Марк Леонович Уральский

ГОРЬКИЙ И ЕВРЕИ

по дневникам, переписке и воспоминаниям современников

К 150-летию со дня рождения Максима Горького

© М. Л. Уральский, 2018

© С. Гардзонио, Е. Шуган, предисловие, 2018

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2018

* * *

Несколько слов на тему книги Марка Уральского «Горький и евреи»

В ХХ столетии по совокупности самых разных, но очень важных с точки зрения жизнедеятельности мирового сообщества причин мировоззренческое отношение к евреям, сионизму, а затем к государству Израиль стало «фактором выбора», определяющим позиционирование отдельной личности, общественных организаций, наций и народов в их извечной борьбе за отстаивание своих идеологических и экономических интересов. В острой полемике по «еврейскому вопросу» голоса великих мира сего имеют, естественно, особую значимость: к ним, так или иначе, прислушиваются, на них ориентируются и их же в первую очередь стараются заглушить, когда они противоречат продвигаемой в том или ином социуме «генеральной линии».

В этом отношении Максим Горький — в своем роде показательный пример, далеко выходящий за рамки чисто национального феномена. Уникальный опыт Горького как декларативного общественника-филосемита был, несмотря на возвеличивание его личности в целом, целенаправленно обойден молчанием и вследствие этого исключен из сферы духовного опыта нескольких поколений россиян. Отметим попутно, что и в западном горьковедении тема «Горький и евреи» оказалась, как ни странно, обойденной вниманием исследователей.

Виктор Шкловский — один из самых тонких и проницательных мыслителей своей эпохи, утверждал, что

Горький был похож на неверную женщину. Он мог влюбляться без памяти. <…> Но мог внезапно и без видимой причины разлюбить, чтобы влюбиться в кого-то другого.

<…> Мы верим свидетельствам современников не тогда, когда они говорят, а когда проговариваются… [ШКЛОВСКИЙ (III)].

При всей изменчивости своих пристрастий и привязанностей Горький по жизни неизменно был другом евреев, не редко об этом говорил, еще чаще писал, никогда не «проговариваясь» и не противореча сам себе. В этом отношении ему можно верить на все сто.

Горьковский филосемитизм был и рефлексивным — результатом самопознания, и политическим феноменом. В первом случае он исходил и сферы чувствования, где видную роль играют опыт личного общения, симпатии и антипатии, часто подсознательные. В плане политическом Горький твердо стоял на позициях классического гуманизма, идущего от Ренессанса и эпохи Просвещения. Так, в знаменитом очерке «О евреях» (1919 г.) он в первую очередь спешит напомнить своим озверевшим от ужасов Революции и Гражданской войны соотечественникам «неоспоримые азбучные истины», касающиеся принципов человечности, равноправия и свободы личности. Он пишет:

Необходимо также развивать в себе нравственную чистоплотность, воспитать чувство брезгливости к проявлениям в человеке начала зоологического; одним из таких проявлений является унижающая человека вражда к людям иных племен.

Человек, исполняющий все обязанности гражданина, тем самым заслужил, чтобы за ним были признаны и все права гражданина.

Казалось бы, позиция Горького обсуждению не подлежит — она ясна и неоспорима. Эти положения, гордо и торжественно звучавшие в те далекие годы, также, без каких-либо возражений, принимается всеми нами сегодня. Однако же, когда дело касается частностей, имеющих отношение к евреям:

Ненависть к еврею — явление звериное, зоологическое, с ним нужно деятельно бороться в интересах скорейшего роста социальных чувств, социальной культуры.

Евреи — люди такие же, как и все, и — как все люди — евреи должны быть свободны,

— здесь и по сей день единодушный гуманистический пафос уступает место традиционному разномыслию как фило-, так и антисемитского толка.

Филосемитизм Горького явление уникальное! Его публичные декларации о еврейском вопросе в среде христианских писателей того времени не имеют аналогов, к тому же они чрезвычайно провокационны. Порой юдофильские манифесты Горького звучат как оскорбления в глазах тех, кто предпочитает якобы из политкорректности «стонать по поводу того, в чем все мы одинаково виноваты», вместо того чтобы, опираясь на чувство собственного достоинства, говорить горькую, но столь необходимую для своей же собственной пользы правду.

