткиной. В 2-х томах. Т. 1. М.: ИМЛИ РАН, 2007 [ИЗМАЙЛОВ]

Е

[ЕРИН] Ерин М. Е. Советские военнопленные в нацистской Германии 1941–1945 гг. Проблемы исследования. Ярославль: Из-во ЯрГУ, 2005.

[ЕРМАКОВ И.] Ермаков И. Д. Ф. М. Достоевский (Он и его произведения) / В кн.: Психоанализ литературы. Пушкин, Гоголь, Достоевский // Вступ. ст. А. М. Эткинда и М. И. Давыдовой; ком. Е. Н. Строгановой и М. В. Строганова. М.: Новое литературное обозрение, 1999.

[ЕЭБ-Э] Еврейская энциклопедия. В 16 тт. СПб.: Из-во Брокгауз-Ефрон, 1908–1913: URL: https://ru.wikisource.org/wiki/ Еврейская_энциклопедия_Брокгауза_и_Ефрона.

Ж, З

[ЖАБОТ] Жаботинский Владимир (Зеев). Русская ласка (1909) / В сб.: Фельетоны. СПб.: 1913. С. 96–97, цитируется по: URL: http://gazeta.rjews.net/Lib/Jab/Feuilletons.html

[ЗАХАРОВ В. Н.] Захаров В. Н. Проблемы изучения Достоевского. Петрозаводск: ПтГУ, 1978 (I); Почвенничество в русской литературе: метафора как идеологема // В сб.: Проблемы исторической поэтики (Евангельский текст в русской литературе XVIII–XX вв. Вып. 10. Петрозаводск: Изд. ПетрГУ, 2012. С. 14–24 (II).

[ЗАХАРОВ и др.] Достоевский и журнализм / под ред. В. Н. Захарова, К. А. Степаняна Б. Н. Тихомирова. СПб.: Дмитрий Буланин (Dostoevsky Monographs; вып. 4), 2013.

[ЗАЙОНЧКОВСКИЙ] Зайончковский ПА. Кризис самодержавия на рубеже 1870-1880-х годов. М.: Из-во М. У. 1964 (I); Российское самодержавие в конце XIX столетия (политическая реакция 80-х — начала 90-х годов). М.: Мысль, 1970 (II); Александр III и его ближайшее окружение // Вопросы истории. 1966. № 8. C. 130–146 (III).

[ЗВОЗНИКОВ] Звозников А. А. Достоевский и православие: предварительные заметки// Проблемы исторической поэтики. 1994. № 3. С. 179–191.

[ЗЕМЦОВА] Земцова И. В. Отношение русской интеллигенции к еврейской интеграции в русскую культуру (2-я половина XIX начало XX вв.) // Общество. Среда. Развитие (Terra Humana). 2012. 2(23). С. 57–62, цитируется по: URL: https://cyberleninka.ru/article/n/otnoshenie-russkoy-intelligentsii-k-evreyskoy-integratsii-v-russkuyu-kulturu-2-ya-polovina-xix-nachalo-xx-vv

[ЗЕНЬКОВСКИЙ] Зеньковский В. В. История русской философии. Париж: YMCA-PRESS, 1989.

[ЗИНОВЬЕВ] Зиновьев А. А. Мой путь в науке (интервью) // Личность. Культура. Общество. 2001. Т. III. Вып. 4(10). С. 278–335.

[ЗРАГ] Записки русской академической группы в США. Н.-Й.: Т. XIV. 1981.

[ЗЯБРЕВА] Зябрева ГА. Достоевский и Андреев: традиция духовного поиска//Вопросы русской литературы: межвуз. науч. сборник. Вып. 7 (64). Симферополь: 2001. С. 38–49.

И

[ИВАНОВ Вяч.] Иванов Вячеслав. Собрание сочинений. Т.4. Брюссель: Foyer Oriental Chrétien, 1987. С. 401–444.

[ИВАНОВ-РАЗ.] Иванов-Разумник Р. В. М. Е. Салтыков-Щедрин. Жизнь и творчество. Часть первая [и единственная]. 1826–1868. М.: Из-во «Федерация», 1930 г., цитируется по: URL: https://www.litmir.me/br/?b=303857&p=1

Измайлов А. Литературный Олимп. М.: Тип. Т-ва И. Д. Сытина, 1911.

[ИзПерК.Н.Л.] Из переписки К. Н. Леонтьева. С предисл. и примеч. В. В. Розанова // Русский вестник. 1903. Май. С. 176.

[ИзПНБ] Израиль в прошлом, настоящем и будущем. Сборник. Сергиев Посад: 1915.

[ИОНКИС] Ионкис Грета. Фридрих Ницше и евреи// Лехаим. 2008. № 1(189): URL: https://lechaim.ru/ARHIV/189/ionkis.htm

[ИСОДВРАЖ] История одной вражды. Переписка Достоевского и Тургенева / Под ред., с введ. и прим. И. С. Зильберштейна; предисл. Н. Ф. Бельчикова. Л.: Academia, 1928. VIII.

[ИПАТОВА] Ипатова С. А. Неизданные письма к Достоевскому / В сб. [До: МиИ. Т. 12. С. 205–226].

[ИСУПОВ] Исупов К. Г. Русская философская танатология // Вопросы философии. 1994. № 3. С. 19.

К

[КАВЕЛИН] Кавелин К. Д. «Авдотья Петровна Елагина» // Приокские зори. Литературно-художественный и публицистический журнал (Тула), 2006. № 1. С. 202–217 (I); Наш умственный строй: Статьи по философии русской истории и культуры. М.: Правда, 1989 (II); Письмо Ф. М. Достоевскому // Вестник Европы. 1880. Ноябрь. Т. 6. С. 431–456: https://ph и1°1од. ре1г8и. ги/£шДо81/ dostkr nt/dostkr ийЫш1 (III).

[КАНДЕЛЬ] Кандель Ф. Евреи России. Времена и события. История евреев Российской империи. Иерусалим-М.: Гешарим/ Мосты культуры. 2014, цитируется по: URL: https://fe1ixkande1.org/index.php/books/450.htm1

[КАНТ] Кант И. Антитетика чистого разума/ В кн.: Критика чистого разума, цитируется по: URL: https://fi1.wikireading.ru/97691 [КАНТОР] Кантор В. К. «Судить Божью тварь». Пророческий пафос Достоевского. М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2010 (I); Достоевский как ветхозаветный пророк // СловоWord. 2010. № 65, цитируется по: URL: https://magazines.gorky.media/s1ovo/2010/65/dostoevskij-kak-vethozavetnyj-prorok.htm1 (II).

[КАПЕЦ-ШИШХОВА] Капец В. П., Шишхова НМ. Философская проблематика романа Ф. М. Достоевского «Братья Карамазовы» // Вестник Адыгейского государственного университета. Серия 2: Филология и искусствоведение. 2019. № 3 (242). С. 113–121.

[КАПИЛУПИ] Капилупи С. М. Достоевский и христианство: новые итоги исследования // Вестник Русской христианской гуманитарной академии. 2017. Том 18. Выпуск 2. С. 136–144.

[КАРАСЕВА] Карасева Анастасия Сергеевна. Традиции Ф. М. Достоевского в творчестве И. Бродского //Автореф. Канд. дисс. Волгоград: ВГС-ПУ,2012:URL: https://core.ac.uk/down1oad/pdf/197429538.pdf

[КАСАТКИНА] Касаткина Т. А. Достоевский как философ и богослов: художественный способ высказывания / Отв. ред. Е. А. Тахо-Годи. М.: Водолей, 2019. (I); Характерология Достоевского. М.: «Наследие», 1996 (II); О субъект-субъектном методе чтения. Новый мир. 2017, № 1. URL: http://www.nm1925.ru/Archive/Journal6_2017_1/Content/Publication6_6531/Default.aspx (III); По поводу суждений об антисемитизме Достоевского // Достоевский и мировая культура: Альманах № 22. М..: 2007. С. 413–435: URL: https://fedordostoevsky.ru/pdf/dmk22.pdf (IV); «Записки из Мертвого Дома»: Сцена в бане и ее иконописный первообраз. Образ Исая Фомича. В сб.: Достоевский и современность. Материалы XXI международных Старорусских чтений 2006 года. Великий Новгород: 2007. С. 142–152 (V).

[КАССЕЛЬ] Кассель П. С. Символика крови. СПб.: 1882.

[КОСТОМАРОВ] Костомаров Н. И. Замечание по поводу Г. Хвольсона: употребляют ли евреи христианскую кровь? // Новое время. 1879. № 1172.

[КАТКОВА] Каткова Е. И. Поэты о Ф. М. Достоевском: URL: http://omsklib.ru/files/news/publikacii-sotrydnikov/Antolo-giya-o-Dostoevskom.pdf

[КАЦИС] Кацис Л. Кровавый навет и русская мысль. Историко-теологическое исследование дела Бейлиса. М.-Иерусалим: Мосты культуры-Гешарим, 2006.

[КАЦ-ОДЕС] Кацис Л. Ф., Одесский М. П. «Славянская взаимность»: модель и топика. Очерки. М.: REGNUM, 2011.

[КИБАЛЬНИК] Кибальник С. А. Криптопародии Гоголя и Достоевского на «письмо Белинского к Гоголю» /В сб. Феномен Гоголя. СПб.: Петрополис, 2011. С. 532–542.

[КИР-КИР] Киреевский И., Киреевский П. Полное собрание сочинений: В 4-х т. Т. 3. Письма и дневники / Сост., научн. ред. и коммент. А. Ф. Малышевского. М.:Гриф, 2006.

[КИРПОТИН] Кирпотин ВЯ. Достоевский в шестидесятые годы. М.:Гослитиздат, 1966.

[КИТАЕВ] Китаев ВА. «Вестник Европы» в полемике с Ф. М. Достоевским (1880–1881 гг.) //Вестник Нижегородского университета им. Н. И. Лобачевского, 2020. № 1. С. 38–48 (I); Либеральная мысль в России (1860–1880 гг.). Саратов: Из-во СГУ 2004 (II).

[КЛИЕР] Клиер Дж. Россия собирает своих евреев. Москва; Иерусалим: Гешарим — Мосты культуры, 2000 (I); Еврейский вопрос в славянофильской прессе 1862–1886 гг.: И. С. Аксаков и его издания // [ВЕУ]. 1998. № 1 (17) (II); Источники либеральной юдофобии в России эпохи реформ // Исторические судьбы евреев в России и СССР: начало диалога. М.: Еврейское историческое общество, 1992 (III).

[КЛЮЕВ] Клюев НА. Песнь о Великой Матери / Н. Клюев; предисл. и коммент. В. Шенталинского // Знамя.1991. № 11. С. 3–44.

[КнКаг] Книга Кагала. Материалы для изучения еврейского быта. Собрал и перевел Яков Брафман. Вильно: Печатня Виленского губернского правления, 1869.

[КнУРУС] Князь Урусов С. Д. Записки губернатора. М.: Изд.

В. М. Саблина, 1907.

[КНЯЖНИН] Княжнин Влад. Аполлон Григорьев и цыганы // Столица и усадьба.1917. № 73. С. 21–23.

[КОВАЛ-ДЫМАР] Ковалев Б., Дымарский В. Достоевский и нацистская пропаганда // Эхо Москвы.2020. 14.03:URL: https://echo.msk.ru/programs/victory/2605064-echo/

[КОЛЮП] Колюпанов Н. Биография Александра Ивановича Кошелева. Т. 2. М.: Типография И. Н. Кушнерев и Кº, 1892.

[КОМАРОВИЧ] Комарович В. Л. Д. В. Григорович и его «Литературные воспоминания» // Григорович Д. В. Литературные воспоминания. Л.: Academia, 1928. С. VIII.

[КРАЮШКИНА] Краюшкина Т. В. Евреи в традиционных представлениях русского народа (на материале паремий, сказок и частушек) // Научное обозрение Саяно-Алтая. 2017. № 2 (18). с. 79–84.

[К-С: ФС] Конт-Спонвиль Андре. Философский словарь / Пер. с фр. Е. В. Головиной. М.:Этерна, 2012.

[КУЛЕШОВ В.] Кулешов В. И. «Отечественные записки» и русская литература 40-х годов XIX века. М.: Изд-во Моск. ун-та, 1958. С. 28–29.

[КУНИЛЬСКИЙ] Кунильский А. М. Ф. М. Достоевский в восприятии некоторых церковных авторов// Проблемы исторической поэтики. 2001. № 6. С. 421–426.

[КУРГ] Курганов Е. Достоевский и Талмуд, или штрихи к портрету Ивана Карамазова. СПб.: Из-во журнала «Звезда», 2002 (I).

[КУРГ-МОНДРИ] Курганов Ефим, Мондри Генриэтта. Василий Розанов и евреи. СПб.:Академический проект, 2000.

[КУШ-ТОГУЛ] Кушникова ММ., Тогулев В. В. Предисловие к кн.: [ТОКАРЖЕВСКИЙ].

Л

[ЛАЗАРЕВСКИЙ Б. А.] Лазаревский БА. Дневник 1905 года // РО ИРЛИ. Ф. 145. Оп. 1. C. 146.

[ЛАЗАРИ] Лазари Анджей де. В кругу Федора Достоевского. Почвенничество. Пер. с польск. М.: Наука, 2004.

[ЛАУТ] Лаут Рейнхард. Философия Достоевского в систематическом изложении [Die Philosophie Dostojewskis in systematischer Darstellung] / Под ред. А. В. Гулыги; Пер. с нем. И. С. Андреевой. М.: Республика, 1996.

[ЛЕВИТТ] Левитт Маркус Ч. Литература и политика: Пушкинский праздник 1880 года. СПб.:Академич. проект, 1994.

С. 146.

[ЛЕВИНЗОН] Левинзон И. Б. Дамоклов меч. СПб.: 1883.

[ЛЕВИНСОН П.] Левинсон П. «Саратовское дело» об убийстве двух мальчиков с религиозной целью. С. 11–76; № 3. С. 1–55; № 4. С. 1–58; Еще о «Саратовском деле» // Восход. 1881. № 4.

[ЛеВ-ПСС] Ленин В. Полное собрание сочинений в 55 тт. М.: Из-во политич. литературы, 1967–1975, цитируется по: URL: http://leninvi.com/t20/p039

[ЛЕТКОВА] Леткова Ек. О Ф. М. Достоевском. Из воспоминаний. Звенья. Т. I. М.; Л.: Academia, 1932. С. 459–477, цитируется по: URL: https://fedordostoevsky.ru/memories/friends/003/

[ЛеЖиТД] Летопись жизни и творчества Ф. М. Достоевского: 1821–1881 / Сост. Якубович И. Д., Орнатская Т. И. Т. 1 (1821–1864) и 2 (1865–1874). СПб.: Академический проект, 1993–1994.

[ЛЕОНТОВИЧ] Леонтович В. В. История либерализма в России. 1762–1914. М.: Русский путь,1995.

[ЛЕОНТЬЕВ К.] Леонтьев К. Н. Наши новые христиане: Ф. М. Достоевский и гр. Л. Толстой / В кн.: Леонтьев К. Н. Собр. соч. Т. 8. М.: Типогр. В. М. Саблина,1912 (I); Избранное. М.: Московский рабочий, 1993 (II); Анализ, стиль и веяние. О романах гр. Л. Н. Толстого. Brown University Reprint 3. Providence: Brown UP. 1965 (III); Письма к Василию Розанову. Вступ., коммент. и послесловие В. В. Розанова Вступит. статья Б. А. Филиппова. London: NINA KARSOV, 1981 (IV).

[ЛЕСКОВ-ЕвР] Лесков Н. С. Еврей в России: Несколько замечаний по еврейскому вопросу: URL: http://www.vehi.net/asion/leskov.html

[ЛЕСКОВ-НС] Лесков Николай Семенович: URL: http://leskov.lit-info.ru/

[ЛН] Литературное наследство / АН СССР. Ин-т мировой лит. им. А. М. Горького. М.: Наука.

[ЛИФИНЦЕВА] Лифинцева Т. П. Философия диалога Мартина Бубера. М.: ИФ РАН, 1999.

[ЛИФШИЦ М.] Лифшиц Мих. Проблема Достоевского (Разговор с чертом). М.: Академический Проект, 2013.

[ЛОКШИН] Локшин Александр. Эпоха «гзейрос» в еврейской истории России: кантонисты, хаперы, пойманники: URL: http://jhist.org/russ/kanton_08.htm

[ЛОСЕВ] Лосев А. Ф. Русская философия /В сб.: Введенский А. И., Лосев А. Ф., Радлов Э. Л., Шпет Г. Г.: Очерки истории русской философии. Свердловск: Изд-во Урал. ун-та, 1991.

[ЛОССКИЙ] Лосский Н.О Достоевский и его христианское миропонимание. Н.-Й.: Из-во им. Чехова, 1953.

[ЛОТМАН М.] Лотман М. Ю. Интеллигенция и свобода (к анализу интеллигентского дискурса) // В сб.: Русская интеллигенция и западный интеллектуализм: История и типология. М.: О. Г. И., 1999, цитируется по: URL: https://smekni.com/a/127722/intelligentsiya-i-svoboda-k-analizu-intelligentskogo-diskursa/

[ЛЮКС] Люкс Л. «Еврейский вопрос» — в публицистике Ф. М. Достоевского и Г. фон Трейчке//Историческая экспертиза: URL: https://istorex.ru/New_page_32?fbclid=IwAR1hZ_iGN-BA6VT36xMnCfCBFueqpnLSZZGfBGBWGE3WM52Y6gvPSRAZI0SI

[ЛЮТОСТАНСКИЙ] Лютостанский И. Вопрос об употреблении евреями-сектаторами христианской крови для религиозных целей, в связи с вопросами об отношениях еврейства к христианству вообще. М.: 1876; Современный взгляд на еврейство СПб.: 1882; Письмо Э. Ренана к Л. Лившицу относительно употребления евреями христианской крови // Рассвет. 1882. № 51; Тисса-Эсларское дело // Русский еврей. 1882. № 26; 1883. № 16. С. 23–30, 32–34, 48.

М

[МАЗАЛЕВСКИЙ] Мазалевский Д. А. Редакционная почта журнала «Дневник писателя» Ф. М. Достоевского//Труды научн. конф. «Интерпретация текста: лингвистический, литературоведческий и методический аспекты». Чита: Забайкальский ГУ, 2017 (24–25 ноября). С. 54–58.

[МАЗУРОВА] Мазурова Светлана. Достоинство Достоевских: Правнук великого русского писателя — о «Братьях Карамазовых» и ответственности за фамилию// Российская газета. 2009.04.06:URL: https://rg.ru/2009/06/04/dostoevskij.html

[МАКАРИЧЕВА] Макаричева НА. Роман Андрея Белого «Петербург и традиции смеховой культуры//Дергачевские чтения — 2002. Русская литература: национальное развитие и региональные особенности: материалы VI Всероссийской научной конференции, Екатеринбург, 2–3 октября 2002 г. Екатеринбург: Из-во Уральского университета, 2004. С. 299–305.

[МАКОВИЦКИЙ] Маковицкий Душан: У Толстого. 19041910. «Яснополянские записки» Д. П. Маковицкого. Кн. 1–4 / Литературное наследство Т. 90. М.: Наука, 1979.

[МАЛЬЦЕВ] Мальцев Леонид. Достоевский о поляках — поляки о Достоевском: метастереотипность как имагологическая проблема//Studia rossica posnaniensia. 2017. Vol. XLII. Р… 55–65.

[МАНН Т.] Манн Т. Собр. соч.: В 10 т. Т. 10. М.: ГИХЛ, 1961. С. 326–345.

[МАРКС-ЭНГ] Маркс Карл, Энгельс Фридрих. Сочинения. М.:ГИПЛ, 1960.

[МАРКУС] Маркус М. История музыкальной эстетики. М.: Музыка, 1968.

[МАСКЕВ-ТИХОМИР] Маскевич ЕД, Тихомиров Б. Н. Достоевский в Чертежной Инженерного департамента (Новые материалы к биографии, 1843–1844 гг.) // Неизвестный Достоевский. 2019. № 2. С. 94–109.

[МАТЕВОСЯН] Матевосян Е. Р. Достоевский в художественном восприятии Горького // Автореферат канд. Диссертации. М.: ИМЛИ, 1998.

[МЕНЬ] Мень Александр. История религии. В поисках Пути, Истины и Жизни. Т. 6. Ч. III М.:Слово, 1992, цитируется по: URL: https://www.gumer.info/bogoslov_Buks/History_Church/Men_IsRel_06/_11.php

[МЕРЕЖКОВСКИЙ] Мережковский Д. С. Пророк русской революции (К юбилею Достоевского)/В кн.: В тихом омуте: Статьи и исследования разных лет. М.: Советский писатель, 1991, цитируется по: URL: http://az.lib.ru/m/merezhkowskij_d_s/text_1906_prorok_revolutzii.shtml

[МИЛЛЕР А.] Миллер А. «Украинский вопрос» в политике властей и русском общественном мнении (вторая половина XIX в.). СПб.: Алетейя, 2000; Империя Романовых и национализм: Эссе по методологии исторического исследования. М.:НЛО, 2008.

[МИХАЙЛОВСКИЙ] Михайловский Н. К. Десница и шуйца Льва Толстого / В Михайловский Н. К. Сочинения в 6 тт. Т. 3. СПб.: Издание редакции журнала «Русское Богатство», 1897 (I); Из полемики с Достоевским//Отечественные записки. 1880. № 9, в разделе «Литературные заметки», цитируется по: URL: http://az.lib.ru/m/mihajlowskij_n_k/text_0300.shtml (II).

[МОНДРИ] Мондри Г. Писатели-народники и евреи. Г. И. Успенский и В. Г. Короленко (по следам «Двести лет вместе»). СПб.: Академический проект, 2005.

[МОПАССАН] Мопассан Ги де. Изобретатель слова «Нигилизм»/ Полное собрание сочинений в 12 т. Том 11. М.: Правда, 1958.С.67–68.

[МОРОЗОВА] Морозова Т. Г. Короленко о Достоевском/В сб. [ЛН]. 1973. Т. 86. С. 621–642.

[МОЧУЛЬСКИЙ] Мочульский К. Достоевский: жизнь и творчество. PARIS: YMCA-PRESS, 1980.

[МУСИХИН] Мусихин Г. И. Россия в немецком зеркале (сравнительный анализ германского и российского консерватизма). СПб.: Алетейя, 2002.

[МЮРБЕРГ] Мюрберг И. И. Категорический императив Иммануила Канта и понятие политического // Политико-философский ежегодник (М.: ИФРАН). 2008. № 1. С. 3–20.

[МЬЁР] Мьёр Коре Юхан. Будущее прошлого: к истории понятия «русская идея»/В сб. Исследования по истории русской мысли [10]: Ежегодник за 2010–2011 год / Под редакцией М. А. Колерова и Н. С. Плотникова. М.: Издатель Модест Колеров, 2014. С. 404–440.

[МЯТЛЕВ] Мятлев И. П. Стихотворения. Сенсации и замечания г-жи Курдюковой. Л.:Совпис, 1969.

Н

[НАБОКОВ] Набоков В. Федор Достоевский/В сб.: Русские эмигранты о Достоевском. СПб: Андреев и сыновья, 1994.

[НАДСОН] Надсон С. Я. Автобиография/ В кн.: Венгеров СА. Критико-биографический словарь русских писателей и ученых. Т. 3. СПб.:1892, цитируется no: URL: http://dugward.ru/libra-ry/nadson/nadson_avtobio.html (I); Проза. Дневники. Письма. СПб.:1912. С. 175–177 (II).

[НАКАГАВА] Накагава Юми. Полемика о еврейском вопросе в русской публицистике конца XIX — начала XX веков/ Автореферат канд. Диссертации. М.:РГГУ, 2009: URL: http://www.dissercat.com/content/polemika-o-evreiskom-voprose-v-russkoi-publitsistike-kontsa-xix-nachala-xx-vekov#ixzz4sh7vzA5D

[НАКАМУРА T.] Накамура К. Достоевский и еврейский вопрос. Взгляд японского русиста // Достоевский и мировая культура: Альманах № 20. СПб.: Серебряный век, 2004.

[НАСЕДКИН] Наседкин Н. «Минус» Достоевского (Ф. М. Достоевский и «еврейский вопрос») // Наш Современник. № 7. 2003.

[НАТАНС] Натанс Б. За чертой. Евреи встречаются с позднеимперской Россией. Пер. с англ. яз. М.: РОССПЭН, 2007.

[Не-Дос] Неизданный Достоевский: Записные книжки и тетради 1860–1881 гг.

[ЛН]. Т. 83. М.: Наука, 1971.

[НЕКР. В. Н.] Некрасов В. Н. Аверкиев Д. Н. /В кн.: «Русские писатели». Биобиблиографический словарь. Т. 1. А-Л. Под редакцией П. А. Николаева. М.: Просвещение, 1990.

[НЕОГЛОТ] Неоглот Zdvij. Фёлькише//Общеисторический портал «Новый Геродот»: URL: http://liberea.gerodot.ru/neoglot/folkish.htm

[НЭСС] Атле Нэсс. Эдвард Мунк: Биография художника. М.: Из-во «Весь Мир», 2007.

[НИВА] Нива Жорж. Спящие и бодрствующие /В кн.: Штейнберг Аарон Захарович. Друзья моих ранних лет (19111928). Подготовка текста, предисловие и примечания Ж. Нива. Париж: Синтаксис, 1991.

[НИДЕРЛЕ] Нидерле Л. Славянские древности. М.: Алетейа, 2000.

[НИКИТИН] Никитин В. Н. Многострадальные: Очеки быта кантонистов. М.: Воениздат, 2001.

[НИКОЛЬСКАЯ] Никольская ТЛ. К вопросу о русском экспрессионизме // Тыняновский сборник: Четвёртые Тыняновские чтения. Рига: Зинатне, 1990. С. 173–181.

[НоНиП] Набоков о Набокове и прочем: Интервью., рецензии, эссе/ Сост. предисл., коммент., подбор иллюстраций Н. Мельникова. М.: Из-во «Независимая газета», 2002.

[НОРДАУ] Нордау Макс. Вырождение. Современные французы. М.:Республика, 1995, цитируется по URL: https://ru.wikisource.org/wiki/Вырождение_(Нордау;Сементковский)/Толстовщина.

[НФС] Новейший философский словарь. Сост. и гл. н. ред. Грицанов А. А. Мн.: Книжный Дом, 2003. [НФЭ] Новая философская энциклопедия: в 4 т. / Институт философии РАН; Национальный общественно-научный фонд. М.: Мысль, 20002001, цитируется по: URL: https://iphlib.ru/library/collection/newphilenc/page/about

О

[ОБОЛЕНСКИЙ] Оболенский А. П. Сто лет спустя (вместо введения) /В сб. [ЗРАГ]. С. 3.

[ОЗ] Оз Амос. Опаленные Россией: URL: https://almanah-dia-log.ru/news/amos_oz_pismo_perevodchika

[ОКОРОКОВ] Окороков А. В. Фашизм и русская эмиграция (1920–1945 гг.). М.: Русаки, 2002.

[ОКСМАН] Оксман Ю. Г. II. Агитационная песня «Царь наш — немец русский» /В сб.: «Декабристы-литераторы. I». [ЛТ]. Т. 59. 1954. С. 69–84^

[ОЛЕСНИЦКИЙ] Олесницкий А. Откуда вышла легенда об употреблении евреями христианской крови // Киевские епархиальные ведомости. 1881. № 14–15.

[О. П] О. П. Разыскание об убиении евреями христианских младенцев и употреблении их // Киевлянин. 1883. № 203.

[ОПОЧИНИН] Опочинин Е. Н. Беседы с Достоевским: (Записки и воспоминания) // Звенья. Т.6. М.;Л.: Academia, 1936. С. 470.

П

[ПАНАЕВА] Панаева (Головачева) АЯ. Воспоминания. Вступительная статья, редакция текста и комментарии Корней Чуковского. М.: Гослитиздат, 1956. С. 143–146, 175, 177–178.

[ПАПЕРНО] Паперно Ирина. Самоубийство как культурный институт. М.: Новое литературное обозрение, 1999.

[ПАРАМОНОВ] Парамонов Борис. Конец стиля. СПб.: Аграф, Алетейя, 1997.

[ПерК.Н.Л.-В.В.Р.] Переписка К. Н. Леонтьева и В. В. Розанова (Письма К. Н. Леонтьева с примечаниями В. В. Розанова), цитируется по: URL: http://az.lib.ru/r/rozanow_w_w/rozanov_leontyev_perepiska.shtml

[ПЕРЕП: РОЗ-ГЕР] Переписка В. В. Розанова и М. О. Гершензона (1909–1918)»//Новый мир. 1991. С. 215–242.

[ПЕРЦОВ-ЛА] Перцов Литературные афоризмы / Публ. [вступ. ст. и примеч.] Т. В. Померанской // Российский Архив: История Отечества в свидетельствах и документах XVIII–XX вв.: Альманах. Т. 1. М.: Студия ТРИТЭ: Рос. Архив, 1994. С. 212–236.

[ПЕТРОВСКАЯ] Петровская И. Ф. Островский в откликах провинциальной печати его времени (1853–1886)/ В сб. [ЛН]. Т. 88. № 1. 1974. С. 538–567.

[ПЕТР-ШТЕРН] Петровский-Штерн Йоханан. Евреи в русской армии: 1827–1914. М.: НЛО, 2003.

[ПИС-ЛЕС] Письма Н. Лескова (сборник), цитируется по: https://www.litres.ru/nikolay-leskov/pisma-n-leskova/chitat-onlayn/page-11/

[ПИЧУГИНА] Пичугина О. В. Религиозно-философские основания позднего творчества Ф. М. Достоевского (1863–1881)// Автореф. канд. дисс. Кемерово, 2006.

[ПЛЕНКОВ] Пленков О. Ю. Мифы нации против мифов демократии: немецкая политическая традиция и нацизм. СПб.: Из-во РХГИ, 1997.

[ПЛЕТНЕВ Р.] Плетнев Р. В. Воспоминания о первом Международном обществе им. Ф. Достоевского/В [ЗРАГ]. С. 7–24 (I); Заметки к статье Д. В. Гришина «Был ли Достоевский антисемитом?» (1976): URL: https://fedordostoevsky.ru/research/biography/ (II).

[ПЛЕЩЕЕВ] Плещеев А. Н. Встречи с Ф. М. Достоевским / В кн.: Ф. М. Достоевский. В забытых и неизвестных воспоминаниях современников СПб.:Из-ва «Андреев и сыновья», 1993, цитируется по: http://az.lib.ru/p/plesheew_a_a/text_1929_vstrechi_s_dostoevskim.shtml

[ПОЛЯКОВ Л.] Поляков Леон. История антисемитизма: Эпоха знаний. Москва-Иерусалим: Мосты культуры-Гешарим, 2008, цитируется по: URL: http://jhistory.nfurman.com/shoa/poliakov03_12.htm

[ПОМЕРАНЦ] Померанц Г. Долгая дорога истории//Знамя. 1991. № 11. С. 178, 181, 191.

[ПОРТНОВА] Портнова Нелли. «У меня была идея.» в [ШТЕЙНБЕРГ (III)]. С. 11–34 (I); Уроки Семена Юшкевича; Семен Фруг — «поэт для многих»//Лехаим. 2009. № 4(204): URL: https://lechaim.ru/ARHIV/204/portnova.htm (II); 2007. 9(185): URL: https://lechaim.ru/ARHIV/185/portnova.htm (III).

[ПРОТОПОПОВ] Протопопов В. И. Об употреблении христианской крови для религиозных целей. СПб.: 1877.

[ПРОХОРОВ] Прохоров Г. С. М. М. Бахтин о природе «Дневника Писателя» Ф. М. Достоевского//Вестник РГГУ. Серия: Литературоведение. Языкознание. Культурология. 2013. № 20(121). с. 33–44.

[ПУШКИН] Пушкин А. С. Собр. Сочин. В 10 тт. М.: ГИХЛ, 1959–1962.

[ПШЕБИНДА] Пшебинда Г. Между Краковом, Римом и Москвой. Русская идея в новой Польше. М.: РГГУ, 2013.

Р

[РЕБЕЛЬ] Ребель Алина. Евреи в России: самые влиятельные и богатые. М.: Эксмо, 2011 г., цитируется по: URL: https://document.wikireading.ru/14670

[РЕЙТБЛАТ] Рейтблат Абрам Ильич. От Бовы к Бальмонту и другие работы по исторической социологии русской литературы. М.: НЛО, 2009, цитируется по: URL: https://culture.wikireading.ru/28232

[РИНГЕР] Рингер Ф. Закат немецких мандаринов: Академическое общество в Германии, 1890–1933 / Пер. с анг. Е. Канищевой и П. Гольдина. М.: НЛО, 2008.

[РЛОЕВ] Русские люди о евреях (Сборник статей). СПб.: 1891.

[РОДИОН.] Родионов Владимир. Идеологические истоки расовой дискриминации славян в Третьем Рейхе//Актуальная история: URL: http://actualhistory.ru/race_theory_origins

[РОЗЕНБЛЮМ] Розенблюм Л. М. Творческие дневники Достоевского. М.:Наука, 1981..

[РОЗИН] Розин В. М. Осмысление Ф. М. Достоевским в «Дневниках писателя» миссии России и ее отношения к Европе // Культура и искусство. 2017. № 9. С. 37–52, цитируется по: URL: https://nbpublish.com/library_read_article.php?id=24023

[РОНЕН] Ронен Омри. Тезисы против Ф. М. Достоевского в словесности русского модернизма/ В сб.: [ФМДиКСВ]. С. 304–313.

[РУБИНШТЕЙН] Рубинштейн Н. А. Григорьев //Литература и марксизм. Кн. 2. М.:ГИПЛ,1929.

[РУБЛЕВ] Рублев С. Фальшивый антисемит Достоевский; Достоевский и «Русско-еврейский диалог» А. Дикого как предтеча современного фашизма: [ЭР: ФМД]: URL: https://fedord-ostoevsky.ru/research/fake/009/ (I); https://fedordostoevsky.ru/research/fake/007/ (I); «Крестьянские малолеточки» Невзорова, или Приключения Страхова в бане: [ЭР: ФМД]: URL: https://fedordostoevsky.ru/research/fake/ooi/ (II).

[РУТКЕВИЧ] Руткевич Алексей. Идеи 1914 года/В сб.: Сад ученых наслаждений. Сборник трудов ИГИТИ к юбилею профессора И. М. Савельевой. М.: Издат. Дом ВШЭ, 2017. С. 65–67.

С

[САКУЛ] Сакулин П. Русская литература и социализм. М.: ГИЗ, 1922.

[САЛТ-ЩЕД] Салтыков-Щедрин М. Е. Собран. Соч. в 20-ти тт. М.: Худлит, 1965–1977.

[САМОЙЛОВ Д.] Самойлов Давид. Памятные записки. М.: Время, 2014.

[САРАСКИНА] Сараскина Л. И. Испытание будущим. Ф. М. Достоевский как участник современной культуры. М.: Прогресс-Традиция, 2010, цитируется по: URL: https://fedordostoevsky.ru/pdf/saraskina_2010.pdf (I); Достоевский (ЖЗЛ). М.: Мол. гвар., 2013, цитируется по: URL: https://fedordostoevsky.ru/biography/saraskina/part1/ (II); Status in statu. Быть иезуитом / В сб.: Достоевский и мировая культура: СПб.: Серебряный век, 2013 (III).

[САФРАНСКИ] Сафрански Рюдигер. Хайдеггер: Германский мастер и его время. М.: Молодая гвардия, 2005.

[СВЯТ-МИР] Святополк-Мирский Д. П. История русской литературы с древнейших времен по 1925 год / Пер. с англ. Р. Зерновой. Новосибирск: Изд-во «Свиньин и сыновья», 2005.

[СКАНЛАН] Сканлан Д. Достоевский как мыслитель / Пер. с английского Д. Васильева и Н. Киреевой. СПб.: Академический проект, 2006.

[СМАГИН] Смагин Станислав. Патриотизм и «кольцо мировоззрений» в русской общественно-политической мысли второй половины XIX — начала XX века / В сб.: История. Научное обозрение OSTKRAFT. № 4 (16). М.: Модест Колеров, 2020. С. 8–9.

[СМИРНОВ] Смирнов И. П. Психодиахронологика. Психоистория русской литературы от романтизма до наших дней. М.: Новое литературное обозрение. 1994.

[СМД] Собрание мыслей Достоевского / Сост. и авт. предисл. М. А. Фырнин. М.: Изд. дом «Звонница-МГ», 2003.

[СОЛЖЕНИЦЫН] Солженицын А. И. Двести лет вместе (1795–1995). Часть I. М.: Русский путь. 2002.

[СОЛЖЕНИЦЫН-ПУБ] Солженицын А. И. Публицистика. В 3-х тт. Нижний Новгород: Верхне-Волжское книжное изд-во,1995.

[СОЛОВЬЕВ Вл. С.] Соловьев Вл. С. Еврейство и христианский вопрос, цитируется to: URL: http://www.vehi.net/soloviev/solovevr.html (I); Русский национальный идеал (По поводу статьи Н. Я. Грота в «Вопросах философии и психологии»)// Новости и Биржевая газета. 1891. № 23 и № 26 от 23 и 26 января соответственно, цитируется to: URL: http://az.lib.ru/s/solowxew_wladimir_sergeewich/text_1891_russky_natz_ideal.shtml (II).

[СОЛОВЬЕВ Вс. С.] Соловьев Вс. С. Воспоминания о Ф. М. Достоевском // Исторический вестник. 1881. № 3. С. 602–616, № 4, 839–853, цитируется по: URL: http://dostoevskiy-lit.ru/dostoevskiy/memory/v-vospominaniyah-sovremennikov/solovev-vospominaniya-o-dostoevskom.htm

[СОЛОВЬЕВ Э. Г.] Почвенничество/ в [НФЭ].

[СОМИН] Сомин Н. В. «Всенародная и вселенская Церковь» Достоевского//Вестник ПСТГУ (Философия). 2004. № 3. С. 38–47.

[СТЕПУН] Степун ФА. Миросозерцание Достоевского, цитируется по: http://www.odinblago.ru/stepoun_vstrechi/2

[СТОЛОВИЧ] Столович Леонид. А. З. Штейнберг и М. М. Бахтин. К истории идеи диалога//Телескоп. 2011. № 4 (88). С. 17–24.

[СТЕПУН] Степун Ф. А. Миросозерцание Достоевского, цитируется по: http://www.odinblago.ru/stepoun_vstrechi/2

[СТРАХОВ Н.] Страхов Н. Н. Воспоминания о Ф. М. Достоевском (Биография) / Биография, письма и заметки из записной книжки Ф. М. Достоевского //В Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч. Т. 1. СПб.: Типография A. C. Суворина, 1883 (I); Борьба с Западом в нашей литературе. Киев, 1897. Т. 2 (II).

[СУВОРИН] Суворин А. С. Дневник, М.-Пг.:Из-во Л. Д. Френкель, 1923.

Т

[ТАГЕР] Тагер А. С. Царская Россия и дело Бейлиса. М.-Иерусалим: Мосты культуры-Гешарим, 1995.

[ТАССИС] Тассис Жервез. Достоевский глазами Алданова / В сб. [ДиХХ в. С. 382–405], цитируется по: URL: http://biblio.imli.ru/images/abook/russliteratura/Kollektiv_avtorov-_Dostoevskiy_i_XX_vek_-_Tom.pdf

[ТАТАРИНОВА] Татаринова Л. Н. Христианские антиномии в современной духовной поэзии//Российский гуманитарный журнал. 2014. Том 3. № 1. С. 45–60.

[ТЕРЕХИНА] Терёхина В. Н. Русская культура и экспрессионизм. В сб.: Русский экспрессионизм: Теория. Практика. Критика / Сост., вступ. ст. В. Н. Терехиной. Коммент. В. Н. Терехиной и А. Т. Никитаева. М.: ИМЛИ, 2005, цитируется по: URL: http://imli.ru/index.php/nauka/materialy-sotrudnikov/1629-Russkaya-kultura-i-ekspressionizm

[ТЕСЛЯ] Тесля Андрей. Политическая философия славянофилов: движение «вправо», цитируется по: URL: https://mestr81.wixsite.com/russxix/slavpolitphil (I); Две русских народности: [сборник] / Андрей Тесля, Николай Костомаров; [вступительная статья и дополнительные материалы А. А. Тесли; Российское историческое общество]. М.: Рипол классик, 2018 (II); Последний из «отцов». Биография Ивана Аксакова. М.: Владимир Даль, 2015 (III); Вл. Соловьев в спорах о национализме и национальном вопросе /В кн.: Соловьев В. С. Национальный вопрос в России. М.:РИПОЛ классик, 2018 (IV); Поляки, иезуиты, евреи и «миф о заговоре»: эволюция «опасного другого» в славянофильстве// НЛО. 2020. № 162 (2), цитируется по: URL: https://www.nlobooks.ru/magazines/novoe_literaturnoe_obozrenie/162_nlo_2_2020/ar-ticle/22085/ (V).

[ТИМОФЕЕВА] Тимофеева В. В. (Починковская О.). Год работы с знаменитым писателем URL: http://dostoevskiy-lit.ru/dostoevskiy/memory/v-vospominaniyah-sovremennikov/timofee-va-god-raboty-s-znamenitym-pisatelem.htm

[ТИХОМИРОВ] Тихомиров Б. И. «…Я занимаюсь этой тайной, ибо хочу быть человеком»: Статьи и эссе о Достоевском. СПб.: Серебряный век, 2012 (I); О «христологии» Достоевского/ В сб.: [До: МиИ]. Т. 11. СПб.: Наука, 1994. С. 102–121 (II); Религиозные аспекты творчества Ф. М. Достоевского. Проблемы интерпретации, комментирования, текстологии//Автореф. доктор. дисс. СПб.: 2006 (III); «Наша вера в нашу русскую самобытность» (к вопросу о «русской идее» в публицистике Достоевского)/В сб.: [До: МиИ]. Т. 12. СПб.: «Дмитрий Буланин», 1996. С. 108–124 (IV).

[ТИМОФЕЕВА] Тимофеева В. В. (Починковская О.). Год работы с знаменитым писателем, цититруется по: URL: http://dos-toevskiy-lit.ru/dostoevskiy/memory/v-vospominaniyah-sovremen-nikov/timofeeva-god-raboty-s-znamenitym-pisatelem.htm

[ТОКАРЖЕВСКИЙ] Токаржевский (Токажевский) Шимон. Семь лет каторги / Пер. с польск. М. Кушниковой, сост. и авт. предисл. М. Кушникова, В. Тогулев. Кемерово: Кузбассвузиздат, 2007 и

[ТОКАРЖЕВСКИЙ С.] Токаржевский С. Ф. М. Достоевский в Омской каторге. В кн.: Звенья. Сборник материалов и документов по истории литературы, искусства и общественной мысли. XIVXX вв. Т. 6. M.-Л.: Academia, 1936.

[ТОЛСТОЙ Л.] Толстой Л. Н. Полн. собр. соч. в 90 тт. Т. 26. М.:ГИХЛ, 1936.

[ТОРОП] Тороп П. Достоевский: логика еврейского вопроса /в кн.: Тороп П. Достоевский: история и идеология. Tartu: Tartu ülikooli kiijastus, 1997. С. 23–55.

[ТРЕВ-РОУП] Тревор-Роупер Х. Застольные беседы Гитлера, 1941–1944 гг. / пер. с англ. А. С. Цыпленкова. М.: Центрполиграф, 2004.

[ТРЁЛЬЧ] Трёльч Э. Метафизический и религиозный дух немецкой культуры // Культурология. XX век: Антология. М.: Юрист, 1995.

[ТРОИЦКИЙ Н.] Троицкий НА. Россия в XIX веке: Курс лекций: URL: http://scepsis.net/library/id_1421.html

[ТУРГЕНЕВ-ПСС] Тургенев И. С. Полное собрание сочинений и писем в тридцати томах. М.: Наука, 1978.

У

[УГЛИК] Углик Я. Образ поляков в романах и публицистике Ф. М. Достоевского// Toronto Slavic Quaterly. 2011. № 37. С. 136–149.

[УИЛЬЯМС] Уильямс Р. Достоевский: Язык, вера, повествование [Dostoevsky: Language, Faith and Fiction] / Пер. с англ. Н. Пальцев. М.: РОССПЭН, 2013.

[УРАЛ] Уральский Марк. Бунин и евреи: по дневникам, переписке и воспоминаниям современников. СПб.: Алетейя, 2018 (I); Горький и евреи:, 2018 (II); Марк Алданов: писатель, мыслитель и джентльмен русской эмиграции, 2019 (III); Чехов и евреи:, 2020 (IV); Лев Толстой и евреи:, 2020 (V).

Ф

[ФАТЕЕВ В.] Фатеев В. А. М. Н. Катков и Н. Н. Страхов. История отношений двух непохожих мыслителей // Русско-Византийский вестник. 2019. С. 177–203.

[ФИДЛЕР] Фидлер Ф. Ф. Из мира литераторов: Характеры и суждения. М.: НЛО, 2008 (перевод, указатель и примечания К. М. Азадовского), цитируется по: URL: https://prozhito.org/

[ФИЛОН] Филон Александрийский. О посольстве к Гаю / В кн.:Против Флакка; О посольстве к Гаю; Иосиф Флавий. О древности еврейского народа; Против Апиона. Москва — Иерусалим: Еврейский университет в Москве (Библиотека Флавиана, выпуск 3), 1994. Стр. 51 — 112.

[ФИН-КАЦЕН] Фин С. И. и Каценеленебоген X-Л. Мировоззрение талмудистов: Составлено по подлинникам. Переведено под редакцией Л. О. Гордона. СПб.: Типогр-я Эд. Гонне, 1874 (Т. 1) и 1876 (Т. 2 и 3).

