Эндрю Ваксс

Терапия

I

Прокурор был моложавым мужчиной, одетым лучше, чем могла обеспечить его государственная зарплата, амбициозность так и светилась на его чисто выбритом лице. Он держал в руке пачку бумаг, картинно размахивая ею как будто присяжные еще были в зале суда.

— Доктор, вы пытаетесь сказать нашему суду, что ему следует оставить осужденного растлителя в обществе, разгуливать свободно? Вы это говорите?

Я коротко вдохнул через нос, сосредоточиваясь, пытаясь успокоиться.

— Нет, мистер Монтгомери, это вы так говорите. Обвиняемый страдает педофилией. То есть он подвержен интенсивным, периодическим сексуальным побуждениям и сексуальным возбуждениям, связанным с сексуальными фантазиями, в которых присутствуют несовершеннолетние дети.

— Словечки, доктор, но сводится все к одному, разве нет? Подзащитный гомосексуал, который охотится на маленьких мальчиков, разве нет?

— Нет, не верно. Фактически, ваше утверждение — расхожее типичное невежество правоохранительных органов, когда дело доходит до любой из парафилий. Гомосексуал — это человек, который предпочитает в сексуальном плане людей своего пола. Такое предпочтение не является расстройством, если только эти чувства не являются разрушительными для самого индивидуума… и это случается относительно редко. Вы бы не назвали мужчину, который вовлекает в сексуальную деятельность юных девочек, гетеросексуальным насильником, не так ли? Конечно, нет. Корень большей части враждебности по отношению к педофилам — это не что иное, как тонко завуалированная гомофобия.

Лицо прокурора покраснело от ярости.

— Вы говорите, что государство обвиняет этого насильника, потому что оно гомофобное, доктор?

— Это определенно фактор приравнивания. Разве вы сами, лично, не считаете, что гомосексуалы «больны», сэр?

— Они больны! Я… я буду задавать здесь вопросы, если вы не против.

— Я не против. Я пытался ответить на ваши вопросы более полно, чтобы дать суду лучшее понимание связанных с этим явлений. Если вы посмотрите диагностическое и статистическое руководство Американской психиатрической ассоциации, вы увидите, что гомосексуальность не указана там, как расстройство. Педофилия указана. Уникальный код: 302.20, чтобы вы знали. Гомосексуальность присутствует с рождения. Это врожденное, если хотите. Сексуальная деятельность над детьми, с другой стороны, является осознанным поведением.

— Нет. Нет генокода педофилии. Основная этиология — ранний сексуальный опыт: те, кого вы называете преступниками, начинали как те, кого вы называете жертвами. После заражения жертва учится носить маску. Они способны к наиболее сложному планированию, часто к сильному терпению.

— И что же, каждый ребенок, которого растлили становится растлителем сам?

— Определенно нет. Некоторые становятся, некоторые нет. Как я объяснял, по сути, это сводится к выбору. Не важны обстоятельства, человек всегда сам ответственен за свое поведение.

— И тогда… а что ваше руководство говорит о рецидивах?

— Это хороший вопрос. Течение расстройства, как правило, хроническое, особенно среди педофилов, зацикленных на однополых отношениях. Рецидив, однако, зависит от психосоциального стресса — чем интенсивнее стресс, тем больше вероятность повторения.

— Значит, вы признаете, что такие преступники, как мистер Уилсон, чаще совершают новые преступления?

— При прочих равных условиях, да. Однако мы не подходим к таким людям с обычной психотерапией. Мы понимаем хроничность их поведения, и цель лечения — пресечь такое поведение. Цель контролировать поведение, а не их мысли. Сейчас я заканчиваю свое исследование для публикации, но все предварительные данные указывают на чрезвычайно высокий уровень успеха. При надлежащем лечении, конечно.

— Это ваше «лечение», доктор… оно не подразумевает тюрьму, не так ли?

— Нет, не подразумевает. Заключение в тюрьму противопоказано педофилам. Как вы знаете, сроки за такие преступления относительно маленькие. И степень психосоциального стресса в тюрьме для таких лиц не поддается измерению. Фактически, исследования показывают, что уровень рецидивов для заключенных в тюрьму педофилов необычайно высокий.

— Но он не будет растлевать детей в тюрьме, не так ли?

— Я приму ваш вопрос как риторический, сэр, но реальная проблема заключается в долгосрочной защите сообщества, а не во временной изоляции. Даже когда терапию предлагают в тюрьме, а это редкость, девиз нашей профессии, что принудительная терапия обречена на неудачу. Ни одно лечение не является идеальным, но мы знаем одно: пациент должен быть участником лечения, а не просто его получателем.

Судья наклонился со скамьи. С его густой гривой белых волос, в очках без оправы он выглядел как судья из кино.

— Доктор, вы имеете в виду, что мотивация это ключ?

— Да, ваша честь. И мистер Уилсон продемонстрировал высокий уровень такой мотивации. На самом деле, он пришел в нашу программу еще до ареста, и тем более, до обвинения.