Поэтому весь комплекс биографических, психологических, культурных, политических и литературных элементов, на которых основывается отношение Горького к еврейству, требует особенно тщательного исследования, как по причине своей «затененности», так и вследствие постоянной актуальности «еврейской темы» в наши дни. Подобного рода по-настоящему пионерские литературные исследования, конечно же, требуют от писателя не только научной добросовестности в обращении с фактами, но, в силу их тенденциозной заостренности, и моральной щепетильности, оберегающей как от идеологической однобокости и морализаторства, так и от эксцессов постмодернистского эпатажа.

Марк Уральский успешно обошел вышеозначенные крайности видения при раскрытии темы «Горький и евреи» в своей одноименной книге, которая органично вписывается в обширный ряд его литературно-публицистических работ о роли еврейства в русской культуре «серебряного века».

Воссоздавая сложный образ Горького-филосемита, Марк Уральский скрупулезно исследует обширную научно-биографическую литературу о нем, а также письма и воспоминания современников. В частности, он старается показать противоречивость восприятия Горьким актуальной действительности: и революции, которую он столь жаждал и призывал, и факта массового появление евреев на русской литературной арене начала ХХ века, чему он лично всячески способствовал, и формальных исканий советской писательской молодежи, которую он опекал. В реконструкции образа Горького, заявляемой Марком Уральским, он как литератор стоит на весьма консервативных эстетических позициях. Такая точка зрения совпадает с мнением одного из младших современников писателя — Виктора Шкловского, который в конце 1920-х гг. отмечал, что:

Насколько можно разобраться в горьковской терминологии, он считает нормой языка — язык художественной прозы 90-х годов. Чисто временные правила и навыки этого времени кажутся Горькому литературными догматами. В этом нет ничего удивительного, и мы уже видали в живописи попытку сделать передвижничество осью мира [ШКЛОВСКИЙ (IV)].

Итак, в образе Горького писателя, мыслителя и общественного деятеля сфокусированы все внутренние противоречия, характерные для советской идеологии в целом. В первую очередь надо выделить конфликт между модернистской программой интенсивного экономического развития общества, которую столь приветствовал Горький, и консервативно-охранительской политикой в области литературы и искусства, проводимой большевикам с начала 1930-х гг. Говоря в марксистских терминах, здесь налицо был антагонистический конфликт между базисом и надстройкой, сыгравший свою роль в крахе советской модели социализма (имеется в виду культура художественного андеграунда, выступавшая с конца 1950-х гг. резко критически по отношению к официальной идеологии и на этой почве конфликтовавшая с властью).

В этом конфликте «еврейский вопрос», который по мысли Горького-социалиста должен был автоматически уйти с повестки дня в обществе всеобщего равенства трудящихся, обретает новое звучание. Подъем шовинистских настроений и черносотенного антисемитизма, о которых предупреждал Горький в своей публицистике, проявился на «советской почве» уже после его кончины и достиг апогея в начале 1950-х гг. В результате столь ценимая и опекаемая Горьким еврейская национальная культура по существу была в СССР искоренена.

В новой книге Марка Уральского приводятся также интересные данные о значении Максима Горького в истории русской философской мысли, ставится вопрос о марксизме и революции, особо подчеркивается несогласие Горького с марксистско-ленинской концепцией исчезновения еврейства в бесклассовом социуме, как якобы исторического анахронизма, рудимента феодально-капиталистического общества. Марк Уральский живо и подробно, с привлечением редких документальных материалов, описывает активность Горького-общественника в деле пропаганды еврейской литературы и поддержке еврейских писателей — Шолом-Алейхема, Хаима Нахмана Бялика, Шолом Аша и др., на русской литературной сцене. Особый интерес представляют освещаемые в книге малоизвестные факты политической биографии Горького: его поездка в США в 1906 г., контакты с американскими социалистами реформистского толка, в том числе с деятелями еврейского рабочего движения США, тесные дружеские отношения с видными деятелями русского и международного сионистского движения — Владимиром (Зевом) Жаботинским, Петром (Пинхусом) Рутенбергом и др. Особняком стоит семейная история отношений Горького с его приемным сыном Зиновием Пешковым.