[ФЛОРЕНСКИЙ] Флоренский Павел. Детям моим. Воспоминания прошлых лет [Запись от 1923.V.7.]. М.: ОМ!КО, 2000, цитируется по: URL: https://lib.pravmir.ru/library/readbook/2434

[ФМД-ВДК] Ф. М. Достоевский в диалоге культур // Материалы международной научной конференции 25–29 августа 2009 г. / сост. В. А. Викторович. Коломна: КГПИ, 2009.

[ФМД-ВС] Ф. М. Достоевский в забытых и неизвестных воспоминаниях современников. СПб.: Андреев и сыновья, 1993.

[ФМД-НМИ] Ф. М. Достоевский в неизданной переписке современников (1837–1881) /В сб.: Ф. М. Достоевский. Новые материалы и исследования. [ЛН. Т. 86. 1973. С. 349–564].

[ФМДиКСВ] Ф. М. Достоевский и культура серебряного века: традиции, трактовки, трансформации М.: Водолей, 2012.

[ФОКИН] Фокин Павел. Достоевский без глянца. СПб.: Амфора, 2008, цитируется по: URL: http://www.e-reading-lib.com/chapter.php/1032718/0/pavel-fokin-dostoevskiy-bez-glyan-ca.html

[ФРЕЙД] Фрейд З. Достоевский и отцеубийство /Всб.: Художник и фантазирование (сборник работ). М.: Республика, 1995. C. 285–294.

[ФРИДЛЕНДЕР] Фридлендер Г. М. Достоевский в современном мире /В сб.: [Д: МиИ]. С. 14–29.

Х

[ХАВКИН] Хавкин Б. Л. Германский национал-социализм// БЕРЕГИНЯ.777.СОВА. 2014. № 4 (23). С. 183–194.

[ХАСИН] Хасин В. В. Роль текстов свидетельских показаний в формировании сценариев «ритуальных» процессов в Российской империи в XIX веке//Известия Саратовского университета. 2008. Т. 8. Вып. 2. С. 104–109.

[ХВОЛЬСОН] Хвольсон ДА. О некоторых средневековых обвинениях против евреев. Историческое исследование по источникам. СПб.: 1861; Употребляют ли евреи христианскую кровь? СПб.: 1879; Ответ на замечание Н. И. Костомарова «по поводу брошюры, изданной Г. Хвольсоном: употребляют ли евреи христианскую кровь?» // Новое время. 1879. № 1192.

[ХДЕРИ] Хдери К. Ю. Евреи в Германии: зарождение и развитие идей антисемитизма // Вестник РУДН. Серия: Всеобщая история. 2017. Т. 9. № 4. С. 331–340.

[ХОЙНАЦКИЙ] Хойнацкий А. Новый факт по весьма давнему и тяжкому обвинению на евреев (из дела об урезанном языке на Волыне 1833 г.) // Труды Киевской Духовной Академии. 1869. Т. 3. С. 66–95; Здолбицкий мученик. Древняя и новая Россия. СПб.: 1879; Акты издаваемые Виленскую Архиографическую Комиссией. Т. 5. Вильна, 1871.

[ХРД] Хроника рода Достоевских. Под редакцией И. Л. Волгина. М.: Фонд Достоевского, 2012.

Ц, Ч

[ЦАЦЕНКИНА] Цаценкина А. С. Достоевский-парадоксалист: публицистика vs художественная проза. / В сб. [ФМД-ВДК]. С. 169–173.

[ЦЫМ. У.СКИЙ] Цымбурский Вадим. Геополитические взгляды Федора Достоевского //Русская идея (Сайт русской консервативной мысли): URL: https://politconservatism.ru/experi-ences/geopoliticheskie-vzglyady-fedora-dostoevskogo

[ЧААДАЕВ] Чаадаев П. Я. Полное собрание сочинений и избранные письма: в 2-х тт. М.: Наука,1991.

Ш

[ШАДУРСКИЙ] Шадурский В. В. Идеи и образы Ф. М. Достоевского в творчестве М. А. Алданова: опыт Раскольникова//Вестник Псковского ГУ. Серия: Гуманитарные науки. 2011. С. 78–85.

[ШАФАРЕВИЧ] Шафаревич И. Путь из-под глыб. М.: Современник, 1991.

[ШЕРРЕР] Шеррер Ю. В поисках «христианского социализма» в России // Вопросы философии. 2000. № 12. С. 88–135.

[ШЕСТОВ] Шестов Лев. Достоевский и Ницше. Апофеоз беспочвенности. М.: Азбука. 2016 (I); Киргегард и Достоевский, цитируется по: URL: https://omiliya.org/article/kirgegard-i-do-stoevskii-lev-shestov#ftnbk_7 (II); Тургенев, цитируется по: URL: http://az.lib.rU/s/shestow_l_i/text_1903_turgenev.shtml (III).

[ШИГАРИН] Шигарин Н. Д. Об употреблении евреями христианской крови и несколько слов о наших отношениях к евреям вообще. СПб.: 1877; Последние выводы из сказанного об употреблении евреями в России христианской крови. СПб.: 1880.

[ШКУРИНОВ] Шкуринов П. Позитивизм в России XIX века. М.: Из-во М. У. 1980.

[ШНИРЕЛЬМАН] Шнирельман ВА. Арийский миф в современном мире. М.: Новое литературное обозрение, 2015.

[ШОПЕНГАУЕР] Шопенгауер Артур. Афоризмы житейской мудрости. СПб.: 1914, цитируется по: URL: http://az.lib.ru/s/shopengauer_a/text_1851_aforizmy_zhiteiskoy_mudrosti-oldorfo.shtml

[ШРАЕР] Шраер М. Достоевский, еврейский вопрос и «Братья Карамазовы» // Достоевский и мировая культура: Альманах № 21. СПб., 2006. С. 150–171.

[ШТАКЕНШНЕЙДЕР] Штакеншнейдер ЕА. Дневник и записки (1854–1886) Редакция, статья и комментарии И. Н. Розанова. М.-Л.: Academia, 1934 (I); Из Дневника / в [ДоВС]. С. 359 (II).

[ШТЕЙНБЕРГ] Штейнберг А. З. Достоевский и еврейство // Версты. 1928. № 3, цитируется по: Странник (литература, искусство, политика). 1992. 2(4). С. 66–73: URL: https://imwerden.de/publ-5295.html (I);. Система свободы Ф. М. Достоевского. Берлин: Скифы, 1923: URL: https://fedordostoevsky.ru/pdf/stein-berg.pdf (II); Достоевский/В кн. Дневники (1909–1971). Ф. М. Достоевский / Составление, подготовка текста и комментарии Нелли Портновой. М.: Модест Колеров, 2017. С. 273–369 (III); Ответ Карсавину//Версты. 1928. № 3, цитируется по: Тайна Израиля. «Еврейский вопрос» в русской религиозной мысли конца XIX-начала ХХ вв.

Э

[ЭЕЭ] Электронная еврейская энциклопедия: URL: http://jewishencyclopedia.ru/

[ЭПиС] Эпиграмма и сатира: из истории литературной борьбы XIX века/ сост. А. Островский. М.; Л.: 1932. Т. 2. С. 140149, 198, 203–204.

[ЭР] — электронный ресурс.

[ЭР: АПЧ] Электронный ресурс «Антон Павлович Чехов»: URL: http://chehov-lit.ru/

[ЭР: ЛНТ] Электронный ресурс «Лев Николаевич Толстой»: URL: http://tolstoy-lit.ru/

[ЭР: МА] Электронный ресурс «Марк Алданов»: URL: https://royallib.com/author/aldanov_mark.html

[ЭР: МГ] Электронный ресурс «Максим Горький»: URL: http://gorkiy-lit.ru/

[ЭР: ФМД] Электронный ресурс «Федор Михайлович Достоевский»: URL: http://fedordostoevsky.ru

[ЭНГЕЛЬ] Энгель В. В. Курс лекций по истории евреев в России, цитируется по: URL: http://jhist.org/russ/rus001.htm

[ЭСБЭ] Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона: в 86 т. (82 т. и 4 доп.). СПб., 1890–1907:URL: https://ru.wikisource.org/wiki/Энциклопедический_словарь_Брокгауза_и_Ефрона.

Я

[ЯКОВЛЕВ А. И.] Яковлев А. И. Александр II и его время. М.:Знание, 1992.

[ЯКОВЛЕВ Л.] Яковлев Лео. Достоевский: призраки, фобии, химеры. Харьков: Каравелла, 2006, цитируется по: URL: http://belousenko.imwerden.de/books/yakovlev/yakovlev_dostoevsky.htm [ЯКОВ-МУЗ] Яковенко Игорь, Музыкантский Александр. Манихейство и гностицизм: культурные коды русской цивилизации. М.:Русский путь, 2011.

[ЯСИНСКИЙ] Ясинский И. И. Роман моей жизни. Книга воспоминаний. М.; Л.: ГИЗ, 1926. С. 168–169.

[ЯСПЕРС] Ясперс Карл. Общая психопатология. М.: Практика, 1997.

А

[ADAMO] Adamo S. Dostoevskij in Italia. Il dibattito sulle riviste 1869–1945. Pasian di Prato (UD): Campanotto, 1998.

В

[BASELICA] Baselica G. Alla scoperta del «Genio russo». /В кн.: Tradurre. pratiche teorie strumenti. Un’antologia dalla rivista, 2011–2014, a cura di Gianfranco Petrillo. Bologna: Zanichelli, 2017. Р. 175–197.

[BASSIN] Bassin M. Russia between Europe and Asia: The Ideological Construction of Geographical Space//Slavic Review. 1991. Vol. 50. № 1. Р. 9.

[BENZ] Benz W. Die Judenfrage. Schriften zur Begründung des modernen Antisemitismus 1789 bis 1914. München: K. G. Saur Verlag, 2003.

[BREUER] Breuer Stefan. Grundpositionen der deutschen Rechten 1871–1945. Tübingen: Edition Diskord, 1999.

[BROOKS] Brooks Jeffrey. The Russian Nation Imagined: The Peoples of Russia as Seen in Popular Imagery, 1860s-1890s//Journal of Social History.2010. Vol. 43. № 3. Р. 535–557.

[BRUCE] Bruce Weber. Joseph Frank, Biographer of Dostoevsky, Dies at 94//The New York Times.2013.03.03; русский перевод: URL: https://dostoevskay.blogspot.com/2013/03/joseph-frank.html?view=timeslide

С

[CIFARIELLO] Cifariello A. L’ombra del kahal. Immaginario antisemita nella Russia dell’Ottocento. Roma: Viella, 2013.

D

[DAVIS] Davis Geoffray а. о. Towards a Transcultural Future: Literature and Society in a «Post»-Colonial World. Amsterdam /New York: Rodopi, 2005.

[DE MICHELIS] De Michelis C. G. Il principe N. D. Zevaxov e i Protocolli dei savi di Sion in Italia. //Studi storici. Anno 3. N. 3.

1996. Р. 747–770 (I); La giudeofobia in Russia: dal Libro del kahal ai Protocolli dei savi di Sion. Torino: Bollati Boringhieri, 2001 (II).

[DOWLER] Dowler W. Dostoevsky, Grigor'ev, and Native Soil Conservatism. Toronto: University of Toronto Press, Scholarly Publishing, 1982.

[DREIZIN] Dreizin Felix. The Russian Soul and the Jew: Essays in Literary Ethnocriticism (Studies in ancient judaism). Lanham: Univ. Press of America, 1990.

[DWYER] Dwyer Anne. Dostoevsky’s Prison House of Nation(s): Genre Violence in The Notes from the House of the Dead//The Russian Review. 2012. № 71.

F

[FEUER MILLER] Feuer Miller Robin. The Brothers Karamazov: Worlds of the Novel. New Haven: Yale UP. 2007.

[FRANK] Frank Joseph. The Jewish Question // Dostoevsky: The Mantle of the Prophet, 1871–1881. Princeton: Princeton University Press, 2003 (I); His Jewish Problem//The New York Review of Books. 1980. Vol. 27. Nr. 19 (4. 11.) (II); Dostoevsky: The Miraculous Years, 1865–1871. Princeton: Princeton UP. 1995 (III); Foreword in [GOLDSTEIN] (IV).

[FRENCH] French A. P. Albert Einstein: Wirkung und Nachwirkung. Wiesbaden: Vieweg+Teubner Verlag, 1985.

G

[GAZZETTA] Anon. La rivoluzione (ebraica) russa e una pro-fezia di Dostoiewski. //Gazzetta di Venezia. Anno CXCVI. N. 245, 22.09.1938. P. 5.

[GENTILE] Gentile G. Russia e Germania. / Gentile G. Guerra e fede: Frammenti politici. Napoli: Ricciardi, 1919. Р. 339–341.

[GILMAN] Gilman Sander. The Jew’s Body. London: Routledge, 1991.

[GHINI] Ghini G. Praz, Lo Gatto e il fascismo. //Linguae &. Rivista di lingue e culture moderne. N. 2. 2008. Р. 13–40.

[GOLDSTEIN] Goldstein David. Dostoïevski et les Juifs. Gallimard, 1976. Английский перевод: Dostoyevsky and the Jews. Austin: University of Texas Press, 1980.

[GOLOMB] Golomb Jacob. Nietzsche on Jews an Judaism /In: Archiv für Geschichte der Philosophie. 1985. V. 67. S. 139–161.

I, J

[INGOJLD] Ingold F. P. Dostoewskij und das Judentum. Frankfurt a. M.:Insel-Verlag, 1981.

[IVANITS] Ivanits Linda. Suicide and Folk Belief in Crime and Punishment/In: The Golden Age of Russian Literature and Thought. Ed. Derek Offord. Basingstoke: Macmillan,1992. Р. 138–148.

[JACKSON] Jackson Robert L. A Footnote to «Selo Stepanshi-kovo»// Ricerche Slavistisches. 1970/1972. Vols. 17/19. Р. 247–257.

K

[KAMPMANN] Kampmann Th. Dostojewski in Deutschland. Munster: Helios-Verlag, 1931. S. 27.

[KATZ Е.] Katz Elena. «Neither With Them, Nor Without Them»: the Russian Writer and the Jew in the Age of Realism. Syracuse: Syracuse UP. 2008.

[KATZ] Katz Michael. Once more on the Subject of Dostoevsky and the Jews / In: People of the Book: Thirty Scholars Reflect on Their Jewish Identity. Madison, 1996.

[KILCHER] Kilcher Andreas and Safran Gabriella. Writing Jewish Culture: Paradoxes in Ethnography. Bloomington: Indiana UP. 2016.

[KAVON] Kavon Eli. Dostoevsky offends me but I’ll live with it: Think of Rome’s debt to ancient Greek culture, literature, religion and law //Jerusalem Post. 2019. Septembr 7:URL: https://www.jpost.com/opinion/dostoevsky-offends-me-but-ill-live-with-it-600943

[KOHN] Kohn Hans. Dostoevsky’s nationalism Dostoevsky’s nationalism. N. Y.: College of the City of New York, 1945.

[KUNITZ] Kunitz Joshua. Russian Literature and the Jews/In: A Sociologikal Inquiry into the Nature and Origin of Literary Patterns. N. Y. 1929.

L, M, N

[LAGARDE] Lagarde P. M. Curzio Malaparte ou le super-nationaliste devant le problème franco-italien. //Comœdia. 8 Novembre 1927 (Цит. по: Frabetti A. ‘L’Italie et nous’. Interviste francesi a scrit-tori italiani dell’epoca fascista. //Filologia e critica. Anno 2000 — Annata: XXV — N. 1 Mese: gennaio — aprile. Р. 69–94).

[LIVAK] Livak Leonid. The Jewish Persona in the European Imagination: A case of Russian literature. Stanford: Stanford University Press, 2010.

[MARABINI ZOEGGELER] Ljubov’ Dostoevskaja, S. Pietro-burgo-Bolzano [Любовь Достоевская. Санкт-Петербург — Больцано] / a cura di B. Marabini Zoeggeler, M. Talalay, Bolzano: Associazione culturale Rus’, 1999.

[McREYNOLDS] McReynolds Susan. Redemption And The Merchant God: Dostoevsky's Economy Of Salvation And Antisemitism <Искупление и торгашеский Бог: Система правил спасения и антисемитизм у Достоевского>. Evanston, III: Northwestern University Press, 2008.

[MARCADÉ] Marcadé Jean-Claude. 63 письма Н. С. Лескова // Revue des études slaves. 1986. Tome 58. Fascicule 3. Р. 423–485.

[MARKISH] Markish Simon. Жаботинский — русский журналист //Cahiers du Monde Russe. 1990. 31-1. P. 6–75.

[MOHLER] Mohler Armin. Die Konservative Revolution in Deutschland 1918–1932. Grundriß ihrer Weltanschauungen. Stuttgart: Friedrich Vorwerk Verlag, 1950.

[MARR] Marr Wilhelm. Der Sieg des Judenthums über das Germanenthum. Vom nicht confessionellen Standpunkt aus betrachtet. 8. Aufl. Bern: Rudolph Costenoble, 1879.

[MONDRY] Mondry Henrietta. Exemplary Bodies: Constructing the Jew in Russian Culture since 1880s. Boston: Academic Studies Press, 2009 (I);«At the samovar me and my Masha»: Tea, Samovar and the Human Body. Exploring Shape and Substance in Russian Literature and Culture//Zeitschrift fur Slavischer Philologie 2017. № 2. V. 73. Р. 255–283 (II); Vasily Rozanov and the Body of Russian Literature. Bloomigton: Slavica. 2010 (III).

[MORSON] Morson Gary Saul. Dostoevsky's Anti-Semitism and the Critics: A Review Article // The Slavic and East European Journal. 1983. Vûl. 27. № 3. Р. 302–317.

[MURAV] Murav Harriet. Dostoevsky, Jews, and Race // Dostoevsky in Context. 2016. Cambridge University Press. Р. 122–130.

[NIRENBERG] Nirenberg David. Anti-Judaism: The Western Tradition. New York: W. W. Norton, 2013.

Р

[PERRY] Perry Marvin, Schweitzer Frederick M. Antisemitism: Myth and Hate from Antiquity to the Present. NY: Palgrave Macmillan. 2012. Р. 123–127.

[PETERSON D.] Peterson D. Civilizing the Race: Chaadaev and the Paradox of Eurocentric Nationalism // Russian Review. 1997. Vol. 56. № 4. Р. 550–551.

[PUSCHNER] Puschner Uwe. Völkische Weltanschauung und Bewegung// Bell Tower News: URL: https://www.belltower.news/voelkische-weltanschauung-und-bewegung-28700/

R

[RADOVIC] Radovic M. Predgovor. /В кн.: Goldstein D. I. Dostojevski i Jevreji. Novi Sad: Akademska knjiga, 2010. C. 7-13.

[RAEFF] Raeff Mark. Russia Abroad, A Cultural History of the Russian Emigration, 1919–1939. New York: Oxford University Press, 1990.

[RE] Re L. Woman and Censorship in Fascist Italy. /В кн.: Culture, Censorship and the State in Twentieth-Century Italy / ed. by G. Bonsaver and R. Gordon. Cambridge: Legenda, 2005. Р. 64–75.

[RENNER] Renner A. Russischer Nationalismus und Öffentlichkeit im Zarenreich 1855–1875. Köln: 2000; Defining a Russian Nation: Mikhail Katkov and the «Invention of National Politics» // Slavonic and East European Review. 2003. Vol. 81. № 4.

[ROSEN] Rosen Nathan. David I. Goldstein. Dostoevsky and the Jews. (University of Texas Slavic Series, No. 3.) Foreword by Joseph Frank. Austin: University of Texas Press, 1981. xv, 231 pp. Cloth, $ 17.50// University of Toronto. REVIEWS: Dostoevsky Studies. 1982. Vol. 3. Р. 200–203.

[ROSENSHIELD] Rosenshield G. Dostoevskii’s «The Funeral of the Universal Man and «An Isolated Case» and Chekhov’s «Rothschild's Fiddle»: The Jewish Question//Russian Review. 1997. Vol. 56. №. 4 (October). Р. 487–504 (I); Religious Portraiture in Dostoevsky’s Notes from the House of the Dead: Representing the Abrahamic Faith//Slavic and East European Journal. 2006. V 50. № 4. Р. 581606 (II); The Ridiculous Jew: The Exploitation and Transformation of a stereotype in Gogol, Turgenev and Dostoevsky. Stanford: Stanford UP. 2008 (III).

S

[SAFRAN] Safran Gabriella. Rewriting the Jew: Assimilation Narratives in the Russian Empire. Stanford: Stanford UP. 2000.

[SALISBURY] Salisbury Joyce. The Beast Within: Animals in the Middle Ages. NY: Routledge. 1994.//Deutsche-Dostojewskij Geselschaft. 2007. Band 14. S. 47–59.

[SCHMID] Schmid Ulrich. Die Dostojewskij — Rezepzion im-deutschen Nationalsozialismus //Deutsche-Dostojewskij Geselschaft. 2007. Band 14. S. 47–59.

[SCHWARZ] Schwarz M. Dostoievsky and Judaism //Jewish Review IV (L.). 1933. № 4. Р. 17–63.

[SEDURO] Seduro V. Dostoevsky’s Image in Russia Today. Belmont (Mass.): Nordland Pub. Co., 1975.

[SELVAGGIO] La Redazione. Dostoiewski, “Gli Ebrei — status in statu”. //Il Selvaggio. Fasc. 22. 30 novembre, а. IV (1927). P. 87.

[SHRAYER] Shrayer Maxim D. Dostoevskii, the Jewish Question, and The Brothers Karamazov//Slavic Review, Summer, 2002, Vol. 61. №. 2 (Summer, 2002), Р. 273–291.

[SINGER] Singer David. An Anti-Semitic Genius//Book Review in The New Leader. 1991. Vol. 64. May 18.

[SORINA] Sorina M. La Russia nello specchio dell’editoria italiana nel ventennio fascista: bibliografia, scelte e strategie. Tesi di dottorato. Université degli studi di Verona, a.a. 2008–2009.

[STRADA] Strada V. Prefazione. /В кн.: Valle R. Dostoevskij politico e i suoi interpreti. Roma: Archivio Guido Rizzi, 1990. C. VII–X.

T

[TETER] Teter Magda. Blood Libel: On the Trail of an Antisemitic Myth. Cambridge: Harvard UP. 2000.

[TOLZ] Tolz V. Russia (Inventing the Nation). L.:Hooder Educ., 2001. Р. 81.

U, V, W, Z

[UNGUREANU] Ungureanu Mihai Razvan. Russian Imperial Presence in Literature// The Sarmatian Review. 2007. V. XXVII. Number 2. April, цитируется nо: URL: http://www.ruf.rice.edu/~sarmatia/407/

[VALLE] Valle R. Dostoevskij politico e i suoi interpreti. Roma: Archivio Guido Rizzi, 1990 (I); La rivoluzione russa e l’autocoscien-za d’Europa (1917–1921) /В кн.: Un radioso avvenire?: L’impatto della Rivoluzione d’ottobre sulle scienze umane [Светлое будущее? Итоги и перспективы 100 лет спустя] / a cura di Emilio Mari, Olga Trukhanova, Marta Valeri. Roma: Edizioni Nuova Cultura, 2019. C. 21–49 (II).

[VASSENA] Vassena R. The Jewish Question in the Genre System of Dostoevskii’s «Diary of a Writer» and the Problem of the Authorial Image // Slavic Review. 2006. Т. 65. № 1. З. P. 45–65 (I); Reawakening National Identity Dostoevskii’s Diary of a Writer and its Impact on Russian Society. Bern: Peter Lang, 2007 (II); Dostoevskij post-mortem. L’eredità dostoevskiana tra editoria, stato e società (1881–1910), Milano: Ledizioni, 2020 (III).

[WALICKI] Walicki A. W krçgu konserwatywnej utopii // Struktura i przemiany rosyjskiego slowianofilstwa. Warszawa, 1964. S. 8.

[VITTORIA] Vittoria A. Giovanni Gentile e l’organizzazione della cultura. //Studi Storici. XXV, 1984, 1. Р. 181–202.

[ZIPPERSTEIN] Zipperstein Steve. «Blind Hatred»: Dostoevsky and the Jews, by David I. Goldstein//Commentary. 1981. Juni: URL: https://www.commentarymagazine.com/articles/steve-zipper-stein/dostoevsky-and-the-jews-by-david-i-goldstein/

[ZOHRAB] Zohrab Irene. Public Education in England on Pages of «Citizen» (1873–1874). Dostoevsky on the Threshold of Other Worlds. Illkeston: Bramcote Press, 2006. Р. 98–109.

Указатель имен и сокращений

А

АБАЗА (урожд. ШТУББЕ) Юлия Федоровна (1830–1915), писательница, певица, композитор, директор «Приюта для арестантских детей», хозяйка музыкального салона (в котором бывали П. И. Чайковский и А. Г. Рубинштейн), жена А. А. Абазы, министра финансов в 1880-х гг.

АВГУСТИН АВРЕЛИЙ ИППОНИЙСКИЙ, или АВГУСТИН АФР, также АВРЕЛИЙ АВГУСТИН БЛАЖЕННЫЙ (354–430), христианский богослов и философ, влиятельнейший проповедник, епископ Гиппонский, один из Святых Отцов христианской церкви.

АГНОН (урожд. ЧАЧКЕС, AGNON) Шмуэль Йосеф (18881970), израильский писатель, романист, поэт, лауреат Нобелевской премии по литературе 1966 г.

АДАМО (ADAMO) Сержия (Р. 1971), итальянская филолог-славист.

АДАМОВИЧ Георгий Викторович (1892–1972), поэт-акмеист, литературный критик и переводчик. С 1923 г. в эмиграции, жил сначала в Берлине, затем во Франции.

АДЛЕР (ADLER) Альфред (1870–1937), австрийский психолог, психиатр и мыслитель, создатель системы индивидуальной психологии. Его собственный жизненный путь, возможно, явился важным подспорьем в создании концепции индивидуальной теории личности.

АКСАКОВ Иван Сергеевич (1823–1886), русский публицист, поэт, общественный деятель, один из лидеров славянофильского движения.

АКСАКОВ Константин Сергеевич (1817–1860), русский публицист, поэт, литературный критик, историк и лингвист, глава русских славянофилов и идеолог славянофильства.

АКСАКОВ Сергей Тимофеевич (1791–1859), русский писатель, общественный деятель, литературный и театральный критик. Отец братьев И. С. и К. С. Аксаковых.

АКСАКОВА Вера Сергеевна (1819–1864), общественный деятель, мемуаристка. Дочь писателя Сергея Аксакова. Сестра славянофилов Константина Сергеевича и Ивана Сергеевича Аксаковых.

АЛДАНОВ (ЛАНДАУ) Марк Александрович (1886–1957), крупнейший русский исторический писатель ХХ в., мыслитель и публицист. В эмиграции с 1919 г., жил во Франции и США.

АЛЕКСАНДР II (РОМАНОВ Александр Николаевич; 18181881), Император Всероссийский, Царь Польский и Великий князь Финляндский, правил в 1855–1881 гг. Вошёл в русскую историю как проводник широкомасштабных реформ. Удостоен особого эпитета в русской дореволюционной и болгарской историографии — «Освободитель» (в связи с отменой крепостного права и победой в войне за независимость Болгарии, соответственно). Погиб в результате террористического акта, организованного тайной революционной организацией «Народная воля».

АЛЕКСАНДР III (РОМАНОВ Александр Александрович; 1845–1894), Император Всероссийский, Царь Польский и Великий князь Финляндский, правил в 1881–1881 гг. В его царствование Россия не вела ни одной войны. За поддержание мира монарх получил официальное прозвание Царь-Миротворец. Придерживался консервативно-охранительных взглядов, и проводил политику контрреформ, а также русификации национальных окраин. Заключил франко-русский союз.

АЛОЕ (ALOE) Стефано (Род. 1972), филолог, историк русской литературы и славяно-итальянских культурных связей, профессор русской литературы и славяноведения Веронского университета, вице-президент Международного Общества Достоевского, секретарь Комиссии по истории славистики Международного комитета славистов.

АЛЬТЕНБЕРГ (ALTENBERG, наст. ENGLÄNDER) Петер (1859–1919), австрийский писатель.

АНДРЕЕВ Леонид Николаевич (1871–1919), русский писатель. Представитель Серебряного века русской литературы. Один из пионеров цветной фотографии в России. Андреев считается последователем Достоевского и представителем русского экспрессионизма.

АННЕНКОВ Павел Васильевич (1813–1887), русский литературный критик западнического направления, историк литературы и мемуарист

АННЕНСКИЙ Иннокентий Федорович (1855–1909), русский поэт, драматург и переводчик, критик.

АНТОКОЛЬСКИЙ Марк (Мордух) Матвеевич (Матысович; 1843–1902), крупнейший русский скульптор второй половины XIX в.

АНТОНОВИЧ Максим Алексеевич (1835–1918), русский литературный критик, публицист и философ, действительный статский советник. Как геолог-любитель: «внес ценный вклад в геологию России. Ему удалось открыть в 1871 г. по берегам Западной Двины тот вторичный слой девонского отложения, который до него был неизвестен».

АРЕНДТ (ARENDT) Ханна (1907–1965), немецко-американский философ еврейского происхождения, политический теоретик и историк, основоположница теории тоталитаризма.

АРОНСОН (ARONSON) Григорий Яковлевич (1887–1968), публицист, социал-демократ, член ЦК Бунда, а после 1917 г. и РСДРП, публицист и активный антибольшевик. Выслан из СССР в 1922 г., жил в Европе, а с 1940 г. в США.

АРСЕНЬЕВ Константин Константинович (1837–1919), русский писатель, общественный и земский деятель, адвокат. Почётный академик по разряду изящной словесности Санкт-Петербургской АН.

АУЭР (AUER) Леопольд Семёнович (1845–1930), скрипач и композитор, создатель знаменитой скрипичной школы Петербургской консерватории, по происхождению венгерский еврей. В 1918 г. эмигрировал в США, умер в Германии.

АУЭРБАХ (AUERВАСН) Бертольд (1812–1882), немецкий писатель-классик еврейского происхождения.

Б

БАКУНИН Михаил Александрович (1814–1976), мыслитель, революционер, панславист, анархист.

БАУЭР (BAUER) Бруно (1809–1882), немецкий философ-гегельянец, теолог, религиовед, библеист, историк и публицист. Примыкал к группе левых гегельянцев, они же — младогегельянцы, куда входил и молодой Карл Маркс.

БАХТИН Михаил Михайлович (1895–1975), русский философ, культуролог, литературовед, теоретик европейской культуры и искусства. Исследователь языка, эпических форм повествования и жанра европейского романа. Создатель новой теории европейского романа, в том числе концепции полифонизма в литературном произведении. Автор литературоведческих книг «Проблемы творчества Достоевского» (1929) и «Проблемы поэтики Достоевского» (1963 и 1979).

БАШЕВИС-ЗИНГЕР (BASHEVIS SINGER, наст. ЗИНГЕР) Исаак (1902–1991), родившийся в Польше американский (с 1935) еврейский писатель. Писал на идише, жил и работал в Нью-Йорке. Лауреат Нобелевской премии по литературе за 1978 г.

БЕЗОБРАЗОВ Николай Михайлович (1848–1912), государственный деятель, член совета министерства торговли и промышленности (1906–1910), с 80-х гг. выступал в печати как балетный критик.

БЕКЕТОВ Андрей Николаевич (1825–1902), русский ученый-ботаник (морфолог, систематик, ботаник-географ), общественный деятель. Основоположник географии растительности в России. Дед поэта А. Блока.

БЕЛИНСКИЙ Виссарион Григорьевич (1811–1848), русский литературный критик и публицист-гегельянец.

БЕЛЛОУ (BELLOW, урожд. БЕЛОУС) Сол (1915–2005), американский писатель еврейского происхождения, прозаик, известный также как эссеист и педагог. За свою литературную работу Беллоу был удостоен Пулитцеровской премии, Нобелевской премии по литературе за 1976 г. и национальной медали США в области искусств.

БЕЛОВ Сергей Владимирович (1926–2019), советский и российский литературовед, автор многих исследований о жизни, творчестве и библиографии Ф. М. Достоевского, а также работ по истории книговедения.

БЕРДЯЕВ Николай Александрович (1874–1948), религиозный философ представитель экзистенциализма. В эмиграции с 1922 г., жил во Франции.

БЁРНЕ (BÖRNE, наст. имя Иуда Лейб Барух) Людвиг (17861837), немецкий публицист и писатель, поборник эмансипации евреев. С 1830 г. жил в Париже, где пользовался большой популярностью и авторитетом в литературных кругах, состоял в дружеских отношения с Генрихом Гейне.

БЕРНШТАМ Леопольд Адольфович (1859–1939), скульптор, родился в еврейской семье в Каунасе, в 1872–1885 гг. жил и учился в СПб. С 1885 г. работал в Париже, периодически возвращаясь в СПб. для выполнения заказов.

БИРЮКОВ Павел Иванович (1860–1931), русский публицист и общественный деятель. Известен как крупнейший биограф, друг и последователь Л. Н. Толстого. Принимал значительное участие в создании музеев Льва Толстого. В 1920-х гг. руководил рукописным отделом в московском Музее Толстого, став первым его хранителем. В 1923 г. в соответствии с давним замыслом уехал в Канаду к духоборам. Здесь он тяжело заболел и был перевезен женой в Швейцарию, где в 1931 г. скончался.

БИСМАРК (БИСМАРК-ШЁНХАУЗЕН; BISMARCK-SCHÖNHAUSEN) Отто Эдуард Леопольд фон, Герцог цу Лауэнбург (1815–1889), первый канцлер Германской империи, осуществивший план объединения Германии. При выходе в отставку получил ненаследуемый титул герцога Лауэнбургского и чин прусского генерал-полковника в ранге генерал-фельдмаршала.

БЛАГОЙ Дмитрий Дмитриевич (1893–1984), советский литературовед, пушкинист, историк литературы, член-корреспондент АН СССР, академик АПН СССР.

БЛУДОВА Антонина Дмитриевна, графиня (1813–1891), русская аристократка, держательница литературного салона, благотворительница и мемуаристка. С 1863 г. камер-фрейлина и близкая подруга императрицы Марии Александровны.

БОКЛЬ (BUCKLE) Генри Томас (1821–1862), английский историк, автор «Истории цивилизации в Англии». Отстаивал идеи позитивизма, социологизма и географического детерминизма.

БОТКИН Василий Петрович (1811–1869), русский очеркист, литературный критик западнического направления, переводчик. Старший брат С. П. Боткина.

БОТКИН Сергей Петрович (1832–1889), русский врач-терапевт, патолог, физиолог и общественный деятель. Профессор Императорской Медико-хирургической академии (с 1861). Тайный советник (с 1877). Лейб-медик (1872–1880). Младший брат В. П. Боткина. Был лечащим врачом Достоевского в 1863 и 1865 гг. Три раза упоминается в его романе «Идиот».

БРАНДЕС (BRANDES) Георг Моррис Кохен (1842–1927), датский литературовед еврейского происхождения, публицист, теоретик натурализма, знаток и популяризатор русской классической литературы, в последние десятилетия XIX в., и в начале XX в., пользовавшийся большим авторитетом в Европе.

БРАФМАН Яков Александрович (1824–1879), журналист, публицист, памфлетист, автор антисемитских статей и книг. Родился в семье раввина. Осиротев в раннем детстве, Яков Брафман бежал из родного города, чтобы избежать сдачи в рекруты. В возрасте 34 лет принял православие и стал преподавать древнееврейский язык в Минской духовной семинарии (с 1860). Затем служил в Вильно и в Петербурге цензором книг на иврите и идиш. Печатаясь в русских периодических изданиях, обличал еврейский кагал. Его внуком по материнской линии является выдающийся русский поэт и публицист Владислав Ходасевич (1886–1939).

БРЕССЛАУ (BRESSLAU) Гарри (1848–1926), немецкий историк, профессор, автор многочисленных статей в научных периодических изданиях.

БРЕШКОВСКАЯ (БРЕШКО-БРЕШКОВСКАЯ, урожд. ВЕРИГО) Екатерина Константиновна (1844–1934), деятель русского революционного движения, одна из основателей и лидеров партии социалистов-революционеров (эсеров), а также её «Боевой организации». Известна как «бабушка русской революции». В эмиграции с 1918 г., жила в США, Франции и Чехословакии, где и похоронена.

БРОДСКИЙ Израиль Маркович (1823–1881), российский капиталист-сахарозаводчик, основатель торгово-промышленной династии Бродских, меценат и филантроп.

БУБЕР (BUBER) Мартин (1878–1965), еврейский экзистенциальный философ, теоретик сионизма, также близкий к иудейскому религиозному анархизму. Уроженец Австро-Венгрии, жил и работал также в Германии, Швейцарии и Израиле. Был безуспешно номинирован десять раз на Нобелевскую премию мира и семь раз — на Нобелевскую премию по литературе.

БУЛГАКОВ Валентин Федорович (1866–1966), последователь и последний секретарь Л. Толстого. Активный христианский анархист-толстовец и антимилитарист, пережил и царские застенки и немецкий концлагерь. Был выслан из Советской России в составе так называемого «философского парохода» в феврале 1923 г. В 1948 г. принял советское гражданство и вернулся в СССР, поселился в Ясной поляне и до конца жизни возглавлял Яснополянский музей.

БУЛГАКОВ Сергей Николаевич (1871–1944), русский философ, богослов, православный священник, экономист. Создатель учения о Софии Премудрости Божьей, осуждённого Московской Патриархией в 1935 г., но без обвинения его в ереси.

БУЛГАРИН Фаддей Венедиктович (1779–1859), русский писатель, журналист, критик и издатель польского происхождения. Капитан наполеоновской армии, кавалер ордена Почётного легиона Франции, действительный статский советник; «герой» многочисленных эпиграмм русских поэтов.

БУНИН Иван Алексеевич (1870–1953), русский писатель-классик, первый русский лауреат Нобелевской премии по литературе (1933).

БУРЕНИН Виктор Петрович (он же Владимир Монументов, Хуздозад Цередринов, Выборгский пустынник, граф Алексис Жасминов и пр.; 1841–1926), русский публицист, театральный и литературный критик, поэт-сатирик и драматург консервативного направления. Имел репутацию «бесцеремонного циника», «который только и выискивает, чем бы человека обидеть, приписав ему что-нибудь пошлое».

БУТУРЛИН Дмитрий Петрович (1790–1849), русский военный историк, генерал-майор, действительный тайный советник, сенатор, председатель «Бутурлинского комитета».

В

ВАГНЕР Николай Петрович (1836–1922), русский зоолог, известный писатель и спирит. Действительный статский советник. В 1875–1877 гг. переписывался с Ф. М. Достоевским, с которым познакомился в июле 1875 г. в Старой Руссе. Автор популярного сборника «Сказки Кота Мурлыки», а также антисемитского романа «Тёмный путь» (1881–1884; 1890), вызвавшие бурную полемику и резкую критику в литературных кругах.

ВАГНЕР (WAGNER) Рихард (1813–1883), немецкий композитор, дирижер и теоретик искусства и реакционный мыслитель-антисемит.

ВАЛИЦКИЙ (WALICKI) Анджей (1930–2020), выдающийся историк польской и русской философии.

ВВЕДЕНСКИЙ Александр Иванович (1856–1925), выдающийся русский психолог и философ-неокантианец. Профессор целого ряда учебных заведений. Достоверность познавательной деятельности, по Введенскому, ограничена пределами сознания, основополагающим законом которого является «объективирование»: «неотделимость я от не-я, я без не-я пусто», поэтому свойства нашего сознания (напр., ощущения) неизбежно выступают в виде объекта. В «логицизме» философа априорному (аксиоматическому) знанию противопоставляются не обладающие научной достоверностью знания апостериорные (опытные) и метафизические (основанные на вере). Ведущая роль в познавательном процессе отводится логике, которая является (в отличие от психологии, выполняющей лишь описательные функции) основным инструментом проверки научной состоятельности теории.

ВЕЙНБЕРГ Петр Исаевич (1830–1908), русский поэт, переводчик и литературовед. Был одно время профессором Варшавского университета. В 1854 г. издал свою первую книжку стихотворений. Его произведения печатались в Петербурге в «Иллюстрации», «Современнике», «Искре», «Будильнике» и др. органах.

ВЕНГЕРОВ Семён Афанасьевич (1855–1920), известный русский критик, историк литературы, библиограф и редактор еврейского происхождения.

ВЕНЯВСКИЙ Генрих Иосифович (1835–1880), польский и русский скрипач и композитор еврейского происхождения; был исключительным виртуозом; обладая замечательным тоном, чарующей певучестью смычка, высокохудожественным пониманием исполняемого и первоклассной техникой, он пользовался неизменным успехом и был любимцем слушателей всех стран.

ВЕС — Всемирный еврейский союз (Alliance Israélite Universelle).

ВИЛЬГЕЛЬМ I (Wilhelm Friedrich Ludwig von Preußen) Вильгельм Фридрих (1797–1888), король Пруссии с 1861 г. и кайзер (император) германской империи («Второй Рейх») с 1871 г.

ВИППЕР Оскар Юрьевич (1870–1920?), русский юрист, действительный статский советник. Выступал государственным обвинителем на процессе по «делу Бейлиса». Расстрелян большевиками.

ВИСКОВАТОВ (ВИСКОВАТЫЙ) Павел Александрович (1842–1905), историк литературы, биограф и издатель Лермонтова.

ВИТТФОГЕЛЬ (WITTFOGEL) Карл Август (1896–1988), германо-американский социолог, культуролог и синолог.

ВОЛЛАН Григорий де (1847–1916), русский дипломат, публицист-славянофил, автор нескольких романов, брошюр о славянском вопросе (рисовал утопическую перспективу «славянской цивилизации», возникающей на основе федерации славянских народов, но, в отличие от других панславистов, чуждался идеи о культурно-религиозной гегемонии России), мемуарных «Очерков прошлого» (опубликованы в 1914–1916), а также путевых заметок об Испании, Египте, Индии, странах Юго-Восточной Азии «По белу свету» (1890–1894), очерков о Японии «В стране восходящего солнца» (СПб.: 1903) и США «В стране миллиардов и демократии» (СПб.-М.: 1907).

ВОЛГИН Игорь Леонидович (Род. 1942), советский и российский литературовед и историк, достоевсковед, поэт; доктор филологических наук, профессор М. У. вице-президент Международного Общества Ф. М. Достоевского (International Dostoevsky Society).

ВОЛОШИН (КИРИЕНКО-ВОЛОШИН) Максимилиан Александрович (1877–1832), русский поэт, переводчик, художник-пейзажист, художественный и литературный критик.

ВОЛЫНСКИЙ (ФЛЕКСЕР) Аким (Хаим) Львович (Лейбович;1861-192б), литературный и театральный критик.

ВОЛЬТЕР (VOLTAIRE, наст. АРУЭ) Франсуа-Мари (16941778), французский философ-просветитель XVIII века, поэт, прозаик, сатирик, трагик, историк и публицист.

ВЫГОТСКИЙ Лев Семенович (Симхович;1886–1934), советский психолог. Основатель марксистской исследовательской традиции изучения высших психологических функций и построения авангардной футуристической «науки о Сверхчеловеке» коммунистического будущего и новой психологической теории сознания.

ВРАНГЕЛЬ Александр Егорович, барон (1833–1915), русский дипломат, камергер, был дружен с Достоевским в 1850-х гг. Написал воспоминания: Врангель А. Е. Воспоминания о Достоевском в Сибири. 1854-56 гг. СПб.: Типография А. С. Суворина, 1912.

ВЯЗЕМСКИЙ Пётр Андреевич, князь (1792–1978), русский поэт, литературный критик, историк, переводчик, публицист, мемуарист, государственный деятель.

Г

ГАРДИ (HARDY) Томас (1840–1928), крупнейший английский писатель и поэт поздневикторианской эпохи. Основные темы его романов — всевластие враждебной человеку судьбы, господство нелепой случайности. Поэзию Гарди отличает исключительное многообразие метрики и строфики.

ГАРШИН Всеволод Михайлович (1855–1888), русский писатель, поэт, художественный критик. В возрасте 33 лет совершил самоубийство, бросившись в лестничный пролёт (так как падение было с небольшой высоты, смерть наступила лишь после нескольких дней агонии).

ГАУСС (GAUß) Иоганн Карл Фридрих (1777–1855), немецкий математик, механик, физик, астроном и геодезист. Считается одним из величайших математиков всех времён, «королём математиков».

ГЕББЕЛЬС (GOEBBELS) Пауль Йозеф (1893–1945), немецкий политик, один из ближайших сподвижников и верных последователей Адольфа Гитлера. Гауляйтер в Берлине с 1926 г. и начальник управления пропаганды НСДАП с 1930 г., он внёс существенный вклад в рост популярности национал-социалистов на заключительном этапе существования Веймарской республики. С 1933 по 1945 год как министр пропаганды и президент имперской палаты культуры Геббельс сосредоточил в своих руках все необходимые рычаги правления прессой, радио, кинематографом и другими сферами немецкой культуры. За счёт сочетания демагогической риторики, умелой постановки массовых мероприятий и эффективного использования современной техники — прежде всего радио и кино — в целях пропаганды ему удалось индоктринировать широкие слои немецкого народа идеями национал-социализма и опорочить коммунистов, социал-демократов, евреев и служителей церкви. 30 апреля 1945 года после самоубийства Гитлера в соответствии с политическим завещанием фюрера Геббельс сменил его на посту рейхсканцлера Германии. Пробыв в должности один день, он совершил самоубийство вместе с женой, которая предварительно отравила своих шестерых детей.