Прокурор хлопнул ладонью по столу.

— Ну конечно! Но он знал, что его собираются обвинить, не так ли, доктор?

— У меня нет возможности узнать, что было у него на уме, — мягко ответил я. — Источник мотивации гораздо менее значим, чем само ее наличие.

— Так что же это за «лекарство», доктор? Что это за чудесная «терапия»?

— Лечение является мультисоставным. Не все педофилы реагируют одинаково на один и тот же подход. Мы используем групповую работу, взаимодействие, аверсивную терапию, ориентацию на понимание, обусловленность, даже лекарства, снижающие либидо, если нужно.

— Сколько вам заплатили за показания, доктор?

Защитник вскочил на ноги.

— Возражаю! Это не имеет отношения.

— О, я думаю, что разрешу такой вопрос, — сказал судья. — Вы можете отвечать на вопрос, доктор.

— Мне сегодня ничего не заплатили за мои показания, сэр. Я давал характеристику господину Уилсону, предоставил отчет его адвокату, копия которого была вам так же отправлена. Я беру семьдесят пять долларов в час. И еще не присылал счет, но я думаю, что общая сумма составит около полутора тысяч долларов.

— Больше нет вопросов, — прорычал прокурор.

II

— Ты хорош, настолько, насколько о тебе говорят, — сказал адвокат защиты, пожимая мне руку, когда мы были в его пластиковом офисе, — никто не знает людей так, как ты.

Я кивнул, терпеливо ожидая.

— Это просто восхитительно… то, как ты предугадал все, что обвинение сделает. Черт, я думал нас утопят на этот раз. Я сказал, что Уилсону светят пять лет в тюрьме. И вот судья подносит ему реабилитацию на тарелочке.

— Психиатрическую реабилитацию.

— Да, я знаю. Он должен получать терапию у тебя, весь этот срок, или пойдет в тюрьму. Ну и что? Это лучше, чем тюрьма.

— Я сдержал слово? — внимательно посмотрел я на него.

— Однозначно, да, дружище. И не думай, что я забыл о нашем договоре. Вот, как я обещал.

Он достал чек с его депозита. Полторы тысячи долларов. Я положил его в свой дипломат, который лежал на его столе из тика, туда же, где лежали еще десять тысяч долларов наличными. Как договаривались.

III

Уилсон сидел напротив, у меня в офисе, его лицо выражало нетерпеливое ожидание.

— Это будет нелегко, — сказал я ему. — Мы должны изменить тебя, начать с самого начала. И мы начнем с честности, хорошо?

— Да, это то, чего я хочу. Честность. Во время суда нечасто ее увидишь.

— Расскажи мне об этом.

— Ну, мальчишки соврали. Я не имею в виду… о том, что мы делали. Но о том, как они к этому относились. Вы понимаете, о чем я говорю? Я не заставлял их… никого из них. Это была любовь. Особая любовь. Все, чего я хотел, это стать кем-то особенным для них. Любящим, особенным другом. Этот окружной прокурор, он превратил все во что-то безобразное. Присяжные никогда не слышали мою версию.

— Как это началось?

— С этого мальчика, Уэсли… это тот, кто дал показания первым. Когда я впервые встретил его, ему было восемь лет. И я никогда не встречал более соблазнительного мальчика, всегда желающего обниматься. У него нет отца, знаете, я имею в виду, что для мальчика естественно искать любовь.

— Я знаю.

— И я любил его. Почему это должно быть преступлением? Я никогда не применял силу, никогда не причинял ему боли, ни разу.

— Как вы относитесь… к судебному преследованию?

— Я чувствую, что я жертва. Я не сделал ничего плохого — у нас просто неправильные законы. И когда-нибудь вы увидите, что законы изменятся. Я имею в виду, у детей тоже есть права, не так ли? Что хорошего в праве сказать «нет», если они не имеют права сказать «да»?

— Закон гласит, что они слишком молоды, чтобы соглашаться на секс.

— Это просто чушь. Дети знают, чего они хотят. Вы знаете, какими они могут быть решительными и требовательными. Я провел с детьми всю свою жизнь. Такие они и есть.

— Хорошо, смотрите. Ваша проблема проста, не так ли?

— Что вы имеете в виду?

— Вы попались.

— Но…

— Это ваша проблема, мистер Уилсон. Вас поймали. И суть терапии в том, чтобы гарантировать, что это больше не повторится.

Подозрение застыло в его глазах.

— Как вы это сможете сделать?

— Прежде всего, мы подготовили почву. Вы будете некоторое время получать терапию, узнаете, что говорить. Затем, в конце концов, вы переедете. Вы никогда не сможете жить здесь после того, что произошло. Никогда не получите работу рядом с детьми. Но через некоторое время вы сможете переехать в новый город. И начать все сначала.

— Это какая-то уловка?