В разделе, посвященном теме «Писатель и власть», рассматриваются отношения Горького с вождями русской революции: Лениным, Зиновьевым, Луначарским, Бухариным, Рыковым и др., вплоть до его последующего «союза» со Сталиным. Много добрых слов сказано автором о заступничестве Горького во времена большевистского террора, о невинных людях, которым он спас жизнь. Внесу в этот мартиролог и свою лепту. Все тот же свидетель времени, Виктор Шкловский, рассказывал такой эпизод:

У меня была (а может, еще и есть?) двоюродная сестра. Тогда ей было 15 лет. Она была левой эсеркой. Когда после неудачного эсеровского мятежа их брали, она отстреливалась. Ее приговорили к расстрелу. Мать пошла к Горькому. Горький говорил с Лениным. Ленин позвонил в ЧК и спросил — чем больна эта девушка. Ему ответили, что она здорова. Ленин сказал: когда вы научитесь понимать русский язык? Я не спрашиваю у вас — здорова она или больна. Я спрашиваю: чем она больна… Его поняли. Сказали, что у нее высокая близорукость.

Девочку освободили из-за болезни. Может быть, она еще жива где-то за границей [ШКЛОВСКИЙ (III)].

«Горький и евреи» — это очень живая, по-настоящему актуальная и честная книга, открывающая перед заинтересованным читателем неизвестные доселе страницы политической биографии великого русского писателя в широком культурно-историческом контексте истории русско-еврейских отношений.

Стефано Гардзонио

(Пизанский университет, Италия)

Горький и евреи

Тема, поднятая в книге Марка Уральского, до сего дня относилась к разряду «запретных по умолчанию». В советское время, даже в годы перестройки, говорить о близком знакомстве Горького с евреями и его филосемитизме было невозможно. Горьковеды рассказывали о его дружбе с почитаемым в СССР Шолом-Алейхемом, порой упоминали вскользь имена Х. Бялика, О. Грузенберга, Зиновия Пешкова… и этим «еврейская тема» в творчестве Горького исчерпывалась. До сего дня копнуть вглубь, тем более поднять огромный пласт столь необычной для классического горьковедения информации, в России никто не отваживался. В этом отношении автор книги «Горький и евреи», несомненно, проявил смелость: он заявил тему, обозначил ее концептуальные направления и раскрыл их в художественно-документальном ключе. Переработав массу книг и архивных документов, Марк Уральский представил на суд читателя свой взгляд на проблему, оставив при этом открытым целый ряд вопросов. Например, не-проясненным остался вопрос о скудности еврейской темы в художественных произведениях Горького, — писателя, который столь много внимания уделил ей в своей публицистике. Горький всегда был на гребне волны протестного движения русской интеллигенции против любых несправедливых действий царского правительства, в том числе ее борьбы с антисемитизмом. Его приверженность заветам русской демократической оппозиции особенно четко проявилась в деле Бейлиса, когда вслед за своим учителем В. Г. Короленко он одним из первых выступил в печати против несправедливости обвинения евреев в ритуальном убийстве. Расстановка концептуальных акцентов автором в теме «Горький и евреи» достаточно полемична. Порой, например, он склонен преувеличивать значение «еврейского влияния» на процессы, протекавшие в русской литературе конца XIX — начала ХХ в. Однако нельзя не согласиться с его базовой позицией: юдофильские настроения в самых широких слоях интеллигенции России начала ХХ в. усиливали чувства личной симпатии к еврейству, которые Горький испытывал, по его признанию, на «биохимическом» уровне. Полагаю, что и в условиях нынешних реалий эта книга, написанная ярко, с большим эмоциональным подъемом, не оставит читателя равнодушным.