ГЕРДЕР (HERDER) Иоганн Готфрид (1744–1803), немецкий мыслитель и богослов. В качестве философа истории поставил вопрос о существовании общих законов исторического развития, разработав теорию исторического прогресса народов и человечества. Создатель исторического понимания искусства, считавший своей задачей «всё рассматривать с точки зрения духа своего времени». Первым привлёк внимание к фольклору как проявлению уникального духа того или иного народа. Вдохновитель движения «Буря и натиск». Один из зачинателей славистики.

ГЕРЦЕН Александр Иванович (1812–1870), русский публицист, писатель, философ, педагог, принадлежащий к числу наиболее видных критиков официальной идеологии и политики Российской империи в XIX в.

ГЕРЦЛЬ (HERZL) Теодор (Беньямин Зев; 1860–1904), еврейский общественный и политический деятель родом из Австро-Венгрии, основатель Всемирной сионистской организации, провозвестник еврейского государства и основоположник идеологии политического сионизма. Доктор юриспруденции, журналист, писатель.

ГЕССЕН (HESSEN) Сергей Иосифович (1887–1950), русский и польский (с 1934 г.) философ-неокантианец, педагог, правовед, публицист, соредактор журнала «Логос». Автор монографии «Трагедия добродетели в “Братьях Карамазовых” Достоевского» (1928).

ГЁТЕ (GOETHE) Иоган Вольфганг фон (1749–1832), немецкий поэт мыслитель и естествоиспытатель.

ГИЛЯРОВ-ПЛАТОНОВ Никита Петрович (1824–1887), русский публицист, общественный деятель, богослов, философ, литературный критик, славянофильского направления.

ГИНЗБУРГ (GINZBURG) Леоне (1909–1944), итальянский редактор, писатель, журналист и учитель, а также известный антифашистский политический активист и герой движения Сопротивления родом из еврейской семьи, эмигрировавшей из Одессы в Зап. Европу в начале 1910-х гг. Убит нацистами в Римской тюрьме.

ГИНЦБУРГ (GUNZBURG) Гораций Осипович, барон (18331912), в 1870-е и 1880-е гг. один из богатейших людей Российской империи, действительный статский советник, филантроп, еврейский общественный деятель. Сын Евзеля Гинцбурга.

ГИНЦБУРГ (GUNZBURG) Евзель Гаврилович (1812–1878), еврейский откупщик, финансист, филантроп. Основатель предпринимательской династии Гинцбургов, отец Горация Гинцбурга.

ГЛАГАУ (GLAGAU) Отто (1834–1892), немецкий журналист и писатель- антисемит, духовный предтеча национал-социализма.

ГОБЕТТИ (GOBETTI) ПьероР1его (1901–1926), итальянский журналист, интеллектуальный и радикальный либерал и антифашист.

ГОГОЛЬ Николай Васильевич (1809–1852), русский писатель-классик.

ГОЛОСОВКЕР Яков Эммануилович (1890–1967), русский и советский философ, писатель, переводчик.

ГОЛЬДШТЕЙН (GOLDSTEIN) Дэвид Исраэль (1924–1985), американский славист, специалист по творчеству Достоевского, автор книги «Достоевский и евреи» (1976 на фр., 1981 на англ.).

ГОНЧАРОВ Иван Александрович (1812–1891), русский писатель и литературный критик.

ГОРДИМЕР (GORDIMER) Надин (1923–2014), южноафриканская англоязычная писательница еврейского происхождения. Лауреат Нобелевской премии по литературе 1991 года, «которая своим великолепным эпосом принесла огромную пользу человечеству». Член Африканского национального конгресса и активный борец против режима апартеида.

ГОРНФЕЛЬД Аркадий Георгиевич (1867–1941), русский и советский литературовед, литературный критик, переводчик, публицист, журналист. С 1895 г. являлся ведущим литературным критиком народнического журнала «Русское богатство». Его статьи, как правило, снабжены аппаратом доказательств и отличаются острой словесной формой.

ГОРЬКИЙ (наст. ПЕШКОВ) Максим (наст. Алексей) Максимович (1868–1936), русский и советский писатель, прозаик, драматург, основоположник литературы социалистического реализма, инициатор создания Союза писателей СССР и первый председатель правления этого союза.

ГРАДОВСКИЙ Александр Дмитриевич (1841–1889), русский правовед и публицист, профессор и почётный член Санкт-Петербургского университета.

ГРАДОВСКИЙ Григорий Константинович (1842–1915), русский правовед, публицист и общественный деятель умеренно либеральной ориентации.

ГРАНОВСКИЙ Тимофей Николаевич (1813–1855), русский историк-медиевист, заложивший основы научной разработки западноевропейского Средневековья в России, ординарный профессор и декан историко-филологического факультета Московского университета. Идеолог западничества.

ГРИГОРЬЕВ Аполлон Александрович (1822–1864), русский поэт, литературный и театральный критик, переводчик, мемуарист, идеолог почвенничества, автор ряда популярных песен и романсов.

ГРИГОРОВИЧ Дмитрий Васильевич (1822–1900), известный русский писатель.

ГРИШИН Дмитрий Владимирович (1908–1975), русский историк литературы, эмигрант (с 1942 г.), профессор Мельбурнского университета.

ГРИММ (GRIMM) Якоб Людвиг Карл (1785–1863), немецкий филолог. Вместе с братом Вильгельмом (1786–1859), являлся членом кружка гейдельбергских романтиков, ставивших целью возрождение общественного и научного, интереса к народной культуре Германии и её фольклору. Опубликованные братьями Гримм книги по истории и грамматике немецкого языка, а также знаменитое собрание народных сказок явились стимулом к оформлению германистики, лингвистики и фольклористики в самостоятельную научную дисциплину. Основоположник мифологической школы в фольклористике.

ГРОССМАН Леонид Петрович (1888–1965), русский литературовед, писатель и театральный критик. Предметом его постоянного научного интереса являлось в частности творчество Ф. Достоевского, которое он исследовал в различных аспектах, посвятив, начиная с 1914 г. ему десятки работ.

ГУСЕВ Николай Николаевич (1882–1967), литературовед, в 1907–1909 гг. личный секретарь Л. Н. Толстого. В 1925–1931 гг. был директором музея Толстого в Москве; принимал участие в редактировании юбилейного Полного собрания сочинений Толстого в 90 тт. (1928–1958), являлся автором работ о его жизни и творчестве.

ГУБОНИН Пётр Ионович (1825–1894), русский купец 1-й гильдии, промышленник и меценат. Впоследствии тайный советник, потомственный дворянин на его гербе имелся девиз «Не себе, а Родине». Родом из крепостных крестьян.

Д

ДАВИДОВ (ДАВЫДОВ) Карл Юльевич (1838–1889), русский композитор и виолончелист еврейского происхождения, директор СПб-ой консерватории в 1876–1887 гг. В историю русской музыкальной культуры вошёл в качестве видного организатора музыкально-общественной жизни, своеобразно одаренного композитора и крупнейшего мыслителя-методиста. Является одним из ярчайших представителей русской музыкальной интеллигенции второй половины XIX в.

ДАЛЬ Владимир Иванович (1801–1872), русский писатель, этнограф и лексикограф, собиратель фольклора. Наибольшую славу принёс ему непревзойдённый по объёму «Толковый словарь живого великорусского языка», на составление которого ушло 53 года.

ДАНИЛЕВСКИЙ Григорий Петрович (1830–1890), русский литератор консервативного направления, наиболее известный романами из истории России XVIII–XIX вв. С 1881 г. главный редактор «Правительственного вестника», тайный советник.

ДАНИЛЕВСКИЙ Николай Яковлевич (1822–1885), русский социолог, культуролог, публицист и естествоиспытатель; геополитик, один из основателей цивилизационного подхода к истории, идеолог панславизма.

ДЕРЖАВИН Гавриил Романович (1743–1816), русский поэт и государственный деятель Российской империи, сенатор, действительный тайный советник.

ДЖЕНТИЛЕ (GENTILE) Джованни (1875–1944), итальянский философ, политический и государственный деятель, ведущий теоретик итальянского фашизма. Является основателем теории «актуалистического идеализма». Автор книги «Основы фашизма», в которой фашизм воспевается как новая политическая идея или вера, задача которой — создание нового «этического государства».

ДЖЕФФЕРСОН (JEFFERSON) Томас (1743–1826), деятель Войны за независимость США, один из авторов Декларации независимости, 3-й президент США в 1801–1809 гг., один из отцов-основателей этого государства, выдающийся политический деятель, дипломат и философ эпохи Просвещения.

ДОБРОЛЮБОВ Николай Александрович (1836–1861), русский литературный критик рубежа 1850-х и 1860-х годов, поэт, публицист. Представитель «революционной демократии».

ДОЛИНИН (ИСКОЗ, ИСКОЗ-ДОЛИНИН) Аркадий (Арон) Семенович (1880–1968), русский и советский литературовед и критик, педагог, профессор ЛГУ, крупный специалист по творчеству Достоевского.

ДОСТОЕВСКАЯ (урожд. Сниткина) Анна Григорьевна (1846–1918), вторая жена Ф. М. Достоевского, мать его детей. Известна как издательница и публикатор творческого наследия своего мужа, библиограф и автор ценных воспоминаний, а также как одна из первых филателисток России.

ДОСТОЕВСКАЯ Любовь Федоровна (1869–1926), дочь Ф. М. Достоевского, мемуаристка.

ДОСТОЕВСКИЙ Дмитрий Андреевич (Род. 1945), литератор, правнук Ф. М. Достоевского.

ДОСТОЕВСКИЙ Михаил Андреевич (1788–1839), врач, затем, после получения потомственного дворянства, помещик. 6 июня 1839 г. он якобы был убит крепостными крестьянами имения Даровое за плохое с ними обращение. Однако это утверждение оспаривается современными исследователями биографии писателя, утверждающими, что его отец умер от удара, как о том свидетельствует медицинское заключение, а слух об «убийстве» пыл пущен его недоброжелателями. Отец Ф. М. и М. М. Достоевских.

ДОСТОЕВСКИЙ Михаил Михайлович (1820–1864), русский писатель, публицист, драматург, издатель (вместе с братом Федором) журналов «Время» (1861–1863) и «Эпоха» (1864–1865). Старший брат Ф. М. Достоевского.

ДОСТОЕВСКИЙ Федор Михайлович (1821–1881), русский писатель, мыслитель и публицист.

ДРУЖИНИН Александр Васильевич (1824–1864) русский писатель, литературный критик, переводчик, инициатор создания Общества для пособия нуждающимся литераторам и учёным.

ДЮМА (DUMAS) Александр, сын (1802–1870), французский писатель, драматург и журналист.

ДЮРАН (DURAND-GRÉVILLE) Эмиль (1838–1914), французский писатель и переводчик русской литературы, главным образом произведений И. С. Тургенева.

ДЮРРИНГ (DÜHRINGS) Карл Евгений (1802–1870), немецкий философ, профессор механики, занимался вопросами политэкономии и права.

Е

ЕКАТЕРИНА II (урожд. СОФИЯ АВГУСТА ФРЕДЕРИКА АНГАЛЬТ-ЦЕРБСТСКАЯ, SOPHIE AUGUSTE FRIEDERIKE VON ANHALT-ZERBST-DORNBURG, в православии Екатерина Алексеевна; 1729–1796), императрица Всероссийская с 1762 по 1796 г.

ЕЛАГИН Василий Алексеевич (1818–1879), русский историк, публицист славянофильского направления. Сын Авдотьи Елагиной, брат Ивана и Петра Киреевских.

ЕЛАГИНА (урожд. ЮШКОВА, по первому браку КИРЕЕВСКАЯ) Авдотья Петровна (1789–1877), русский общественный и культурный деятель, хозяйка знаменитого общественно-литературного салона, переводчик. Мать Василия Елагина, Ивана и Петра Киреевских.

Ж

ЖАБОТИНСКИЙ Владимир (Зев) Евгеньевич (1880–1940), русско-еврейский писатель и публицист, один из лидеров сионистского движения, идеолог и основатель ревизионистского течения в сионизме.

ЖЕВАХОВ Николай Давидович кн. (1874–1946 или 49), российский государственный, общественный и религиозный деятель правого направления. 15 сентября 1916 г. именным высочайшим указом он назначался «исправляющим должность товарища обер-прокурора святейшего синода, с оставлением в придворном звании» камер-юнкера. 1 января 1917 г. удостоен чина действительного статского советника и пожалован званием камергера. В эмиграции с 1919 г. Состоял в переписке с Муссолини, приветствовал приход к власти Гитлера, а также поддерживал его антиеврейскую политику.

ЖЕРОМСКИЙ (ZEROMSKI) Стефан (1864–1925), польский писатель, драматург, публицист.

ЖИД Андре Поль Гийом (1869–1951), французский писатель, прозаик, драматург и эссеист, оказавший значительное влияние не только на французскую литературу XX в., но и на умонастроения нескольких поколений французов. Лауреат Нобелевской премии по литературе 1947 г.

ЖИРМУНСКИЙ Виктор Максимович (1891–1971), российский и советский лингвист и литературовед, доктор филологических наук, профессор, академик АН СССР, почётный член Баварской, Британской, Саксонской и других академий, почётный доктор многих университетов, в том числе Оксфордского.

ЖОРЖ ЗАНД (GEORGE SAND, наст. Амандина Аврора Люсиль ДЮПЕН, в замужестве — баронесса ДЮДЕВАН; 18041876), французская писательница.

З

ЗАЙЦЕВ Борис Константинович (1881–1972), русский писатель, в эмиграции с 1922 г., жил в Париже.

ЗВЕВО (SVEVO) Итало (наст. Арон Этторе Шмитц 18611928), итальянский прозаик и драматург еврейского происхождения.

ЗЕЛИНСКИЙ Владимир Корнельевич (Род. 1942), протоиерей, автор книг о православии, переводов богословской литературы и многих религиозно-философских статей на разных языках. В 1991 г. был приглашен католическим университетом г. Брешия (Италия) преподавать русский язык и литературу. Диакон (1977). Исполнял диаконское служение в церкви Рождества Христова во Флоренции (Италия). Священник (1999). Служит в православном приходе Всех скорбящих Радости в Брешии.

ЗЕНЬКОВСКИЙ Василий Васильевич (1881–1962), русский религиозный философ, богослов, культуролог и педагог, белоэмигрант. Протопресвитер в юрисдикции Западноевропейского экзархата русских приходов Константинопольского патриархата. Основу взглядов Зеньковского составлял христианский мистицизм. В эмиграции с 1920 г.

ЗИНОВЬЕВ Александр Александрович (1922–2006), русский философ, писатель, социолог, публицист. В 1978 г. был выслан из СССР и лишён советского гражданства. Вернулся в Россию в 1999 г.

ЗИНОВЬЕВ (наст.: РАДОМЫСЛЬСКИЙ) Григорий Евсеевич (1880–1936), советский политический и государственный деятель, ближайший соратник Ленина. В 1919, 1921–1926 гг. являлся членом Политбюро РКП (б), в 1919–1926 гг. председатель Исполкома Коммунистического Интернационала. Репрессирован и расстрелян.

ЗОТОВ Владимир Рафаилович (1821–1896), русский писатель, издатель и журналист.

И

ИВАНОВ Вячеслав Иванович (1866–1949), русский поэт-символист и христианский мыслитель. С 1924 г. в эмиграции, жил в Италии.

ИНГОЛЬД (INGOLD) Феликс Филипп (Род. 1942), швейцарский ученый филолог-славист.

К

КАВЕЛИН Константин Дмитриевич (1818–1885), русский историк, государствовед, психолог, социолог и публицист, теоретик либерализма. Профессор СПб. — го университета до 1861 г., а с 1878 г. Военно-юридической академии.

КАННЕТИ (CANETTI) Элиас Саломон (1905–1994), австрийский и британский писатель, драматург, культуролог, социальный мыслитель еврейского происхождения. Писал на немецком языке. Лауреат Нобелевской премии по литературе за 1981 г.

КАНТ (KANT) Иммануил (1724–1804), немецкий философ, родоначальник немецкой классической философии.

КАРАМЗИН Николай Михайлович (1866–1826), историк, крупнейший русский литератор эпохи сентиментализма, прозванный «русским Стерном». Создатель «Истории государства Российского» — одного из первых обобщающих трудов по истории России. Редактор «Московского журнала» и «Вестника Европы». Действительный статский советник.

КАСАТКИНА Татьяна Александровна Касаткина (Род. 1963), российский филолог, культуролог, религиовед, писатель. Специалист в области теории культуры, теории литературы, философии, религиоведения, творчества Ф. М. Достоевского, русской литературы XIX–XXI вв.

КАТКОВ Михаил Никифорович (1818–1887), русский публицист, издатель, литературный критик консервативно-охранительных взглядов.

КАФКА (KAFKA) Франц (1883–1824), австрийский писатель еврейского происхождения, широко признаваемый как одна из ключевых фигур литературы XX века.

КАШПИРЕВА (урожд. УРУСОВА) Софья Сергеевна (18477-после 1917), с 1870 г. издательница и редактор журнала для детей «Семейные вечера», друг ФМ. и А. Г. Достоевских.

КЕЛЛЕРМАНН (KELLERMANN) Бернхард (1879–1951), немецкий писатель.

КИРИЕВСКИЙ Иван Васильевич (1806–1856), русский религиозный философ, литературный критик и публицист, один из главных теоретиков славянофильства. Сын А. П. Елагиной, брат Петра Криевского.

КИРИЕВСКИЙ Петр Васильевич (1808–1856), русский писатель, переводчик, фольклорист, археограф, мыслитель-славянофил. Сын А. П. Елагиной, брат Ивана Криевского.

КИРПОТИН(наст. Рабинович) Валерий Яковлевич (18981997), советский и российский литературовед, критик, доктор филологических наук, заслуженный деятель науки РСФСР.

КИСЕЛЕВ Павел Дмитриевич, граф (1788–1872), русский государственный деятель, В 1829–1834 годах управлял Дунайскими княжествами, находившимися под протекторатом России, под его руководством были приняты первые конституции Молдавии и Валахии — органические регламенты. Последовательный сторонник отмены крепостного права. Первый министр государственных имуществ (1837–1856), реформировавший быт государственных крестьян (1837–1841). После Крымской войны — российский посол во Франции (1856–1862).

КЛИ(Е)Р (KLIER) Джон Дойл (1944–2007), американо-британский историк, специалист по истории российского еврейства во времена Российской империи.

КНЯЖНИН (лит. псевд., наст. ИВОЙЛОВ) Владимир Николаевич (1883–1942), русский поэт, критик, литературовед, библиограф. Автор многих литературоведческих статей. Издавал сочинения Аполлона Григорьева, серьезно занимался изучением его творчества. Многие годы близко общался с А. А. Блоком, о котором написал книгу воспоминаний.

КОВАЛЕВ Борис Николаевич (Род. 1965), видный российский историк, специалист по проблеме коллаборационизма в годы Второй мировой войны, доктор исторических наук, профессор, ведущий научный сотрудник Института истории РАН (СПб.).

КОВАЛЬСКИЙ Иван Мартынович (1850–1878), российский революционер-народник, был расстрелян 2 августа 1878 г. в Одессе на Скаковом поле, исполняя теракт-возмездие. Его расстрел подтолкнул революционеров к ответным действиям: народоволец Степняк-Кравчинский, исполняя теракт-возмездие, заколол кинжалом-стилетом шефа жандармов Николая Мезенцова.

КОВЕЛЬМАН Аркадий Бенционович (Род. 1949), советский и российский историк и переводчик, специалист по иудаизму, ближневосточной культуре эллинистического периода, заведующий кафедры иудаики М. У.имени М. В. Ломоносова.

КОВНЕР Аркадий (Авраам-Урия, Альберт) Григорьевич (1842–1909), русско-еврейский публицист, писатель, автор книг «Памфлеты» (1865), «Связка цветов» (1868), направленных против «старых устоев еврейского быта и национальной ограниченности». Получил обычное религиозное воспитание в иешиботах. Под влиянием знакомых «maskillim» он отправился в Киев, чтобы получить общее образование. Здесь он увлекся изучением русской литературы. Особое впечатление произвели на него статьи Писарева. В своих критических брошюрах о новоеврейской литературе: «Cheker Dabar» (1865) и «Zeror Perachim» (1868) он старался провести идеи Писарева. Подобно русскому же критику, он ставил вопрос о всеобъемлющей культурной роли естествознания и настойчиво проводил его мысль, что естествознание — «самая животрепещущая потребность нашего общества» и что популяризация естественных наук — высшее назначение «мыслящих людей». К концу 60-х годов он отошел от еврейской литературы и, переехав в Петербург, стал сотрудником «Голоса». В то же время он поместил в IV томе «Еврейской Библиотеки» (1873) статью «Современная еврейская беллетристика», в которой подчеркивал теневые стороны «просветительной» литературы. В его автобиографии «Из записок еврея» отведено много места критическому описанию патриархального уклада еврейской местечковой жизни и нравам талмудических школ. Избранные сочинения Ковнера вышли в Тель-Авиве в 1947 г. на иврите.

КОГАН Галина Фридмановна (1921–2009), советский и российский литературовед, директор Музея-квартиры Ф. М. Достоевского в Москве (1955–1979). Много делала для собирания всего связанного с памятью о Достоевском, помогала открыть музеи писателя в Ленинграде, Старой Руссе, Новокузнецке, боролась за сохранение исторических памятников, в том числе Оптиной пустыни. Предоставила возможность М. Бахтину публично выступить в музее. В комментарии к роману «Преступление и наказание», подготовленному ею и изданному в серии «Литературные памятники», впервые были проанализированы евангельские и библейские сюжеты.

КОЛЛОНТАЙ (урожд.: ДОМОНТОВИЧ), Александра Михайловна (1872–1952), революционер, государственный деятель и дипломат. Чрезвычайный и полномочный посол СССР.

КОН (KOHN) Ханс (1891–1991), американский философом и историк чешско-еврейского происхождения. Является пионером академического исследования национализма и считается самым влиятельным теоретиком в этой области.

КОНАН ДОЙЛ (CONAN DOYLE) Артур Игнейшус, сэр (18591930), английский писатель ирландского происхождения, автор многочисленных приключенческих, исторических, публицистических, фантастических и юмористических произведений.

КОНИ Анатолий Федорович (1844–1924), знаменитый юрист, мемуарист, литератор, общественный деятель, почетный академик (1900). Поддерживал дружеские отношения с Достоевским с 1874 г. В 1908 г. вышел в свет очерк Кони «Ф. М. Достоевский», а в 1922 г. — статья «Еще о Достоевском».

КОРОЛЕНКО Владимир Галактионович (1853–1921), русский писатель-демократ, журналист, публицист, общественный деятель.

КОСТОМАРОВ Николай Иванович (1817–1885), русский историк, публицист, педагог и общественный деятель, член-корреспондент Императорской Санкт-Петербургской академии наук, действительный статский советник. Автор многотомного издания «Русская история в жизнеописаниях её главнейших деятелей», исследователь социально-политической и экономической истории России. Один из руководителей Кирилло-Мефодиевского общества. Считается основоположником исторического украино-фильства.

КРАЕВСКИЙ Андрей Александрович (1810–1889), русский издатель, редактор, журналист, педагог; известен как редактор-издатель журнала «Отечественные записки» и газеты «Голос».

КРЕСТОВСКИЙ Всеволод Владимирович (1839–1895), русский поэт, прозаик и литературный критик.

КРОНШТАДСКИЙ Иоанн (настоящее имя — Иоанн Ильич СЕРГИЕВ; 1829–1908), священник Русской православной церкви, митрофорный протоиерей; настоятель Андреевского собора в Кронштадте; член Святейшего правительствующего синода с 1906 г. (от участия в заседаниях уклонился); «вдохновитель создания и почётный член» Союза русского народа. Проповедник, духовный писатель, церковно-общественный деятель правоконсервативных и монархических взглядов. Почётный член Императорского православного палестинского общества. Канонизирован в лике «Святой праведный».

КРОЧЕ (CROCE) Бенедетто (1866–1952), итальянский философ-неогегельянец. Оказал большое влияние на эстетическую мысль первой половины XX столетия. Его самая известная работа называется «Эстетика как наука выражения и как общая лингвистика».

КУЛИШ Пантелеймон Александрович (1819–1897), один из лидеров украинофильства, поэт, прозаик, фольклорист и этнограф, переводчик, критик, редактор, историк, издатель. Автор концепции «хуторской философии».

КУПРИН Александр Иванович (1870–1938), русский писатель. С 1919 по 1937 г. находился в эмиграции.

КУРГАНОВ Ефим Яковлевич (Род. 1957), славист, специалист по литературному анекдоту золотого века русской литературы, писатель, автор целого ряда книг, в т. ч. и о Ф. М. Достоевском.

КУСКОВ Платон Александрович (1834–1909), русский поэт, философ-гуманист, переводчик Шекспира. Печ. в «Современнике», «Русском слове», «Светоче» и др. Выпустил сборник стихов сборника «Наша жизнь» (1889).

КЮХЕЛЬБЕКЕР Вильгельм Карлович фон (1798–1846), русский поэт, литературный критик и общественный деятель, декабрист.

КЬЕРКЕГОР (KIERKEGAARD) Сёрен Обю (1813–1855), датский религиозный философ, психолог и писатель. Основоположник экзистенциализма.

Л

ЛАВРОВ Петр Лаврович (1823–1900), русский социолог, философ, публицист и революционер, историк. Один из идеологов народничества.

ЛАГАРД (LAGARDE) Пауль Антон де (1827–1891), немецкий историк-востоковед, профессор в Гёттингене. Его первые труды касались, главным образом, иранского мира; затем он издал целый ряд древних сочинений на сирийском языке и связанных с ними греческих текстов. Наряду с Хьюстоном Стюартом Чемберленом считается теоретиком расового антисемитизма.

ЛАМАНСКИЙ Евгений Иванович (1825–1902), русский финансист, управляющий Государственным банком Российской империи, тайный советник.

ЛАЗАРЕВСКИЙ Борис Александрович (1871–1936), русский русский писатель и публицист. В эмиграции с 1919 г., жил в Париже.

ЛАССАЛЬ (LASSALLE) Фердинанд (1871–1936), немецкий философ, юрист, экономист, агитатор и политический деятель, родоначальник немецкой социал-демократии. Происходил из богатой еврейской семьи торговца шелком. Принадлежит к числу самых блестящих ораторов XIX в.

ЛЕВАНДА Лев Осипович (Иехуда Лейб; 1835–1888), русско-еврейский писатель, публицист, просветитель; известен сначала как сторонник ассимиляции евреев в российском обществе, а впоследствии как сионист.

ЛЕВИНАС (LÉVINAS) Эммануэль (1905–1995), французский этический философ, еврейского происхождения., родом из Российской империи (род. в Ковно/ Каунасе). Был профессором Сорбонны.

ЛЕОНЬТЬЕВ Константин Николаевич (1831–1991), русский врач, дипломат, религиозный мыслитель писатель и публицист консервативно-охранительского направления. В конце жизни принял монашеский постриг с именем Климент.

ЛЕРУ (LEROUX) Пьер Анри (1797–1871), французский философ христианский социалист и политэконом сенсимонист.

ЛЕСКОВ Николай Семенович (1831–1895), русский писатель и публицист.

ЛЕССИНГ (LESSING) Готхольд Эфраим (1729–1781), драматург, теоретик искусства, литературный критик-просветитель, основоположник немецкой классической литературы. В драме «Натан мудрый», ставшей образцом веротерпимости и человечности, им, впервые в немецкой литературе, был создан колоритный образ еврея, как человека высоких моральных достоинств.

ЛЕТКОВА (в замужестве — СУЛТАНОВА) Екатерина Павловна (1856–1937) русская писательница, мемуаристка, переводчица

ЛИЛИЕНТАЛЬ (LILIENTHAL) Макс (1815–1882), немецкий педагог и раввин, служивший в 1841–1845 гг. советником правительства Российской империи в проекте включения светских предметов (математика, русский язык) в программу еврейских религиозных школ (ешив). В 1845 г. уехал в США.

ЛОПАТИН Герман Александрович (1845–1918), русский политический деятель, революционер, член Генерального совета I Интернационала, первый переводчик «Капитала» Карла Маркса на русский язык.

ЛОРИС-МЕЛИКОВ Михаил Тариэлович, граф (1824–1888), российский военачальник и государственный деятель армянского происхождения. Член Государственного совета (11 февраля 1880 года). В последние месяцы царствования императора Александра II занимал пост министра внутренних дел с расширенными полномочиями, проводил либеральную внутриполитическую линию, планировал создание представительного органа с законосовещательными полномочиями.

ЛОСЕВ Александр Федорович в монашестве (с 1929) Андроник (1893–1988), русский философ, антиковед, переводчик, писатель, видный деятель советской культуры.

ЛОССКИЙ Николай Онуфриевич Лосский (1870–1965), русский мыслитель, представитель русской религиозной философии, один из основателей направления интуитивизма в философии. В эмиграции с 1922 г. Жил в Праге, США и, в последние годы жизни, в Париже.

ЛОТМАН (LOTMAN) Михаил Юрьевич (1952), эстонский литературовед, ученый семиотик и политический деятель.

ЛУРЬЕ (в замуж. ЭПШТЕЙН) Софья (Сара) Ефимовна (1858–1895), переводчица, корреспондентка Ф. М. Достоевского, мать известного немецкого и американского физика-теоретика Пауля Софуса Эпштейна (Paul Sophus Epstein; 1883–1966).

ЛЮБИМОВ Николай Алексеевич (1830–1897), публицист, ученый-физик, соредактор М. Н. Каткова по «Русскому вестнику», где под его непосредственным наблюдением печатались романы Достоевского «Преступление и наказание», «Идиот», «Бесы», «Братья Карамазовы».

ЛЮКС Леонид Михайлович (Род. 1947), немецкий и российский историк, историограф, специалист по истории СССР и советологии. С 1995 по 2012 г. профессор, руководитель кафедры современной Центральной и Восточной Европы в Католическом университете Айхштетт-Ингольштадт. С 2011 по 2015 г. являлся директором Центрального института исследований Центральной и Восточной Европы

ЛЮТОСТАНСКИЙ Ипполит Иосифович (1835–1915), писатель-антисемит. Был католическим ксендзом; в 1867 г. лишен духовного звания. Перейдя в православие, начал издавать полемические сочинения против еврейской религии. Его книги «Об употреблении евреями талмудистами-сектаторами христианской крови» (М.: 1876; 2-е изд., СПб.: 1880), и «Талмуд и евреи» (М., 1879-80) полны невежественных нападок на еврейское учение.

ЛЯКУБ Петр Моисеевич (18382-1891), русско-еврейский журналист, юрист по образованию; много писал по вопросам еврейской жизни, печатая свои статьи как в русско-еврейских, так и в русских изданиях. Начав писать в 1858 г. («Одесский вестник»), он был сотрудником первого русско-еврейского органа, «Рассвета», затем «Сиона», «Гакармеля» (приложение) и «Восхода».

М

МАЙКОВ Аполлон Николаевич (1821–1897), русский поэт, член-корреспондент Императорской Санкт-Петербургской АН. Тайный советник. Находился в дружеских отношениях с Ф. М. Достоевским с 1846 г.

МАЙРИНК (MEYRINK, наст. MEYER) Густав (1868–1932), австрийский писатель-экспрессионист, драматург, переводчик и банкир. Всемирную славу ему принёс роман «Голем», который стал одним из первых бестселлеров XX века.

МАКОВИЦКИЙ (MAKOVICKY) Душан Петрович Осипович (1866–1921), словацкий врач, писатель, переводчик, общественный деятель. Врач семьи Толстого и яснополянских крестьян. Вел в 1906–1910 гг. лет непрерывные записи высказываний Льва Толстого, частично опубликованные впоследствии в виде многотомных «Яснополянских записок».

МАЛАПАРТЕ (MALAPARTE, наст. имя Курт Эрих ЗУКЕРТ) Курцио (1898–1957), итальянский писатель, журналист, кинорежиссёр. В 1920-х гг. член Национальной фашистской партии, с 1930-х гг. ее активный противник, неоднократно подвергавшийся репрессиям, после войны — коммунист маоистского толка.

МАЛКИЕЛЬ Самуил (Шмуил) и Исаак Мироновичи (Мееровичи), братья (1830-е — 1890-е), купцы 1 гильдии, промышленники, владели торговой фирмой «Ш. и И. братья Малкиэль» и рядом заводов.

МАНН (MANN) Томас (1875–1955), немецкий писатель, публицист, общественный деятель. Лауреат Нобелевской премии по литературе за 1923 г.

МАРИТЕН (MARITAIN) Жак (1882–1973), французский философ, теолог, один из основателей и виднейших представителей неотомизма.

МАРИЯ АЛЕКСАНДРОВНА, урождённая принцесса Максимилиана Вильгельмина Августа София Мария Гессенская и Прирейнская (нем. Maximiliane Wilhelmine Auguste Sophie MARIE VON HESSEN UND BEI RHEIN; 1824–1840). (1822–1884), русский прозаик, публицист, литературный критик.

МАРР (MARR) Вильгельм (1819–1904), немецкий журналист и политик, был известен как страстный агитатор и пропагандист антисемитизма.

МЕЛЕТИНСКИЙ Елеазар Моисеевич (1918–2005), советский и российский филолог, историк культуры, основатель исследовательской школы теоретической фольклористики. Доктор филологических наук, профессор. Непосредственный участник создания энциклопедических изданий «Мифы народов мира» и «Мифологический словарь».

МЁЛЛЕР ВАН ДЕН БРУК (MOELLER VAN DEN BRUCK) Артур (1876–1925), немецкий писатель переводчик, консервативный мыслитель. Считается идеологическим провозвестником национал-социализма, хотя отнюдь не все связанные с нацизмом идеи для него характерны.

МЕНДЕЛЕЕВ Дмитрий Иванович (1834–1907), русский учёный-энциклопедист: химик, физикохимик, физик, метролог, экономист, технолог, геолог, метеоролог, нефтяник, педагог, преподаватель, воздухоплаватель, приборостроитель.

МЕНДЕЛЬСОН (MENDELSSOHN) Мозес (1729–1786), еврейско-немецкий философ, экзегет и переводчик библейских текстов, критик, основоположник и духовный вождь движения еврейского просвещения Хаскала. Получил прозвище «немецкий Сократ». В 1763 г. его работа, поданная на конкурс Прусской Академии Наук, получила первый приз, причём вторым призёром был Кант, с которым он состоял в дружеских отношениях. Идеи Мендельсона оказали огромное влияние на развитие идей немецкого Просвещения и движение за эмансипацию еврейства в XIX в.

МЕРЕЖКОВСКИЙ Дмитрий Сергеевич (1866–1941), поэт, прозаик, религиозный философ, литературный критик, переводчик. Один из теоретиков русского символизма. В 1906–1914 гг. и после эмиграции в 1920 г. жил в Париже вместе с женой — Гиппиус З. Н., где вел активную литературную и общественную деятельность.

МЕЩЕРСКИЙ Владимир Петрович, князь (1839–1914), русский писатель и публицист крайне правых взглядов, издатель-редактор журнала (с 1 октября 1887 года — газеты) «Гражданин». Действительный статский советник в звании камергера.

МИЛЛЕР Орест Фёдорович (1833–1889), русский учёный, профессор истории русской литературы. Один из первых биографов Ф. М. Достоевского.

МИЛЮКОВ Александр Петрович (1816–1897), русский писатель, историк литературы, педагог. Состоял в дружеских отношениях с Ф. М. Достоевским с 1846 г.

МИЛЮТИН Дмитрий Алексеевич (1816–1912), русский военный историк и теоретик, военный министр (1861–1881), основной разработчик и проводник военной реформы 1860-х годов. Последний из русских военачальников, носивший звание генерал-фельдмаршала..

МИЛЮТИН Николай Алексеевич (1818–1972), государственный деятель Российской империи, один из главных разработчиков Крестьянской реформы 1861 года; тайный советник, сенатор, статс-секретарь. Член Государственного совета с 1 января 1865 года.

МИЛЬ (MILL) Джон Стюарт (1806–1873), британский философ, социолог, экономист и политический деятель. Внес основополагающий вклад в философию либерализма. Отстаивал концепцию индивидуальной свободы в противоположность неограниченному государственному контролю. Являлся сторонником этического учения утилитаризма. Назван самым влиятельным англоязычным философом девятнадцатого века. Его концепция свободы обосновала свободу личности в противовес неограниченному государственному и общественному контролю.

МИХАЙЛОВСКИЙ Николай Константинович (1842–1904), русский публицист, социолог, литературный критик, литературовед, переводчик, теоретик народничества.

МОМБЕЛЛИ Николай Александрович (1823–1902), петрашевец, поручик лейб-гвардии Московского полка. Был, как и Достоевский, приговорен к расстрелу, замененному 15 годами каторги, 22 декабря 1849 г. выведен на Семеновский плац, из-за болезни был отправлен в Тобольск 12 января 1850 г. Каторгу Момбелли отбывал в Александровском сереброплавильном заводе Нерчинского округа, по манифесту 26 августа 1856 г. вышел на поселение и отправился рядовым на Кавказ, в 1857 г. был зачислен в Апшеронский полк, в 1859 г. за отличие в боях был произведен в прапорщики и поступил на службу чиновником особых поручений и начальником городского отдела канцелярии командующего войсками Дагестанской области, где дослужился до чина майора.

МОЛЕШОТТ (MOLESCHOTT) Якоб (1822–1893), итальянский физиолог и философ голландского происхождения, представитель вульгарного материализма. Его сочинения пользовались большой популярностью в России в 1860-х гг.; тогда же большинство их было переведено на русский язык.

МОНДРИ (MONDRY) Генриетта, новозеландский и английский славист, профессор университета Кантербери (University of Canterbury in Christchurch, Neuseeland):URL: https://www.canter-bury.ac.nz/arts/schools-and-departments/russian/study-options/accordion/scholarships-and-funding/contact-list/henrietta-mondry.html

МОРАВИА (MORAVIA) Альберто (1907–1893), итальянский писатель, новеллист и журналист. Его настоящей фамилией была Пинкерле (Pincherle), а псевдоним Моравиа — фамилия его еврейской бабушки по отцовской линии.

МОРСОН (MORSON) Гари Сол (Род. 1948), американский литературный критик и славист, профессор Северо-Западного университета США

МОЧУЛЬСКИЙ Константин Васильевич Мочульский (18921948), русский критик и литературовед первой волны эмиграции, профессор Свято-Сергиевского богословского православного института, один из руководителей Русского студенческого христианского движения, автор монографии о Достоевском, которая была переведена на многие европейские языки. В 1919 г. эмигрировал в Болгарию; преподавал в Софийском университете. В 1922 г. перебрался в Париж и устроился работать в Сорбонну, где до 1941 года читал курс истории русской литературы и мысли.

МЯТЛЕВ Иван Петрович (1796–1844), русский поэт.

Н

НАБОКОВ (лит. псевд. СИРИН), Владимир Владимирович (1899–1977), русский и американский писатель, поэт, переводчик, литературовед и энтомолог. В эмиграции с 1919 г., жил в Берлине (до 1937), Франции (до 1940), США (до 1960) и Швейцарии (1960–1977).

НАДСОН Семен Яковлевич (1862–1887), русский поэт, очень популярный в конце XIX — начале ХХ в.

НЕКРАСОВ Николай Алексеевич (1821–1877), русский поэт, писатель и публицист.

НИКИТИН Виктор Никитич (18392-1908), русский публицист, историк и писатель. В девять лет был взят в кантонисты в Нижний Новгород, где его крестили и дали русское имя (еврейское имя и фамилия неизвестны). Благодаря красивому почерку стал писарем, в 1850-х гг. — домашним секретарем директора канцелярии военного министерства. Упорно занимался самообразованием и сделал успешную чиновничью карьеру после окончания в 1869 г. военной службы — был одним из директоров Петербургского тюремного комитета, чиновником по особым поручениям при министерстве земледелия и государственных имуществ. В 1860-х гг., в период проведения судебной реформы, обратил на себя внимание очерками о тюремном быте и практике мировых судов. Является автором фундаментальных исследований, заложивших основы истории и социологии тюрем в России. Впервые описал жизнь и быт кантонистов в автобиографическом произведении «Многострадальные» (издания 1872 г. и 1896 г.) и судьбу еврейских детей-кантонистов — в повести «Век пережить — не поле перейти. Исследованию до того времени почти неизвестной в России проблемы еврейских земледельческих колоний посвящены его серьезные, основанные на архивных данных работы, получившие высокую оценку в русской, польской, немецкой и французской прессе. Беллетристические произведения Никитина выходили отдельными книгами.

НИКОЛАЙ I (РОМАНОВ Николай Павлович; 1796–1855), Император Всероссийский, Царь Польский и Великий Князь Финляндский с 1827 г.

НИЦШЕ (NITZSCHE) Фридрих Вильгельм (1844–1904), немецкий мыслитель и классический филолог.

НОВИКОВ Николай Иванович (1744–1818), российский журналист, издатель, критик и общественный деятель, франкмасон, собиратель древностей, одна из крупнейших фигур Русского Просвещения. Подвергся репрессиям в последние годы правления императрицы Екатерины II.

О

ОБОЛЕНСКИЙ Леонид Егорович (1845–1906), поэт, прозаик, критик, издатель и фактический редактор (с 1882 по 1892 гг.) «Русского богатства» — одного из старейших и ведущих либеральных журналов, издававшегося в СПб. в 1876–1917 гг.

ОВСЯННИКОВ Степан Тарасович (1805–1873), русский купец 1-й гильдии, хлеботорговец, «двенадцатикратный миллионер».

ОГАРЕВ Николай Платонович (1813–1877), русский поэт, публицист, революционер, ближайший друг А. И. Герцена. В эмиграции с 1856 г.

ОЗ (наст. КЛАУЗНЕР) Амос (ивр., Даю гД; 1939–2018), израильский прозаик и журналист.

ОКРЕЙЦ Станислав Станиславович (1836–1922), русский писатель, журналист, публицист, литературный критик, издатель журналов «Дешёвая библиотека», «Луч», «Всемирный труд» и др. Был скандально известен своими антисемитскими воззрениями и различного рода публикациями в этом духе.

ОЛЬДЕНБУРГСКИЙ Пётр Георгиевич, принц (1812–1881), Его Императорское Высочество (1845), российский военный и государственный деятель, член российского Императорского Дома, внук Павла I.

ОСТРОВСКИЙ Александр Николаевич (1823–1886), русский драматург, творчество которого стало важнейшим этапом развития русского национального театра.

П

ПАНАЕВ Валериан Александрович (1824–1899), русский инженер-путеец, публицист, экономист, мемуарист.

ПАНАЕВ Иван Иванович (1812–1862), русский писатель, литературный критик, журналист, мемуарист. Муж Авдотьи Панаевой.

ПАНАЕВА (урожд. БРЯНСКАЯ, во втором браке ГОЛОВАЧЕВА) Авдотья Яковлевна (1810–1881), беллетрист 1840-х — 1850-х годов, автор одного из самых ярких произведений русской мемуарной литературы — «Воспоминаний», представляющих подробный рассказ о русских литераторах той эпохи: Белинском, Некрасове, Чернышевском, Добролюбове, Тургеневе, Достоевском.

ПАРАМОНОВ Борис Михайлович (Род. 1937), русский и американский философ, культуролог, эссеист, поэт.

ПАРЕЙСОН (PAREYSON) Луиджи (1918–1991), итальянский философ. Сформулировал принцип «онтологического персонализма», отвергающий допущения, что философия всегда и главным образом является материально и идеологически ангажированной и общественно-исторически обусловленной.

ПЕРОВ Василий Григорьевич (1834–1882), знаменитый русский художник-передвижник, о чьих картинах не раз писал Достоевский в своих публицистических статьях, автор его портрета (1872).

ПЕРЕВЕРЗЕВ Валерьян Фёдорович (1882–1968), советский литературовед, основатель одного из направлений марксистского литературоведения.

ПЕРЕЦ Ицхак-Лейбуш (1852–1915), еврейский писатель, классик еврейской литературы на идише, общественный деятель.

ПЕРЦОВ Петр Петрович (1868–1947), русский поэт, прозаик, публицист, издатель, искусствовед, литературовед, литературный критик, журналист и мемуарист. Один из инициаторов символистского движения в русской литературе.

ПИРОГОВ Николай Иванович (1810–1881), русский хирург и учёный-анатом, педагог, естествоиспытатель и прогрессивный общественный деятель; создатель первого атласа топографической анатомии, основоположник русской военно-полевой хирургии, основатель русской школы анестезии. Тайный советник.

ПИСАРЕВ Дмитрий Иванович (1840–1868), русский публицист и литературный критик, переводчик, революционер-демократ.

ПИСЕМСКИЙ Алексей Феофилактович (1821–1881), русский писатель и драматург.

ПЛЕТНЕВ Ростислав Владимирович (1903–1985), литературовед, публицист и писатель, видный деятель русского Зарубежья. Участник Белого движения. Оставил после себя более 200 трудов на русском, сербском, чешском, английском и французском языках, главным образом, на темы лингвистики и литературы.

ПЛЕЩЕЕВ Алексей Николаевич (1825–1893), русский поэт, переводчик, литературный критик. В 1846 г. первый же сборник стихов сделал Плещеева знаменитым в революционной молодёжной среде; как участник кружка Петрашевского был в 1849 г. арестован и отправлен в ссылку, где провёл на военной службе почти десять лет. По возвращении из ссылки продолжил литературную деятельность и стал авторитетным литератором, критиком, издателем, а в конце жизни и меценатом. Многие произведения поэта стали хрестоматийными. На стихи Плещеева известнейшими русскими композиторами написаны более ста романсов. Состоял по жизни в теплых дружеских отношениях с Ф. М. Достоевским.