— Никаких уловок. Я знаю свое дело. И я достаточно умен, чтобы понять, что все дело в обертке. Это Америка. Как мы назовем это, тем оно и станет. А вас они назовут «вылеченным», понимаете?

Он кивнул, потер руки, все еще опасаясь.

— Вы сказали что-то в суде… о лекарствах…

— Не беспокойтесь об этом. Иногда суд настаивает на ДепоПровере… так называемой «химической кастрации». Но это не наш случай. И даже если бы это случилось, мы могли бы вколоть вам что-то из группы андрогенов, это бы восстановило вас почти мгновенно.

— Мой адвокат сказал, что это будет очень дорого.

— О, да. Мы единственная клиника в стране, которая предоставляет этот спектр услуг, но посмотрите, что вы получаете за свои деньги… без взаимодействия с жертвами, без шоковой терапии, без встреч, без наркотиков. Просто подготовка к тому, чтобы вы… успешно… прожили остаток своей жизни. И вы не проведете ни дня в тюрьме. Довольно здорово, не так ли?

— Как вы?..

— Занялся этим? Это достаточно легко понять. Еще будучи в медицинской школе, я понял, что лечение педофилов — это растущая индустрия девяностых. Большие деньги, а штрафы за злоупотребления служебным положением низки. Да есть и другие преимущества.

— Вроде платы наличными, — сказал он, улыбаясь улыбкой социопата.

— Вроде нее, — сказал я, протягивая руку за деньгами.

IV

— Хорошо, мистер Уилсон, вы готовы к выписке. Наши записи покажут, что вы прошли интенсивную индивидуальную психотерапию, участвовали в группе, прошли аверсивную терапию. Все удовлетворительно. Я могу честно сказать, что вы готовы жить без надзора. У вас есть планы?

— Конечно. Я переписывался с несколькими мальчиками в приюте во Флориде. Вы знаете, давал им советы по поводу их проблем. Мне предложили работу там, и я скоро уеду. Как только мой адвокат освободит меня от испытательного срока.

— Хорошо. Есть еще одна вещь. Вы никогда не извинялись перед мальчиками, и большинство терапевтов считают, что это ключевой элемент лечения.

— Я не хочу…

— Нет, конечно, вам не придется их видеть. Что действительно поможет убедить суд, так это письмо от вас мальчикам… просто скажите им, что вы понимаете, что вы сделали, что вы берете на себя полную ответственность. Как мы учили вас, помните, скажите им, обязательно, продолжать жить и обещайте, что они больше никогда вас не увидят, хорошо?

— Думаете, это сработает?

— Я уверен, что это сработает. Я знаю этих людей. Напиши мне пару черновиков, и я забегу сегодня вечером, когда закончу с последней группой, и посмотрю их. Тогда мы выберем лучший.

— Спасибо, док. Ты снова спас мне жизнь.

V

Уилсон жил в современной высотке прямо у городской черты. Я позвонил ему около 11:30. Он впустил меня. Вокруг было пусто — в основном тут живут пенсионеры. Я настоял, чтобы он переехал со своего старого адреса куда-нибудь, где вокруг мало детей. Чтобы уменьшить соблазн.

Я поднялся на двадцать шестой этаж, даже не запыхавшись. Я больше не занимаюсь додзё, но мне нравится оставаться в форме.

У Уилсона было полдюжины писем для меня, и все они были написаны вручную, на уникальных голубых бланках. Он вышел на балкон, чтобы выкурить сигарету, пока я их читал. Наконец-то я нашел подходящий.

«Я прошу прощения за все, что я сделал. Теперь я знаю, что никакое оправдание, никакая рационализация никогда не исправят ситуацию. Я понял себя, и теперь я знаю правду. Вы жертвы, а не я. Я знаю, почему я сделал то, что сделал, и я прошу прощения за всю боль, которую я причинил. Так будет лучше. Вы никогда не увидите меня снова. Я надеюсь, что вы вырастете хорошими людьми, и всегда будете оставаться верными себе. Прощайте».

Его подпись была твердой, уверенной. Я оставил письмо, которое выбрал, на столе. Затем я вышел на улицу, чтобы присоединиться к нему на балконе.

Ночь была теплой, бархатно-темной. Городские огни подмигивали внизу, тихо и мирно.

— То, что вы хотели, док? — спросил он.

— Идеально, — сказал я, мягко похлопывая его по спине. — Посмотрите туда, мистер Уилсон… посмотрите на свое будущее.

Он склонился над перилами. Я выбросил вперед правую руку, как нож, по идеальной сильной дуге нанося удар в затылок. Затем развернулся на правой ноге, ударом левой сбрасывая его с балкона.

Он не кричал, по пути вниз.

Я вернулся внутрь, набрал 911 и сказал, что он прыгнул. Пока я ждал, я разорвал остальные письма на мелкие кусочки и спустил их в унитаз.

Терапия работает.

©Перевод: Альбирео-МКГ, 27.12.2018

Content

Эндрю Ваксс
Терапия