Горький считал евреев «дрожжами» человечества, эта нация олицетворяла для него вечные искания духа и активную движущую силу, что отвечало его рано сложившимся революционным взглядам на существующее в мире общественное устройство. По отношению к России Горький особо негативно воспринимал веками культивируемый образ русского человека как пассивного наблюдателя, смиренного страдальца. Как-то раз в разговоре с Л. Толстым он сказал, что «любит людей активных, которые желают противиться злу жизни всеми способами, даже и насилием».

— А насилие — главное зло! — воскликнул Лев Николаевич и, чтобы смягчить жесткость своего возражения, дружески взял Горького под руку. Однако же «Яснополянский отшельник» не переубедил Горького, как не смогли переубедить его в отношении ко многим сокровенным вопросам бытия ни о. Иоанн Кронштадтский, ни Ленин с Марксом. При всей своей революционности и оправдании насилия как средства борьбы с различными формами мирового зла (в т. ч. антисемитизмом), Горький всегда пытался оставаться если не «над схваткой», как его многолетний друг и собеседник Ромен Роллан, то соблюдая внутреннюю дистанцию, так как осознавал, что навязывание чужой воли губительно для индивидуальности писателя. «Не принимать в свою душу чужое, нахально сорящее» — было его кредо.

Конечно, считать Горького совершенно «свободным» от диктата внешних сил художником было бы неверно. Однако наделенный от природы любознательностью, умом и темпераментом борца, он в высшей степени был отзывчив к человеческой боли, расположен к состраданию. Открытое сердце писателя болело болями всего мира, в том числе и скорбями еврейского народа. Леонид Андреев очень метко назвал антисемитизм «горбом», который он, как каждый русский, ощущает на своей спине:

«Когда влез мне на спину „еврейский вопрос“? Я не знаю. Я родился с ним и под ним. Надо всем понять, что конец еврейских страданий — начало нашего самоуважения, без которого России не быть» (Из статьи «Первая ступень» в литературном сборнике «Щит», Москва. 1916). Для Горького «еврейский вопрос» стоял не только как моральная проблема: евреи были для него не интеллектуальной абстракцией, а народом, с которым он сошелся близко и задушевно. Еще юношей, во время своих скитаний по юго-востоку Российской империи, он подвизался в качестве наемного работника в еврейской колонии на Украине, позже брал уроки иврита у одного самарского часовщика, а в зрелом возрасте основал «Общество по изучению жизни евреев», участвовал в издании сборника «Щит», в котором вместе с ним публиковались лучшие литераторы того времени: Л. Андреев, К. Бальмонт, В. Брюсов, И. Бунин, З. Гиппиус, Ф. Соллогуб, Д. Мережковский, Тэффи и др. (сборник имел успех и выдержал три переиздания). Секретарем редакции и ближайшим помощником Горького в подготовке сборника и газеты «Луч» был адвокат Соломон Познер, отец Владимира Познера, поэта, входившего в группу «Серапионовы братья». Горький принял участие в судьбе этого талантливого юноши и до конца жизни поддерживал с ним дружеские отношения. Существовала и более тесная связь: писатель стал крестным отцом Зиновия (Залмана) Свердлова, сына его друга, нижегородского гравера, старшего брата будущего первого главы большевистской России, к концу жизни бригадного генерала французской армии и кавалера ордена Почетного легиона. Зиновий, приняв фамилию Пешков, много лет провел под заботливым покровительством Горького, которого до конца жизни называл своим отцом.

Нахум Соколов, один из известных деятелей сионистского движения, писал о Горьком: «Он полагает, что когда-нибудь погромы станут лишь печальным достоянием истории» — и подвергал сомнению столь безоговорочный оптимизм писателя. Время показало, что, увы, он не ошибался. Сегодня, несмотря на то, что страшная реальность Холокоста осталась в прошлом, мы все также позволяем себе унижать других и молчать, когда нас унижают. Что-то порочное заложено, видимо, в самой природе Homo sapiens, и хотя Горький считал, что «человек — это звучит гордо», реалии ХХ в. и нашей повседневности отнюдь не свидетельствуют в пользу этого утверждения. «Горький и евреи» — это не только страницы биографии великого русского писателя, а книга, которая поднимает вопросы, относящиеся к разряду «вечных». Потому, наверное, некоторые линии в ней только намечены, причем весьма условно, что-то и вовсе не попало в поле зрения автора, который, впрочем, нисколько не стремится к «всеохватности», не претендует на исчерпывающую полноту. При этом книга поражает обилием цитат первоисточников — из мемуаров, дневников и писем современников, которые говорят сами за себя, тем самым заменяя авторские комментарии.