ПОЗЕН Михаил Павлович (1798–1871), военный и государственный деятель, статс-секретарь, сенатор один из разработчиков крестьянской реформы 1861 г. С 1828 г. — чиновник в Военном министерстве, затем — в Главном штабе. С 1834. — Управляющий Военно-походной канцелярии Императора Николая I. С 1842 г. — тайный советник, особа 3-го класса, соответствует чину генерал-лейтенанта. Один из авторов «Свода российских военных законов», сенатор.

ПОБЕДОНОСЦЕВ Константин Петрович (1827–1907), русский государственный деятель консервативно-охранительского направления, учёный-правовед, историк Церкви. В 1880–1905 гг. занимал пост Оберпрокурора Святейшего Синода. Являлся главным придворным и правительственным идеологом в эпоху правления последних российских императоров — Александра III и Николая II. Находился в дружеских отношениях и состоял в переписке с Ф. М. Достоевским.

ПОГОДИН Михаил Петрович (1800–1875), русский историк, коллекционер, журналист и публицист, писатель-беллетрист, издатель. Академик Петербургской академии наук по отделению русского языка и словесности. Тайный советник. Начиная с 1820х гг. отстаивал норманскую теорию. В 1826–1844 гг. профессор Московского университета.

ПОЛОНСКИЙ (наст. фамилия — ЛЕЛИВО-ПОЛОНСКИЙ) Леонид Александрович (1833–1913), русский журналист либерального направления. Ведущий публицист «Вестника Европы», «Русской мысли», «Северного вестника», издатель политической газеты «Страна» (1880–1884).

ПОЛОНСКИЙ Яков Петрович (1819–1898), русский поэт, состоял в дружеских отношениях с ФМ. Достоевским.

ПОЛЯКОВЫ: ПОЛЯКОВ Самуил (Шмуэль) Соломонович (1837–1888), строитель железных дорог, банкир, филантроп. Основатель целого ряда российских банков, культурно-просветительских обществ и заведений.

ПОЛЯКОВ Яков Соломонович (1832–1909), российский финансист, предприниматель, купец 1-й гильдии, банкир, тайный советник, генеральный консул Персии в Санкт-Петербурге.

ПОЛЯКОВ Лазарь Соломонович (1842–1914), русский банкир, тайный советник, еврейский общественный деятель, предполагаемый отец великой русской балерины Анны Павловой.

ПОМЕРАНЦ Григорий Соломонович (1918–2013), российский философ, культуролог, писатель, эссеист. Вёл многолетнюю заочную полемику с Солженицыным, отстаивая ценности либерализма и духовной автономии личности против того, что он считает «почвенническим утопизмом» и национализмом писателя.

ПРУДОН (PROUDHON) Пьер-Жозеф (1809–1865), французский политик, публицист, экономист, философ-мютюэлист и социолог. Был членом французского парламента и первым человеком, назвавшим себя анархистом. Считается одним из наиболее влиятельных теоретиков анархизма.

ПУЦЫКОВИЧ Виктор Феофилович (1843–1909), писатель и публицист, юрист по образованию, доктор права, выступал со статьями на юридические темы; был секретарем редакции «Гражданина» во время редакторства Достоевского, а с 1874 г., после его ухода, занимал должность редактора журнала; с 1874 по 1879 гг. — владелец журнала. С конца 1879 по 1881 г. он издавал и редактировал в Берлине журнал «Русский гражданин», а в 1903 г. — «Берлинский листок» и работал берлинским корреспондентом «Нового времени».

ПЫЛЯЕВ Михаил Иванович (1842–1899), русский писатель и журналист, собиравший занимательные истории и анекдоты XVIII, первой половины XIX вв. Известен как автор одной книги «Старый Петербург».

ПЫПИН Александр Николаевич (1833–1904), русский литературовед, этнограф, академик Петербургской Академии наук (1898), вице-президент АН (1904); двоюродный брат Н. Г. Чернышевского (по линии матери). Действительный статский советник.

Р

РЕЙМОНД (REYMOND) Моритц фон (1833–1919), австро-германский журналист, с либерально-демократических позиций выступал против антисемитских теорий Вильгельма Марра.

РОЗЕНБЕРГ (ROSENBERG) Альфред Эрнсе Вольдемарович (1893–1946), государственный и политический деятель нацистской Германии, один из наиболее влиятельных членов и идеолог Национал-социалистической немецкой рабочей партии. Родом из прибалтийских немцев Российской империи. Начальник Внешнеполитического управления НСДАП, уполномоченный фюрера по контролю за общим духовным и мировоззренческим воспитанием НСДАП, руководитель Центрального исследовательского института по вопросам национал-социалистической идеологии и воспитания, рейхсминистр восточных оккупированных территорий. Рейхсляйтер и обергруппенфюрер СА. Повешен как военный преступник по приговору Нюренбергского трибунала.

РОЗАНОВ Василий Васильевич (1856–1919), русский писатель, публицист и религиозный мыслитель, большой почитатель Достоевского.

РОТХАКЕР (ROTHACKER) Эрих (1888–1965), немецкий философ и психолог, один из основоположников философской антропологии. Был профессором в Гейдельбергском (с 1924) и в Боннском (с 1928) университетах. Для Ротхакера человека можно определить позитивно — как творца и носителя культуры (а не некой «культуры вообще»), т. е. как исторически возникшей индивидуальной тотальности, характеризуемой теми «ландшафтами», которые доступны только в конкретной перспективе данной культуры. Носителями культуры являются общности разного уровня — группы, нации, расы. Будучи одним из немногих профессоров философии, вступивших в Национал-социалистскую партию еще до прихода Гитлера к власти, в 1930-х гг., Ротхакер писал об особенностях «арийского мировоззрения» [НФЭ].

РОТШИЛЬДЫ (ROTHSCHILD) — европейская династия банкиров и общественных деятелей еврейского происхождения, чья история восходит к концу XVIII в. Родоначальник династии — Амшель Мозес Бауэр, владел ювелирной мастерской, на эмблеме которой был изображён золотой римский орёл на красном щите. «Красный щит» (нем. Rothschild), который послужил основой для фамилии, «узаконенную» его сыном Майером, который и признан основателем данной фамилии. Майер Амшель Ротшильд (1744–1812) основал банк во Франкфурте-на-Майне. Дело продолжили пять его сыновей, который контролировали пять банков в крупнейших городах Европы: Лондоне, Париже, Вене, Неаполе, Франкфурте-на-Майне. Две ветви Ротшильдов — английская (от Натана) и французская (от Джеймса) — ведут свою историю до нашего времени. Остальные ветви пресеклись, хотя женская линия австрийской ветви ещё существует. В 1816 г. император Австрийской империи Франц II пожаловал Ротшильдам баронский титул. Ротшильды стали принадлежать высшему свету австрийского дворянства. Британская ветвь династии была принята при дворе королевы Виктории. Считается, что с XIX в. Ротшильды имеют одно из самых крупных состояний в мире.

РУБИНШТЕЙН братья: Антон Григорьевич (18291894), русский композитор, выдающийся пианист, дирижер. Основоположник профессионального музыкального образования в России. Его усилиями была открыта в 1862 г. в Петербурге первая русская консерватория. Николай Григорьевич (1835–1881), русский пианист-виртуоз и дирижер, основатель Московской консерватории и первый ее директор. Выходцы из богатой еврейской семьи, перебравшейся из Подольской губернии в Москву и принявшей в 1831 г. православие.

РУССО (ROUSSEAU) Жан-Жак (1712–1778), франко-швейцарский (родился в республике Женева) философ, писатель и мыслитель эпохи Просвещения. Также музыковед, композитор и ботаник. Виднейший представитель сентиментализма. Его называют предтечей Великой французской революции. Проповедовал «возврат к природе» и призывал к установлению полного социального равенства.

РЫБАКОВ Анатолий Наумович (1911–1998), русский писатель автор популярных романов и повестей «Кортик», «Бронзовая птица», «Водители», «Тяжёлый песок» и «Дети Арбата».

РЫЛЕЕВ Кондратий Фёдорович Рылеев (1795–1826), русский поэт, общественный деятель, декабрист, один из пяти казнённых руководителей Декабристского восстания 1825 года.

С

САД (SADE) Донасьен Альфонс Франсуа де, часто именуемый как «маркиз де Сад» (1740–1814), французский аристократ (маркиз), политик, писатель и философ. Был проповедником идеи абсолютной свободы, которая не была бы ограничена ни нравственностью, ни религией, ни правом. Основной ценностью жизни считал утоление стремлений личности.

САЛТЫКОВ (лит. псевд. Н. ЩЕДРИН) Михаил Евграфович (1826–1889), русский писатель-сатирик и государственный деятель либерально-демократического направления.

САЛЬМОН (SALMON) Лаура (Род. 1959), итальянский славист, литературовед, переводчик классической русской литературы на итальянский язык, ординарный профессор славистики и заведующая кафедрой русского языка и литературы и кафедрой теории и техники перевода в Генуэзском университете.

САМАРИН Юрий Федорович (1819–1876), русский публицист и философ-славянофил.

СВЯТОПОЛК-МИРСКИЙ (D. S. MIRSKY) Дмитрий Петрович, кн. (1890–1939), русский литературовед, литературный критик, публицист, писал на русском и английском языках. В эмиграции с 1920 г., сначала жил в Польше, затем в Афинах, а 1921 по 1932 — в Лондоне, где читал лекции по русской литературе в Королевском колледже Лондонского университета. Являлся активным участником Евразийского движения, затем перешел на марксистские позиции и в 1932 г. при содействии Горького вернулся в СССР. Публикации Мирского марксистского периода носили на себе печать вульгарного социологизма, хотя в эстетических оценках они нередко оригинальны и точны; их культурно-просветительская роль в СССР была весьма заметна. Книга «Интеллиджентсиа» (1934) констатирует полевение английских писателей и клеймит аполитичных интеллектуалов. В 1937 г. был арестован, судим и приговорен по «подозрению в шпионаже» к 8 годам исправительно-трудовых работ, в июне 1939 года умер в лагере под Магаданом.

СЕРГЕЕНКО (наст. СЕРГЕЕНКО-КУЧЕРЕНКО) Пётр Алексеевич (1854–1930), русский и советский писатель и драматург, журналист, биограф Льва Толстого. Состоял в переписке с А. Чеховым оставил о нем воспоминания. В 1917–1921 занимался организацией охраны и благоустройства Ясной Поляны, музея Л. Н. Толстого в Севастополе.

СИНЯВСКИЙ (лит. псевд. АБРАМ ТЕРЦ) Андрей Донатович (1825–1997), русский писатель, литературный критик и историк литературы, советский диссидент, политзаключенный. В эмиграции с 1973 г. Жил в Париже.

СКАБИЧЕВСКИЙ Александр Михайлович (1838–1910), русский литературный критик и историк литературы, либерально-демократического направления, сотрудник «Отечественных записок» и «Биржевых ведомостей».

СКИТАЛЕЦ (наст. ПЕТРОВ) Степан Гаврилович (18691941), писатель, поэт и прозаик, сподвижник Максима Горького. С 1921 по 1934 гг. находился в эмиграции.

СЛИОЗБЕРГ Генрих Борисович (1863–1947), российский юрист и общественный деятель, один из учредителей Союза для достижения полноправия еврейского народа в России и Еврейской народной группы.

СЛОНИМ Марк Львович (1894–1876), русский и американский писатель, публицист, литературовед и переводчик, педагог, журналист, политический деятель. В эмиграции с 1918 г.

СОЛЖЕНИЦЫН Александр Исаевич (1918–2008), писатель, общественный деятель, мыслитель, лауреат Нобелевской премии по литературе (1970). Провел 11 лет в ГУЛАГе. С 1972 по 1993 год жил в эмиграции в США. В своей публицистической книге «Двести лет вместе» представил, по мнению критиков, субъективно-тенденциозную и неприязненную по отношению к евреям концепцию истории русско-еврейских отношений.

СОЛОВЬЕВ Владимир Сергеевич (1853–1900), русский религиозный философ, поэт, публицист, христианский филосемит. Активный борец против антисемитизма, за еврейское равноправие. Находился в дружеских отношениях со Львом Толстым, но резко критиковал его богословские воззрения. Сын историка Сергея Соловьева, брат Всеволода Соловьева.

СОЛОВЬЕВ Всеволод Сергеевич (1849–1903), русский религиозный философ, поэт, публицист, Находился в дружеских отношениях с Достоевским и состоял с ним в переписке. Сын историка Сергея Соловьева, брат философа Владимира Соловьева.

СОЛОВЬЕВ Сергей Михайлович (1820–1879), русский историк, ординарный академик профессор (с 1848), и ректор Московского университета (1871–1877), ординарный академик Императорской СПб. — й Академии наук по отделению русского языка и словесности (1872), тайный советник. Отец философа Владимира Соловьева и писателя Всеволода Соловьева..

СОЛОГУБ (наст. ТЕТЕРНИКОВ) Федор Кузьмич (18631927), русский поэт, прозаик и литературный критик-символист.

СОЛОУХИН Владимир Алексеевич (1924–1997), русский советский писатель и поэт, представитель «деревенской прозы» и неопочвенничества.

СОМОВ Орест Михайлович (1793–1833), русский литературный критик, писатель и журналист.

СПИНОЗА Бенедикт (Барух) (1632–1677), нидерландский философ-рационалист и натуралист еврейского происхождения, один из главных представителей философии Нового времени.

СТАНКЕВИЧ Николай Владимирович (1813–1840), русский писатель, поэт, мыслитель. Организатор и глава круга единомышленников, известного в истории общественной мысли России как «Кружок Станкевича». В Кружок входили Михаил Бакунин, Виссарион Белинский, Константин Аксаков и др.

СТАСОВ Владимир Васильевич (1824–1906), русский музыкальный и художественный критик, архивист, общественный деятель.

СТЕЛЛОВСКИЙ Фёдор Тимофеевич (1826–1875), русский издатель музыкальных и литературных произведений, торговец нотами и книгами, типограф. Купец 2-й гильдии.

СТЕНДАЛЬ (STENDHAL; наст. Мари-Анри БЕЙЛЬ; 17831842), французский писатель, один из основоположников психологического романа.

СТЕПНЯК-КРАВЧИНСКИЙ Сергей Михайлович (18511895), народоволец-террорист, выходец из дворянского сословия, подпоручик. После убийства шефа жандармов Н. В. Мезенцова в 1878 г. бежал за границу. Находясь в эмиграции, продолжил активную организаторскую, агитационную, пропагандистскую деятельность против правительства Российской империи. Занимался публицистической и журналистской деятельностью, писатель и переводчик.

СТРАДА (STRADA) Витторио (1929–2018), итальянский литературовед и переводчик-славист, историк русской литературы, научной и общественной мысли.

СТРАХОВ Николай Николаевич (1828–1896), русский философ, публицист, литературный критик, член-корреспондент Петербургской академии наук. Действительный статский советник. Главный объект его философской полемики — борьба с западноевропейским рационализмом, для которого он изобрёл термин «просвещенство». Под просвещенством он понимал веру во всесилие человеческого рассудка и преклонение, доходящее до идолопоклонства перед достижениями и выводами естественных наук. То и другое, по мысли Страхова, служит философской базой для обоснования материализма и утилитаризма — в то время весьма популярных философских воззрений и на Западе и в России. Является первым биографом ФМ. Достоевского (одновременно с

О. Ф. Миллером). Был одним из первых, кто оценил огромное литературное значение романа Л. Н. Толстого «Война и мир».

СТЕПУН Федор Августович (1884–1965), русско-немецкий философ, близкий Баденской школе неокантианства, социолог, историк, литературный критик, общественно-политический деятель, писатель. В ноябре 1922 г. был выслан советской властью за границу. Жил в Германии.

СУВОРИН Алексей Сергеевич (1834–1912), журналист, издатель, писатель, театральный критик и драматург консервативно-охранительского толка. Отец А. А. Суворина.

СУСЛОВА Аполлинария Прокофьевна (1840–1918) русская писательница, возлюбленная Достоевского и в 1880–1886 гг. жена В. В. Розанова.

СЫЧЕВСКИЙ Сергей Иванович (1840–1890), русский литературный критик и писатель.

СЮ (SUE) Эжен (1804–1857), французский писатель, основоположник уголовно-сенсационного жанра массовой литературы.

Т

ТАЛМОН (TALMON, ивр. D?ai)) Яков Лейб (1916–1980), израильский историк, профессор современной истории в Еврейском университете, автор термина «тоталитарная демократия» («Totalitarian democracy»).

ТИММОФЕЕВА (в замуж. МАЙКОВА, лит. псевд. О. ПОЧИНОВСКАЯ, А. СТАЦЕВИЧ) Варвара Васильевна (1850–1931), писательница, мемуаристка, переводчица.

ТКАЧЕВ Петр Нилович (1844–1885), Критик, публицист, революционер-народник. Кандидат прав Петербургского университета (1868), с 1865 г. сотрудник «Русского слова» и «Дела». В марте 1869 г. Ткачев был арестован и привлекался к суду по делу нечаевцев, в 1872 г. был выслан на родину, в Псковскую губернию, а в декабре 1873 г. бежал за границу. С 1875 г. издавал в Женеве журнал «Набат», а будучи в ссылке и эмиграции печатался в журнале «Дело».

ТРЁЛЬЧ (TROELTSCH) Эрнст (1865–1923), немецкий лютеранский теолог, философ культуры.

ТОЛСТАЯ (урож. БЕРС) Софья Андреевна, графиня (18441919), жена Л. Н. Толстого.

ТОЛСТАЯ (урожд. БАХМЕТЕВА, в первом браке — МИЛЛЕР) Софья Андреевна (1827–1895), Графиня, жена поэта, прозаика и драматурга А. К. Толстого. Дружба и встречи с Толстой — одна из самых светлых страниц в последние годы жизни Достоевского.

ТОЛСТОЙ Алексей Константинович, граф (1817–1875), русский писатель, поэт и драматург, переводчик, сатирик (один из авторов «Козьмы Пруткова»). Троюродный брат Л. Н. Толстого. 13 декабря 1873 года, А. К. Толстой был избран членом-корреспондентом Императорской Санкт-Петербургской академии наук в один день со Л. Н. Толстым.

ТОЛСТОЙ Лев Николаевич, граф (1828–1910), русский писатель, религиозный мыслитель и общественный деятель.

ТРЕЙЧКЕ (TREITSCHKE) Генрих фон (1834–1896), крупный немецкий историк, литературный критик, профессор, автор «Истории Германии в XIX веке» в 5 томах, а также политик, проделавший эволюцию от просвещенческого либерализма до национал-консерватизма.

ТРЕТЬЯКОВ Павел Михайлович (1832–1898), деятель русской культуры, основатель картинной галереи, впоследствии ставшей национальным музеем изобразительного искусства в Москве, получившим его имя. По его заказу были написаны портреты многих известных русских писателей, в том числе и Достоевского.

ТРУБЕЦКОЙ (TROUBETZKOY) Павел (Паоло) Петрович (1866–1838), скульптор и художник, работал в Италии, США, Англии, России и Франции.

ТУРГЕНЕВ Иван Сергеевич (1818–1883), писатель, один из классиков русской литературы XIX в.

ТЫНЯНОВ Юрий Николаевич (Насонович; 1894–1943), советский прозаик, поэт, драматург, сценарист, переводчик, литературовед и критик, представитель русского формализма.

ТЮТЧЕВ Федор Иванович (1803–1873), русский поэт и мыслитель-славянофил.

У

УВАРОВ Сергей Семенович, граф (1786–1855), русский антиковед и государственный деятель, министр народного просвещения (1833–1849), Президент (1818–1855) Императорской Академии наук, действительный член Императорской Российской академии (1831). Наиболее известен как разработчик идеологии официальной народности.

УИЛЬЯМС Роуэн Дуглас, барон Уильямс Ойстермаутский (Род. 1950), 104-й архиепископ Кентерберийский, митрополит провинции Кентербери, примас всей Англии и глава всех англикан в 2002–2012 гг., поэт, теолог.

УСПЕНСКИЙ Глеб Иванович (1843–1902), русский писатель, близкий к народническому движению.

УТИН Евгений Исаакович (1843–1894), русский адвокат и публицист, военный корреспондент. Являлся выходцем из семьи еврейского банкира. Участвовал в студенческих волнениях 1861 г. и некоторое время содержался в крепости. Учился на юридическом факультете в СПб-ком университета, а затем провёл несколько лет за границей, в основном во Франции и Италии, где наблюдал политическую жизнь и нравы, изучал литературу и лучшие образцы парламентского и адвокатского красноречия. С 1866 г., когда был основан «Вестник Европы», стал деятельным сотрудником этого журнала, с редакцией которого сохранил близкие отношения до самой смерти. Выработав себе идеал адвоката как общественного деятеля в широком смысле этого слова, он с 1870 г. занял видное место в Петербургской адвокатуре.

Ф

ФЕДОРОВ Николай Федорович (1828–1903), русский религиозный мыслитель-футуролог, один из основателей русского «космизма». Провозглашал возможность научного «воскрешения людей», с помощью нучных методик намеревался собирать рассеянные молекулы и атомы, чтобы «сложить их в тела отцов». Его именовали «московским Сократом». C уважением и восхищением отзывались о Фёдорове и его воззрениях Л. Н. Толстой, Ф. М. Достоевский, Вл. С. Соловьёв.

ФЕЙЕРБАХ (FEUERBACH) Людвиг Андреас фон (18041872), немецкий философ-материалист, атеист. Является одним из первых представителей неоматериализма, вышедшего из «крайне левого» гегельянства.

ФЕТ (ШЕНШИН), Афанасий Афанасьевич (1820–1892), знаменитый русский поэт-лирик, переводчик, мемуарист, член-корреспондент Петербургской Академии Наук (1886).

ФИГНЕР, Вера Николаевна (1852–1942), российская революционерка, член Исполнительного комитета «Народной воли», позднее эсерка.

ФЛОРЕНСКИЙ Павел Александрович (1882–1937), священник Русской православной церкви, богослов, религиозный философ, поэт. Расстрелян как «враг народа».

ФЛОРОВСКИЙ Георгий Васильевич (1893–1979), выдающийся богослов, историк и философ. Автор трудов по патристике, византийскому богословию, истории русского религиозного сознания. В эмиграции с 1920 г., жил в Праге, Белграде, Париже, с 1948 г. — в США.

ФИДЛЕР Федор Федорович (Фридрих Людвиг Конрад; 18591917), переводчик, педагог и собиратель личного «литературного музея», посвященного литераторам России и Германии, автор дневника — хроники частной жизни литераторов его эпохи.

ФИЛИППОВ Тертий Иванович (1825–1899), публицист, знаток истории церкви, государственный деятель, сенатор, служащий Контроля и Синода (чиновник особых поручении по вопросам восточных православных церквей), ставший впоследствии товарищем государственного контролера (с 1878 г.), а затем и государственным контролером. Член редколлегии журнала «Гражданин».

ФИЛОСОФОВА (урожд. ДЯГИЛЕВА) Анна Павловна (18371912), общественный деятель, близкий друг Ф. М. Достоевского. Она активно участвовала в основании Общества доставления дешевых квартир и других пособий нуждающимся жителям Петербурга, в создании женской издательской артели, в организации первых общеобразовательных женских курсов. Осенью 1879 г. за открытое высказывание либеральных взглядов, не совместимое с положением жены государственного чиновника, была по указанию Александра II неофициально выслана за границу, в Висбаден, откуда, после покаянного письма на имя царя, которого обожала, она милостиво была возвращена на родину. Ее сын — известный литератор и философ Дмитрий Владимирович Философов (18721940), один из редакторов журнала «Мир искусства», основанного в 1898 его двоюродным братом С. П. Дягилевым.

ФИЛИППОВ Тертий Иванович (1826–1899), государственный деятель Российской империи, сенатор, действительный тайный советник, Государственный контролёр. Помимо официальных должностей, Тертий Филиппов был известен как публицист, православный богослов и собиратель русского песенного фольклора.

ФИХТЕ (FICHTE) Иоганн Готтлиб (1762–1814), немецкий философ. Один из представителей немецкой классической философии и основателей группы направлений в философии, известной как субъективный идеализм.

ФОФАНОВ Константин Михайлович (1862–1911), русский поэт-романтик, не входивший явно ни в одну из поэтических школ. Предвосхитил в своём творчестве модернизм и символизм.

ФРАНК Семен Людвигович (1877–1950), русский философ, религиозный мыслитель-веховец и психолог. В 1922 г. выслан большевиками из России на «философском пароходе». Жил во Франции (до 1945 г.), а затем в Англии.

ФРЭНК (FRANK) или ФРАНК (наст. ГЛАССМАН) Джозеф (1918–2013), знаменитый американский филолог-славист, крупнейший западный биограф Ф. М. Достоевского, автор теоретических работ по сравнительному литературоведению.

ФРЕЙД (FREUD) Зигмунд (1877–1950), австрийский ученый-психиатр и психолог, основатель «психоанализа», оказавшего и оказывающего, несмотря на жесткую критику в ученом сообществе, огромное влияние на все духовные практики современного общества.

ФРОММ (FROMM) Эрих Зелигманн (1900–1980), немецкий социолог, философ, социальный психолог, психоаналитик, представитель Франкфуртской школы, один из основателей неофрейдизма и фрейдомарксизма. Родился в семье ортодоксальных иудеев. Защитил докторскую диссертацию по социологи по теме «Иудейский Закон. К социологии диаспорного еврейства». Впоследствии был сторонником социалистических идей.

ФРИДЛЕНДЕР Георгий (1915–1995), советский и российский историк литературы, академик РАН, крупнейший отечественный специалист по творчеству ФМ. Достоевского.

ФРУГ Семён Григорьевич (1860–1916), русский и еврейский поэт, публицист, переводчик. Писал главным образом на русском языке и идише, также на иврите.

Х

ХОМЯКОВ Алексей Степанович (1804–1860), русский поэт, художник и публицист, богослов, философ, основоположник раннего славянофильства. Член-корреспондент Петербургской Академии наук.

ХЭМИНГУЭЙ (HEMINGWAY) Эрнест Миллер (1899–1961), американский писатель, военный корреспондент, лауреат Нобелевской премии по литературе 1954 г.

Ц

ЦИППЕРСТЕЙН (ZIPPERSTEIN) Стивен (Род. 1950), американский ученый-историк.

ЦИТОВИЧ Пётр Павлович (1843–1913), русский государственный деятель и правовед, сенатор и тайный советник. Как публицист в полемике с либеральной критикой занимал крайне консервативную позицию. В своем «Ответе на письма к ученым людям», вышедшем последовательно в 8-ми изданиях, пытался установить по-своему генеалогию нового литературного движения 1860-70-х гг. Источник нового движения, по его мнению — это традиция крепостного права в его худших проявлениях, выражавшихся в несоблюдении 7-й и 10-й заповедей. Тогда «царило общинное землевладение по отношению ко всему, что изъято из общинности текстом упомянутых заповедей; то была беспардонная игра животности, не сдержанная ничем». Молодое поколение эпохи до уничтожении крепостного права, «произошедшее нравы лакейской и девичьей», но стесненное в проявлении унаследованных инстинктов за отсутствием крепостных Марфушек, которых можно было бы соблазнять, и крестьян, которых можно было бы обирать, выдвигает теорию свободы половой и имущественной, защищаемой на основании «источников живой воды», открытых русской публицистикой в виде «последних выводов науки», «рефлексов головного мозга с борьбой за существование», «борьбы труда с капиталом», «общинного владения» и «женского вопроса». Во всех общественных и индивидуальных стремлениях прогрессивной литературы и молодежи 1860-х гг. критик видит только эту низменную подкладку [ЭСБЭ. Т. 38. С. 243–244].

ЦВЕЙГ (ZWEIG) Стефан (1881–1942), австрийский писатель еврейского происхождения, драматург и журналист. Автор множества романов, пьес, стихов и беллетризованных биографий. Покончил с собой в эмиграции в Бразилии.

Ч

ЧААДАЕВ Петр Яковлевич (1794–1856), русский философ, публицист.

ЧАЙКОВСКИЙ Пётр Ильи (1840–1893), выдающийся русский композитор, педагог, дирижёр и музыкальный критик.

ЧЕРНЫШЕВСКИЙ Николай Гаврилович (1828–1889), русский философ-материалист, революционер-демократ, энциклопедист, теоретик критического утопического социализма, учёный, литературный критик, публицист и писатель. 7 июля 1862 года Чернышевский был арестован и помещён в одиночную камеру под стражей в Алексеевском равелине Петропавловской крепости по обвинению в составлении прокламации «Барским крестьянам от их доброжелателей поклон». Подвергнут гражданской казни и осужден к каторжным работам и ссылке. В целом пробыл в тюрьме, на каторге и в ссылке свыше двадцати лет.

ЧЕХОВ Антон Павлович (1860–1904), русский писатель-классик, драматург, публицист.

ЧИРИКОВ Евгений Николаевич (1864–1932), писатель. С 1920 г. в эмиграции, жил в Чехословакии.

ЧИЧЕРИН Борис Николаевич Чичерин (1828–1904), русский правовед, один из основоположников конституционного права России, философ, историк, публицист и педагог. Почётный член Петербургской Академии наук. Почётный член Московского университета. Гегельянец.

Ш

ШАФАРЕВИЧ Игорь Ростиславович (1923–2017), советский и российский математик, доктор физико-математических наук, профессор, академик Российской академии наук. Основные труды посвящены алгебре, теории чисел и алгебраической геометрии. Лауреат Ленинской премии. Известен также как диссидент, публицист, общественный деятель, консервативно-антисемитской направленности, автор термина «русофобия».

ШМИТТ (SCHMITT) Карл (1888–1985), немецкий теолог, юрист, философ, социолог, теоретик «консервативной революции». Является одной из самых ярких и спорных фигур в теории права и политической теории XX в., благодаря множеству работ о политической власти и политическом насилии.

ШОПЕНГАУЕР (SCHOPENHAUER) Артур (1788–1860), немецкий философ. Один из самых известных мыслителей иррационализма, мизантроп и пессимист.

ШРАЕР (SHRAYER) Максим (Р. 1967), российско-американский двуязычный прозаик, поэт, литературовед-славист и переводчик, профессор литературы и еврейских исследований в Бостонском Колледже, автор более десяти книг.

ШТАКЕНШНЕЙДЕР Елена Андреевна (1836–1897), хозяйка литературного салона в СПб., который посещал друживший с ней Достоевский.

ШТЕЙНБЕРГ Аарон Захарович (1891–1975), русско-еврейский философ, публицист, критик, писатель, переводчик и деятель международного еврейского движения. Один из основателей и член Совета петроградской Вольной философской ассоциации (Вольфила; 1919–1924). В 1948–1968 гг. возглавлял отдел культуры Всемирного еврейского конгресса, а 1945–1967 гг. был его официальным представителем в ЮНЕСКО.

ШТРАУС (STRAUSS) Давида Фридриха (1808–1874), немецкий историк. Теолог и публицист, автор выдержавшей множество переизданий монографии «Жизнь Иисуса» (1864).

Щ, Э, Ю

ЭЛИОТ (ELIOT) Томас Стернз (1888–1965), американо-британский поэт, драматург и литературный критик, представитель модернизма в поэзии. Лауреат Нобелевской премии по литературе 1948 г.

ЭЙНШТЕЙН (EINSTEIN) Альберт (1879–1955), крупнейший физик-теоретик ХХ в., один из основателей современной теоретической физики, лауреат Нобелевской премии по физике 1921 года, общественный деятель-гуманист. Жил в Германии, Швейцарии и США.

ЮНГЕР (JÜNGER) Эрнст (1895–1998), немецкий писатель, мыслитель и офицер, внёсший значительный вклад в военную теорию. Один из главных теоретиков консервативной революции.

ЮШКЕВИЧ Семен Соломонович (1868–1927), русский писатель, драматург, представитель так называемой «русско-еврейской литературы», пользовавшийся значительной популярностью на российской литературной сцене эпохи «Серебряного века». В эмиграции с 1920 г., жил в Париже.

Я

ЯН (JAHN) Фридрих Людвиг (1778–1852), немецкий офицер, педагог, политик и общественный деятель-пангерманист.

ЯНОВСКИЙ Степан Дмитриевич (1815–1897), врач Ф. М. Достоевского, наблюдавший за состоянием здоровья писателя в 1846–1849 гг. Автор «Воспоминаний о Достоевском» (Русский вестник. 1885. № 176).

ЯСИНСКИЙ Иероним Иеронимович (1850–1931), русский писатель, журналист, поэт, литературный критик и переводчик, драматург, издатель, мемуарист.

ЯСПЕРС (JASPERS) Карл Теодор (1883–1969), немецкий философ, психолог и психиатр, один из основных представителей экзистенциализма.

Примечания

1

О различных аспектах публицистики Достоевского, ср. [ЗАХАРОВ и др.].

2

Джентиле тоже, как и Кроче, считал русскую интеллигенцию недостаточно развитой с точки зрения философско-политического сознания (ср. [VALLE (II). P. 42]) и ее определил как «безумное отродье, размноженное тем абстрактным и бродячим русским духом, который так типично был выражен в наивных теориях Бакунина и в самом искусстве Толстого» [GENTILE. P. 340].

3

В будущем он от фашизма отказался и вообще тексты Достоевского играли немаловажную роль в его произведениях. О тесных связях между итальянским и русским фашизмом, см. [ГАРДЗОНИО], [ОКОРОКОВ], [GIULIANO].

4

В это направление шла, например, инициатива, предпринятая к пятидесятилетию со дня смерти писателя в 1931 году, для накопления средств на достойный надгробный памятник Любови Достоевской, дочери писателя, похороненной в поселке Гриес под г. Больцано. Инициативу предприняла венская газета «Neue Freie Presse», но присоединились к ней и итальянские газеты, что привело к успешному результату. Главный редактор альманаха «Rivista della Venezia Tridentina» обратился к губернатору г. Больцано и, указывая на недопустимое вмешательство в таком «патриотическом деле» иностранцев (австрийцев), предложил участие своего журнала в установке мраморного памятника (ср. [MARABINI ZOEGGELER. P. 99]). 12 декабря 1931 г. состоялось торжественное открытие памятника, тогда окруженного ликторскими пучками (символ фашистской партии).

5

Предполагаемое использование имени Достоевского с пропагандистской целью итальянскими войсками во время второй мировой войны на советском фронте — отдельный вопрос, еще ожидающий проверки. Многочисленные же свидетельства указывают на то, что имя Достоевского, как и других русских писателей, стало знаковым для самоопределения многих антифашистов.

6

См. Вебер Макс. «Объективность» социально-научного и социально-политического познания: URL: https://gtmarket.ru/laboratory/expertize/4919

7

Парадокс — (от греч. paradoxos — неожиданный, странный):

1) «изречение или суждение, резко расходящееся с общепринятым, традиционным мнением или (иногда только внешне) здравым смыслом»;

2) противоречие, возникающее в логике событий, характеров героев, их поведения, высказываний и др.

8

Остранёние — литературный приём, имеющий целью вывести читателя «из автоматизма восприятия». Термин введён литературоведом Виктором Шкловским в 1916 году.

9

[ЭР: ФМД]: URL: https://fedordostoevsky.ru/research/aesthetics-poetics/177/

10

Вот как определяет парадокс в своем знаменитом словаре В. Даль: «.. Мнение странное, на первый взгляд дикое, озадачливое, противное общему».

11

Антиномия (греческое словосочетание: àviivopla — противоречие в законе; образовано от греческих слов: àvii — против и vopoç — закон). Антиномия, как логический прием, отличается от противоречия, возникшего в результате ошибки в рассуждении (доказательстве) или как следствие принятия ложных посылок; для ее устранения требуется более или менее значительное изменение всей используемой теории, либо ее логики, либо того и другого вместе [НФЭ].

12

В «Критике чистого разума» Кант писал:

под антитетикой я разумею не догматические утверждения противоположного, а противоречие между догматическими по виду знаниями (thesin cum antithesi), из которых ни одному нельзя отдать предпочтения перед другим. Следовательно, антитетика занимается вовсе не односторонними утверждениями, а рассматривает общие знания разума только с точки зрения противоречия их между собой и причин этого противоречия [КАНТ].

13

В одном из своих писем брату Михаилу Федор Достоевский просит его:

Пришли мне <…> «Critique de raison pure» <фр., «Критика чистого разума)» Канта и если как-нибудь) в состоянии мне переслать не официально, то пришли непременно Гегеля, в особенности Гегелеву «Историю философии». С этим вся моя будущность соединена! [ДФМ-ПСС. Т. 28. Кн. 1. С. 173].

14

Полесье — историко-культурная и физико-географическая область, расположенная на территории Полесской низменности; в настоящее время эта область находится на территории четырёх современных государств: Белоруси, Польши, России и Украины. Общая площадь составляет около 130 тыс. км[15].

15

Во всех польских гербовниках упоминается фамилия Достоевский, как относящаяся к представителям неродовитой литовской шляхты. Затем, с переходом в духовное сословие, шляхетство Достоевских было утеряно. Прадед и дед писателя по отцовской линии являлись униатскими священниками [ХРД].

16

Разночинцы («люди разного чина и звания») — юридически не вполне оформленная категория населения в Российской империи. Разночинцем называлось лицо, не принадлежащее ни к одному из установленных сословий: не приписанное ни к дворянству, ни к купечеству, ни к мещанам, ни к цеховым ремесленникам, ни к крестьянству, не имевшее личного дворянства или духовного сана. В повседневном обиходе к разночинцам в этом смысле относились выходцы из духовенства, купечества, мещанства, крестьянства, мелкого чиновничества. Значительную долю среди разночинцев составляли отставные солдаты и солдатские дети.

17

[ЭР: ФМД]: URL: https://fedordostoevsky.ru/around/Dostoevskaya_M_F/

18

Русская униатская церковь также Митрополия Киевская, Галицкая и всея Руси — поместная католическая церковь греческого обряда, образованная в Речи Посполитой в результате Брестской унии (1596).

В богослужении используется церковнославянский и западнорусский письменный язык. Находится в подчинении Папы Римского. Ко времени разделов Речи Посполитой Русская униатская церковь насчитывала 9300 приходов, 10 300 священников и 4,5 миллионов прихожан (тогда как всё население Речи Посполитой составляло 12,3 миллионов человек. Кроме того, униатской церкви принадлежало 172 монастыря с 1458 монахами. В Российской империи царской правительство рассматривало униатов как православных, которые под давлением приняли юрисдикцию Папы, и которых под любым предлогом следует вновь включить в состав русской православной церкви. Проводилась жесточайшая политика насильственного перевода унитатских приходов в православные, в результате которой после 1875 г. униатство в России и Царстве Польском было полностью ликвидировано.

19

русский дворянин и гражданин мира (фр.)

20

В письме брату Михаилу, посланном 16 августа 1839 г., сразу же после получения известия о кончине их отца Федор Достоевский пишет:

…Теперь состоянье наше еще ужаснее; не про себя говорю я, но про семейство наше. <…> есть ли в мире несчастнее наших бедных братьев и сестер?[ФМД-ПСС. Т. 28. Кн. 1. С. 62].

21

Коломенский Кандид. Автор «Переписки с друзьями», воскресший в г. Достоевском // «Новости» (Биржевая газета). 1880. № 219 (19 августа).

22

Святополк-Мирский Д. П. Достоевский (после 1849 г.):[ЭР: Ф-МД]: URL: http://dostoevskiy-lit.ru/dostoevskiy/kritika/svyatopolk-mirskij-dostoevskij-posle-1849.htm

23

Проприетер (от фр. Propriétaire) — хозяин, собственник, господин, барин.

24

Самым высокооплачиваемым писателем второй половины XIX в. являлся Л. Н. Толстой, в 1890-х гг. он получал по 1000 руб. за один печатный лист [РЕЙТБЛАТ].

25

Отношение Каткова к Достоевскому всегда носило «покровительственный» характер, в то время как перед графом Львом Толстым этот сановный издатель явно тушевался. В «Яснополянских записках» отмечен, например, такой вот эпизод:

На днях говорил о Каткове: <…>

Л. Н. рассказывал, что Катков в разговоре с ним (Л. Н.) мялся, не оканчивал предложений, говорил застенчиво, неопределенно. Не знаю, со всеми ли так, — сказал Л. Н. [МАКОВИЦКИЙ. Т. 1. С. 274].

26

Три великих русских писателя могут быть отнесены к разряду «ангажированных», поскольку отрабатывали социальный заказ российских правителей — это Пушкин, Достоевский и Максим Горький. Примечательно, что все они в молодости заявляли себя как «бунтари» и подвергались репрессиям со стороны правительства (ссылка, каторга, изгнание), а в зрелые годы становились «охранителями». Отметим здесь также как несомненный биографический парадокс, что полицейский надзор над Достоевским был снят лишь незадолго до его смерти (sic!), в 1876 г., см. об этом: Коган Г. Достоевский в документах 3 Отделения в [ЛН. Т. 86. С. 596–605].

27

Выдержка из некролога на смерть Достоевского в либерально-демократической газете «Молва» (СПб.), 1881. № 31 [ГРОССМАН Л. (II). С. 24]

28

Имеется в виду: «Самодержавие, православие, народность».

29

В свете этого утверждения напомним, как опять-таки парадокс, что еще за 6 лет до смерти — вплоть до середины 1875 г., Достоевский находился под негласным полицейским надзором.

30

Примечательно, что по утверждению Льва Толстого в молодые годы: «Катков был даровитый, образованный, передовой человек <…> из кружка Герцена» [МАКОВИЦКИЙ. Т. 1. С. 274].

31

Константин Леонтьев сообщал В. В. Розанову: «Катков заплатил ему за эту речь 600 р., но за глаза смеялся, говоря: “какое же это событие”» [ИзПерК.Н.Л.].

32

Поэма Аверкиева «Тоска по родине» была опубликована в журнале «Русский вестник». 1875. № 12.

33

По своему происхождению Лев Толстой принадлежал к одной из самых древних и именитых дворянских фамилий Российской империи.

34

Положение Аверкиева в литературе было сложным и противоречивым. В идейной борьбе 60-х гг. он выступал как ожесточенный противник революционных демократов, находясь сам на позициях, близких почвенничеству. Но в почвенничестве он скорее представляет консервативное течение, оставаясь далеким от свойственного Достоевскому радикализма с его ярким социальным критицизмом. Нескрываемый политический консерватизм Аверкиева сделал его предметом резких насмешек передовой печати (Д. И. Писарев «Прогулка по садам российской словесности»; М. Е. Салтыков-Щедрин «История одного города», «Современная идиллия»). Заслуженная Аверкиевым-публицистом репутация реакционера современниками писателя, а позднее и историками литературы распространялась на его литературную деятельность в целом и сделала его имя одиозным, см. [НЕКР. В. Н.].

35

Об этом же идет речь в следующем четверостишии поэмы Д. Аверкиева:

Ни одного мы не найдем

Из старых и из новых,

Кто б не был руган дураком

От критиков суровых.

36

Буренина ценил и Лев Толстой, тогда как Николай Лесков и Иван Гончаров 1880-х гг. видели в нем «бесцеремонного циника», «который только и выискивает, чем бы человека обидеть, приписав ему что-нибудь пошлое». Такого же мнения о нем придерживался и П. И. Чайковский, написавший, однако же, на буренинское либретто свою оперу «Мазепа».

37

[ЭР]: URL: https://fedordostoevsky.ru/around/Burenin_V_P/

38

Буренину принадлежат также стихотворные сатиры на Достоевского: Призраки; «Я прежде был игрив и светел…»; «Ах, зачем я читал «Время»…», — см. [ЭПиС].

39

Н. Н. Страхов аттестуется, например, как «близкий друг и консультант по философии и общественной мысли Федора Достоевского и Льва Толстого, “крестный отец” Василия Розанова (по словам самого Розанова). <…> в конце XIX в. <его> почитали в России одним из важнейших авторитетов в философии» [ЛАЗАРИ. С. 15–16]. Более подробно о нем см. в Гл. V.

40

См. письмо А. Ф. Достоевский — А. Майкову от 18 января 1856 г. [ФМД-ПСС. Т. 28. С. 206].

41

В отличие от «славянофилов» и «западников» 1840-х гг., в большинстве своем представителей родовитого дворянства, Достоевский и его ближайшее окружение — выразители идеи «почвенничества», являлись, простолюдинами-разночинцами по происхождению: Достоевский доискивался своего дворянства, незаконнорожденный Григорьев дворянства не унаследовал, Страхов вообще не притязал на таковое (все они дворяне по образованию) [ЛАЗАРИ. С. 13].

42

В этих кругах с 30-х — 50-х гг. XIX в. оформилось «коллективистское» мировоззрение, вошедшее в русскую историю под названием «официальной народности», — см. об этом в Гл. V.

43

Подробно обо всех этих лицах см. на сайте [ЭР: ФМД]: URL: https://fedordostoevsky.ru

44

Вслед за Достоевским он, как религиозный мыслитель, провозглашал тезис, что преодоление духовного упадка современной Европы должно сопровождаться развенчанием «секулярного гуманизма» культуры XIX в.

45

Русские консерваторы являлись решительными противниками социального равенства в любой его форме. Единственным подлинным равенством признавалось ими равенство людей перед Богом. Ими постулировалось, что неравенство людей в своих способностях естественно и благотворно для развития общества, ведь именно неравными большинству способностями и талантами выдающихся личностей человечество обязано всеми достижениями науке и технике, литературе и искусству. Но если люди не равны друг другу в способностях, то, по их мнению, вполне естественным являлось и то обстоятельство, что в обществе существует социальная иерархия.

46

Нужно думать, что Победоносцев, дававший царям ряд советов в области их культурных интересов и отношений, подал мысль Александру II пригласить Достоевского для бесед со своими младшими сыновьями. С начала 1878 г. начались собеседования писателя с вел. князьями Сергеем и Павлом, продолжавшиеся и в последующие годы. <…> Вскоре после этого Достоевский, по приглашению брата царя генерал-адмирала Константина Николаевича, выступает в той же роли перед его сыновьями Константином (будущим «К. Р.») и Дмитрием. Воспитательное значение этих встреч всячески подчеркивалось свыше. Знаменитый писатель призывался раскрывать великим князьям их роль в современной истории, морально наставлять и политически направлять их [ГРОССМАН Л. П. (I). С. 22–23].

47

Особо отметим, что если Достоевский, как «Вам благодарный, Вам верный и Вас беспредельно любящий слуга Ваш» подносил свои сочинения наследнику престола, в недалеком будущем императору Александру III и читал «Братьев Карамазовых» его супруге — в то время еще Вел. княгине Марии Федоровне, то граф Лев Толстой, имевший близкого родственника в ее окружении, напротив, демонстративно отказывался от такого рода выражения своих верноподданнических чувств.

48

На самом же деле, по свидетельству Суворина, отношение Достоевского к «народу» было куда более сложным, чем он декларировал, — см. А. С. Суворин. О покойном /В сб. [ДВС. С. 47]:

Но вообще он не доверял народу. Во время политических выступлений наших, он ужасно боялся резни, резни образованных людей народом, который явится мстителем. — «Вы не видели того, что я видел, — говорил он. — Вы не знаете, на что способен народ, когда он в ярости. Я видел страшные, страшные случаи».

49

Оболенский Л. //Мысль. 1881. Март. С. 410–411, 413.

50

Яновский С. Д. Письмо к О. Ф. Миллеру от 8/20 ноября 1882 г. // РО ИРЛИ. Ф. 100. № 29918. С 5: URL: http://lib2.pushkinskijdom.ru/Media/Default/PDF/ROPD/EROPD_2015/13_Баршт. pdf

51

В 1827 г. Достоевский был принят в Главное инженерное училище (СПб.), по окончанию которого в 1843 г. был зачислен полевым инженером-подпоручиком в Петербургскую инженерную команду. Воспроизведем отметки, касающиеся Достоевского-выпускника: «Были ли проступки по службе: Не было; Сколько служили кампаний: Ни одной; Усердны ли по службе: Усерден; Каковых способностей ума: Хороших; В каких науках имеют знание: Инженерную науку; Какие знают иностранные языки: Французский и Немецкий; Каковы в Нравственности: Хорош; Каковы в Хозяйстве: Хорош» [МАСКЕВ-ТИХОМИР. С. 105].

52

Граф Лев Толстой, будучи урожденным «москвичом», предпочитал жить в провинции, в своем родовом имении Ясная Поляна.

53

Вслед за Кантом, Достоевский постулирует причастность русского человека к чему-то более существенному, чем он сам, — т. е. к Христу, и делает «это» критерием добра и зла. Но то, что у Канта является универсальным законом для всех людей, у Достоевского парадоксальным образом приписывается исключительно русскому народу.

54

«Передвижники» — участники «Товарищество передвижных художественных выставок», объединения российских художников, возникшее в 1870 г. и просуществовавшее до 1923 г. В эстетическом плане участники Товарищества до 1890-х г. целенаправленно противопоставляли себя академистам. В число «передвижников» входили все выдающиеся русские художники второй половины XIX в.

55

Как свидетельствует в своих воспоминаниях Е. П. Леткова, другой «передвижник» — Константин Маковский (1839–1915) встречался с Достоевским в конце 1870-х гг. и в 1880 г. у издателя А. С. Суворина и хоронил его. Тем не менее, будучи знаменитым портретистом, он не исполнил портрета писателя.

56

«Могучая кучка» (а также Балакиревский кружок, Новая русская музыкальная школа или, иногда, Русская пятёрка) — творческое содружество русских композиторов, сложившееся в Ст. — Петербурге в конце 1850-х — начале 1860-х гг. В него вошли: Милий Алексеевич Балакирев (1837–1910), Модест Петрович Мусоргский (1839–1881), Александр Порфирьевич Бородин (1833–1887), Николай Андреевич Римский-Корсаков (1844–1908) и Цезарь Антонович Кюи (1835–1918). Идейным вдохновителем и основным немузыкальным консультантом кружка был художественный критик, литератор и архивист Владимир Васильевич Стасов (1824–1906). Собрания балакиревского кружка протекали всегда в очень оживлённой творческой атмосфере. Члены этого кружка часто встречались с писателями А. В. Григоровичем, А. Ф. Писемским, И. С. Тургеневым… Деятельность «Могучей кучки» стала эпохой в развитии русского музыкального искусства.

57

Примечательно, что к Антону Рубинштейну неприязненно относились не только деятели «Могучей кучки», опасавшиеся излишнего «академизма» консерватории, но и придворные круги, конфликт с которыми вынудил его в 1867 г. покинуть пост директора созданной его усилиями консерватории.

58

Барон Александр Егорович Врангель, состоя на службе в Семипалатинске, встречался с находившимся там в ссылке Достоевским, помогал ему деньгами, хлопотал о присвоении Достоевскому офицерского чина и разрешении вернуться в Центральную Россию.

59

Свой анализ психического состояния Достоевского Фрейд иллюстрирует примерами из «Братьев Карамазовых», т. к. этот роман наряду с «Царем Эдипом» Софокла и «Гамлетом» Шекспира разрабатывает тему отцеубийства. Наиболее полно это тема раскрыта в «Эдипе», где главный герой сам убивает отца: даже тот факт, что он сделал это по незнанию, не облегчает мук его совести, так как это убийство стало осуществлением его бессознательного желания. В трагедии Шекспира преступление совершает другой человек, однако вопреки логике главный герой не мстит ему за убийство своего отца: он оказывается парализован чувством собственной вины, ведь он тоже желал отцу смерти. В романе Достоевского убийство также совершает другой человек, который тоже является сыном убитого. Фрейд полагает, что в данном случае не важно, кто именно осуществил убийство: равно виновными с точки зрения психологии оказываются все братья, желавшие смерти отцу. Отметим, не углубляясь в анализ темы, что выводы Фрейда касательно личности Достоевского вызвали жесткую критику со стороны многих специалистов.

60

Два величайших представителя русской духовной культуры — Федор Достоевский и Лев Толстой, исторически и подчас в парадоксально ожесточенной форме (гл. образом в идейных дискурсах русской эмиграции) противопоставляются друг другу, как некие разнонаправленные, в идейном и художественном отношении, векторы.

61

Бердяев Н. Миросозерцание Достоевского (1921), цитируется по [ЭР: ФМД]: URL: http://dostoevskiy-lit.ru/dostoevskiy/kritika/berdyaev-mirosozercanie-dostoevskogo/berdyaev-i-duhovnyj-obraz-dostoevskogo.htm. Отметим, что, называя Достоевского «глубоко христианским писателем Бердяев в то же время подчеркивал его обособленность от «исторического православия».

62

О понятиях «Бог, Христос, человек» и самой «христологии» Достоевского см. в [ТИХОМИРОВ (I) и (II)].

63

Экзистенциализм (фр. existentialisme от лат. existentia — существование), направление в философии XX века, акцентирующее своё внимание на уникальности бытия человека. Экзистенциализм развивался параллельно родственным направлениям персонализма и философской антропологии, от которых он отличается, прежде всего, идеей преодоления (а не раскрытия) человеком собственной сущности и большим акцентом на глубину эмоциональной природы, см. [НФС] и [НФЭ].

64

Деятельность эмигрантской парижской Религиозно-философской академии (1922–1940), наследницы московской Вольной академии духовной культуры (1919–1923), основанной Николаем Бердяевым (он же был их ректором), финансировалась YMCA (Young Men’s Christian Association) — международной Организацией христианской молодежи, созданной в 1844 г. в Англии для воспитания молодежи в духе толерантности и экуменизма. Эмблема современной организации — равносторонний треугольник, символизирующий гармоничное развитие интеллектуальной, физической и духовной сторон человека. Консервативной частью православного клира YMCA считается «масонской» организацией.

65

В спекулятивной логике Гегеля — это объединение каких-либо двух противоположных понятий (тезис и антитезис) и какого-либо третьего понятия, которое опосредует (то есть выражает) внутреннее единство двух противоположных понятий: «Диалектика Гегеля кратко и понятно, с примерами»: URL: https://zen.yandex.ru/media/edstar/dialektika-gegelia-kratko-i-poniatno-s-primerami-5a678ea49b403c6678746753

66

[ЭР: ФМД]: URL: https://fedordostoevsky.ru/around/Soloviev_V_S/

67

В письме к Т. И. Филиппову от 14 марта 1890 г. Леонтьев сообщал, что во время этого разговора он сказал Толстому:

Жаль, Лев Николаевич, что у меня мало фанатизма. А надо бы написать в Петербург, где у меня есть связи, чтобы вас сослали в Томск и чтобы не позволили ни графине, ни дочерям вашим даже и посещать вас, и чтобы денег вам высылали мало. А то вы положительно вредны». На это Лев Николаевич с жаром воскликнул: «Голубчик, Константин Николаевич! Напишите, ради бога, чтоб меня сослали. Это моя мечта. Я делаю все возможное, чтобы компрометировать себя в глазах правительства, и все сходит мне с рук. Прошу вас, напишите». (См. сборник «Памяти Константина Николаевича Леонтьева», СПБ. 1911, стр. 135):[ЭР: ЛНТ]: URL: http://tolstoy-lit.ru/tolstoy/pisma-o-tolstom/letter-136.htm

68

Здесь примечательно воспоминание исторического романиста Всеволода Соловьева о его первой встрече с Достоевским в 1873 г.:

Знаете ли, что я удивительно неловок, конфузлив до болезни и иногда способен молчать как убитый… Если я сегодня, с вами, не таков, то ведь это потому, что я много лет ждал сегодняшнего вечера, тут совсем другое…

— Нет, вас непременно нужно вылечить — ваша болезнь мне хорошо понятна, я сам страдал от нее не мало… Самолюбие, ужасное самолюбие — отсюда и конфузливость… Вы боитесь впечатления, производимого вами на незнакомого человека, вы разбираете ваши слова, движения, упрекаете себя в бестактности некоторых слов, воображаете себе то впечатление, которое произведено вами — и непременно ошибаетесь: впечатление произведено непременно другое; а все это потому, что вы себе представляете людей гораздо крупнее, чем они есть; люди несравненно мельче, простее, чем вы их себе представляете…[СОЛОВЬЕВ Вс. С.].

69

Насмешник Тургенев написал после громкого успеха первого романа Достоевского «Бедные люди» сатирическое стихотворение «Послание Белинского к Достоевскому», в котором в частности были такие строки:

Рыцарь горестной фигуры!

Достоевский, юный пыщ,

На носу литературы

Рдеешь ты, как новый прыщ

[ТУРГЕНЕВ-ПСС. Т. 1. С. 332].

70

Наиболее яркий пример здесь — философ Н. Н. Страхов, являвшийся в глазах общественности близким другом, единомышленником и сподвижником Достоевского, см. подробнее о нем в Гл. V.

71

Цитируется по: [ЭР: ФМД]: URL: https://fedordostoevsky.ru/around/Goncharov_I_A/

72

Там же.

73

Майков подарил Достоевскому сборник своих стихотворений «в знак давней и неизменной дружбы», печатался в журналах «Время» и «Эпоха», был восприемником всех детей Достоевского, неоднократно помогал ему материально, выполнял все его поручения, когда Достоевский с женой А. Г. Достоевской были за границей в 1867–1871 гг. и когда Майков являлся основным корреспондентом Достоевского, — цитируется по: [ЭР: ФМД]: URL: https://fedordostoevsky.ru/around/Maikov_A_N/

74

[ЭР: ФМД]: URL: https://fedordostoevsky.ru/around/Maikov_A_N/

75

Ее муж В. Д. Философов (1820–1894) был влиятельный сановник — Главный военный прокурор, член Государственного совета. Тем не менее:

Ходили упорные слухи, что в доме Философовых (разумеется, на её половине) скрывалась после освобождения из-под стражи Вера Засулич. Имя Анны Павловны упоминали в связи с побегом Кропоткина. В огромной казённой квартире главного военного прокурора хранилась нелегальная литература и, возможно, бывали такие гости, для которых хозяин, у которого доставало такта не интересоваться, кто именно посещает его жену, должен был требовать впоследствии смертных приговоров. Можно предположить, что кое-какие не подлежащие огласке подробности, связанные с деятельностью военных судов, через А. П. Философову доходили к Достоевскому. Явный итог этой деятельности был таков: шестнадцать смертных казней за один только 1879 год. Во всем XIX столетии не было больше такого «урожайного» года [ВОЛГИН (II). С. 24].

76

[ЭР: ФМД]: URL: https://fedordostoevsky.ru/around/Filosofova_A_P/

77

В. М. <Мещерский В. П.> Воспоминания о Фёдоре Михайловиче Достоевском // Добро. 1881. № 2–3. С. 33.

78

[ЭР: ФМД]: URL: https://fedordostoevsky.ru/around/Obolensky_L_E/

79

Штакеншнейдер ЕА. Дневник и записки. М.:Л.: Academia, 1934. С. 428.

80

См. о ней в Аксакова Т. А. Дочь генеалога// Минувшее. Вып. 4, 1991. С.47.

81

Когда я записала этот вечер у Полонских и, — всегда боясь «достоверных свидетельств», прочла Якову Петровичу, чтобы проверить, так ли передала я слова Достоевского, Яков Петрович добавил, что последняя фраза Федора Михайловича: «Прошло ли?» — намекает на его болезнь (падучая), развившуюся на каторге, но зародившуюся, как он предполагал, на эшафоте… (Примеч. Е. П. Летковой-Султановой.)

82

В Пушкинском доме хранятся три письма к Достоевскому от некоего анонимного московского корреспондента-антисемита: в первом из них он одобряет тот факт, что в своей публицистике писатель, наконец-то, «взялся за жида», однако в третьем письме, как раз после выхода в свет мартовского выпуска «Дневника писателя» за 1877 г. с главой «Еврейский вопрос», выказывает глубокое разочарование «примиренческой» позицией Достоевского в «еврейском вопросе». Более подробно об этом речь пойдет ниже, здесь же мы лишь солидаризуемся с мнением Леонида Гроссмана, полагавшего, что:

Двойственное и многообразное, как многие раздумья Достоевского, его отношение к еврейству нельзя исчерпать одной категорической формулой [ГРОССМАН-ЛП (III). С.32].

83

Вот, например, примечательное высказывание на сей счет известного журналиста и «беллетристам чеховской школы» Бориса Лазаревского.

Я не слыхал еще никогда биографии ни одного великого человека, который бы не был оклеветан или не вымазан грязью свиньями…

[Лазаревский Б. А.].

84

Милюков А. П. Федор Михайлович Достоевский: [ЭР: ФМД]: URL: http://dostoevskiy-lit.ru/dostoevskiy/memory/v-vospominaniyah-sovremennikov/milyukov-dostoevskij.htm

85

Воллан де Григорий Александрович: [ЭР: ФМД]: URL: https://fedordostoevsky.ru/around/De-vollan/

86

Соловьев Всеволод Сергеевич: [ЭР: ФМД]: URL: https://fedordos-toevsky.ru/around/Soloviev_Vs_S/

87

Алчевская Христина Даниловна: [ЭР: ФМД]: URL: https://fedordos-toevsky.ru/around/Alchevskaya_H_D/

88

«Скверный анекдот» — рассказ Ф. М. Достоевского 1862 г., написан в сатирическом ключе, с элементами гротеска.

89

Николай Страхов почти четверть века, до самой своей кончины в 1896 г., поддерживал со Львом Толстым дружеские отношения и состоял с ним в переписке.

90

Страхов является автором первой биографии Ф. М. Достоевского — см. [СТРАХОВ Н.].

91

Подобного рода замечание в устах Достоевского — публично заявлявшего себя верным сыном Русской православной церкви и горячим защитника ее институций, звучит воистину парадоксально. Сам Страхов был несколько иного мнения о семинаристах — в его статье, посвященной памяти Добролюбова, с гордостью поминается семинарское прошлое покойного и содержится искренний гимн семинарии:

Семинария поглощает собой всю жизнь семинаристов, потому что только тут есть что-то светлое — товарищество, наука, движение [ «IV. Ставрогинский грех» ЯКОВЛЕВ Л.]

92

Ф. М. Достоевский скончался в 8 часов 38 минут вечера 28 января 1881 г. О его смерти Страхов узнал в тот же день из записки А. Н. Майкова:

28 января 1881 г. Любезнейший Николай Николаевич, Я сообщаю вам ужасную новость: Федор Михайлович скончался! Анна Григорьевна <Достоевская> и Софья Сергеевна <Кашпирева> просят вас, если вы дома, приехать к ним, т. е. к Достоевским. Передаю поручение… [ЛНТ-ПСС. Т. 86, С. 532].

93

[ЭР: ЛНТ]: URL: http://tolstoy-lit.ru/tolstoy/pisma-tolstomu/pisma-strahova/letter-111.htm

94

Висковатов Павел Александрович — историк литературы, профессор Дерптского университета, славянофил, входивший в окружение Достоевского, человек, постоянно домогавшийся внимания писателя. Особенной близости между ними не было, но во время Пушкинских праздников 1880 г. в письмах-отчетах Достоевского к жене, которые Достоевский называл «бюллетенями», часто встречается его имя.

95

Речь идет о главе «У Тихона» — исповедь Ставрогина перед старцем Тихоном, попытка искреннего покаяния и самоочищения. Предназначалась для второй части романа «Бесы» и была уже набрана, но редактор «Русского вестника» М. Н. Катков воспротивился напечатанию ее. В отдельное издание романа (1873) глава также не была включена, но публиковалась в последующих изданиях «Бесов».

96

Можно предполагать, что А. Г. Достоевская опасалась широкой публичной полемики по поводу «клеветнического письма» Н. Страхова, т. к. в ходе ее могли всплыть новые очерняющие память писателя факты и измышления.

97

Звенья. Т 1. М.;Л: М.: Academia, 1932. С. 470.

98

Фидлером здесь упоминаются имена мелких литераторов начала ХХ в.

99

«Глубокий, преступный и святой лик Достоевского“ <…> порою возникает в моих сочинениях» [МАНН Т С.328].

100

Преимущественно (греч.)

101

Современник Т. Манна, знаменитый психиатр и философ-экзистенциалист Карл Ясперс, ссылаясь на ощущения Достоевского, писал в своем фундаментальном труде «Общая психопатология», что:

В эпилептической ауре секунда переживается как бесконечность или вечность [ЯСПЕРС. С. 120].

102

Тема эротизма и сексуальности мотивов и образов Достоевского и их интерпретация в контексте его собственной личности подробно рассматриваются в книгах А. А. Кашиной-Евреиновой «Подполье гения: Сексуальные источники творчества Достоевского». Пг.: 1923, фрейдиста И. Нейфельда «Достоевский. Психоаналитический очерк». Л.; М.: 1925, З. Фрейда «Прообразы братьев Карамазовых» (S. Freud «Die Urgestalt der Bruder Karamasoff». München: 1928). Значительное место эта проблематика занимает также в книге известного историка литературы русского Зарубежья Марка Слонима «Три любви Достоевского». Ню-Й.:Из-во им. Чехова, 1953.

103

[ЭР: ФМД]ИКЕ: http://dostoevskiy-lit.ru/dostoevskiy/kritika/dostoevskij-v-germanii/germaniya-iii-problema-dostoevskij-nicshe.htm; Дудкин В. В. Достоевский — Ницше (Проблема человека). Петрозаводск: КГПИ, 1994.

104

В современной экзистенциальной теории имеет место сближение Достоевского и Ницше как «подпольных мыслителей», как проповедников «отчаяния, безумия и смерти», как «ясновидящих пророков грядущего хаоса». В Германии подобная точка зрения возникает не без влияния книги Л. Шестова «Достоевский и Ницше» (1903) [ШЕСТОВ (I)], переведенной на немецкий язык в 1924 г., но в большей степени — в связи с возникновением экзистенциальной философии. Начало сближения Достоевского и Ницше на почве экзистенциализма положил один из его основателей и главных авторитетов Карл Ясперс. Ясперс ставит Достоевского и Ницше в ряд «мыслителей», воспринимающих «человеческое бытие как болезненное бытие». Их объединяет также «свойственное нашему времени настроение бунтарства», в котором философ видит симптом «всеобщего неблагополучия». В этих замечаниях Ясперса есть рациональное зерно, но он растворяет его в метафизическом контексте своей философии. Болезнь бытия у него лишена какой-либо исторической конкретности — это болезнь, «исходящая из первородного греха». «Бунтарство», даже будучи соотнесенным со временем, представляет собой, тем не менее, понятие социально недифференцированное. Не случайно под эту категорию наряду с Достоевским, Ницше и З. Фрейдом Ясперс умудряется подогнать и… К. Маркса [ДУД-АЗАД].

105

Данное высказывание ни есть только точка зрения «литературного персонажа», она декларируется и в публицистике Достоевского, встречается и в его записных книжках.

106

Это утверждение представляется особенно странным, поскольку как публицист Достоевский четко декларировал свою приверженность к сохранению традиционных христианских ценностей, а также российских государственных институций, выступал как панславист и православный шовинист.

107

Самоопределение Достоевского из его рабочей тетради 18801881 гг.:

Меня называют психологом. Неправда. Я лишь реалист в высшем смысле, то есть изображаю все глубины души человеческой [ДФМ-ПСС. Т. 27. С. 65]. Впрочем, в «Записках к “Дневнику писателя (1866–1877)”» имеется и такое утверждение: «В одном только реализме нет правды».

108

«Крик» (норв. «Skrik») — созданная в промежутке между 1893 и 1910 гг. серия картин норвежского художника-экспрессиониста Эдварда Мунка. На них изображена кричащая в отчаянии человеческая фигура на фоне кроваво-красного неба и крайне обобщённого пейзажного фона. В 1895 г. Мунк создал литографию на тот же сюжет.

109

Святополк-Мирский Д. П. Достоевский (после 1849 г.):[ЭР: Ф-МД]: URL: http://dostoevskiy-lit.ru/dostoevskiy/kritika/svyatopolk-mirskij-dostoevskij-posle-1849.htm

110

См., например: Карасева А. С. Традиции Ф. М. Достоевского в творчестве И. Бродского // Автореф. Канд. дисс. Волгоград: ВГСПУ, 2012.

111

Напомним, что в эпоху античности обожествлялись и римские императоры и восточные сатрапы. Император Калигула, например, требовал от приближенных, чтобы его чтили как божество, см. [ФИЛОН. С. 111].

112

Достоевский выступает как отъявленный националист и популяризатор идеи великой Российской империи, враг немцев, поляков и евреев [ПШЕБИНДА. С. 81–82].

113

Наше назначение быть другом народов. Служить им, тем самым мы наиболее русские. Все души народов совокупить себе [ДФМ-ПСС. Т. 24. С. 278].

114

Полемика о «еврейском вопросе» находилась на актуальной повестке дня вплоть до гибели Российской империи.

115

Бердяев Н. Евразийцы, цитируется по URL: https://royallib.com/read/berdyaev_nikolay/evraziytsi.html#0

116

Чинов за свое «направление» Достоевский, действительно, не получил, но материальную поддержку от власть имущих — несомненно! Даже дети его по Высочайшему повелению получали образование на казенный счет.

117

Sic! — Большинство западных славянских народов исповедует католицизм, имеется среди них также немало протестантов и мусульман (боснийцы).

118

Примечательно, что если семинаристы Чернышевский и Добролюбов сформировались как воинствующие атеисты, то Николай Страхов — ближайший сподвижник Достоевского, оказавший огромное влияние на становление его мировоззрения (см. о нем в Гл. V), напротив, «утверждал, что семинария воспитала в нем глубокую веру и горячий патриотизм» [ЛАЗАРИ. С. 26].

119

Напомним, что либералами (от лат. liberalis — свободный) в классическом понимании этого определения, называются люди, признающие права и свободу каждого человека высшей ценностью и считающие необходимым использовать эти принципы в качестве правовой основы общественного и экономического порядка. Важнейшими свободами либералами признаются: свобода публично высказываться, свобода выбора религии, свобода выбирать себе представителей на честных и свободных выборах. В экономическом отношении исповедуют принципы неприкосновенности частной собственности, свободы торговли и предпринимательства; в юридическом отношении — верховенство закона над волей правителей и равенство всех граждан перед законом вне зависимости от их богатства, положения и влияния, см. статью «Либерализм» в [НФЭ]. Об истории либерализма в России см. [ЛЕОНТОВИЧ].

120

[ФРИДЛЕНДЕР. С. 10–11].

121

[ДиХХ в. С. 125–142].

122

Имеется в виду Вадим Маркович Розин (р. 1937) — российский учёный-философ и методолог, доктор философских наук, профессор, ведущий научный сотрудник Института философии Российской Академии наук. Один из первых участников Московского методологического кружка, а ныне — методологического движения; развивает своё направление методологии, основанное на идеях и принципах гуманитарного подхода, семиотики и культурологии. Помимо методологии известен исследованиями в следующих областях: культурология, семиотика, философия науки и техники, философия права, анализ эзотерических учений, психология, философия образования, философия управления, см. о нем: URL: https://gtmarket.ru/personnels/vadim-rozin.

123

То же самое, как уже отмечалось, касается возведения Достоевского в ранг «богослова».

124

[ЗЕНЬКОВСКИЙ. С. 414–415].

125

Профессор Оттавского и Монреальского университета им. Д. МакГилла Ростислав Плетнев являлся видным западным историком русской литературы и, в частности, творчества Достоевского. Он единственный из эмигрантских авторов, который был удостоен статьи в Советской Литературной энциклопедии 1978 г., см. о нем: URL: http://yakov.works/library/16_p/et/nev_0.htm и Могилянский М. Памяти Р. В. Плетнева // Новое русское слово. 1985. 11 декабря.

126

Чулков Г. И. Последнее слово Достоевского о Белинском, цитируется по: [ЭР: ФМД]: URL: http://dostoevskiy-lit.ru/dostoevskiy/kritika/chulkov-slovo-dostoevskogo-o-belinskom.htm

127

Письмо Белинского к Гоголю — один из самых знаменитых памятников русской неподцензурной публицистики, было написано критиком 3 июля 1847 г. как дополнение к его отрицательной рецензии на книгу Гоголя «Выбранные места из переписки с друзьями», опубликованной в журнале «Современник». Эта книга, вышедшую в свет 31 декабря 1846 г., в протестных либерально-демократических кругах русской интеллигенции была воспринята резко негативно, как проповедь «лжи и безнравственности под покровительством кнута и религии». Белинский, полностью разделявший все эти настроения, изложил их в своем письме.

128

Объяснения и показания Ф. Ы. Достоевского по делу петрашевцев. Документы: [ЭР: ФМД]: URL: http://dostoevskiy-lit.ru/dostoevskiy/public/petrashevcy/dokumenty.htm

129

Между прочим, Достоевский был осужден именно за чтение переписки, а не только письма Белинского к Гоголю, как ошибочно указывали многие исследователи. Согласно «Показаниям А. Н. Плещеева по вопросным пунктам» 1849 г., июня 17, в присланной им Достоевским «переписке» вместе с письмом был и ответ Гоголя Белинскому». <Петрашевец> Н. А. Момбелли, сознавшийся на следствии в том, что «Переписку Гоголя с Белинским» отдал переписывать военному писарю», свидетельствует, что полученный им «на один только день» список представлял собой «тетрадь, в которой помещены были два письма Гоголя и одно Белинского» [КИБАЛЬНИК. С. 536].

130

Считается, что Михаил Бакунин, в совершенстве владевший немецким, в 1837 г. познакомил участников кружка Станкевича с идеями Гегеля. У Бакунина гегельянство воспринимается всецело как учение об историческом бытии, о диалектике абсолютного духа в его историческом самопроявлении. Интерес к учению Гегеля появился в контексте моды на «европейскую философию». Как культурологический парадокс отметим, что Виссарион Белинский — наиболее известный гегельянец 1840-х гг., не читал работ Гегеля, т. к. поскольку немецкого не знал, а сочинения Гегеля на русский язык в его время ещё не были переведены. Примечательно также, что в той или иной степени влияние Гегеля и немецкой классической философии в целом испытали как «западники», так и «славянофилы», — см. Ерыгин А. Н. Гегель и русская мысль (тема истории и культуры). Ростов н/Д: Изд-во ООО «ЦВВР», 2003.

131

Чернышевский Н. Г. Очерки гоголевского периода русской литературы / В Пол. собр. соч. в 15-ти тт. Т. 3. М.:ОГИЗ ГИХЛ, 1947. С. 19.

132

[ДФМ-ПСС. Т. 22. С. 122].

133

Посмертная характеристика идейной личности М. Н. Каткова, данная К. П. Победоносцевым [ГАВРИЛОВ. С. 137].

134

… дом и салон Авдотьи Петровны были одним из наиболее любимых и посещаемых средоточий русских литературных и научных деятелей. Все, что было в Москве интеллигентного, просвещенного и талантливого, съезжалось сюда по воскресеньям. Приезжавшие в Москву знаменитости, русские и иностранцы, являлись в салон Елагиных. В нём преобладало славянофильское направление, но это не мешало постоянно посещать вечера Елагиных людям самых различных воззрений… Здесь они встречались и знакомились со всем, что тогда было выдающегося в русской литературе и науке, прислушивались к спорам и мнениям, сами принимали в них участие и мало-помалу укреплялись в любви к литературным и научным занятиям [КАВЕЛИН (I)].

135

Апостат (греч.) — отщепенец.

136

Sein + Nichts = Werden (нем. Бытие + Ничто = Становление) — тезис из знаменитой работы Гегеля «Наука логики», где «становление» выступает как способ разрешения противоречия между тем, что «бытие» и «ничто» есть одно и то же, но при этом полностью противоположны друг другу. «Становление» диалектически опосредует (то есть выражает) внутреннее единство двух противоположностей (бытия и ничто).

137

Французская писательница Жорж Занд, пользовавшаяся в середине ХРХ в. всеевропейской известностью, исповедовала идеи «христианского социализма» (коим сочувствовал и Достоевский, большой поклонник ее беллетристики). В 1840-х гг. она состояла в дружеских отношениях и находилась под сильным влиянием мыслителя сенсимониста Мишеля Леру, который, в частности, известен тем, что в 1834 г. в работе «Индивидуализм и социализм» ввел в научный оборот термин «социализм», см. об этом в [АККЕРМАН].

138

«Мрачное семилетие» завершилось смертью Николая I и поражением в Крымской войне.

139

Лемке М. К. Очерки по истории русской цензуры и журналистики XIX столетия. СПб.: тип. С.-петерб. т-ва печ. и изд. дела «Труд», 1904. С. 198.

140

Никитенко А. В. Дневник: В 3 т. Т. 1. М.: Гослитиздат, 1955. С. 311–316, 362–363.

141

РГИА. Ф. 1611. Оп. 1. № 4. Л. 1.

142

РГИА. Ф. 1611. Оп. 1. № 285. Л. 121об.-122.

143

Лемке М. К. Очерки по истории русской цензуры и журналистики XIX столетия. С. 234–235.

144

Русский архив. 1874. № 1. С. 726–727.

145

Достоевский являлся одним из авторов катковского журнала «Русский вестник», где печатались почти все его романы.

146

Чулков Г. И. Последнее слово Достоевского о Белинском.

147

Михайловский Н. К. Записки профана// Отечественные записки. 1875 (Отд. II. С. 157–158).

148

[ЭР: ФМД]: URL: https://fedordostoevsky.ru/works/lifetime/teenager/

149

[ЭР: ФМД]: URL: https://fedordostoevsky.ru/around/Saltykov-Schedrin_M_E/

150

Салтыков-Щедрин Н. Е. Июльские веяния//Отечественные записки. 1882. № 8.

151

Намек на статью Достоевского в «Дневнике писателя» за январь 1881 г.: Гл. III «Забыть текущее ради оздоровления корней. По неуменью впадаю в нечто духовное» [ДФМ-ПСС. Т. 27. С. 12].

152

См. в «Дневнике писателя» за ноябрь 1878 г. I. Толки о мире. «Константинополь должен быть наш» — возможно ли это? разные мнения:

Константинополь должен быть наш, завоеван нами, русскими, у турок и остаться нашим навеки. Одним нам он должен принадлежать [ДФМ-ПСС. Т. 26. С. 85].

153

Александр Скабичевский постоянно выступавший в печати против консервативно-охранительских лозунгов Достоевского, причислял его к числу тех, «писателей, чью творческую индивидуальность выхолостила “московская тенденция”, т. е. славянофильство». В свою очередь Достоевского также раздражали взгляды Скабичевского и он полемизировал с ним в «Дневнике писателя». См., например, запись в подготовительных материалах к «Дневнику писателя» за 1877 г.:

Подлое ученье Скабичевского. Я не могу этого вынесть [ДФМ-ПСС. Т. 26. С. 194].

154

Там же.

155

Там же.

156

Никитин П. // Дело. 1876. № 6. С 311–313.

157

[ЭР: ФМД]: URL: https://fedordostoevsky.ru/around/Tkachev_P_N/

158

«Дым» — пятый по счёту роман И. С. Тургенева, опубликованный в 1867 г. в журнале «Русский вестник». Действие происходит на водах в Баден-Бадене, где проводят время представители русского высшего света и генералитета, списанные Тургеневым с натуры. В России роман был воспринят резко критически. Друживший с Тургеневым Ги де Мопассан в своей рецензии вполне справедливо писал, что в этом романе:

Тургенев показал «успех революционных умов, а вместе с тем — их слабость и причины их бессилия <…> Он подвергся тогда нападению сразу с двух сторон; его беспристрастность возбудила против него обе соперничающих фракции» [МОПАССАН].

159

Имеется в виду сын Л. Н. Толстого Сергей Львович (1863–1947).

160

[ЭР: ФМД]: URL: https://fedordostoevsky.ru/around/Turgenev_I_S/

161

Там же.

162

Тургенев имеет в виду ссору между ним и Достоевским, которая произошла 28 июня (10 июля) 1867 г. в Бадене. Ссора эта была вызвана романом «Дым»: не желая замечать полемического смысла многих суждений Потугина о России и Западе, Достоевский утверждал, что Тургенев полностью солидарен с этим своим персонажем. Свой разговор с Тургеневым Достоевский передал в цитируемом выше письме к А. Н. Майкову из Женевы от 16 (28) августа 1867 г. Замечания о «Дыме» и нападки Достоевского на немцев вызвали гнев Тургенева. Выход романа «Бесы» (1871–1872), в котором Достоевский дал памфлетное изображение Тургенева под именем писателя Кармазинова, усугубил враждебные отношения обоих писателей.

163

См. «К спорам о художественном методе Достоевского» в [ТИХОМИРОВ. С. 7–27].

164

Иванова Е. В. К. Леонтьев как пророк религиозных исканий серебряного века/ В сб.: [ФМДиКСВ]. С. 410

165

Записи первых афоризмов относятся к 1897 г. В 1920-30-е гг. Перцов расширил и систематизировал их. Текст [ПЕРЦОВ-ЛА] публикуется по авторской машинописи, хранящейся в ЦГАЛИ в фонде П. П. Перцова (ф. 1796, оп. 1, ед. хр. 41, лл. 1-23; ед. хр. 42, лл. 19–22).

166

Иванова Е. В. К. Леонтьев как пророк религиозных исканий серебряного века/ В сб.: [ФМДиКСВ]. С. 410

167

Об особой роли, оказанной творчеством Ф. М. Достоевского на процесс претворения символистами и «декадентами» русской литературы XIX века в «новую мифологию» — то есть в новые онтологические основания, воспроизводимые в сюжетах художественных произведений см. в статье А. Н. Долгенко «Преступление без наказания: наследие Ф. М. Достоевского в неомифологии Ф. Сологуба», а об интерпретации Ф. Сологубом наследия Достоевского у И. В. Пантелей «Роман Федора Сологуба: “Творимая легенда” и “классические мениппеи” Достоевского» [ДиХХ в. С. 290–296 и С. 297–309].

168

Книгоиздательское товарищество «Знание» было организовано в 1890-е гг.; в начале ХХ в. его идейным руководителем фактически являлся максим Горький. «Знание» публиковало произведения таких знаменитостей «Серебряного века», как Иван Бунин, Александр Куприн, Семен Юшкевич, Евгений Чириков, Скиталец и др.

169

Имеется в виду: Ф. М. Достоевский — Ю. Ф. Абаза от 15 июня 1880 г., в котором о евреях говорится след.:

породы людей, получивших первоначальную идею от своих основателей и подчиняясь ей исключительно в продолжение нескольких поколений, впоследствии должны необходимо выродиться в нечто особливое от человечества, как от целого, и даже, при лучших условиях, в нечто враждебное человечеству, как целому, — мысль эта верна и глубока. Таковы, например, евреи, начиная с Авраама и до наших дней, когда они обратились в жидов. Христос (кроме его остального значения) был поправкою этой идеи, расширив ее в всечеловечность. Но евреи не захотели поправки, остались во всей своей прежней узости и прямолинейности, а потому вместо всечеловечности обратились во врагов человечества, отрицая всех, кроме себя, и действительно теперь остаются носителями антихриста, и, уж конечно, восторжествуют на некоторое время. Это так очевидно, что спорить нельзя: они ломятся, они идут, они же заполонили всю Европу; всё эгоистическое, всё враждебное человечеству, все дурные страсти человечества — за них, как им не восторжествовать на гибель миру! [ДОСТОЕВСКИЙ-ПСС. Т. 30. С. 191–192].

170

Толстой Л. Н. в воспоминаниях современников: сборник. В 2 т. Т. 1. СПб.: Пальмира, 2017. С. 347.

171

По мнению Шестова главный враг Достоевского «всемство» — качество человека, который, дерзнул «противопоставить себя всему миру, всей природе и даже последней самоочевидности: “все” не считается со мной, но и я не считаюсь со “всем”»; оно — источник самоочевидностей, которые требуют покорности и признания. Без него человек теряет почву, вне которой человека ожидает либо гибель, либо — «чудо нового рождения». Достоевский, по мнению Шестова, действительно соприкасался с «мирами иными», он познал последнюю свободу, но вернувшись к людям, стал частью «всемства»: он повторял вслед за славянофилами, что Россия — самая свободная страна в мире, и требовал, чтобы все в это верили перед лицом деспотии, которая погубила Россию. <Вместе с тем> Шестов слышал в сочинениях Достоевского призыв к свободе, ему были близки апелляции писателя к «капризному», «произвольному» «подпольному» сознанию, не покоряющемуся очевидностям [ВОРОЖИХИНА. С. 66–68].

172

Россия, Россия превыше всего (нем.).

173

Первая статья появилась в газете «Русское слово», 1913 г., номер 219, 22 сентября, с подзаголовком «Письмо в редакцию». Вторая статья была напечатана в той же газете, в номере 248 от 27 октября, с подзаголовком «Открытое письмо».

174

В примечании редакции к статье «О Карамазовщине» говорится: В письме, сопровождающем настоящее письмо в редакцию, сам автор так определяет свою задачу: «Я глубоко убеждён, что проповедь со сцены болезненных идей Достоевского способна только ещё более расстроить и без того уже нездоровые нервы общества». В примечании редакции к статье «О Карамазовщине» говорится: В письме, сопровождающем настоящее письмо в редакцию, сам автор так определяет свою задачу: «Я глубоко убеждён, что проповедь со сцены болезненных идей Достоевского способна только ещё более расстроить и без того уже нездоровые нервы общества».

175

[ЭР: МГ]: URL: http://gorkiy-lit.ru/gorkiy/articles/article-349.htm

176

Из пьесы Горького «Последние» (1908 г.), запрещенной к постановке в царской России.

177

Напомним еще раз читателю, что это определение принадлежит Николаю Михайловскому, которой, в частности, писал в одноименной статье 1882 г.:

к тому страстному возвеличению страдания, которым кончил Достоевский, его влекли три причины: уважение к существующему общему порядку, жажда личной проповеди и жестокость таланта [ЭР: ДФМ]: URL: http://dostoevskiy-lit.ru/dostoevskiy/kritika/mihajlovskij-zhestokij-talant/mihajlovskij-zhestokij-talant.htm.

178

Статья написана в годовщину столетнего юбилея со дня рождения Ф. М. Достоевского.

179

Фактически то же самое говорит и Набоков в своем лекционном курсе о Достоевском, награждая его следующими эпитетами: «Достоевский… — гениальный исследователь больной человеческой души», «Мир Достоевского… — серый мир душевнобольных, где ничего не меняется». Алданов, подобно Набокову, тоже готов с легкостью признать Достоевского автором гениальных сцен, избегая при этом называть гениальными его романы.

180

В случае Достоевского Алданов даже добавляет слово «идеи» к классической формуле, которой он всегда пользовался при оценке литературного произведения: «действие, характеры, стиль».

181

Настасья Филипповна и Грушенька — персонажи романов Достоевского («Идиот» и «Братья Карамазовы»), Челкаш — одноименного рассказа Горького. Коллонтай и Зиновьев — русские революционеры, игравшие видные роли в период установления большевистской диктатуры.

182

См. очерк Алданова «Из воспоминаний секретаря одной делегации» в [ЭР: МА]: URL: https://royallib.com/book/aldanov_mark/iz_vospominaniy_sekretarya_odnoy_delegatsii.html.

183

Отметим здесь, что превозносимый Достоевским как «наше все» Пушкин всегда подчеркивал, что «русский дворянин прежде всего носитель общеевропейской культуры, противостоящей “азиатскому свинству”, а не “русского духа” [ДОЛИНИН. С. 120].

184

Здесь можно добавить, что сама биография Ф. М. Достоевского, тесно переплетенная со всеми сплетнями и слухами об интимных сторонах его жизни, в сравнении с жизнеописаниями других русских писателей-классиков — несомненно, unusual. Даже судьба его отца обоими своими концами упирается в тайну ухода. Он покидает жизнь, как некогда — дом: при обстоятельствах очень туманных. Исток и устье погружены во тьму. Но тьма окутывает и часть основного русла [ХРД. С. 87].

185

Приведем здесь аналогичное мнение современного достоевсковеда, высказанное им по поводу одной сюжетной линии неосуществленного романа-продолжения «Братьев Карамазовых»:

Художник крайностей, <курсив мой — М. У.> он не мог удовольствоваться «рядовым» политическим преступлением. Ему было необходимо самое тяжкое (но, заметим, для 1879–1880 годов — типичное). [ВОЛГИН (II). С. 55].

186

Лизогуб Дмитрий Андреевич (1849–1879), Кибальчич Николай Иванович (1853–1881), Перовская Софья Львовна (1853–1881) — русские революционеры-народовольцы, казненные за террористическую антиправительственную деятельность.

187

В. В. Тимофеева (О. Починковская) вспоминает, как в 1873 г. Достоевский «вполголоса, с мистическим восторгом на лице, тут же прочел тогда свои “любимейшие” стихи Огарева <из поэмы “Тюрьма”>» [ЭР: ФМД]: URL: https://fedordostoevsky.ru/around/Ogarev_N_P/

188

На эту тему см. интересную работу: Долин А. Пророк в своём отечестве: профетические, мессианские, эсхатологические мотивы в русской поэзии и общественной мысли. М.: Наследие, 2002.

189

Сравните с мнением Льва Шестова:

Даже такие недоверчивые люди, как Толстой и Достоевский — люди, готовые всегда и во всем сомневаться — не раз становились жертвами предрассудков. От них ждали пророческих слов, и они шли навстречу желаниям людей. Достоевский еще охотнее, чем Толстой. Причем оба предсказывали очень неумело: они обещали одно, а выходило совсем другое [ШЕСТОВ (III)].

190

Landau-Aldanov Mark. Deux Revolutions. Paris: Imprimerie Union, 1921. P. 14.

191

«Он говорил себе и другим, что Достоевский был человек двух плоскостей: “В одной плоскости был человек как человек, консервативный литератор, очень умный и злой собеседник. А в другой — уж я не знаю, кто такой он был”» «Истоки» [АЛДАНОВ (ХХ). Т. 1. С. 231].

192

Владимир Набоков называл англоязычную «Историю русской литературы» Святополка-Мирского «лучшей историей русской литературы на любом языке, включая русский».

193

Аполлинария Прокофьевна Суслова считается прототипом ряда ключевых женских образов в романах Достоевского — прежде всего, Полины в «Игроке», но также и Настасьи Филипповны в «Идиоте» и некоторых других.

«В 1880 году, за год до смерти писателя, сорокалетняя Суслова выходит замуж за двадцатичетырехлетнего журналиста В. В. Розанова, через шесть лет бросает его, влюбившись в молодого еврея Гольдовского. Розанов yмoляeт ее вернуться, она отвечает: “Тысячи мужей находятся в вашем положении и не воют — люди не собаки”. Двадцать лет, из злобного упрямства, она не дает ему развода.

Розанову принадлежит живописный портрет “Суслихи” — “инфернальной женщины”.

“Говоря вообще, Суслиха действительно была великолепна, я знаю, что люди были совершенно ею покорены, пленены. Еще такой русской я не видал. Она была по стилю души совершенно русская, а если русская, то раскольница бы ‘поморского согласия’, или еще лучше — ‘хлыстовская богородица’”» [МОЧУЛЬСКИЙ. С. 199].

194

Инфернальная (адская, демоническая, роковая) — это женщина (в отношениях с Достоевским и Розановым), которая притягивает себя, манит, чарует, в ней много непредсказуемости и демоничности, она засасывает мужчину с головой, и он погружается в этот сладкий и невыносимый ад, испытывая одновременно и наслаждение, и ужасные муки.

195

Насчет оценок произведений Достоевского различных периодов его жизни в современном достоевсковедении можно найти целый спектр мнений.

196

Существует, например, мнение, что:

Для Достоевского — художника, мыслителя и публициста — нет трансцендентного Бога. Ни Троица, ни Отчая Ипостась его не слишком интересуют; он знает Богочеловека Христа в аспектах явленья и чуда, кенотического Боговоплощенья, знает его как Абсолютного Другого, но этот Абсолютный Другой осознан им преимущественно по эту сторону бытия как жертвенный идеал, нравственная норма, обетование Преображения и Спасения. Иначе говоря, Христос понят как имманентный человеческому феномен сверхчеловеческого [ИСУПОВ].

197

За последние тридцать лет российское достоевсковедение постоянно уделяет повышенное внимание детальному исследованию означенных вопросов. Рассмотрение отдельных полемических точек зрения, а также список источников по теме «христология Достоевского» см. в работах [ПИЧУГИНА], [ТИХОМИРОВ (I) — (III)], [КАПИЛУПИ], [Д: МиИ], [КАСАТКИНА (I)].

198

[ЗЕНЬКОВСКИЙ. С. 137].

199

Там же. С. 137–136.

200

Там же. С. 176.

201

Эта концепция Достоевского, построенная исключительно на основе христоцентризма, является по сути своей развитием иудейского ветхозаветного визионерства: «и перекуют мечи свои на орала и копья свои на серпы: не поднимет народ на народ меча, и не будут более учиться воевать» (Ис. 2:4, Мих. 4:3), которое в христианской традиции истолковывается как предсказание о втором пришествии И. Х. и вечном мире, который наступит после этого.

202

Цитируется по: URL: http://iosif-brodskiy.ru/esse-vystupleniia/iosif-brodskii-o-dostoevskom.html

203

Его Императорскому Величеству Самодержцу Всероссийскому Александру Павловичу 1 на Всерадостнейший день Его Восшествия на Прародительский Престол Марта в 12-й день 1801 Года [ВЕУ. С. 129].

204

Фрагмент из стихотворения, впервые напечатанного после смерти писателя в журнале кн. Мещерского «Гражданин», № 1 за 1883 г. Полностью см. в [ДОСТ-ПСС. Т.2. С. 403].

205

[ГРИШИН (I). С. 74].

206

Т.е. тех национальных качеств, что «выражают не столько индивидуальные установки личности, сколько внеличную сторону общественного сознания, будучи имплицированы в языке, <…> обычаях, традициях и верованиях» [ГУРЕВИЧ А. Я.].

207

Такой человек не может вызывать к себе ни жалости, ни сострадания со стороны христиан. Вот как Гоголь описывает картину побоища казаками евреев в романе «Тарас Бульба»:

Жидов расхватали по рукам и начали швырять в волны. Жалобный крик раздался со всех сторон, но суровые запорожцы только смеялись, видя, как жидовские ноги в башмаках и чулках болтались на воздухе, — цитируется по: URL: http://rulibrary.ru/gogol/taras_bulba/20

208

Цитируется iigJIRL: https://xwap.me/books/25120/Literaturnyy-protsess-v-Rossii.html?p=12

209

«Джон Клиер приводит в своей книге [КЛИЕР (I)] эпизод, случившийся в 1787 г. Во время посещения города Шклова императрицей десять старейшин еврейской общины якобы обратились к ней с прошением. “Они хотели, чтобы в официальных документах их не называли 'жидами’, так как это обидное наименование, а применяли бы 'более возвышенное библейское слово’ — евреи <…>. Екатерина якобы издала соответствующее постановление, но в законодательных актах ее правления нет и следа такого документа”. По версии других историков, к государыне обратился с просьбой упразднить слово “жид” любимец князя Потемкина, крупный купец и землевладелец Иошуа Цейтлин», см. «Законодательное упразднение “жидов”» в [РЕБЕЛЬ]. Клиеру также принадлежит отдельное исследование на эту тему: Klier John D. Zhid: Biography of a Russian Epithet //Slavonic and East European Review. 1982. Vol. 60. №. 1 Р. 1–15.

210

Ксенонимы — это «языковые единицы, которые скрываются под “маской” конкретного этнического или топонимического обозначения, но при этом отражают обобщенное представление о чужом как о примитивном, некультурном, диком, аномальном, неправильном etc. Ср. примеры названий ядовитых растений: рус. китайские бобы “растение Strychnos Ignatia, ядовитое аптечное зелье” [СЛОВАРЬ ДАЛЯ. Т. I: 101], рус. вишня жидовская, яблоко жидовское, укр. груши жид!в-ск1» [БЕРЕЗОВИЧ].

211

Хохол, малоросс, украинец — это этнонимы; таковыми же являются инородные для русских имена собственные: «шмуль», «янкель», «фриц», «хачик» в обобщенном, с уничижительным оттенком, указании на еврея, немца или же армянина, однако «кацап» (укр. козел) [АЛТУНЯН] как презрительное прозвище русского — это, несомненно, ксеноним.

212

См. URL: http://ruscorpora.ru/new/

213

Словоупотребление «еврей» — «жид» окончательно разграничилось к последней четверти XIX в. В общественно-политической публицистике левые — народники, социалисты, либералы и иже с ними, пользовались только официальным, нейтральным (и с некоторым оттенком уважительности) термином «еврей», а правые — православные клерикалы, националисты, консерваторы-охранители и др., общенародным и всегда в их устах неприязненным «жид». К началу ХХ в. слово «жид» однозначно стало считаться грубо-оскорбительным и совершенно недопустимым в культурном обществе. См. по этой теме также подробную статью: Birnbaum Henrik. Some Problems with the Etymology and the Semantics of Slavic Zid «Jew»//Slavica Hierosolymitana: Slavic Studies of the Hebrew University. 1985. Vol. 8. Р. 1–11.

214

В обоих стихотворениях слово «жид» не имеет оскорбительной по отношению к евреям коннотации, но подразумевает таковую в случае использования его представителями определенных слоев русского общества. Существует мнение, что стихотворение «Жиды» «представляет собой необычное, в высшей степени нетрадиционное явление во всей русской поэзии. Лев Мей, по свидетельству близких ему людей, «русак до мозга костей», увидел связь между нищими и бесправными обитателями западных губерний и легендарными Давидом и Соломоном и более того — самим Господом Богом. В годы советской власти стихотворение находилось под запретом и не было включено ни в одно из изданий Мея», см.: URL: https://www.litfund.ru/auction/52s1/33a/.

215

Например, нелегко понять логику употребления слова «жид» в очерке Достоевского «по поводу выставки» (См. «Дневник писателя» за 1873 г. [ДФМ-ПСС. Т. 21. С. 71.]) [ШРАЕР. С. 153].

216

Черта оседлости (полное название — черта постоянной еврейской оседлости; на иврите П^а гА':, тхум ха-мошав), территория, в пределах которой законодательством Российской империи было разрешено проживать евреям. Само понятие «черта оседлости» появилось в годы царствования Николая I. Черта оседлости была одним из главных инструментов российского правительства в проводимой им политике в отношении еврейского населения: с помощью черты оседлости пытались ограничить контакты еврейского населения с христианами, не допустить евреев во внутренние губернии России, изолировать их от крестьян (в эксплуатации которых, по мнению российских властей, евреи были повинны). Не последнюю роль в проведении подобной политики играли религиозные мотивы. Евреи уже в силу своего вероисповедания считались безнравственными, способными на обман христиан и ритуальные убийства — см. одноименную статью в [ЭЕЭ]. Черта оседлости включала в себя Киевскую, Черниговскую, Полтавскую, Екатеринославскую, Таврическую, Херсонскую, Подольскую, Волынскую, Минскую, Могилевскую, Гродненскую, Ковенскую, Виленскую и Бессарабскую губернии. В Курляндской губернии, на Кавказе и в Средней Азии разрешалось проживать лишь «местным» евреям. Вне черты оседлости (включая Петербург и Москву) правом на жительство пользовались купцы 1-й гильдии, лица с высшим и специальным образованием, ремесленники, военнослужащие.

217

В это время освобожденный из каторжного острога Достоевский отбывал военную службу рядовым в 7-й Сибирском линейном батальоне в Семипалатинске.

218

Николай I, отец Александр II, «умер <…> в такой ипохондрии от непереносимых для его гордости поражений и так скоропостижно, что тотчас после его смерти распространилась и доныне бытует в художественной, а отчасти даже в исследовательской литературе версия о его самоубийстве» [ТРОИЦКИЙ Н.].

219

Супруга Александра II — Мария Александровна, урождённая принцесса Максимилиана Вильгельмина Августа София Мария Гессенская и Прирейнская (нем. Maximiliane Wilhelmine Auguste Sophie Marie von Hessen und bei Rhein, 1824–1840), приходилась троюродной теткой последней русской императрицы Александры Фёдоровны (Феодоровна, урождённая принцесса Виктория Алиса Елена Луиза Беатриса Гессен-Дармштадтская, нем. Victoria Alix Helena Louise Beatrice von Hessen und bei Rhein; 1872–1918), жены ее внука императора Николая II.

220

В 1863 г. Гораций участвовал в создании Общества по распространению просвещения среди евреев, в 1878 году стал его председателем.

221

Имеется в виду внук императора Павла I, российский военный и государственный деятель принц Пётр Георгиевич Ольденбургский.

222

Куда более резкие, прямые, без каких-либо фигур умолчания антисемитские высказывания и призывы правоконсервативных публицистов И. Аксакова, Ф. Достоевского и др., тенденциозно исключаются Солженицыным из числа «знаковых» примеров.

223

Хаскалá (Гаскала; הָלָּכְׂשַה, «просвещение») — еврейское идейное, просветительское, культурное, литературное и общественное течение, возникшее во второй половине XVIII в., выступавшее за принятие ценностей эпохи Просвещения, интеграцию евреев в светское сообщество своих стран, роста образования в области светских наук и борьбы за отмену дискриминационных антиеврейских законов в христианских государствах Европы. Явилось поворотным пунктом в Новой еврейской истории и стала идейным источником всех центральных течений еврейской национальной мысли последующих двух столетий, см. [ЭЕЭ: ХАСКАЛА].

224

Знаменитый во второй половине XIX — нач. ХХ в. писатель еврейского происхождения Пауль фон Хейзе стал первым германским лауреатом Нобелевской премии по литературе (1910). Евреями по рождению является большинство австрийских писателей, получивших мировую известность в первой половине XX в.: Петер Альтенберг, Артур Шницлер, Франц Кафка, Хуго фон Гофманисталь, Густав Майринк, Стефан Цвейг и Элиас Канетти.

225

Русское правительство всегда проводило политику в «еврейском вопросе» с оглядкой на западноевропейские страны. Однако в сановных кругах российской империи существовало твердое мнение, что российские евреи отличаются от западноевропейских большей степенью «не-цивилизованности» [НАТАНС. С. 412–414].

226

Германия, начиная с эпохи просвещения, в лице своих больших и малых мыслителей стала цитаделью теоретического антисемитизма, как правого, так и левого толка, см. [ЛОЗИНСКИЙ].

227

26 сентября 1879 года Вильгельм Марр основал в Берлине первое европейское антисемитское политическое объединение — «Лигу антисемитов», которая просуществовала до конца 1880 г.

228

При образовании новой германской империи евреи, за исключением одной лишь Баварии, везде пользовались всеми политическими и гражданскими правами [ЛОЗИНСКИЙ].

229

При этом между католиками и протестантами продолжалась ожесточенная грызня.

230

Розмари Poumep: URL: https://lechaim.ru/events/istoriya-i-den-se-godnyashnijsamoj-drevnej-nenavisti-v-mire/.

231

Примечательно, что князь Николай Алексеевич Орлов (18271885), выдающийся военачальник и дипломат, известен также как автор исторического очерка франко-прусской войны 1806 г. и двух записок, относящихся ко внутреннему управлению России, в одной из которых — «Мысли о расколе», в заметке «О евреях России» (1858) проводил мысль о необходимости большей веротерпимости.

232

Общественно-политическое активность народников была наиболее организованной и радикальной формой выступления против существующего государственного строя — вплоть до терроризма в государственных масштабах, из всех оппозиционных движений в российской империи 70-х-80-х гг. XIX в.

233

См.: Ленин В. И. Гонители земства и Аннибалы либерализма. Полное собрание соч., 5 изд. Т. 5 М.: Из-во полит. Литературы, 1967; Готье Ю. В. Борьба правительственных группировок и манифест 29 апреля 1881 г.// Исторические записки». 1938. № 2; Хейфец М. И. Вторая революционная ситуация в России (Конец 70-х — начало 80-х гг. XIX в.). М.:Изво М. У. 1963; Зайончковский П. А. Кризис самодержавия на рубеже 1870-1880-х гг. М.: Из-во М. У. 1964; Петров Ф. А. Нелегальные общеземские совещания и съезды конца 70-х — начала 80-х годов XIX в. // Вопросы истории. 1974. № 9; Левин H. M. Очерки по истории русской общественной мысли: вторая половина XIX начало XX века. Л.: Наука,1974.

234

См. «Воспоминания товарища обер-прокурора св. Синода князя Н. Д. Жевахова». Мюнхен. 1923. Т. 1. С. 441 [РУБЛЕВ С.].

235

На Гилярова-Платонова особенно повлиял известный немецкий протестантский богослов Генрих Эберхард Готлоб Паулюс (1761–1851), который утверждал, что евреям нельзя давать гражданские права, пока иудаизм не реформируется: отказ от субботы, кашрута, обрезания и «очищение» Талмуда, выступая т. о. за полную ассимиляцию евреев как предварительное условие для их признания равноправными немецкими гражданами.

236

Обнародование его доклада о поездке за границу было до начала ХХ в. запрещено в России на том основании, что это может «возбудить общественное мнение христиан против расширения прав евреев».

237

Всемирный еврейский союз (Alliance Israélite Universelle) — влиятельная еврейская организация, в первоначальной программе которой провозглашалась задача освобождения евреев от репрессивных и дискриминационных законов в странах их проживания. Существует и по сей день, занимаясь образовательными программами в Израиле и странах Ближнего Востока.

238

Аксаков И. С. Отчего евреям в России иметь ту равноправность, которой не дается нашим раскольникам? // День. 1862. 26 мая. С. 414.

239

Ландау Адольф Ефимович (Ахарон Хаимович;1842–1902), русско-еврейский публицист и издатель, переводчик, журналист.

240

Это требование, против которого возражала Россия (sic!), было выдвинуто Францией под давлением ВЕС.

241

«Они все заполнили, все подточили. Они в корню революционно-социального движения и цареубийства», — писал Константин Победоносцев Достоевскому в 1879 г. [ГРОССМАН-ЛП (IV). С. 142]

242

[БЕРДЯЕВ (IV)].

243

[ЧААДАЕВ. Т. 1. С. 534].

244

[ГЕРЦЕН (I). Т. 2. С. 289].

245

[ГРИНЕВИЧ. С. IV].

246

По мнению А. Григорьева, его влияние было тою перчаткою, которая разом разъединила два дотоле если не соединённые, то и не разъединённые лагеря мыслящих и пишущих людей. В нём впервые не отвлечённо поднят был вопрос о значении нашей народности, самости, особенности, до тех пор мирно покоившийся, до тех пор никем не тронутый и не поднятый [ЧААДАЕВ (II). С. 7].

247

Достоевский, который, несомненно, был самым выдающимся литератором консервативного лагеря, порой весьма нелицеприятно отзывался о своих единомышленниках:

Наша консервативная часть общества не менее говенна, чем всякая другая. Сколько подлецов к ней примкнули. — цитируется по: [ЭР: ФМД]: URL: https://fedordostoevsky.ru/around/Krestovsky_V_V/

248

М. Н. Катков, являвшийся главным редактором самой многотиражной русской газеты того времени «Московские ведомости», на ее страницах проводил консервативно-оппозиционную критическую политику по отношению к реформам Александра II, а затем обеспечивал идеологическую поддержку контрреформам Александра III, включая проведение ряда националистических акций по устранению «инородцев» из состава кабинета министров.

249

В. П. Мещерский получил одиозную известность как «трубадур реакции 80-90-х годов. Сей господин, прославлявший национальную потребность в розгах («как нужна соль русскому человеку, так ему нужны розги»), «презренный представитель заднего крыльца», «негодяй, наглец, человек без совести», к тому же ещё «трижды обличенный в мужеложстве», был личным другом Александра III. Его журнал «Гражданин» субсидировался царем и считался поэтому в осведомленных кругах «царским органом», «настольной книгой царей». И. С. Тургенев писал о нём в 1872 году, то есть ещё тогда, когда «Гражданин» не был столь реакционен, как в 80-е годы: “Это, без сомнения, самый зловонный журналец из всех ныне на Руси выходящих”» [ТРОИЦКИЙ Н. (II)]. Ко всему прочему кн. Мещерский, будучи плодовитым публицистом, не обладал литературным дарованием, что помимо Достоевского с раздражением отмечали многие современники. Например, 23 марта 1875 г. Лесков пишет Ивану Аксакову по сему поводу:

Это просто какой-то литературный Агасфер: тому сказано: «иди», а этому: «пиши», и он пишет, пишет, и за что ни возьмется, все опошлит [ПИС-ЛЕС].

250

Нигилизм (от лат. nihil — ничто) — в широком смысле — умонастроение, связанное с установкой на отрицание общепринятых ценностей, идеалов, моральных норм, культуры. Термин «нигилизм» встречается в европейской теологической литературе уже во времена средневековья. В 12 в. одна из церковных ересей, выступавших с позиций отрицания догмата о богочеловеческой природе Христа, получила название ереси «нигилизма». В 18 в. понятие «нигилизм» как аналог отрицания общепринятых норм и ценностей закрепляется в европейских языках. В западной философии термин «нигилизм» во 2-й пол. 19 в. получил широкое распространение благодаря концептуальным построениям А. Шопенгауэра, Ф. Ницше и ряда др. мыслителей и философов.

251

Тургенев писал о Базарове: «Я хотел сделать из него лицо трагическое — тут было не до нежностей. Он честен, правдив и демократ до конца ногтей <…>; и если он называется нигилистом, то надо читать: революционером» (Письмо И. С. Тургенев — К. К. Случевскому, 14(26) апреля 1862 г. (Париж): URL: http://turgenev-lit.ru/turgenev/pisma-1862-1864/letter-51.htm

252

«Голос», в 1863–1883 гг. политическая и литературная газета, выходившая в СПб. ежедневно; издатель-редактор А. А. Краевский. Как орган умеренных либералов-реформистов она выражала интересы нарождающегося класса русских капиталистов и промышленников, выступая «за деятельную реформу» и «против скачков и бесполезной ломки». «Мы, — заявляла редакция, — не расходимся с основными положениями науки, но уважаем и историческое начало. Мы не вдаёмся в теоретические увлечения. Мы не хотим льстить правительству, но не желаем льстить и народу, не желаем заискивать и в среде нетерпеливцев». В сфере экономической особенно близки были для «Голоса» интересы промышленности и торговли. В деле образования газета была против исключительности классицизма и требовала для средней школы самостоятельного значения не только в качестве перехода к университету. По своей распространенности (ок. 30 тыс. экземпляров/год) и влиянию «Голос» занимает исключительное положение в истории русской журналистики.

253

В первую очередь имеются в виду К. Победоносцев — главный идеолог двух последних царствований и кн. Мещерский, также имевший очень большое личное влияние при Дворе.

254

Интересно, что при всем этом Г. Градовский никак не откликнулся на выступления Достоевского в «Гражданине» касательно «еврейского вопроса» в 1876 г.

255

12 (24) апреля после парада войск в Кишинёве на торжественном молебне епископ Кишинёвский и Хотинский Павел (Лебедев) прочёл Манифест Александра II об объявлении войны Турции.

256

Достоевский полагал ограничить издание «Дневника писателя» 1876–1877 годами, однако возобновил его печатание в «Гражданине» после Пушкинского праздника по случаю открытия памятника поэту в Москве, проходившего 5–8 июня 1880 г. [ВОЛГИН (II). С. 208–261].

257

См. Ф. М. Достоевский — В. Ф. Пуциковичу, 29 августа 1878 г.:

Одесса, город жидов, оказывается центром нашего воюющего социализма [ДФМ-ПСС. Т. 30. Кн. 1. С. 43].

258

«Одесский вестник» — официозная газета, выходившая в Одессе с 1827 по 1893 год, два раза в неделю, на русском и французском языках.

259

О «Братьях Карамазовых» Сычевский, например, писал, что этот роман «сияет как солнце» среди всей современной русской и иностранной беллетристики [ПЕТРОВСКАЯ. C. 555].

260

Котерии — здесь группы лиц, преследующих своекорыстные цели.

261

В «Дневнике писателя» Достоевский не раз вступал в полемику с Утиным по поводу его оправдательных аргументов как адвоката на процессах.

262

Цитируется по: URL: https://philolog.petrsu.ru/fmdost/dostkrit/188o/gol/gol8o-174.html

263

Ответ Достоевского поражает исключительной, ничем не оправданной грубостью тона по отношению к своему оппоненту — напомним, выдающемуся, всеми уважаемому ученому историку и правоведу. Чего стоит одно только его выражение в адрес профессора Градовского: «Но повторяю в третий раз: не для вас пишу» (sic!).

264

Об этой категории русских мыслителей Н. Г. Михайловский писал в 1875 г.:

Но Бог с ними, с пещерными людьми (курсив мой — М. У.). Им многое простится, потому что они почти ничего не понимают [МИХАЙЛОВСКИЙ. С. 470].

265

Тема «Христианский социализм» Достоевского и его последователей, уже затронутая нами в Гл. I, имеет самостоятельное значение, далеко выходящее за рамки настоящей книги. Отметим только, что в отличие от Запада, на Российской почве идеи христианского социализма не получили широкого общественно-политического развития, см. об этом, например, [ШЕРРЕР].

266

[ЭР: ФМД]: URL: https://fedordostoevsky.ru/around/Leontiev_K_N/

267

Легенда о Великом Инквизиторе — известная вводная глава в Братьях Карамазовых, где приводится длинная речь Инквизитора испанского, объясняющего Христу, отчего католичество вынуждено было отречься от Христа, изменить ему, исказить его учение и стать на сторону «умного Духа Пустыни» (=дьявола), говорившего в пустыне со Христом. Во все время речи Инквизитора, Христос безмолвствует и только в заключение целует его в «бескровные уста» (примеч. В. В. Розанова) [ЛЕОНТЬЕВ К. (IV). С. 67–68].

268

См. об этом в: Белов С. В. К Амвросию, в Оптину//Север. 1990. № 1. с. 149–154.

269

«Берег» — правоконсервативная газета, издававшаяся П. П. Цитовичем.

270

С момента основания «Вестника Европы» (1867) Пыпин становится активнейшим и авторитетнейшим его деятелем. Он является членом редакции, а также самым плодовитым сотрудником — его статьи и другие материалы (обозрения, рецензии и т. п.) публикуются практически во всех выпусках журнала. Будучи двоюродным братом и земляком Н. Чернышевского, Пыпин всю жизнь поддерживал с ним тесные дружеские отношения. Пыпин был знаменит и как автор фундаментального труда «История славянских литератур», одной из главных идей которого является возвышение литератур славянских народностей. Как либерал Пыпин был противником русофильства во всех его проявлениях и исходил из идеала общечеловеческой культуры, свободного развития всех народов и народностей и противником поглощения одних народов другими, в особенности же русификаторской политики; утверждал, что каждый славянский народ должен пройти процесс «обретения своего племени», чтобы только после этого начался процесс установления нового славянского единства. Книга вызвала большой интерес на Западе и была переведена на немецкий, французский и чешский языки.

271

В записных тетрадях Достоевского имеются следующие записи, касающиеся Пыпина: «Положим, оно и выражает и идет к ним, но как, скажите, говорить и писать: обершиш господин Пыпин?» и «Малоизвестный г-н Пыпин оберши<ш>» (1864–1865 гг.) [ДФМ-ПСС. Т. 20. С. 187], «Пыпин не легкомысленный, г-н Пыпин — тупица, угрюмая тупица. Что бы он прочел — это только воз с сеном — пока развалится телега». «Бесплотный и беспредметный либерализм г-на Пыпина — мертвый либерализм». (1872–1875 гг.) [ДФМ-ПСС. Т. 21. С. 254, 258].

272

Константин Арсеньев — выдающийся русский правовед, публицист и литературный критик, почётный академик по разряду изящной словесности Императорской академии наук (1900), один из основателей Конституционно-демократической партии (кадеты), всю свою жизнь последовательно выступал за предоставление всех гражданских прав гражданам Российской Империи независимо от их национальности и вероисповедания. Например, когда в феврале 1862 г. Иван Аксаков в статье «Следует ли дать евреям в России законодательные и административные права?» написал: «Допустить евреев к участию в законодательстве или в народном представительстве <…> мы считаем возможным только тогда, когда бы мы объявили, что отрекаемся и отказываемся от христианского путеводящего света» [АКСАКОВ И. С. 17–18], Арсеньев отреагировал на это статьей «О праве евреев вступать в гражданскую службу», в которой писал: «На каком основании г. Аксаков признает евреев гостями, живущими у нас из милости? <…> государственная служба не имеет ничего общего с религиозными убеждениями служащего <…> есть другой критерий, более верный — его действия» [РЛОЕВ. С. 132–136]. Является автором книги: Арсеньев К. К. Свобода совести и веротерпимость (Сб. статей). СПб.: Книгоизд-во «Общественная польза», 1905.

273

Достоевский следующим образом оценил это высказывание вкупе со всей позицией по Восточному вопросу, занятой либералами из «Вестника Европы»:

Они желали столкнуть Россию па самую пошлую и недостойную великой нации дорогу, не говоря уже об их презрении к народу"…[ДФМ-ПСС. Т. 25. С. 102]

274

Кавелин является автором знаменитой «Записки об освобождении крестьян», опубликованной А. И. Герценом (частично) в «Голосах из России» (1857 г.) и Н. Г. Чернышевским в «Современнике» (№ 4 за 1858 г.) и широко расходившейся в рукописных списках. Она сделала Кавелину политическое имя, стала знаменем перемен эпохи «Великих реформ»; сыграв большую роль и в его личной судьбе, и в подготовке крестьянской реформы 1861 г. «Записка» настолько всколыхнула общественное мнение, что уже практически в самом начале своего царствования, в марте 1856 г., Александр II публично высказывается на традиционной встрече с уездными представителями от дворянства о необходимости отменить крепостное право сверху, не дожидаясь, пока это произойдет снизу в самых непредсказуемых формах.

275

Примечательно, что в эти годы Кавелин по своим публичным высказываниям вполне мог бы быть причислен к единомышленникам Достоевского. В 1866 г. он, например, представил императору консервативную записку «О нигилизме и мерах против него необходимых», а в 60-х — 80-х гг. выступал против материализма в психологии и этике.

276

Александр Иванович Введенский впоследствии стал крупнейшего представителя русского неокантианства, он является сооснователем первого Ст. — Петербургского религиозно-философского общества (1897), учителем целой плеяды русских философов, среди которых имеются такие знаменитости, как О. Лосский, Л. Карсавин, М. Бахтин, П. Струве, С. Франк. Отрицая логико-рациональный статус метафизики (даже «чужое одушевление» недоказуемо и остается всего лишь метафизической гипотезой из-за «отсутствия объективных признаков одушевления»), Введенский в то же время видел в метафизике как вере, основанной на нравственных взглядах, необходимый элемент мировоззрения. В 20-е гг. Введенский выступал против пропаганды массового атеизма и полагал, что он не может иметь корней в России, т. к. верующие интуитивно и верующие в силу развитости нравственного и эстетического чувства делают религиозность населения чертой постоянной. В 1924 г. Введенский был отстранен большевиками от преподавательской деятельности в университете и отправлен на пенсию.

277

Скиталец. Повести и рассказы. Воспоминания. М.: Московский рабочий, 1960, цитируется по: URL: https://www.litmir.me/br/?b=221–300&p=72

278

Опубликована в журнале «Отечественные записки» (1880, № 9), в разделе «Литературные заметки», цитируется по: [ЭР: ФМД]: URL: http://dostoevskiy-lit.ru/dostoevskiy/kritika/mihajlovskij-iz-polemiki-s-dostoevskim.htm

279

«Арийцы» или «арийская раса» (от «арии» — др. — инд. ärya-, на санскрите ärya — «достойный, уважаемый, благородный») — псевдонаучный термин, раса, расовая группа, якобы включающая в себя индоевропейские народы и их предков и физически и интеллектуально превосходящая другие расы. Идея была выдвинута в середине XIX века авторами расовых теорий. Сторонники арийского мифа стремились к максимальному отдалению христианства («религия арийцев» и «арийского Иисуса») от иудаизма («религия евреев») и очищению христианства от «семитских включений». Ещё в 1858 г. французский социалист-анархист Пьер-Жозеф Прудон, с работами коего хорошо был знаком Достоевский, писал, что монотеизм не мог быть создан «коммерческой расой» — евреями, а представляет собой творение «индогерманского ума». Эти импонирующие Достоевскому представления получили углубленное развитие в ХХ в., в рамках национал-социализма и неонацизма, — см. [ШНИРЕЛЬМАН].

280

Особо отметим, что жесткая отповедь антисемитским воззрениям Достоевского, данная Николаем Михайловским, — один из немногочисленных примеров однозначно «проеврейской позиции» в жаркой полемике по «еврейскому вопросу» 60-х — 70-х гг. ХХ в. Поскольку Николай Михайловский являлся «властителем дум» либерально-демократического российского общества, можно полагать, что в своем большинстве оно выражало проеврейские настроения.

281

В правоконсервативной газете «Берег» (1880. 10 июля. № 107) была напечатана хвалебная по отношению к «Пушкинской речи» Достоевского статья «Впечатление одного из депутатов на открытии памятника Пушкину».

282

Оскорбительная по отношению к татарскому народу России статья «Халаты и мыло» в «Дневника писателя» за сентябрь 1876 г.

283

Именно в пореформенную эпоху это определение столь крепко засело в русском «почвенническом» сознании, что воистину стало «вечно живым».

284

[ДФМ-ПСС. Т. 22. С. 43].

285

[ДФМ-ПСС. Т. 23. С. 69–70].

286

[ДФМ-ПСС. Т. 21. С. 59].

287

[ДФМ-ПСС. Т. 23. С. 70–76].

288

Там же. С. 39–41.

289

Там же. С. 96.

290

[ДФМ-ПСС. Т. 22. С. 118].

291

Примечательно, что страстная надежда русского националиста Достоевского узреть «гибель Европы» была унаследована его потомками — русскими интернационалистами. Так, например, в 1928 г. Максим Горький писал:

Современные русские люди вообще приезжают в Европу как будто лишь затем, чтобы посмотреть, как она разваливается, и смекнуть, скоро ли рассыплется в прах и пыль [ГОРЬКИЙ-ПСС (II)].

292

«Общечеловек. Россия новое слово. В том-то ее и национальность»: Достоевский Ф. М.. X. Записная тетрадь 1876–1877 гг. в [Не-Дос. С. 603].

293

По мнению известного мыслителя — философа и культуролога-диссидента Александра Зиновьева:

Коммунистический строй в России, не изжил себя, он был молодой, только начал взрослеть, и его убили. Искусственно разрушили. Я как социолог утверждаю, что по уровню социальной организации он <был> выше всего того, что есть на Западе <…>, а с разгромом русского коммунизма Россия навечно утратила перспективу стать великой, ведущей державой. Я думаю, что советский период был вершиной русской истории, и на такую высоту Россия больше не поднимется. [ЗИНОВЬЕВ. С. 323].

294

«Blut-und-Boden» («Кровь и почва») — это систематизированная совокупность понятий и представлений, с помощью которых формулируется основополагающая для существования отдельного этноса («народа») идеология, проповедующая о неразрывной взаимосвязи национального происхождения («крови») и родной земли, дающей нации пропитание и духовную энергию («почвы»).

295

Wagner Richard. Was ist deutsch?//Bayreuther Blätter. 1878. № 1; 2. S. 29–52 (Философская культура. 2005. № 1. С. 149–174).

296

Goehbels Joseph. Michael: ein Deutsches Schicksal in Tagebuchblättern. Franz Eher Nachf. 7th edition. Munich: Zentralverlag der NSDAP, 1935, цитируется no: URL: https://ru.citaty.net/proizvedenie/michael-9705/.

297

См., например, [САКУЛ]; [ГРОССМАН-ЛП (IX)]; [РУБИНШТЕЙН]; [ЛЕЙКИНА].

298

Опосредованное проявление почвеннического мировоззрения прослеживается в произведениях Александра Милюкова, Якова Полонского, Николая Данилевского и многолетнего друга Григорьева, Страхова и братьев Достоевских Аполлона Майкова [ЛАЗАРИ. С. 184].

299

Журнал «Время» издавался в СПб. М. М. Достоевским в 1861–1863 гг. Ф. М. Достоевский заведовал в нем художественным и критическим отделами. За годы издания всего вышло 28 книг, в 1863 г. появилось 4 номера, после чего журнал был закрыт. Журнал пользовался большим успехом и вскоре «стал соперничать с самыми популярными периодическими изданиями: только за первый год издания “Время” сравнялось по количеству подписчиков с “Отечественными записками” и “Русским словом” (около 4 000 подписчиков) и заняло третью позицию по отношению к двум абсолютным лидерам — “Современнику” Н. А. Некрасова (7 000 подписчиков) и “Русскому вестнику” М. Н. Каткова (5 700 подписчиков)». В 1863 году «Время» имело 4 302 подписчика. В редакционный кружок журнала входили М. М. Достоевский, Ф. М. Достоевский, А. А. Григорьев и Н. Н. Страхов, — см. Русская периодическая печать (1702–1894): Справочник. М.: ГИПЛ, 1959. С. 411–413.

300

Примечательно, что Федор Достоевский явно смотрел на Аполлона Григорьева как мыслителя свысока, упоминая его, уже покойного, в снисходительной тональности — например: «Аполлон Григорьев, тоже говоривший и н о г д а <разрядка моя — М. У.> довольно чуткие вещи, [ДФМ-ПСС. Т. 23. С. 42].

301

Два лирических шедевра Аполлона Григорьева — «Цыганская венгерка» («“тоскливый разгул погибшего счастья”, по словам Фета») и «Две гитары за стеной», по сей день являются популярными «цыганскими» романсами. Но имя их автора мало кому известно, а тем более что-либо значимое говорит. Еще в 1917 г. литературовед Владимир Княжнин в статье «Аполлон Григорьев и цыгане» писал:

Многим ли известно, что эта песня-романс-стихотворение, называйте как угодно, не сочинена цыганами, а принадлежит Аполлону Григорьеву? Пыляев, в «Старом Петербурге», утверждает, что «Цыганскую венгерку» Григорьев написал за беседою у известного цыганского певца Ивана Васильева, положившего стихотворение на музыку, причем уверяет, что оно напечатано не было. Между тем, оно еще в 1857 году появилось в «Сыне Отечества», в цикле XVIII стихотворений Григорьева под заголовком «Борьба». Многие из наших бабушек и матерей знают также романс «Нет, за тебя молиться я не мог» и очень удивляются, услыхав, что он сочинен Григорьевым. Но если двух последних стихотворений мало, чтобы помянуть добрым словом Григорьева, то «Цыганской венгерки» одной вполне для этого достаточно. «Цыганская венгерка», независимо от всякой цыганщины, один из перлов русской лирики, единственная в своем роде вещь. Григорьев сам певал ее под аккомпанемент гитары. «Венгерка» была его любимой песней [КНЯЖНИН. С. 21].

302

Погодин в 1841–1856 годах издавал близкий к славянофилам журнал «Москвитянин». В 1850 г. Погодин передал журнал т. н. «молодой редакции», главным идеологом которой являлся Аполлон Григорьев. Ей удалось в значительной степени освободиться идеологии «официальной народности», делавшей основную ставку на патриархальное крестьянство, как «класс не тронутый фальшью цивилизации», и «в классе среднем, промышленном, купеческом, по преимуществу <увидеть> старую извечную Русь». В начале 1860-х гг. А. Григорьев, Писемский, А. Островский и др. члены «молодой редакции» объединились вокруг «почвеннических» журналов братьев Достоевских «Время» и «Эпоха», органически продолживших (в более либеральной форме) идеи славянофильства.

303

Концепция панславизма в России была сформулирована еще в конце 1830-х г. в работах Михаила Погодина, который развивал тезисы об особенности славянского мира и присущих славянским народам высших духовных ценностей и истинной веры — православия.

304

Сегодня его имя носит Научная библиотека Белгородского государственного национального исследовательского университета, кроме того, в Ст. — Петербурге действует Русское философское общество им. Н. Н. Страхова, организация декларативно националистического толка.

305

Главное философское произведение Страхова — «Мир как целое» практически не было замечено современниками. Основной предмет философской полемики Страхова — борьба с западноевропейским рационализмом, для которого он изобрёл термин «просвещенство». Под просвещенством он понимал веру во всесилие человеческого рассудка и преклонение, доходящее до идолопоклонства перед достижениями и выводами естественных наук. То и другое, по мысли Страхова, служит философской базой для обоснования материализма и утилитаризма, весьма популярных в то время и на Западе, и в России.

306

Михаил Достоевский умер он 10 июля 1864 г. от цирроза печени, оставив после себя множество долгов и проблем с изданием журнала «Эпоха», который должен был заменить запрещенное цензурой «Время».

307

Немецкий «почвенник» Мартин Хайдеггер — один из наиболее значительных представителей экзистенциальной философии ХХ в., в статье от 1910 г. писал, критикуя декаданс, как отличительную, по его мнению, черту Нового времени:

об удушающей атмосфере современной эпохи — эпохи «внешней культуры, непомерно ускоренного темпа жизни, разрушающего основы стремления к новизне, мимолетных соблазнов», для которой характерно «безрассудное перепрыгивание <курсив мой — М. У.> через глубинное духовное содержание жизни и искусства» [САФРАНСКИ. С. 44–45].

308

Теллурический аспект, т. е. связь человека с землей вообще и родной землей — почвой, в частности в понимании Достоевского является важнейшим антропологическим фактором.

309

Важную роль в становлении русского романтизма сыграл трактат О. Сомова «О романтической поэзии», в котором сформулирована программа русского романтизма, где важное место заняли требования национальной самобытности и ориентации на народность (использование материала русской истории, элементов фольклора и народного языка.

310

[БЕЛИНСКИЙ. Т. 10. С. 28–29].

311

[БЕЛИНСКИЙ. Т. 5. С.121].

312

Для Достоевского «почва» — все, что родит и роднит: народ, родина, родная речь, родная земля. [ЗАХАРОВ В. Н. (II). С. 23].

313

[ДФМ-ПСС. Т. 23. С. 49–50].

314

[ДФМ-ПСС. Т. 20. С. 179].

315

Интересно в этой связи отметить, что официальная имперская точка зрения в это время была иной. Так, например, Александр I в «Манифесте о присоединении Финляндии» 1808 г. декларировал:

Под сению престола Нашего покоются многочисленные народы, судьбы их равно сердцу Нашему драгоценны; вступив в состав Империи Нашей, вы приобрели тем самым равные права с ними.

Эта концепция, в практически неизменном виде, была положена в основу национальной политики СССР, в силу чего советские власти, хотя и симпатизировали почвенническим настроениям русофилов, но в то же время держали их в жестких рамках. В современной капиталистической России русский национализм — важная государствообразующая идеологема, но радикальные проявления почвенничества и ультранационализма в стране жестко пресекаются властями.

316

Слава о духовных дарованиях протоиерея Иоанна в 1870-х гг. активно распространялась в Кронштадте, затем в Ст. — Петербурге, и к началу 1890-х годов он получил такое почитание в народе, что всюду в России, где только становилось известно о его приезде, заранее собиралось множество людей; вокруг него собирались толпы и буквально рвали его одежду (один раз жители Риги разорвали его рясу на куски, каждый желая иметь у себя кусочек: URL: http://www.theme.orthodoxy.ru/saints/ioann.html

317

Примечательно, что современные российские научные сборники типа «Достоевский: Материалы и исследования», игнорируют любую тематику, связанную с критикой ксенофобских и великодержавно-шовинистических воззрений писателя, в том числе и рецепцию их со стороны исследователей из числа представителей татарского и кавказских народов (sic!).

318

Термин «революционные демократы» является поздним, появившимся и утвердившимся в советское время. Представители неконсервативного направления русской мысли, за исключением его леворадикального крыла: Герцена, Чернышевского, Лаврова, Бакунина и др., в большинстве своем выражали в политическом отношении либерально-демократические, а в философском — позитивистско-материалистические взгляды.

319

Аналогичным образом воспринимала немецкая и австро-венгерская либеральная и социал-демократическая критика подобного рода идейные тезисы выразителей «фёлькиш»-мировоззрения, о котором подробно речь будет идти ниже..

320

Парадокс Достоевского: он страстно защищает традиционный общественный уклад и то «бытие человеческое», которое по его же представлениям и дурно и несправедливо, и ничего, кроме вековечного страдания, не может предложить ни себе, ни людям, жаждущим сделать жизнь лучше. По его утверждению:

«…Человек беспрерывно должен чувствовать страдание, которое уравновешивается райским наслаждением исполнения закона, т. е. жертвой. Тут-то и равновесие земное. Иначе Земля была бы бессмысленной» [ДФМ-ПСС. Т. 20. С. 175].

321

В 70-е гг. Владимир Соловьев стоял на вполне славянофильских позициях, чем, естественно, импонировал Достоевскому. Однако длился славянофильский период в его идейной эволюции недолго. В 1883 г. философ прекратил сотрудничество с газетой «Русь» Ивана Аксакова и стал писать для западнического журнала «Вестник Европы», в котором напечатал большинство статей из цикла «Национальный вопрос в России», представляющих собой полемику с панславистом Николаем Данилевским и почвенником Николаем Страховым. Подробно об этом см. в [ТЕСЛЯ (IV)].

322

Примечательно, что Антонович, сын дьяка, семинарист, затем выпускник Петербургской духовной академии, сложивший с себя духовное звание (1861), в истории русской мысли является одним из ведущих апологетов воинствующего материализма и активным популяризатором дарвинизма. В 1861–1865 гг., будучи постоянным сотрудником «Современника», Антонович статьями «Современная философия», «Два типа современных философов», «О гегелевской философии» «Современная физиология и философия» утвердил свою репутацию идейного преемника Н. Г. Чернышевского. Антонович особенно нападал на «почвеннические» журналы братьев Достоевских «Время» и «Эпоха», где его главными оппонентами были Ф. М. Достоевский и Н. Н. Страхов. В начале 1881 в статье «Мистико-аскетический роман» (журнал «Новое обозрение») он отрицательно отозвался о «Братьях Карамазовых».

323

«Маяк» — русский литературный журнал XIX в., издававшийся в 1840–1845 гг., националистическая антизападническая позиция снискали журналу репутацию реакционного мракобесного издания.

324

Цитируется по: URL: http://dugward.ru/library/antonovich/antonovich_o_pochve.html

325

См. также [ШКУРИНОВ. С. 39_47]. Со своей стороны отметим, что этот призыв остается актуальным и по сей день (sic!), однако в современном «почвенническом» достоевсковедении — см., например, [ТИХОМИРОВ (IV)], [ЗАХАРОВ В. Н. (II)], принципиально игнорируется.

326

Наиболее полная (хотя и неточная) из доселе известных редакция песни «Царь наш — немец русский» опубликована была Герценом и Огаревым в «Полярной звезде» на 1859 г. Сохранилось документальное свидетельство о том, что эту песню:

«Пушкин пел на голос “Лязер ду, синцер крау” из “Жидовской корчмы”» (дуэт из «оперы-водевиля» Н. П. Семенова «Удача от неудачи, или приключение в жидовской корчме») [ОКСМАН. С. 70, 75–76].

327

Достоевский употребил это выражение в письме к Аполлону Майкову (1856) [ДФМ-ПСС. Т. 28. Кн. 1. С. 208], а в публичном дискурсе — в январе 1861 г., на волне ожиданий, связанных с «крестьянской реформой».

328

О национализме М. Н. Каткова см. в [RENNER].

329

Революция 1848–1849 годов в Германии стала частью буржуазно-демократических и национальных восстаний в большинстве стран центральной Европы. Главной внутренней пружиной был вопрос об объединении Германии, устранении вмешательства князей и феодальных сил в хозяйственную жизнь немецких государств, препятствующие развитию капиталистических отношений. Во время революции был создан первый общегерманский парламент — Франкфуртское национальное собрание и была отменена цензура. В декабре 1848 года парламент опубликовал «Фундаментальные права для Немецкого народа», которые провозгласили равенство всех граждан перед законом, но уже в июне того же года этот парламент был разогнан, и его решения утратили силу.

330

Для сравнения приведем восторженное высказывание Достоевского о будущем русского колониального экспансионизма из «Дневника писателя» в связи с захватом русскими войсками туркменской крепости Геок-Тепе в 1881 г.:

В Европе мы были приживальщики и рабы, а в Азию явимся господами. В Европе мы были татарами, а в Азии и мы европейцы. Миссия, миссия наша цивилизаторская в Азии подкупит наш дух и увлечет нас туда, только бы началось движение [ДФМ-ПСС. Т. 27. С. 36–37].

331

Канцлер Отто фон Бисмарк начал Kulturkampf («культурную войну») против власти Папы и католической церкви в 1873 г. на территории почти полностью протестантской в Пруссии, что получило решительную поддержку со стороны немецких либералов, которые видели в католической церкви оплот реакции. Католические элементы, в свою очередь, видели в национал-либералах, которые часто оказывались протестантами, своего злейшего врага. И те и другие выступали за дискриминацию иудеев. Католикам, составлявшим около трети населения страны, редко позволяли занимать важные должности в имперском правительстве или прусском правительстве. После 1871 г. проводилась систематическая чистка католиков. Католическая церковь осудила новые суровые законы как антикатолические и заручилась поддержкой рядовых избирателей по всей Германии. На следующих выборах выражающая ее интересы Центристская партия получила четверть мест в имперском сейме. Конфликт закончился после 1879 г. Бисмарк порвал с либералами, чтобы сделать основной упор на тарифы, внешнюю политику и борьбу с социал-демократами, и договорился о статусе-кво с новым папой Львом XIII (1878–1903). Был восстановлен мир, епископы вернулись, а заключенные священнослужители были освобождены, антикатолические законы смягчены или частично отменены (Законы о смягчении последствий 1880–1883 гг. и Законы о мире 1886/87), но основные положения, законодательные акты, дискриминирующие католиков, в т. ч. и законы, касающиеся образования, записи актов гражданского состояния (включая брак) или религиозного неприятия, остались в силе вплоть до 1918 г.

332

Поскольку идет Дюринга получили распространение в среде немецкой социал-демократии, против него с книгой «Анти-Дюрринг» (1878), прочитанной в рукописи Марксом, выступил Фридрих Энгельс. Он подверг жесткой критике экономические воззрения Дюрринга и обвинил его в «утрированном до карикатуры юдофобстве». Одновременно очень жестко и язвительно отозвался о Дюрринге и Фридрих Ницше в своей книге «К генеалогии морали»:

В самых священных местах науки можно было услышать хриплый, возмущенный лай патологически нездоровых собак, лживость и ярость «благородных» фарисеев. Я ещё раз напоминаю моим читателям, имеющим уши, о том берлинском апостоле мести Евгении Дюринге, который в сегодняшней Германии использует неприличнейшую и отвратительнейшую шумиху о морали. Дюринг — первейший горлопан из тех, кто сегодня есть среди равных ему антисемитов, цитируется по: URL: http://cl.rushkolnik.ru/docs/7840/index-19117-1.html?page=9

333

Вильгельм I был родным дядей со стороны матери императора Александра II.

334

Со своей стороны, русские почвенники считали, что, как писал Николай Страхов:

Мы должны искренно желать <…>, чтобы все, кто говорит по-русски, исповедовали и русскую, православную веру.

335

На юге Германии и в Австрии большую роль в «фёлькиш»-движении играл также католический шовинизм.

336

Считается, что слово «антисемитизм» ввёл в оборот немецкий публицист Вильгельм Марр в 1879 г., который назвал группу своих приверженцев «антисемитской лигой», однако сам термин впервые термин появился в немецкой энциклопедии «Rotteck-Welckeschen Staatslexikon» еще в 1865 г.

337

Антикатолические акции Бисмарка Достоевский одобрял с большим воодушевлением, развивая при этом в сентябрьском выпуске «Дневника писателя» за 1877 г. конспирологическую идею о том, что якобы:

есть твердый и строго организованный католический заговор в видах обновления римского светского владычества, существующий в настоящую минуту во всей Европе, что заговор этот будет иметь громадное влияние на все текущие события Европы и что, стало быть, ключ ко всем современным интригам лежит не там и не здесь, и не в одной только Англии, а именно в этом несомненном всемирном католическом заговоре! [ДФМ. Т. 26. С. 13].

338

Грюндерство (от нем. Gründer, «основатель, учредитель») — «учредительная горячка», массовая лихорадочная организация промышленных, строительных и торговых акционерных обществ, банков и т. д.

В Германии грюндерство особенно расцвело в связи с получением пятимиллиардной контрибуции от Франции после окончания Франко-прусской войны 1870–1871 гг.

339

О «консервативной революции» см. также: Mohler A. Die Konservative Revolution in Deutschland. Der Grundriß ihrer Weltanschauung. Stuttgart: 1950; Klemperer von. K. Konservative Bewegungen. Zwischen Kaiserreich und Nationalsozialismus. München: 1962; Luks L. «Eurasier» und «Konservative Revolution». Zur antiwestlichen Versuchung in Rußland und in Deutschland / Im Sammelband: Koenen G., Kopelew L. (Hrsg.). Deutschland und die Russische Revolution 1917–1924. München: 1998, S. 219–239.

340

Это заявление, ставшее впоследствии одним из главных антисемитских лозунгов нацистской политики Холокоста, было сделано в 1876 г.

341

Бресслау, как и Трейчке до начала 80-х гг., был убежденным национал-либералом и очень привязан к немецкой культуре, в 1878 г. они вместе работали в избирательной комиссии Национал-либеральной партии.

342

Выдающийся немецкий гуманист, поэт, драматург, теоретик искусства и литературный критик эпохи Просвещения Готхольд Эфраим Лессинг (1729–1781) призывал своих сограждан к терпимости по отношению к евреям.

343

Тут Достоевский как в воду глядел. После распада европейского «социалистического лагеря», ни одна из стран, входивших в него, не вспомнила добрым словом Советский Союз, по-братски освободивший их от немецкого нацизма и согревавший почти полстолетия под своим крылом.

344

Нельзя не отметить, что аналогичные с воззрениями Достоевского почвеннические взгляды разделял и другой знаменитый мыслитель — немецкий философ-экзистенциалист, член национал-социалистической партии Германии с 1933 г. Мартин Хайдеггер (sic!). Подробно о нем см. в [САФРАНСКИ].

345

Термин «консервативная революция» впервые был предложен Энгельсом в 1848 г. для оценки социального характера Польского восстания 1830 г. против русского царизма. В середине ХХ в. этот термин стал использоваться для характеристики большой группы правоконсервативных немецких мыслителей и литераторов, активно заявлявших себя в эпоху Веймарской республики (1918–1933), таких как Эрнст фон Трёльч, Мёйлер ванн ден Брук, Отто Шпенглер, Эрнст Юнгер, Карл Шмидт и др. Для консервативно-революционного движения в целом характерны: национализм, ориентация на автаркийное развитие Германии, неприязнь к Просвещению и современной ментальности (вытекающей из духа Французской революции и либеральных реформ 1848 г.), ориентация на создание «нового порядка», интерес к древней истории Германии, идея справедливого общества, основанного на принципе солидарности (демократической или иерархической), сочетание архаических и традиционных элементов с современной технической мыслью [MOHLER], [АЛЛЕНОВ (I) — (III)], [ТРЁЛЬЧ].

346

По-немецки этот лозунг звучит как «Ein Volk, ein Gott, ein Reich!». Нацисты добавляли к нему еще слова «ein Führer» (один Вождь») или заменяли ими «ein Reich».

347

Существует авторитетное мнение, что «различия между сторонниками названных течений заключались лишь в стиле изложения взглядов», хотя, с другой стороны, «среди идеологов “консервативной революции” были люди, — например, Томас Манн и Эрнст Юнг, — которым претил “биологический” антисемитизм как “фелькише”, так и национал-социалистов» [АЛЛЕНОВ (III)].

348

«Деревенская проза» — условное название направления в русской литературе 1950-1980-х гг., связанное с обращением к традиционным ценностям в изображении современной деревенской жизни. Большая группа писателей, представлявших это направление в советской литературе получила у критиков обобщающее название «деревенщики», — см. «Деревенская проза» // Литературная энциклопедия терминов и понятий / Под ред. А. Н. Николюкина. М.: Интелвак, 2001. Стб. 219–220.

349

Де Лазари Анджей. Россия Анджея Валицкого//Русская идея. 2020.17.01:URL: https://politconservatism.ru/articles/rossiya-andzheya-valitskogo

350

На Лубянке, в архиве КГБ рукопись поэмы пролежала с грифом «Совершенно секретно» пятьдесят семь лет! [КЛЮЕВ].

351

Dostojewski F. M. Sämtliche Werke. Unter Mitarbeiterschaft von Dmitri Mereschkovski, Dmitri Philosophoff und Anderen herausgegeben von A. Moeller van den Bruck. Bd. 1-23. Munchen und Leipzig: iço5-içi9 Достоевский Ф. М. Собр. соч. в 23 тт. под редак. А. Мёллера ванн ден Брука при участи Дмитрия Мережковского и Дмитрия Философова).

352

Die innere Wandelung — нем., возвращения к корням.

353

Напомним, что русские, как и все славяне, относились по классификации национал-социалистов к «низшей расе» (Das Untermensch):

Когда вы, друзья мои, сражаетесь на Востоке, вы продолжаете ту же борьбу против того же недочеловечества, против тех же низших рас, которые когда-то выступали под именем гуннов, позднее — 1000 лет назад во времена королей Генриха и Оттона I, — под именем венгров, а впоследствии под именем татар; затем они явились снова под именем Чингисхана и монголов. Сегодня они называются русскими под политическим знаменем большевизма.

Из выступления рейхсфюрера Генриха Гиммлера в Штеттине 13 июля 1941 г. [РОДИОН.]

354

Артур Мёллер родился в Золингене на Рейне в 1876 г. в богатой и культурной семье. Звучный псевдоним, под которым он как идеолог немецкого консервативного национализма вошёл в историю, он сочинил себе в юности, соединив фамилии отца и матери, голландки по происхождению. Мёллер читается идеологическим провозвестником национал-социализма, хотя отнюдь не все связанные с нацизмом идеи для него характерны. В частности, он выступал против расизма, утверждая, что «нация вытеснила расу», и противопоставляя «биологическим расам» «расы духа». Он лично встретился с Гитлером весной 1922 г. во время дискуссии в Июньском клубе, членом которого был, и впечатленный Гитлер заявил ему: «У Вас есть то, чего не хватает мне. Вы разрабатываете интеллектуальный инструментарий для возрождения Германии. Я же только барабанщик и собиратель сил. Давайте сотрудничать!» Однако Мёллер отнесся к предложению холодно и заметил организатору выступления Гитлера: «Этот парень ничего не поймет». Год спустя он осудил Пивной путч, особо отметив «пролетарский примитивизм» Гитлера. В состоянии глубокой депрессии покончил с собой в 1925 г.

355

Феномен признания национал-социалистами Достоевского единственной выдающейся фигурой во всей русской литературе, относящейся в целом к «расово неполноценным» в культурологическом отношении, исключен из исследовательского поля российскими достоевсковедами, но весьма интересует их немецких коллег.

356

Розенберг считается автором таких ключевых понятий нацистской идеологии, как «расовая теория», «окончательное решение еврейского вопроса», борьба против «вырождения искусства».

357

«Миф двадцатого века» (193°) — расистский мировоззренческий труд, в котором излагается суть нацистской идеологии, предлагается подробное обоснование превосходства «арийской расы» над всеми остальными народами все отрицательные общественно-исторические явления, объясняются смешением рас и засильем евреев, а т. н. «арийская культура» противопоставляется «упадническому искусству» модернизма. Часть книги занимают нападки на христианскую церковь, осуждаемую за ее космополитизм и неприятие расовых теорий, при этом ставится под сомнение сама доктрина христианства, взамен которой предлагается перейти к «новому язычеству». Официально в нацистской Германии эта книга считалась учебником по идеологии.

358

В этом утверждении содержится большая доля истины: наиболее значительная часть германских и австрийских писателей-экспрессионистов, горячих поклонников и последователей Достоевского, была еврейского происхождения. Среди них такие всемирно известные имена, как Франц Кафка, Густав Майринг, Лео Перутц, Стефан Цвейг, Франц Верфель, Макс Брод, Альфред Дёблин и др.

359

В пропагандистском издании «Der Untermensch» («Недочеловек»), выпущенном в 1942 г. массовым тиражом по распоряжению Гиммлера, русские описывались как неполноценный вырождающийся народ под руководством евреев. И те и другие относились к разряду «Der Untermensch»:

Недочеловек — это биологическое существо, созданное природой, имеющее руки, ноги, подобие мозга, с глазами и ртом. Тем не менее, это ужасное существо является человеком лишь частично. Оно носит черты лица подобные человеческим — однако духовно и психологически недочеловек стоит ниже, чем любое животное. Внутри этого существа — хаос диких, необузданных страстей: безымянная потребность разрушать, самые примитивные желания и неприкрытая подлость: URL: https://psyfactor.org/lib/untermensch.htm

360

См. об этом в книге [ТРЕВ-РОУП].

361

См., например, об этом [ДУДКИН] и высказывание Ницше в книге «Сумерки идолов»:

Достоевский, — единственный психолог, у которого я мог кое-чему поучиться; знакомство с ним я причисляю к прекраснейшим удачам моей жизни.

362

По сообщению Игоря Волгина:

Писатель Анатолий Рыбаков рассказывал, что у него неприязненное отношение к Достоевскому возникло на фронте, когда в его руки попали немецкие антисемитские листовки, составленные из цитат с его высказываниями о еврействе.

363

Каримов сказал Мадьярову: — Леонид Сергеевич, как увязать страстную речь о чеховской человечности с вашим гимном Достоевскому? Для Достоевского не все люди в России одинаковы. Гитлер назвал Толстого ублюдком, а портрет Достоевского, говорят, висит у Гитлера в кабинете. Я нацмен, я татарин, я родился в России, я не прощаю русскому писателю его ненависти к полячишкам, жидишкам. Не могу, — если он и великий гений [ГРОССМАН — ВАС. С. 92].

364

Цитаты приводятся автором по книге известного немецкого историка Вольфгагга Бенца «Еврейский вопрос» («Die Judenfrage»), — см. [BENZ].

365

Висел ли в кабинете Гитлера портрет Достоевского//Русская семерка (История): URL: https://russian7.ru/post/visel-li-v-kabinete-gitlera-portret-do/

366

См.:[ЭР: ФМД]: URL: http://dostoevskiy-lit.ru/dostoevskiy/kritika/dostoevskij-v-germanii/germaniya-iii-problema-dostoevskij-nicshe.htm

367

Особо отметим, что в своих пророчествах о грядущих потрясениях Российской империи Достоевский не видел среди бесов-революционеров ни евреев, ни других инородцев и не предсказывал «еврейский характер» большевистской революции, что являлось в ХХ в. одним из важнейших постулатов как нацистов, так и отечественных ультранационалистов и почвенников всех мастей.

368

О переиначивании в антисемитских изданиях высказываний Достоевского на непримиримо юдофобский лад, а то и их фальсификации см. в: Рублев С. Фальшивый антисемит Достоевский: URL: https://fedordostoevsky.ru/research/fake/009/. В отношении создания усилиями нацистом ложного образа «Достоевский — непримиримый враг еврейства», русский писатель во многом сопоставим со своим современником и почитателем — немецким гением Фридрихом Ницше, который, будучи в своих декларациях, если не филосемитом, то уж никак не юдофобом, стараниями нацисткой пропаганды был прописан в истории как злобный антисемит.

369

Достоевский был не только великий художник, он был также великий мыслитель и великий духовидец. Он — гениальный диалектик, величайший русский метафизик [БЕРДЯЕВ (I)].

370

Поразительно при этом, что ориентированная националистически в эту эпоху Европа признавала именно в Бердяеве голос России и православия. <…> Лев Шестов писал <в статье «Николай Бердяев. Похвала глупости» — М. У.>, что Бердяев является, несомненно, первым из русских мыслителей, умевших заставить себя слушать не только у себя на родине, но и в Европе» [КАНТОР (II). С. 53].

371

Цитируется по: URL: https://www.marxists.org/russkij/marx/l844/jewish.htm

372

Цитируется по: URL: http://library.khpg.org/files/docs/1435677851.pdf

373

Еще более глубокие корни этого феномена лежали в древнерусской идеологеме «Третьего Рима», в которой Н. Бердяев видел «несомненные элементы юдаизма на христианской почве [БЕРДЯЕВ (I)].

374

В. Р. Зотов заявлял себя как деятель либерально-реформистской ориентации, поэтому его оправдательное утверждение, «что, как редактор, он физически не в состоянии уследить за каждым неосторожным или бестактным словом своих сотрудников» [ДФМ-ПСС. Т. 20. С. 284], по всей видимости, не лишено было оснований.

375

Примечательно, что издаваемый М. Н. Катковым журнал «Русский вестник», в конце 1850–1860 годов имел репутацию относительно нейтрального и респектабельного издания. В нем печатались И. Тургенев («Накануне», «Отцы и дети», «Дым»), Ф. Достоевский («Преступление и наказание», «Идиот»), М. Салтыков-Щедрин («Губернские очерки), Лев Толстой («Семейное счастие», «1805 год», «Казаки», «Война и мир») и др. знаменитости.

376

Впоследствии жанр «протестных коллективных писем» — как одна из форм выражения недовольства представителей интеллектуальной элиты, прочно укоренился в российской культурно-общественной жизни, а в СССР являлся по существу единственной неподцензурной формой выражения общественного мнения.

377

ab irato — лат., от гневливого.

378

Примечательно, что почитаемая наравне с Иисусом Христом его мать — Дева Мария, являющаяся этическим образцом, недостижимым идеалом для многих поколений христианских женщин а в православной народной традиции — главной «Заступницей» за всех униженных и оскорбленных, в христологии Достоевского практически не фигурирует.

379

Примечательно, что Лев Толстой, не симпатизировавший славянофильским идеям в целом и критически отзывавшийся об Иване Аксакове в личном плане, тоже как ревностный христианин разделял подобную точку зрения на иудаизм, см., например его письмо еврейскому интеллектуалу Ф. Б. Гёцу от 14 июня 1898 г.:

Вы, — как и большинство образованных, искренних и верующих евреев, стараетесь доказать, что всё, что мы видим в христианстве, всё это есть уже в еврействе; но этого не может быть, п<отому> ч<то> история не ходит назад, и в действительности этого нет, п<отому> ч<то> всякий беспристрастный судья <…>, кот<орый> прочтет библию и прочтет евангелие, не может не увидать, что центр тяжести того и другого учения иной. В первой центр тяжести, главная основа в том, что люди должны исполнить волю, или, скорее, завет, учиненный с богом, во втором главная основа признание божественности человеческой природы, сыновности богу и потому исполнение воли любимого отца. Вы скажете и говорите, что всё это есть и в еврействе. Но зародыш истины есть в самом первом проявлении ее. Прогресс, как и всякий, так и религиозный, состоит во всё большем и большем очищении истины от лжи и в более простом и ясном выражении ее. — Тезис ваш уже и потому не может быть доказан, что если бы было справедливо, что всё, что дало христианство, уже содержится в еврействе, то вся восемнадцативековая жизнь христианства была бы смешным недоразумением. Люди трудились и вырабатывали истину, кот<орая> давным-давно была уже открыта в еврействе [ТОЛСТОЙ-ПСС. Т. 71. С. 377–378].

380

Оба издания книги были в библиотеке Достоевского. ß-е издание — СПб., 1875, Брафман подарил 6 апреля 1877 г. Достоевскому с надписью: «Федору Михайловичу Достоевскому в знак глубокого уважения от автора 1877 апреля 6». По мнению комментаторов в статьях по «еврейскому вопросу», опубликованных в «Дневнике писателя» за март 1877 г. (Гл. II), Достоевский в своей аргументации опирается, как на брафмановскую «Книгу Кагала…», так и на увидевший свет позднее антисемитский трактат М. И. Гриневича «О тлетворном влиянии евреев на экономический быт России и о системе еврейской эксплоатации» (1876). Существует мнение, что Достоевский был знаком с книгами ЛЕИ. Мандельштама «В защиту евреев» (СПб., 1859) и Д. В. Хвольсона «О некоторых средневековых обвинениях против евреев» (СПб., 1861), однако в своих рассуждениях по «еврейскому вопросу» он эти «проеврейские» издания явно игнорировал.

381

Кагал — административная форма самоуправления евреев Польши и других стран Восточной Европы в XVI–XVIII вв. В России кагалу было предоставлены права вести метрические книги для еврейской общины, заниматься сбором податей, заведованием всеми общественными учреждениями, наблюдением за торговлей, за правильностью мер и весов, за проезжающими, за чистотой еврейских улиц и вообще за благочинием, а также регулирования арендные отношения, издания постановлений относительно раввината, обучения детей, печатания книг, возложена ответственность за своевременную поставку рекрутов. В крайних случаях кагал обращался за содействием к административным властям. В 1844 г. кагалы в России были практически повсеместно упразднены, с передачей их дел городским общественным и сословным установлениям. Исключение составляли Рига и города Курляндской губернии, где кагалы просуществовали до 1893 г.

382

Образ этот заимствован, по-видимому, из брафмановской «Книги Кагала», которая предваряется эпиграфом из Шиллера: «Die Juden bilden einen Staat im Staate» «Евреи строят государство в государстве> [ТОРОП. С. 32].

383

ОПЕ — крупнейшая культурно-просветительная организация российских евреев, созданная в 1863 г. Евзелем Гинцбургом и просуществовавшая до 1929 г.

384

Болтански (Boltanski) Люк (Род. 1940), известный французский социолог, работы которого оказали значительное влияние на социологию, политическую экономию и на историю социологии и экономики.

385

Апория — это вымышленная, логически верная ситуация, которая не может существовать в реальности.

386

По мнению И. Аксакова, евреев следует ограничивать в правах, как «полностью отвергающих христианские учения, христианские идеалы и этику».

387

Александров А. Несколько слов о Талмуде и Еще о Талмуде по поводу возражений гг. Мельгунова и Живарева//Газета «День». 1862. № 25 и № 34. На эти статьи ссылался И. Аксаков в своем выдержанном в сугубо антисемитском ключе публицистическом сборнике «Еврейский вопрос» (1883); одноименное современное издание — М.:Социздат, 2001.

388

См.:URL: https://philolog.petrsu.ru/fmdost/vremja/1862/MAY/otvet.htm.

Критическая статья П. Лякуба, дезавуирующая антисемитские тезисы А. Александрова, была первой серьезной публикацией в защиту Талмуда, которая появилась в русском толстом журнале второй половины XIX в.

389

«Кружок Белинского» существовал в 1842–1846 гг. в квартире дома № 68 на Невском проспекте, где проживала семья литературного критика журналов «Отечественные записки», а затем «Современник» Виссариона Белинского. Здесь же начинающий литератор Федор Достоевский, автор высоко оцененного читателем и критикой в лице В. Белинского и Н. Некрасова романа «Бедные люди» (1846), познакомился с ведущими писателями того времени И. Тургеневым, А. Герценом, И. Гончаровым, Д. Григоровичем, А. Плещеевым и др. Близкие отношения Достоевского с кружком Белинского закончились разрывом после стычки с И. Тургеневым в конце 1846 г.; в это же время он рассорился с редакцией «Современника» в лице Н. Некрасова и стал публиковаться в «Отечественных записках» А. Краевского.

390

[ЭР: ФМД]: URL: https://fedordostoevsky.ru/around/Belinsky_V_G/.

391

Имеется в виду речь Достоевского о Пушкине, произнесённая им 8 июня 1880 г. на заседании Общества любителей российской словесности и опубликованная 1 августа в «Дневнике писателя». Речь произвела огромное впечатление. Широкое распространение получила фраза, которой писатель истолковал смысл поэмы Пушкина «Цыганы»:

«Смирись, гордый человек, и прежде всего сломи свою гордость. Смирись, праздный человек, и прежде всего потрудись на родной ниве», вот это решение по народной правде и народному разуму.

392

[3PÆM,d]: URL: https://fedordostoevsky.ru/around/Aksakov_I_S/.

393

Там же.

394

Розанов В. В. Уединенное (по прочтении статьи Перцова: «Между старым и новым»):URL: https://pda.litres.ru/vasiliy-rozanov/uedinennoe/online-lesen/page-6/

395

См. статью клинициста-пульмонолога, посвященную различным легочным заболеваниям писателя, одно из которых и стало непосредственной причиной его смерти: Горбулин А. Е. К истории болезни Ф. М. Достоевского// Клиническая медицина 1986. № 12).

396

В доме Тарасова в Первой роте Измайловского полка (ныне 1-я Красноармейская ул., 7/9) помещалось петербургское долговое отделение — «Дом содержания неисправных должников» (в просторечии «яма» или «тарасовская кутузка»).

397

В декабре 1863 г., затем в 1865 г. Достоевский лечился у знаменитого С. П. Боткина, который историками медицины признается основоположником отечественной пульмонологии. Боткин три раза упоминается в «Идиоте», один раз в «Дневнике писателя» 1873 г. и в «Бобке»: [ЭР: ФМД]: URL: https://fedordostoevsky.ru/around/Botkin_S_P/

398

Речь идет о заметке, напечатанной не в «Московских ведомостях», как писал Достоевский, а в «Голосе» (1879. 23 июля. № 202). Автор заметки сообщал: «Недавно мы дали отчет о брошюре Марра “Победа иудаизма над германизмом”, доказывавшей преобладание еврейства в Германии. Теперь М. Реймонд, в открытом письме к Марру, изданном брошюрой под названием “Где же тут жид?” (“Wo steckt der Mausckel?”), или “Иудейский либерализм и научный пессимизм?”, опровергает все положения Марра, доказывавшего, что современное германское общество совершенно “объевреилось” и что евреи внесли в него “спекулятивный реализм”, составляющий отличительную характеристику этого семитского племени. <…> Усвоение Западом иудейского взгляда на жизнь и ее практические требования Реймонд приписывает неизбежному историческому закону развития, начавшемуся с водворения евреев в Европе и оказавшемуся более всего влиятельным в Германии». В отличие от Марра, Реймонд не считал, что «преобладающее значение евреев <.. > в обществе, в политике, в науке» может оказать вредное влияние на развитие Германии [ДФМ-ПСС. Т. 30. Кн. 1. С. 305].

399

По-видимому, Достоевский плохо владел разговорным немецким языком, что, естественно, усиливало в нем раздражение против окружающей его обстановки и людей.

400

См., например, воспоминания дочери писателя Любови Федоровны Достоевской: [ЭР: ФМД]: URL: https://fedordostoevsky.ru/around/Tolstaya_S_A/, а также известные высказывания в романе «Подросток» (Часть 3, Гл. 7):

Русскому Европа так же драгоценна, как Россия; каждый камень в ней мил и дорог <…>. О, русским дороги эти старые чужие камни, эти чудеса старого божьего мира, эти осколки святых чудес; и даже это нам дороже, чем им самим!

401

le côté gosh — фр., черт возьми.

402

Из предисловия к изданию А. С. Суворина 1904 г.

403

Эти записки до сих пор не изданы и находятся в архиве отдела рукописей РГБ.

404

См.: Венгеров А. Сенсации и замечания госпожи Курдюковой за границею, дан л’этранже, Тамбов, 1840-44:URL: https://aldusku.livejour-nal.com/i2708.html

405

je ne dis pas, фр. — я не говорю.

406

С Пуциковичем Достоевский тесно сотрудничал в по части журналистики. Познакомившись с Пуцыковичем в самом конце 1872 г., Достоевский до самой смерти относился к нему дружелюбно, хотя и считал его человеком недалеким и слишком честолюбивым. <… > В письме к К. П. Победоносцеву 9(21) августа 1879 г. Достоевский признавался:

В Берлине встретил Пуцыковича. Ему нет-нет, а кто-нибудь и поможет. Уверял меня Богом, что через три дня выдаст обещанный номер «Гражданина» в Берлине, и до сих пор не выдает. Думаю, что и не выдаст вовсе. Заметил одну в нем черту: это лентяй и работать не в состоянии. Я, Вы знаете, до самого последнего времени брал в нем участие, но теперь он привел меня в отчаяние.

И всё-то он сваливает на людей…: [ЭР: ФМД]: URL: https://fedordostoevsky.ru/around/Putsykovich_V_F/

407

В письме к С. А. Толстой 13 июня 1880 г. Достоевский передает Ю. Ф. Абазе «глубокий <…> от меня поклон и всевозможные пожелания, потому что я ее очень люблю»: [ЭР: ФМД]: URL: https://fedordostoevsky.ru/around/Abaza_Y_F/.

408

И. В. Мезенцов, начальник III отделения Собственной его императорского величества канцелярии, был убит С. М. Степняком-Кравчинским в Петербурге на Михайловской площади 4 августа 1878 г. в ответ на казнь революционера И. М. Ковальского (см.: С. М. Кравчинский. Смерть за смерть. Пг.: 1920).

409

Алексей человек божий — один из наиболее чтимых Достоевским христианских святых: писатель считал его «идеалом народа». К Марии Египетской — раскаявшейся под влиянием учения Христа грешнице — Достоевский также много раз сочувственно обращался [ДФМ-ПСС. Т. 30. Кн. 1. С. 362].

410

Печатается по тексту первой публикации: И<овое> Bp<емя>, 1891, 18 марта, № 5406, где письмо опубликовано не полностью. Подлинник неизвестен. Ответ на письмо Грпщенко от 16 февраля 1878 г. На конверте письма помета Достоевского: «N3. Отвечать. X» [ФМД-ПСС. Т. 30. Кн. 1. С. 263].

411

Журнал «Слово» начал выходить с января 1878 г. под редакцией Д. А. Корончевского и И. А. Гольдсмита. Речь шла о статье Г. Богрова «Жить или не жить евреям повсеместно в России?» (Сл<ово>. 1878. № 2, отд. II. С. 11–20).

412

[ГРИНЕВИЧ. С. 25].

413

То, что в России усилилось после отмены крепостного права хищническое истребление лесов и истощение почвы, очень волновало Достоевского, который в сохранении лесов и плодородия почвы видел предпосылку для обновления человечества. Можно полагать, что видя в еврействе «врага человечества», Достоевский возлагал на «жидов» главную ответственность за ухудшение экологической ситуации в стране.

414

Не менее одиозным является и другое заявление Достоевского: Идеал красоты человеческой — русский народ [ДФМ-ПСС. Т. 27. С. 59].

415

В результате этого в состав Российской империи вошла значительная часть азиатского континента и мусульманского населения, причем с такими важными для исламского мира и Среднего Востока городами, как Ташкент, Самарканд, Коканд, также под протекторатом оказались Бухара и Хива. Туркестанское генерал-губернаторство стало «русским Востоком», который перешел под контроль Российской империи. Такое присоединение, конечно, изменило ее характер — она все больше превращалась из империи, где русские (тогда великороссы) составляли большинство, в государство, где вместе существовали очень различные религии и народы, и где не было значительного численного преобладания славянского или русского населения. Это важно также и в том смысле, что Российская империя стала по-настоящему мировой державой со своими интересами на Среднем Востоке и в исламском мире [ВОЛКОВА А. Е.].

416

Не вдаваясь в подробности, отметим, что это обстоятельство, на наш взгляд, свидетельствует о полной оторванности русского национал-консервативного мышления от конкретной реальности, неспособности почвенников и иже с ними видеть свою огромную страну — государство «сотен языцев», как совокупную общность, «семью разных народов», ибо в их представлениях православные русские не только выделялись как государствообразующий этнос, но и отчуждались, как от славян-католиков, так и всех неславянских народов империи независимо от их вероисповедания. Только большевики, нивелировав религиозные различия и резко снизив градус русского великодержавного шовинизма, сумели разработать вполне жизнеспособную имперскую модель новой многонациональной общности — «советский народ».

417

«Одесский вестник» — официальная политическая и литературная газета, выходила в Одессе в 1827–1893 гг., 2 раза в неделю, с 1864 г. — ежедневно. Находилась в ведении генерал-губернатора.

418

К настоящему времени в отношении Достоевского понятия «юдофобия» и «антииудаизм», «антииудейство» используются реже, чем термин более широкого значения «антисемитизм», получивший распространение сначала в Германии, а затем и повсеместно с конца ХХХ в… Несмотря на разницу между этими понятиями в достоевсковедении они фигурируют как равнозначные синонимы.

419

В своей книге «Православие и народность» Юрий Самарин, по-видимому, чтобы сразу убить двух зайцев, провозгласил, что: «Католицизм — это иудаизм в христианстве».

420

Достоевский получил разрешение вернуться из ссылки и жить в столицах лишь в 1859 г.

421

Лопатин Г. А. Воспоминания о Тургеневе: URL: http://turgenev-lit.ru/turgenev/vospominaniya-o-turgeneve/v-vospominaniyah-sovremennikov-1/lopatin-vospominaniya-o-turgeneve.htm

422

Здесь нельзя не вспомнить 1-е послание Коринфянам св. апостола Павла: «Ибо и Иудеи требуют чудес, и Еллины ищут мудрости (1:22).

423

Впервые: Жаботинский З. Наброски без заглавия//Рассвет. 1909. 13–14, цитируется по [ЖАБОТ].

424

[ЭР: ФМД]: URL: https://fedordostoevsky.ru/works/diary/1873/04/

425

Например, 14 Мая 14 1876 г. Достоевский делает ряд заметок в записной тетради в связи с сообщением «Нового Времени» (№ 74) о заседании Общества для содействия русской торговле и промышленности, где читался доклад М. И. Гриневича, направленный против промышленников-евреев, и состоялась дискуссия. Размышлениями Достоевского по этому вопросу навеяна первая запись на тему о положении евреев и о еврейском вопросе в России, которой посвящена глава II мартовского выпуска «ДП» 1877 г., (см. [ДФМ-ПСС. Т. 25 С. 74–87]) [ЛеЖиТД. С. 92–93].

426

Биографических сведений о них обоих не обнаружено.

427

Пометы сделаны на обеих сторонах конверта от письма петербургского врача Татьяны Васильевны Брауде и связаны с занимавшим писателя «еврейским вопросом». При чтении Достоевский отчеркнул значительную часть текста письма. Оно начиналось с констатации факта «презрения» Достоевского ко всему «жидовскому племени» и желания показать, «как это несчастное племя страдает». Далее следовал отмеченный писателем текст: «…люблю евреев не как свой народ, не как еврейская патриотка, а как того из двух противников, который значительно слабее, а следовательно, и значительно правее и несчастнее. Я не оспариваю, конечно, того, что во мне говорит и личное чувство, куда мне до такого отреченья от себя <…> между евреями, как и во всяком народе, много дурных, но между ними и много честных, хороших людей; между ними много таких, которых заставляют сделаться вредными, ни к чему не годными людьми…». Далее в письме описываются перспективы, ожидающие еврейскую девушку, закончившую педагогические курсы: «Аттестат, правда, дает ей право быть учительницей в каком-нибудь заведении; но ей говорят, что она еврейка и не сможет поэтому получить места <…> Он (чиновник. — Ред.) говорит это как нельзя более спокойно, он даже не краснеет, он забывает в это время, что не закон, а одни лишь укоренелые понятия, один, пожалуй, бессознательный произвол запрещают это…» [ДФМ-ПСС. Т. 30. Кн. 2. С. 109].

428

См., например «Короткое прение, происшедшее в Иерусалиме при архиепископе Софронии, о христианской вере и еврейском законе, в собрании христиан и евреев, очень хорошее» в Прохоров Г. М. «Стязания» с иудеями по сборнику Кирилла Белозерского (РНБ, Кирилло-Белозерское собр., №XII) // Труды Отдела древнерусской литературы. СПб.: Дмитрий Буланин, 2001. Т. LII. С. 168–191.

429

Примечательно, что в 1886 г. другой русский классик — Николай Лесков, опубликовал «Сказание о Федоре-христианине и о друге его Абраме-жидовине», в котором высмеивается сама идея спора на тему «Чья вера лучше» и проводится мысль о том, что если любя свою веру, уважать другие, то можно и с иноверцем, в данном случае — иудеем, без обид бок о бок жить и дружить.

430

Последнее указание не совсем точно. Соучастник Ковнера, скрывшийся за границу, увез из указанной суммы 45 тысяч, незначительная часть денег была переведена Ковнером в Петербург его кредиторам. — прим. Л. Г.

431

profession de foi, фр. — здесь «образ мыслей.

432

Здесь явно в смысле того, что не подстраивается под общество, не от кого не зависит и никакую идейную программу не заявляет.

433

Примечательно, что Станислав Окрейц был скандально известен своими антисемитскими воззрениями и различного рода публикациями в этом духе. Чехов прозвал его «Юдофоб Юдофобович», высмеивал в своих рассказах, а в шуточной «Литературной табели о рангах» поставил его единолично на последнее место среди всех живущих русских литераторов («Не имеющий чина»).

434

В среде своих соплеменников он встретил особенно яростных врагов. Еврейство бросило Ковнеру упрек в отступничестве и предательстве за его отказ от национальных традиций <…>. “Злостный разрушитель”, “доносчик и предатель своего народа”, “зловредный опустошитель” — таковы характерные оценки его деятельности на столбцах национальной журналистики. <…> Редакторам русских изданий приходилось вступаться за своего сотрудника, снимая с него незаслуженные укоры. Так редактор “Голоса” Краевский выступил в еврейской печати с письмом, защищавшим арестованного Ковнера от необоснованных нападок его прежних антагонистов [ГРОССМАН-ЛП (III)].

435

Очевидно, Ковнер решил свое первое венчание по обычному праву закрепить официальным обрядом, который, по-видимому, и имел место в тюрьме летом 1875 г. На суде, впрочем, жена его фигурировала под своей девичьей фамилией, под которой она вступила в судебное следствие. — прим. ЛГ.

436

Перечисляются фамилии российских финансистов и предпринимателей-миллионеров, составивших свои состояния в эпоху «Великих реформ».

437

Знаменитый российский адвокат-криминалист Лев Абрамович Куперник (1845–1905), защищал Ковнера на его судебном процессе.

438

О том, что проза Достоевского в сравнении с произведениями других известных писателей его современников считалась «скучной» и «трудно читаемой» см. в [ШТАКЕНШНЕЙДЕР].

439

Речь идет о комедии в пяти действиях «Наша взяла» и повести «Кто лучше?».

440

Взгляды Достоевского по вопросу о бессмертии души были им изложены в главке «Голословные утверждения» в первой главе декабрьского выпуска «Дневника писателя» 1876 г. [ДФМ-ПСС. Т. 24. С. 46–50].

441

государство в государстве (лат.).

442

положение вещей (лат.).

443

«В московских тюрьмах <…> Ковнер пробыл около двух лет. Ему удалось получить от губернского правления признания его неспособным, по слабости здоровья, к отбыванию наказания в арестантских ротах, взамен чего ему предстояло тюремное заключение». Затем Ковнер добился замены тюремного заключения ссылкой в Сибирь. См. об этом в [ГРОССМАН-ЛП (III)].

444

К тому времени в Российской империи проживало уже более 4 миллионов евреев и если в целом они составляли 5 % от всего населения огромной страны, то в ее западных губерниях и Царстве Польском («чрта оседлости») численность еврейского населения местами достигала 25 %. Т. о., отметим здесь еще раз, евреи являлись крупнейшим неславянским этносом многонационального российского государства.

445

Помимо этих изданий в библиотеке Достоевского имелась еще одна «документальная» антисемитская книга: Русский (псевд.) Кагальный Страшный суд евреев над евреем: «Шкловское убийство»: Из официальных источников Могилевской Уголовной палаты. Киев: Тип. Е. Я. Федорова, 1877 [ГРОССМАН-ЛП (VII). С. 159], [БИБЛ-ФМД. С. 153, 163, 185].

446

Бродский Абрам Моисеевич (1816–1884), вице-мэр Одессы, потомственный почетный гражданин Одессы, царскосельский купец 1-ой гильдии, основатель одесской линии Бродских. Состоял гласным одесской городской думы и членом городской управы, активно участвовал в их деятельности. Свои доходы он жертвовал различным еврейским учреждениям и организовал два еврейских сельскохозяйственных поселения; Гурович Маркус Соломонович (ум. 1889), купец, горячий поборник просвещения; открыл в Одессе первый в России еврейский женский пансион; по поручению известного Пирогова он состоял первым заведующим одесской «Талмуд-Торы» — среднего еврейского учебного заведения. В 1852 г. был назначен ученым евреем при новороссийском и бессарабском генерал-губернаторе. Два раза объездив города южных губерний, населенные евреями, представил генерал-губернатору подробные отчеты, дающие богатый материал о внутренней еврейской жизни того времени; он также составил записки о состоянии еврейских земледельческих колоний, об институте “бет-дин”, о предположенной программе первого русско-еврейского органа «Рассвет» и др. — см. о них в [ЕЭБ-Э].

447

14 мая 1876 г. Д<остоевский> делает в Записной тетради ряд заметок о дискуссии на заседании Общества для содействия русской торговле и промышленности по поводу доклада М. И. Гриневича (опубликованного затем в виде брошюры), направленного против злоупотреблений промышленников и торговцев-евреев, которые, по мнению докладчика, были «действительными» причинами упадка сельского хозяйства и внутренней торговли в России. «Заявление г-на Гриневича о жидах в обществе для содействия русской промышленности и торговле. На него напали. Жидам ли у нас не найти защитников?» (см.: ДФМ-ПСС. Т. 24. С. 212 и 467 <…>). Эта заметка Д<остоевского> одна из первых, предваряющих главу вторую мартовского ДП за 1877 г. (I. «Еврейский вопрос»; II. «Pro и contra»; III. «Status in statu. Сорок веков бытия»; IV. «Но да здравствует братство!» <…>). Рассуждения Д. в июньском выпуске ДП за 1876 г. (Гл. 2, главка «Мой парадокс») [БИБЛ-ФМД. С. 163], несомненно, навеяны и этим сочинением Гриневича [ФМД-ПСС Т. 23. С. 42, 370–371].

448

В библиотеке Достоевского имелась книга скандально известного антисемита-публициста Лютостанского И. И. (1835–1915), специалиста по «кровавому навету»: «Вопрос об употреблении евреями-сектаторами христианской крови для религиозных целей, в связи с вопросом об отношениях еврейства к христианству вообще. Ипполита Лютостанского». М.: Тип. Фрум, 1876 [БИБЛ-ФМД. С. 266–267], а также труд выдающегося русского востоковеда-семитолога Д. А. Хвольсона (1819–1911): «Употребляют-ли евреи христианскую кровь? Рассуждение Д. А. Хвольсона, ординарного профессора еврейского, халдейского и сирийского языков при С.-Петербургском университете, ординарного профессора при С.-Петербургской Духовной академии, члена-корреспондента Академии наук и проч.». СПб.: Тип. д-ра М. А. Хана, 1879. Кроме того, Д. мог знать и книгу Д. А. Хвольсона «О некоторых средневековых обвинениях против евреев» (СПб.,1861) [БИБЛ-ФМД. С. 196–197].

449

Например, в 1874 и 1876 г. в СПб-ге Обществом по распространению знаний среди евреев был издан трехтомник «Мировоззрение талмудистов» [ФИН-КАЦЕН], где подробно и компетентно освещаются вопросы еврейской морали: о человеке и его обязанностях к Богу, к ближнему своему, о поведении в общественной и гражданской жизни. В библиотеке Достоевского имелась все же одна научная книга, касающаяся «еврейского вопроса»: Чугаевич П. Решение еврейского вопроса во Франции и послужившие ему основанием Декреты Великого Синедриона. Петра Чугаевича. Декреты Великого Синедриона, собиравшегося в Париже первого Адаря месяца 5567 года от сотворения мира (в феврале 1807) под покровительством Наполеона Великого. Киев: Тип. С. Т. Еремеева, 1874 [БИБЛ-ФМД. С. 197].

450

Ксенофобские выходки Достоевского были замечены его современниками уже в конце 1840-х гг. [СКАНЛАН. С. 247].

451

Говоря об антиномичности мышления Достоевского, сочетающего в себе одновременно реакционный национализм и ксенофобию с декларированием принципов всечеловечности и призывов типа «Да будет братство!», нельзя не учитывать в частности и такое его утверждение:

Русские люди долго и серьёзно ненавидеть не умеют, и не только людей, но даже пороки, мрак невежества, деспотизм, обскурантизм, ну и все эти прочие ретроградные вещи [ДФМ-ПСС. Т. С. 39].

452

Вдова писателя А. Г. Достоевская считала литературоведа Л. П. Гроссмана «родным человеком», и предоставила ему доступ ко всем архивным материалам, собранными ею в «Музее памяти Ф. М. Достоевского». Гроссман с гордостью упоминает об этом факте во вступительной статье издания «Воспоминаний» А. Г. Достоевской, — см. [ГРОССМАН-ЛП (V). С. 14].

453

Как философ Штейнберг был убежден, что

именно Достоевский «владеет тайной жизни, изображая мир, в котором человек несет свою мысль о нем». Многие философы нового времени искали такое мировосприятие — отсутствие противопоставление субъекта и объекта — Штейнберг увидел его у Достоевском. Он представил Достоевского целостной философией, объяснявшей всё: «Эстетический пантеизм и религиозное проникновение в природную жизнь («все одна тайна» — Достоевский, «Подросток») — это две стороны одного и того же: целостного восприятия жизни, где нет двух действий: я и мир. Где мир сверхличен, где личность сверхмирна». Он «прописал» себя по этому адресу: «Итак, «я не неокантианец», потому что принадлежу к школе Достоевского, проникающего» в природную жизнь и устанавливающего основной закон постижения истины — диалог: я и мир [ПОРТНОВА. С. 15–16].

454

А. Г. Штейнбергу принадлежит и такая аттестация Достоевского: «Гениальный антисемит» [ПОРТНОВА. С. 24].

455

Полные имя и отчество Каца неизвестны.

456

Цитируется по: [ЭР: ДФМ]: URL: https://fedordostoevsky.ru/around/Kats_N_F/

457

Цитируется по: [ЭР: ДФМ]: URL: https://fedordostoevsky.ru/around/Bumshtel_I_F/

458

Там же.

459

Здесь налицо явные передержки: «кроют» русских отнюдь не евреи, о коих идет речь, а сами же русские. Когда же — см. выше, Ковнер говорит о своем критическом неприятии еврейских предрассудков, Достоевский дезавуирует его утверждение: мол, его оппонент хотя человек «образованный и талантливый, <однако> не думаю только, чтоб без предрассудков». Такого рода софизмом он одновременно утверждает отсутствие у себя самого такого недостатка, а следовательно свою якобы объективность.

460

Здесь надо различать бытовую юдофобию и догматический христианский антисемитизм, который вполне исповедовал сам Достоевский и который, естественно, был чужд несведущим в христианской догматике народным массам.

461

Напомним, что литературы об истории еврейского народа, иудаизме и Талмуде как на русском, так и на немецком языках было то время уже более чем достаточно.

462

Цитируется по [ЭР: ФМД]: URL: https://fedordostoevsky.ru/around/Kagan_O_G/

463

Обвинения в «эксплуатации» евреями русских крестьян были одним из важнейших пунктов российской антисемитской пропаганды плоть до начала ХХ в., в частности они активно обсуждаются, в переписке Антона Чехова, — см. [УРАЛ (II)].

464

Книга доступна в интернете: URL: http://www.gehove.de/antisem/texte/marr_sieg.pdf

465

Примечательно, что первые два брачных союза В. Марра заключены им были с женщинами еврейского происхождения.

466

Выражение из либерал-демократического словаря начала ХХ в. П. Б. Струве, цитируется по [ЖАБОТ].

467

См. письмо Достоевского к В. Ф. Пуцыковичу от 29 августа 1878 г.: «о Лассалях, Карлах Марксах» и пр.» [ФМД-ПСС. Т. 30. С. 42–43].

468

По умолчанию из этого утверждения опять-таки следует, что его автор, человек в высшей степени просвещенный, и подавно не может быть врагом евреев. Однако априорную религиозную ненависть к евреям выказывали как раз представители просвещенных слоев российского общества: христианское духовенство, мыслители-славянофилы, некоторые ученые-историки, националистически настроенные литераторы, чиновники, аристократы и царедворцы.

469

Как и в других местах статей по «еврейскому вопросу» Достоевский здесь преувеличивает, говоря о количестве евреев, с которыми ему пришлось столкнуться в остроге — от одного человека до «нескольких» (sic!), об этом см. также ниже.

470

В 1884 г. увидел свет роман о кантонистах П. Левинсона «Заколдованный». Имеется и современное исследование на эту тему: «Евреи в русской армии: 1827–1914» [ПЕТР-ШТЕРН]. В также дается безрадостная картина систематических издевательств и унижений на почве религиозной нетерпимости, которые приходилось сносить солдатам-евреям в русской армии, особенно в эпоху правления Николая I.

471

Напомним, что никаких «евреев»-арестантов, кроме Исайи Фомича Бумштеля (1808-?), см. о нем [ЭР: ФМД]: URL: https://fedordostoevsky.ru/around/Bumshtel_I_F/, в Омском остроге, где отбывал каторгу Достоевский, не было. Солдат-арестант из кантонистов Н. Ф. Кац (1837–1912), см. о нем [ЭР: ФМД]: URL: https://fedordostoevsky.ru/around/Kats_N_F/, был крещенным, а значит евреем не считался.

472

Когда Достоевскому надо подчеркнуть негативные качества еврейства, современные евреи у него — обыкновенные жиды, но в случае, если речь идет о «высоком» — Ветхозаветных Пророках, Псалмах и т. п., здесь фигурируют только евреи или иудеи. Такого рода антиномия характерна для апологетики христианского антисемитизма в целом и «славянофилов» в частности.

473

Ибо Господь сказал Моисею: скажи сынам Израилевым: вы народ жестоковыйный (Исх. 33:5).

474

Цитируется по: URL: https://ilibrary.ru/text/1204/p.22/index.html

475

См. об этом исследование того времени: В. В. Водовозов. История антисемитической партии в Германии и предстоящие выборы в рейхстаг// Русское Богатство. 1898. № 2.

476

«Христос» Достоевского не обрёк бы на «расстреляние» петрашевцев, не повесил бы Дубровина, Квятковского и Преснякова, но изгнал бы жидов из России («Храма» — М. У.) [ВОЛГИН (II). С. 67]. А. А. Квятковский (1852–1880), А. К. Пресняков (1856–1880) и В. Д. Дубровин (1855–1879) — народовольцы-террористы, казненные за покушения на жизнь императора Александра II.

477

[ДФМ-ПСС. Т. 28. Кн. 1. С. 176].

478

Ср.: «.ибо ты народ святый у Господа, Бога твоего: тебя избрал Господь, Бог твой, чтобы ты был собственным Его народом из всех народов, которые на земле» (Втр. 7:6). «ГОСПОДУ сказал ты ныне, что Он будет твоим Богом, и что ты будешь ходить путями Его и хранить постановления Его и заповеди Его и законы Его, и слушать гласа Его (Втр. 26:17-8)» и «ГОСПОДЬ обещал тебе ныне, что ты будешь собственным Его народом, как Он говорил тебе, если ты будешь хранить все заповеди Его» (Втр. 26:18). Мидраш в Вавилонский Талмуде, трактат Брахот 6а: «Сказал Святой, благословен Он, Израилю: “Вы сделали меня единственным в мире, и Я сделаю Вас единственными в мире”» — сообщение проф. Аркадия Ковельмана.

479

Вагнер до конца своих дней поддерживал отношения со многими евреями. Композиторы-евреи оказавшие помощь Вагнеру в начале его профессиональной карьеры и в дальнейшем, несмотря на все публичные нападки с его стороны, «никогда ничего не предпринимали ни против композитора, ни против памфлетиста; напротив, он продолжал находить среди них поддержку и самых верных друзей. Под сенью музыкального шатра, под лозунгом искусства для искусства диалектика антисемитизма могла свободно развиваться во всей своей чистоте» [ПОЛЯКОВ Л.].

480

Православный еврейский ренегат и клеветник-антисемит Брафман посетил его лишь однажды, 6 апреля 1877 г., чтобы преподнести «в знак уважения» свою одиозную «Книгу Кагала»; О. Г. Каган — 14-летняя еврейская девочка, с которой, как соседкой по даче в Старой Руссе, один раз, по ее воспоминаниям, беседовал писатель; Лурье Софья Ефимовна — образованная девушка из еврейской семьи, дочь банкира, приехавшая в Петербург из Минска и обратившаяся к Достоевскому за советом. Их личное знакомство состоялось весной 1876 г. после обмена письмами и перед несостоявшимся, но тогда еще предполагаемым отъездом Лурье в качестве сестры милосердия в Сербию. Как явствует из их непродолжительной переписки, продолжавшейся с апреля 1876 г. по ноябрь 1877 г., Достоевский отнесся к девушке, видевшей в нем мудрого советчика и наставника по жизни, с большим вниманием и сердечностью. Встречу с С. Лурье он описал в последней главе «Опять о женщинах» «Дневника писателя» за июнь 1876 г. Характер Софьи Лурье напоминал Достоевскому характер эмансипированных девушек, описанных Жорж Санд. Одно из 8 дошедших до нас писем Лурье к Достоевскому он публикует частично в «Дневнике писателя» 1877 г. Подробно об этой переписке см. [ИПАТОВА].

481

В мае 1876 г. Достоевский приобрел в Старой Руссе дом на берегу Перерыгицы. Анна Григорьевна вспоминала впоследствии:

Благодаря этой покупке, у нас, по словам мужа, «образовалось свое гнездо», куда мы с радостью ехали раннею весною и откуда так не хотелось нам уезжать позднею осенью. Федор Михайлович считал нашу старорусскую дачу местом своего физического и нравственного отдохновения; помню, чтение любимых и интересных книг всегда откладывал до приезда в Руссу, где желаемое им уединение сравнительно редко нарушалось праздными посетителями… Дача <…> была не городской дом, а скорее представляла собой помещичью усадьбу, с большим тенистым садом, огородом, сараями, погребом и пр. Особенно ценил в ней Федор Михайлович отличную русскую баню, находившуюся в саду… Мужу нравился и наш тенистый сад и большой мощеный двор, по которому он совершал… прогулки в дождливые дни, когда весь город утопал в грязи… Но особенно нравились нам обоим небольшие, но удобно расположенные комнаты дачи, с их старинною, тяжелою, красного дерева мебелью и обстановкой, в которых нам так тепло и уютно жилось: [ЭР: ФМД]: URL: https://fedordostoevsky.ru/museums/russa/

482

Население России Достоевский делил на народ и общество. К народу, наряду с крестьянством, оп относил также и мелких торговцев, ремесленников, мещан [ДФМ-ПСС. Т. 30. Кн. 1. С. 273].

483

Петербургская швея, жена С. К. Корнилова, в 1876 г. привлекалась к суду за то, что выбросила из окна свою падчерицу, которая осталась жива и не пострадала. В «Дневнике писателя» в 1876 г. Достоевский высказал убеждение, что поступок Корниловой был совершен в состоянии аффекта. Познакомившись с Корниловой, Достоевский принял участие в решении ее дела, закончившегося оправдательным приговором. Достоевский написал о деле Корниловой большую статью в октябре 1876 г. «Дневника писателя» — глава «Простое, но мудреное дело».

484

Здесь и выше письмо цитируется по оригиналу в РО ИРЛИ, ф. 100, № 29924, цитируется по: URL: https://unknowndostoevsky.ru/pismo-tatyanyi-vasilevnyi-braude-k-f-m-dostoevskomu-6-february-1877/, в современной орфографии.

485

В статье «V. Г-н защитник и Великанова» «Дневника писателя» за май 1876 г. Достоевский иронически порицает защитника Утина, которому на процессе по «делу Каировой» «поминутно хотелось сказать что-нибудь дурное про г-жу Великанову». Журналистка Настасья Васильевна Каирова (1844–1888), обвинялась в том, что пыталась убить Анастасию Великанову, — жену своего неверного любовника.

486

А. Н. Майков — А. И. Майковой <После 22 июня 1879 г.> [ФМД-НМИ. С. 485].

487

Имя Александр было постановлено считать еврейским после того, как Александр Македонский с большим уважением отнесся к еврейской традиции. Позже это имя получило широкое распространение в среде ашкеназиского еврейства в форме Сендер.

488

РО ИРЛИ, ф. 100, № 29924, цитируется по: URL: https://unknown-dostoevsky.ru/http-unknown-dostoevsky-ru-pismo-tatyanyi-vasilevnyi-braude-k-f-m-dostoevskomu-8-april-1877/ в современной орфографии.

489

Достоевский вообще не любил писать письма, в чем признался своему корреспонденту В. В. Михайлову, в письме от 16.03.1878, объясняя задержку ответа:

Вторая [после нездоровья] причина [этой задержки] — мое страшное, непобедимое, невозможное отвращение писать письма. Сам люблю получать письма, но писать самому письма считаю почти невозможным и даже нелепым: я не умею положительно высказываться в письме. Напишешь иное письмо, и вдруг вам присылают мнение или возражение на такие мысли, будто бы мною в нем написанные, о которых я никогда и думать не мог. И если я попаду в ад, то мне, конечно, присуждено будет за грехи мои писать по десятку писем в день, не меньше [ДФМ-ПСС. Т. 30. Кн. 1. С. 11–12].

490

Упоминания о переписке Достоевского с якобы многочисленными корреспондентами евреями в [ДФМ-ПСС. Т. 30. Кн. 2. С. 115], [БЕЛОВ С. В. (III)] и [VASSENA] совершенно бездоказательны.

491

Цитируется по: URL: https://fedordostoevsky.ru/around/Lurie_S_E/

492

Барон Гораций Гинцбург, несмотря на свое иудейство, которое он отнюдь не маскировал, а при случае имел обыкновение подчеркивать, был близок ко Двору трех последних русских императоров.

493

Размах благотворительности Горация Гинзбурга не имел границ. Казалось, нет в Петербурге такого крупного начинания, в котором он не принял бы участия. И отнюдь не все из них непосредственно касались его единоверцев. При его непосредственном участии в Петербурге открывается Археологический институт, получивший статус Императорского; работают Высшие женские «бестужевские» курсы — своего рода частный университет, содержавшийся на благотворительные средства. Он жертвует ассигнования на основанный его близким другом принцем А. П. Ольденбургским Институт экспериментальной медицины (по примеру знаменитого Пастеровского института во Франции), учреждает Общество дешевых квартир в Петербурге, участвует в работе Общества по улучшению условий жизни бедных детей, попечительствует Школе коммерции. Перечислить все его щедрые пожертвования нет возможности. Важно то, что непременным условием его участия в сих проектах было требование равных возможностей для людей всех национальностей и вероисповеданий, — см. о нем Слиозберг Г. Б., Гессен Ю. И. Гинцбург, Гораций Осипович (Евзелевич). [ЕЭБ-Э].

494

Богров Г. И. Записки еврея: В 2 ч. СПб.: Тип. В. Тушнова, 1874. Эта книга вызвала одобрение Некрасова и вначале была опубликована в его журнале «Отечественные записки» (1871–1873). «Записки» Богрова пользовались популярностью среди русских читателей и были переведены на немецкий язык.

495

Петр Вейнберг, происходивший из еврейской семьи, перешедшей в православие «по убеждению», как в культурно-религиозном отношении, так и по всем еврейским и российским законодательным уложениям евреем ни в какой степени не являлся.

496

Цитируется по: URL: https://fedordostoevsky.ru/around/Vainberg_P_I/

497

Вместе с тем «жанр еврейского анекдота, хотя бы печатной легализацией, обязан во многом Павлу Исаевичу» [Арье-Лейб].

498

Кьеркегор утверждал, что в речах библейского страдальца <Иова> больше мудрости, чем во всей философии Гегеля [МЕНЬ].

499

Lichtenstein Aharon. Torah and General Culture: Confluence and Conflict/ In: Judaism’s Encounter with Other Cultures, ed. Jacob J. Schacter. New Jersey: Jason Aronson, 1997. Р. 220–292.

500

В тексте статьи Вл. Соловьева слово жид приводится в кавычках, что еще раз подтверждает его сугубо оскорбительное звучание в лексиконе русской интеллигенции той эпохи, т. е. точку зрения, подробно озвученную нами выше в Гл. III.

501

Горнфельд написал также несколько десятков статей по теории словесности для энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона.

502

Горнфельд окончил юридический факультет Харьковского университета, одновременно на филологическом факультете под руководством А. А. Потебни (1835–1891) — первого крупного российского ученого-лингвиста, изучал теорию словесности и поэтику. В 1891–1893 гг. он продолжал обучение в Берлинском университете, где слушал курс психологии и занимался вопросами литературного творчества под руководством крупнейших немецких ученых того времени.

503

Многое в его жизни, небогатой внешними событиями, определялось тем, что он был калекой: горбуном с больными ногами. Вопреки пожеланию В. И. Ленина, писавшего в письме И. В. Сталину 16.07.1922 г. о необходимости высылки бывших энесов, кадетов из страны, в том числе и Горнфельда, Аркадий Георгиевич остался в Ленинграде, где и умер накануне начала Великой Отечественной войны в возрасте 73 лет.

504

Кроме этого он много сотрудничал в «Артисте», «Журнале для всех», «Сыне отечества», где заведовал литературным отделом, «Нашей жизни», «Товарище», где вёл критический фельетон, «Вестнике и библиотеке самообразования», «Большой энциклопедии» и являлся также одним из видных участников харьковских сборников «Вопросы теории и психологии творчества», издаваемых группой педагогов и учёных.

505

Венгеров С. Горфельд [ЭСБЭ. Т. 1а. С. 603–604].

506

Например, достоевсковед Аарон Штейнберг, о котором речь пойдет ниже, расценил определение А. Г. Горнфельда «банальный антисемитизм» как не правдоподобное и загадочное» [ШТЕЙНБЕРГ (I). С. 69].

507

Гонфельд снабдил обширным предисловием русский перевод книги Лацаруса «Этика иудаизма» (1903). Статья Горнфельда «Теодор Герцль» («Русское богатство», 1904) познакомила русскую интеллигенцию с идеями сионизма. Он был членом редакционной комиссии издания «Регесты и надписи» (свод материалов по истории евреев в России; 1–3 тт., 1899–1913) и активным автором «Еврейской энциклопедии» (1908–1913).

508

Ошибка, имеется в виду Т. В. Брауде.

509

Гольдштейн Д. А. — еврей-доброволец, геройски погибший в сербско-турецкой войне, о нем см. [ЕЭБ-Э. Т. 3. С. 166].

510

Впоследствии Гонфельд написал также критическое предисловие к переведенной с немецкого книге «Достоевский в изображении его дочери Л. Достоевской». М.-Пт.:Госиздательство, 1922.

511

Дубнов С. Новейшая эволюция европейской национальной идеи/ В сб.: Формы национального движения в современных государствах. Австро-Венгрия. Россия. Германия. Под ред. А. И. Кастелянского. СПб: Из-во тов. — ва «Общественная польза», 1910. С. 399–422 [VASSENA (II)].

512

21 января 1924 г. скончался В. И. Ленин.

513

В первой половине 1920-х гг. Гроссманом был уже опубликован целый ряд работ о Достоевском: Гроссман Л. Библиотека Достоевского. По неизданным материалам. С приложением каталога библиотеки Достоевского. Одесса:191; Семинарий по Достоевскому. Материалы, библиография и комментарии. М.-Пгр.: ГИЗ, 1922; Три современника: Тютчев, Достоевский, Аполлон Григорьев. М.:Книгоиз-во писателей, 1922; Путь Достоевского. Л.: Брокгауз-Ефрон, 1924; Исповедь одного еврея. М.-Л.: Типогр. ф-ки «Светоч»,1924; Поэтика Достоевского. М.: ГАХН, 1925.

514

Прямое сопоставление Гроссманом Достоевского с Рихардом Вагнером в части публично декларируемых ими антисемитских взглядов представляется нам спорным. Напомним, что немецкому композитору принадлежит целый ряд «программных» антисемитских сочинений, тогда как Достоевскому — лишь отдельные, причем весьма противоречивые, высказывания. При всем уважении национал-социалистов к именам Достоевского и Вагнера, антисемитские цитаты русского писателя использовались ими в грубо пропагандистских целях, всегда будучи вырванными из контекста. Вагнер же почитался как один из отцов-основателей нацистской теории расового антисемитизма, его труды на эту тему переиздавались, изучались и комментировались. Отметим также, что если Федор Достоевский входит в число наиболее читаемых и изучаемых писателей в Израиле, то музыка Вагнера, несмотря на все ее несомненные достоинства, в этой стране исполняется крайне редко. Вопрос о связи между расовым антисемитизмом национал-социалистов, реализованном ими на практике в Холокосте, и теоретическим антисемитизмом Вагнера до сих пор остается предметом острой дискуссии, — см., например: Symposium «Wagner und die Juden». Bayreuth, August 1998: URL: https://web.archive.Org/web/20070928140034/ http://www.sun.rhbnc.ac.uk/Music/Conferences/98-8-wuj.html

515

По мнению автора гипотезы Ефима Курганова Достоевский «мог знать», что такое Талмуд, не только из статьи Петра Лякуба «Ответ г. Александрову по поводу его набегов на Талмуд», напечатанной в пятом номере его журнала «Время» за 1862 г., но также из книги «Мировоззрение талмудистов» [ФИН-КАЦЕН]. Однако не имеется никаких прямых свидетельств, что писатель был знаком с этими источниками. Судя по характеру высказываний Достоевского, подобного рода литературу он, если даже и был с ней знаком, в своих размышлениях о еврействе полностью игнорировал.

516

В том же году вышла и монография Н. Бердяева «Миросозерцание Достоевского» (Pгaha: YMCA-PRESS).

517

К этому времени уже был выпущен и немецкий перевод этой книги: Großmann Leonid. Die Beichte eines Juden in Briefen an Dostojewski. München: R. Pieper & Co., 1927.

518

Подавая заявление в ЧК с просьбой разрешить ему поездку за границу для философских занятий, которые невозможно вести в России, Штейнберг добавил: «Кроме того, я придерживаюсь еврейской религиозной традиции, от которой никогда не откажусь» [ПОРТНОВА (I). С. 23].

519

Из двух других знаменитых русских философов еврейского происхождения Лев Шестов позиционировал себя как агностик, а Семен Франк являлся православным.

520

Идея же эта заключает в себе такую великую у нас силу, что, конечно, повлияет на всю дальнейшую историю нашу, а так как она совсем особливая и как ни у кого, то история наша не может быть похожею на историю других европейских народов [ДФМ-ПСС. Т. 26. С. 22].

521

По их рекомендации книга впоследствие была выпущена на немецком: A. Steinberg. Die idee der Freiheit. Ein Dostoyewskij-Buch. Luzern:1936.

522

С докладом под таким названием Штейнберг выступал четыре года назад, 26 января 1924 г. в берлинском «Союзе русских евреев», в 1926 г. опубликовал его на идише, в 1927 г. — на немецком, в 1940-е гг. на английском и иврите. Последняя публикация Штейнберг А. З. Философские сочинения. М.: «Мгръ», 2011. С. 334_353.

523

Еще раньше он называл его «гениальным антисемитом» — см. черновик доклада «Достоевский и Еврейство»// The Central Archives for the History of the Jewish People. Jerusalem. A. Steinberg’s Сollection. P/159. Box VII [ПОРТНОВА (I). С. 23].

524

Идею о «необходимости крещения русских евреев и их последующего вхождения во вселенскую православную церковь» развивал философ Лев Карсавин, состоявший в дружеских отношениях со Штейнбергом. Он называл власть в Советской России еврейской, точнее, «жидовской», и когда в эмиграции разгорелась полемика по еврейскому вопросу (1927–1928 гг.), в статье «Россия и евреи» выступил с предложением остановить «разложение» «периферийного» (потерявшего связи со своим народом) еврейства, «инкорпорировав» его в православие. Штейнберг ответил ему сначала лаконично: «Я не только не верю в обращение Израиля, но считаю, что и верующий в это обращение христианин обнаруживает тем самым лишь некоторую неполноту собственной веры в Бога. Вы покушаетесь отобрать у “врага” заодно и Бога, и Библию. <…> Если христианство может примириться с еврейством только на основе таких экспроприаций, — давайте лучше по старинке», — см. [ПОРТНОВА (IV)].

525

По словам А. З. Штейнберга:

русское еврейство представляет собою некое органическое единство, хотя и принадлежит одновременно к двум разным объемлющим его: к всенародной общине израильской и к России. У русских евреев есть задачи по отношению к всемирному еврейству и есть задачи по отношению к России. Исторические судьбы складываются, однако, насколько нам доступно судить об том, так благоприятно, что двойственность наших задач не породит для нас, русских евреев, никаких внутренних конфликтов, потому что, служа России, мы сумеем служить тем самым и нашему еврейскому призванию». Эта диалектическая двойственность «русского еврейства» и выражается в том, что «мы в России и среди русских, конечно же, нерусские, но вне России и даже среди заграничных евреев мы ощущаем, как много в нас русского… [ШТЕЙНБЕРГ (IV)].

526

Восемь слов против иудеев Иоанна Златоуста, цитируется поШИБ: http://old-ru.ru/01-3.html

527

Малиновский Н. Очерк православно-христианского вероучения с изложением предварительных понятий о религии и откровении вообще и обзором вероисповедных особенностей римской церкви и протестантства. Сергиев Посад: 1912. С. 27–29.

528

Св. Иоанн Златоуст Толкования на Кол. 3:11, цитируется по: URL: http://bible.optina.ru/new: kol:03:11

529

Похожие мысли высказывал П. А. Флоренский, о чем см. в Эйдельштейн М. Антисемитизм интеллектуалов // Booknik. 1. 07. 2016.

530

В своей рецензии (парижский журнал «Версты». 1928. № 3) Марк Слоним писал:

Очень интересная статья А. Штейнберга «Достоевский и еврейство» раскрывает особые черты антисемитизма великого писателя, которое автор определяет, как «оборотную сторону и истинное обоснование собственного его иудаизма».

531

Проживая в Москве, где, будучи преподавателем на литфаке М. У. он защитил кандидатскую диссертацию на тему «Ранний Достоевский», Гришин, несомненно, должен был быть знаком с Гроссманом или, по крайней мере, с его трудами (sic!).

532

В перечне лиц, которым автор выражает благодарность «за дружеские советы при обсуждении многочисленных проблем, возникавших при исследовании», находятся советские ученые — член-корреспондент академии наук СССР Дмитрий Благой и профессор Сергей Белов.

533

Петр Астафьев. Еврейство и Россия (1891), цитируется по URL: https://www.rummuseum.ru/lib_a/astaf01.php

534

В этом отношении характерно письмо Достоевского к редактору «Гражданина» В. Ф. Пуцыковичу от 29 августа 1878 г. «о Лассалях, Карлах Марксах» и пр. [ФМД-ПСС. Т. 30. С. 42–43].

535

Международное общество Достоевского (МОД) или — англ. International Dostoevsky Society (IDS) было создано в 1971 году западными славистами на учредительном симпозиуме в Бад-Эмсе (ФРГ).

536

Давид Гольдштейн, выпускник 1945 г. Дартмундского колледжа — одного из старейших частных исследовательских университетов в США, входящих в элитную Лигу плюща, где-то с 60-х гг. постоянно жил во Франции, в Париже, где и скончался.

537

По сообщению Барри Шерра, состоя в дружеских отношения с Гольдштейном, Джозеф Фрэнк содействовал изданию его книги в США. Впоследствии он стал автором самого объёмного на сегодняшний день исследования биографии и творчества состоящего из 5 монографий, работа над которыми длилась с 1976 по 2002 год. Заключительный 6-й том «Достоевский: «Писатель в своём времени» («Dostoevsky: A Writer in His Time») представляет собой сжатую версию пятитомного труда, насчитывающего 2 500 страниц.

538

Однако в 2002 году в пятом томе своего фундаментального труда о Достоевском — «Достоевский: мантия пророка («Dostoevsky: The Mantle of the Prophet», 1871–1881), в главе 16-й «Еврейский вопрос» Фрэнк констатировал непреходящий интерес исследователей к этой теме в публицистических произведениях Достоевского:

В наше время к большей части напечатанных в «Дневнике писателя» социально-политических эссе Достоевского интерес утерян, но «Еврейский вопрос» не одно из них [FRANK (I). P. 301].

539

Напомним, что в отличие от Гольдштейна, Аарон Штейнберг, как философ, считает, что Достоевский ревнует еврейский народ к Богу, а отнюдь не ненавидит его.

Штейнберг отличает антисемитизм Достоевского от обыкновенного антисемитизма. Для него Достоевский ревнует еврейский народ к Богу; его русский мессианизм — подражание еврейскому избранничеству. А сама идея мессианства происходит от веры Достоевского в «идеи» [НИВА. С. 271].

540

Последние рассуждения явно выдержаны, на наш взгляд, в манихейско-гностическом духе умаления значимости откровения, несомого Ветхим Заветом, что, т. о., входит в противоречие с каноническим пониманием единства Нового и Ветхого Заветов, согласно которому иудейство было предназначено для рождения из него Богочеловека, Мессии, или Христа, — см. [СОЛОВЬЕВ Вл. С.]. О манихейски-гностических культурных кодах русской цивилизации см. в [ЯКОВ-МУЗ]. В этой связи высказывается даже мнение, что:

Антисемитский русский мессианизм набирал значимость, чтобы стать основной составляющей еретической христианской веры Достоевского — художник, христианский еретик и антисемит взаимосвязаны [МсРЕУМОЮЗ. Р. 10].

541

Данное утверждение — это не более чем личное мнение его автора, поскольку все высказывания Достоевского по национальной проблематике, в т. ч. о русском народе и его миссии, однозначно характеризуются как декларации русского великодержавного шовинизма и православного обособленчества (антиэкуменизма).

542

Отметим также, что понятия «антииудаизм» и «христианский антисемитизм» по сути своей являются синонимами.

543

В настоящее время Стивен Ципперштейн является профессором еврейской культуры и истории Стенфордского университета (Калифорния).

544

Несмотря на то, что имя невесты святого Алексия, человека Божьего, с которым в романе ассоциируется младший Карамазов, в русских редакциях жития не называется, в некоторых вариантах духовного стиха упоминается Лизавета. Явным образом предполагается связь Алёши с Алексеем человеком Божиим и Лизы с Лизаветой, невестой и супругой святого, в эпизоде, происходит разговор между Лизой, ее матерью, помещицей Хохлаковой, Алёшей Карамазовым и его духовным отцом старцем Зосимой, а обещание старца прислать Алёшу выглядит предварительным сговором родителей. Подтверждает это предположение и сам Алёша, собираясь жениться на Лизе после выхода из монастыря [ВЕТЛОВСКАЯ. С. 206–207].

545

Библиография работ второй половины ХХХ в. по теме «кровавый навет» весьма обширна, см. например, след. публикации: [АЛАБИН], [БАРСОВ], [БЫХОВСКИЙ], [ВЕРШАЦКИЙ], [ГОЛИЦЫН Н.], [КАССЕЛЬ], [КОСТОМАРОВ], [ЛЕВИНЗОН], [ЛЕВИНСОН П.], [ЛЮТОСТАНСКИЙ], [ОЛЕСНИЦКИЙ], [О.П], [ПРОТОПОПОВ], [ХВОЛЬСОН], [ХОЙНАЦКИЙ], [ШИГАРИН].

546

[БЕЗАРОВ], [БЕЛОВ С. Ф.], [ВИКТОРОВИЧ], [ДУНАЕВ], [КАСАТКИНА], [ЛЮКС], [НАКАМУРА T.], [НАСЕДКИН], [САРАСКИНА], [ТОРОП], [ШРАЕР], [DREIZIN], [КА12], [FRANK (I)], [KATZ], [ROSENSHIELD], [VASSENA]. «Еврейскому вопросу» в творчестве Достоевского посвящена также одна из глав последнего тома монументальной биографии писателя, выпущенной Д. Фрэнком (2003) [FRANK (I)].

547

Как отмечалось в Гл. III, впервые эти слова Достоевскому приписаны Владимиром Жаботинским, как полемический вывод, обобщающий антиеврейские высказывания писателя, но сам Достоевский их не говорил (sic!).

548

Кафоличность Церкви в христианском богословии — согласно Никео-Цареградскому Символу веры, одно из существенных свойств Церкви Христовой (наряду с единством, святостью и апостоличностью), понимаемое как её пространственная, временная и качественная универсальность. Часто сближается с термином Вселенская (греч. οἰκουμένη, ойкумена — «заселённая земля, Вселенная»). Термин кафолическая может прилагаться как ко всей Церкви, так и к её частям. В последнем случае имеется в виду, что каждая часть Церкви обладает той же полнотой, что и вся Церковь. Понятие Вселенская подразумевает именно «количественную» характеристику всей Церкви и не относится к каждой её части, — см. Протопресвитер Мейендорф Иоанн. Кафоличность церкви: URL: https://portal-slovo.ru/theology/37560.php?sphrase_id=182632

549

См. Каткова Е. И. Поэты о Ф. М. Достоевском: URL: http://omsklib.ru/files/news/publikacii-sotrydnikov/Antologiya-o-Dostoevskom.pdf

550

Алексей Плещеев в отличие от Якова Полонского считается поэтом революционно-демократического направления.

551

Достоевский Ф. М. Стихотворенiя А. Н. Плещеева. Новое изданiе значительно дополненное. Москва. 1861//Время. 1861. № 4.

552

Заключительное четверостишие из стихотворения Майкова «У часовни» (1869).

553

История моего рода, до моего появления на свет, для меня — область, очень мало известная. Подозреваю, что мой прадед или прапрадед был еврей. Деда и отца помню очень мало. Мать происхождения русского, из рода Мамантовых, которые, в свою очередь, ведут своё происхождение от некоего легендарного хана Мамута — татарина [НАДСОН (I)].

554

Когда во мне, ребенке, страдало оскорбленное чувство справедливости, — записал Надсон в дневнике в 1880 году, — и я, один, беззащитный в чужой семье, горько и беспомощно плакал, мне говорили: «Опять начинается жидовская комедия», — c нечеловеческой жестокостью, оскорбляя во мне память отца [НАДСОН (II)].

555

Их перечень см. в [КАТКОВА].

556

В письме Достоевский писал:

Ради ангелов небесных пришли 35 руб. Ассиг<нациями>. Клянусь Олимпом и моим «Жидом Янкелем» (оконченной драмой) и чем ещё? Разве моими усами, кои, надеюсь, когда-нибудь вырастут, что половина того, что возьму за «Евгению», будет твоя [ДФМ-ПСС. Т. 28. Кн. 1. С. 86].

557

Из современников Достоевского в 1840-х гг. Иван Тургенев, например, написал рассказ «Жид» (1847), полностью посвящённый образу еврея.

558

Драма «Еврей Янкель», возможно, «была лишь плодом его воображения» [КАТ2 Е. C. 130].

559

Там же.

560

Гоголь составил список «малороссийских слов», непонятных русскому читателю. В списке есть сл.: «Пейсики — жидовские локоны». Как видим, Гоголь пользовался словом «жидовский» в этнографическом комментарии. Сам факт, что Гоголь ввел слово пейсики в список свидетельствует о том, что внешние атрибуты евреев были незнакомы русскому читателю в 1830 и 1840 гг., — см. «Малороссийские слова встречающиеся в «Вечерах на хуторе близ Диканьки» и «Миргороде» [ГОГОЛЬ. С. 327–328].

561

Прием Достоевского представить Бумштейна как гоголевского Янкеля иногда воспринимается в достоевсковедении довольно наивно. Так, американская исследовательница занимается темой репрезентации народностей в «Мертвом Доме» и исключает Бумштейна из этой тематики, мотивируя тем, что Бумштейн взят не из жизни, а из «Тараса Бульбы» Гоголя, — см. [DWYER. С. 209–225].

562

Давид Гольдштейн приводит справку [GOLDSTEIN. Р. 169] от известного американского достоевсковеда Роберта Джексона о том, что информация о принятии Бумштелем православия ошибочна. Об ошибке Джексону сообщила И. Д. Якубович, одна из составителей Комментариев к «Запискам из Мертвого Дома» в [ДФМ-ПСС. Т. 4].

563

Розеншильд отмечает присутствие трех «Авраамовых» религий в «Мертвом Доме» [ROSENSHIELD (II). Р. 587]

564

Гольдштейн цитирует следующий источник: [ТОКАРЖЕВСКИЙ С. С. 507], см. также [JACKSON]. Следует отметить особо, что для поляков, веками живших бок о бок с евреями, они были привычные наши жиды без оскорбительной коннотации, тогда как для русских жиды являлись чужеродным недавно привнесенным элементом.

565

См., например: Karlinsky Simon. The Sexual Labyrinth of Nikolai Gogol. Chicago: Chicago UP. 1976; Rancour- Laferriere Daniel. Out From Under Gogol’s Overcoat: a Psychoanalytic Study. Ann Arbor: Ardis. 1982.

566

Исследователи отмечают, что представления о евреях включали шестипалость как признак родства с дьяволом, дурной запах, менструацию у мужчин, — см. [LIVAK].

567

Из русских писателей Василий Розанов создал главный дискурс о феминизированном еврее, — см. [КУРГ-МОНДРИ], а также [MONDRY (III)].

568

Касаткина видит сцену в бане как метафизически значимую, и выдвигает версию о том, что в этой сцене ад и рай связаны христианской эсхатологией — см. [КАСАТКИНА (V)].

569

Комментаторы часто указывают на тему еврея ростовщика Соломона в «Скупом рыцаре» А. С. Пушкина как источник темы в русской литературе. Пушкин, в свою очередь, взял этот подражательный мотив из европейских источников, самый известный из которых «Венецианский купец» У. Шекспира, — см. [ROSENSHIELD], [GOLDSTEIN]. В условиях Российской империи начала XIX в. евреи не участвовали в экономической жизни государства и не имели ничего общего с типом шекспировского Шейлока, который, впрочем, был данью средневековому стереотипу, возникшему в результате антииудейской пропаганды со стороны церкви, — см. [PERRY].

570

Гари Розеншильд, обращаясь к теме «трех Авраамовых религий» в «Записках из Мертвого Дома», отметил, что в этой книге Достоевский ещё не проявлял предвзятости и шовинизма, которые с полной силой выказал в своей политической публицистике 1870-х годов, когда в «Дневнике писателя» он обрушивался с нападками и на евреев, и на мусульман, — см. [ROSENSHIELD (II)].

571

Напомним, что согласно принятому отцами церкви преданию, пророк Исайя был перепилен деревянной пилой между кедровыми досками по повелению царя Манассии за обличение его и вельмож в нечестии: «Исайю претросте». В символической структуре высокого иконостаса весь пророческий чин изображает Ветхозаветную Церковь — от Моисея до Христа. Образы пророков, получивших откровение о грядущем Воплощении и спасительном служении Христа, соединялись здесь, как правило, с иконой Богоматери с младенцем, напоминавшей об исполнении пророчеств и свершении божественного обетования (центральной иконой пророческого чина мог также быть образ царя и пророка Давида, из рода которого должен был произойти Спаситель). В соответствии с иконографической традицией, в руках у Исайи представлен развернутый свиток с текстом пророчества (надпись на свитке: «АЗЪ ПРО ТЯ МНИХ РЕКОХ ЯКО ОТ ДЕВЫ РОДИ…»). При этом правой рукой он указывает на текст, а в левой держит клещи — символический атрибут, напоминающий о видении, с которого началось его пророческое служение. Этими клещами серафим вложил в уста Исайе горящий уголь

572

[ДФМ-ПСС. Т. 1. C. 197]

573

[ТОЛСТОЙ Л. Т. 66. С. 33].

574

Из русских классиков лишь И. Тургенев лично встречался с Арнолдом во время своей поездки в Англию. Достоевский же был знаком с работами Арнолда по переводам. Он интересовался его идеями об образовании, — см. об этом: [ZOHRAB].

575

В антисемитской литературе еврей, однако, всегда выступает в дьявольской роли «поджигателя» (примеч. М. У.).

576

Фамилия Свидригайлов созвучна с именем литовского князя Свидригайло, а также с немецким словом «geil», что переводится как «сладострастный», «похотливый».

577

Паперно описывает социологию и семиотику самоубийств у Достоевского, однако не пишет о еврее пожарнике в «Преступлении и наказании», — см. [ПАПЕРНО].

578

Утин Николай Исаакович/В издании: Советская историческая энциклопедия: в 16 тт. Том 14. М.: Советская энциклопедия, 1973–1982. Конец жизни Утин провел на Урале, управляя Сергинско-Уфалейскими горными заводами барона Гинцбурга. Отметим также, что его младший брат — Евгений Исаакович, известный адвокат, общественный деятель и публицист либерально-демократического направления являлся как знакомым Достоевского, так и объектом его резкой полемической критики.

579

Существует мнение, что импровизация Лямшина восходит к музыкальным шуткам пианиста Карло Леви. В «Бесах» оговаривается, что Лямшин скопировал идею у проезжего музыканта, — см. [АЛЬТМАН (I)].

580

В [ДФМ-ПСС. Т.17. С. 447] отмечено, что составители используют воспоминаниями племянницы Достоевского, М. А. Ивановой.

581

Шаржи и карикатуры на Антона Рубинштейна как в европейской прессе, так и в России всегда подчеркивали несоразмерность его большой головы с маленьким тельцем. Несмотря на переход в Православие и титул профессора в Московской консерватории, внешность Рубинштейна утрировалась в традициях визуального изображения евреев. О карикатуре на А. Рубинштейна в «Ниве» 14 апреля 1886 г., — см. [BROOKS].

582

О том, что Достоевский пародирует город Тверь как пример провинциального города, — см. [АЛЬТМАН (II)].

583

В черновых записках Достоевский пользуется словом «сумбур». См. Бесы. Рукописные редакции [ДФМ-ПСС. Т. 11].

584

Нежелание Достоевского сделать из Лямшина «революционера» подтверждает известную точку зрения, что еврейские массы, в первую очередь эмансипированная молодежь, в эпоху правления Александра II оставались в стороне от российского революционного движения тех лет. При этом, однако, Достоевский продолжает гоголевско-тургеневскую традицию («Тарас Бульба» — «Жид») представления еврея как «предателя» (примеч. М. У.).

585

Слово сволочь заключено в кавычки, что создает иллюзию цитаты. На самом деле этого слова нет в романе.

586

Ф. М. Достоевский — А. Н. Майкову от 9/21 октября 1870 г. [ДФМ-ПСС. Т. 29. Кн. 1. С. 145].

587

Однако священник был немецкий лютеранский пастор, а отношение лютеран к евреям в то время уже было значительно более мягким по сравнению с православными или католиками (примеч. — М. У.).

588

М. Бахтин определил жанр «Бобка» как «мениппея», где серьезная тема обыгрывается в форме шутки [БАХТИН (I)].

589

В средневековом западном искусстве — как в скульптуре, так и в живописи — было очень распространено аллегорическое противопоставление двух религий в виде пары женских фигур — так называемых Экклезии (Церкви) и Синагоги. Синагога обычно изображалась с повязкой на глазах, что намекало на духовную слепоту евреев, «жестоковыйность», неспособность их воспринять «свет истины». Отдельным вариантом этого мотива может быть поединок двух этих фигур, при этом к закрывающей глаза повязке добавляется еще один знак идеологического поражения — сломанное копьё, см., например, скульптуры «Экклексия» и «Синагога» на портале средневекового Страсбургского собора (примеч. — М. У.).

590

Ф. М. Достоевский — О. А. Новиковой, от 28 марта 1879 г.:

Как отвратительно, что кутаисских жидов оправдали. Тут несомненно они виноваты [ФМД-ПСС. Т. 30. Кн. 1. С. 59].

Отметим, что в правоконсервативных кругах русского интеллектуального сообщества всегда существовало, жгучее архетипическое желание верить в «кровавый навет», что ярко проявилось в годы «дела Бейлиса», в частности в одиозных писаниях такого горячего поклонника Достоевского, как В. В. Розанов, подробно см. об этом в [КАЦИС] и [КУРГ-МОНДРИ] (примеч. — М. У.).

591

Рассказ был пересказом пасквиля, написанного В. Далем в 1844 г., — см. [ГРИШИН (II). С. 154].

592

Максим Шраер отмечает, что вполне допустимо, что Алеша мог поверить в существование садистов и злодеев типа маркиз де Сад среди евреев, «но едва ли можно представить, что ученик старца Зосимы серьезно относился к обвинениям в ритуальном убийстве» [ШРАЕР. С. 164]. Объяснение Торопа тоже не дает удовлетворительный ответ на реакцию Алеши: «Ведь Алексей компрометирует себя и импульсивной готовностью расстрелять генерала из рассказа брата Ивана. Кроме того, весь «бунт» Ивана опирается на примеры садизма и страдания детей»

593

В письме Н. П. Петерсону от 24 марта 1878 г. Достоевский говорит, несомненно, имея в виду идеи Н. Федорова:

Ваш мыслитель прямо и буквально представляет себе, как намекает (2) религия, что воскресение будет реальное, личное, что пропасть, отделяющая нас от душ предков наших, засыплется, победится побежденною смертию, и они воскреснут не в сознании только нашем, не аллегорически, а действительно, лично, реально в телах. (NB. Конечно не в теперешних телах, ибо уж одно то, что наступит бессмертие, прекратится брак и рождение детей, свидетельствует, что тела в первом воскресении, назначенном быть на земле, будут иные тела, не теперешние, то есть такие, может быть, как Христово тело по воскресении его, до вознесения в Пятидесятницу?)

Ответ на этот вопрос необходим — иначе всё будет непонятно. Предупреждаю, что мы здесь, то есть я и Соловьев, по крайней мере верим в воскресение реальное, буквальное, личное и в то, что оно сбудется на земле.» [ДФМ-ПСС. Т. 30. С. 14].

594

Слово «вместить» соотносится с локусом хронотопа рая на этой земле, что свидетельствует о колебании и соперничестве в выборе Достоевским правильного места для свершения «последнего слова»: в Иерусалиме или на «нашей нищей земле» (ФМД-ПСС. Т. 26. С. 148).

595

Всеволод Крестовский, состоявший вплоть до начала 1870-х гг. в близких дружеских отношениях с Достоевским, в 1880-х гг. печатает откровенно погромную трилогию — «Тьма египетская», «Тамара Бендавид» и «Торжество Ваала», где разрабатывает миф о всемирном еврейском владычестве и о России как о силе, противостоящей еврейской экспансии. Девизом для своей трилогии он избрал заглавие статьи «Жид идет!» из суворинского «Нового времени» (23 марта 1880 г.).

596

См.: URL: https://eleven.co.il/jewish-liLeraLure/in-hebrew/11676/

597

Роман Кац (1968) — профессор кафедры Еврейской литературы Бар-Иланского университета (Израиль).

598

Достоевским Бубер зачитывался с 12 лет, и именно от Достоевского он получил первоначальный импульс «влечения» и любви к христианству [ЛИФИНЦЕВА. С. 65].

599

Цитируется по [FRENCH. S. 272.].

600

Сам поэт всегда категорически опровергал обвинения в антисемитизме. Письма Элиота, обнародованные в 2003 году, обнаружили, что Элиот на самом деле активно помогал еврейским беженцам из Австрии и Германии обустроиться в Англии и в США: URL: https://moluch.ru/publication/.

601

См. [BRUCE].

Content

Марк Уральский, Генриетта Мондри
Достоевский и евреи

Предисловие. От табуирования к парадоксальности

Вступление

Глава I. Парадоксы и антиномии Федора Достоевского

Глава II. «Черный бриллиант русской литературы»: Достоевский в критическом зеркале литературной борьбы

Глава III. Российские евреи в эпоху правления Императоров Николая I и Александра II

Глава IV. Достоевский в общественнополитическом дискурсе 1860-х — начала 1880-х гг

Глава V. Федор Достоевский как выразитель идеологии «Blut-und.-Bod.en»»в русском «формате»

Глава VI. «По моему взгляду Германия… страшно жидовится»: письма и «заметки по случаю»

Глава VII. «Чем заявил я ненависть к еврею как к народу?»

Глава VIII. На весах Иова

Глава IX. «Записки из Мертвого Дома»: Смешной еврей на каторге в Сибири

Глава X. Фантомы и конспираторы: от Вечного Жида в «Преступлении и наказании» до шута-революционера в «Бесах»

Глава XI. Статьи «Похороны “общечеловека”» и «Единичный случай»: от «Дневника писателя» к «Братьям Карамазовым»

Заключение

Библиография

Список литературы по теме «Достоевский и евреи»

Общий список литературы

Указатель имен и сокращений

Примечания