Человек, берущий в руки эту книгу, должен сознавать, что документальная проза такого качества — это отнюдь не развлекательное чтение. Она потребует от читателя и любознательности, и эрудиции, и сосредоточенности. Но за все это он будет вознагражден, ибо узнает много нового и о личности Горького, и о развитии сионистского движения в России, и о расколе еврейского национально-освободительного движения на две враждующие партии, и о том, как писатель в 1920-е годы спасал театр Габима, и какой спор о неправде и лжи возник между Горьким и его адвокатом Оскаром Грузенбергом, и об удивительной судьбе Зиновия Пешкова…

Несомненный литературный талант Марка Уральского и его способность свободно мыслить, без оглядки на стереотипы и авторитетные мнения, вызывают у меня симпатию к автору книги «Горький и евреи», и я желаю ей счастливой читательской судьбы (хотя «еврейское счастье» — это почти оксюморон).

Ольга Шуган

(Институт мировой литературы РАН им. А. М. Горького, Москва)

Введение[1]: Горький вчера и сегодня

Марко уж нету… Но, все же,

О Марко хоть песня осталась.

А вы на земле проживете,

Как черви слепые живут:

Ни сказок про вас не расскажут,

Ни песен про вас не споют!

Максим Горький «Легенда о Марко»

Максим Горький фигура в пантеоне русской писательской славы и легендарная, и мифологическая. В его честь был названы самые разные объекты: пароходы и теплоходы, первый советский многомоторный самолет[2], город, поселки и улицы, колхозы и совхозы, театры, библиотеки, музеи и дворцы пионеров, многие из которых и по сей день носят имя «великого пролетарского писателя».

Можно понять, почему Ленин назвал Толстого «зеркалом русской революции»… Но именно Горький в гораздо большей степени заслуживает, чтобы его назвали «зеркалом русской революции», причем зеркалом чистым и незамутненным [АГУРСКИЙ. С. 74].

Если смотреть в него также и незамутненными предвзятостью глазами, то открывается смысловая ретроспекция Русской революции во всем ее историческом величии и глубочайшем трагизме. В ней яркими точками высвечиваются темы: «Ленин и Горький», «Горький социал-демократ и большевик», «Горький и вожди русской Революции», «Роман „Мать“», публицистические откровения «Исповеди» и «Несвоевременных мыслей», статьи «О русском крестьянстве», «Если враг не сдается — его уничтожают»… и в придачу ко всему громадное эпистолярное наследие —

около 20 тысяч писем, адресованных политическим и общественным деятелям, писателям и ученым всего мира, рабкорам, селькорам, «делегаткам», простым домохозяйкам и детям. Писатель переписывался едва ли не со всеми выдающимися людьми своего времени: Л. Н. Толстым, А. П. Чеховым, В. Г. Короленко, И. Е. Репиным, Ф. И. Шаляпиным, И. А. Буниным, Л. Н. Андреевым, А. М. Ремизовым, В. В. Розановым, М. М. Пришвиным, И. С. Шмелевым, М. А. Шолоховым, И. Э. Бабелем, В. Ф. Ходасевичем, Б. Л. Пастернаком, М. М. Зощенко, А. П. Платоновым, П. Д. Кориным, К. С. Станиславским, В. И. Немировичем-Данченко и многими другими.

<…> с политическими, общественными и государственными деятелями: г. В. Плехановым, В. И. Лениным, И. В. Сталиным, Л. Д. Троцким. Л. Б. Каменевым, Н. И. Бухариным, А. И. Рыковым, Г. Е. Зиновьевым, М. Н. Томским, В. М. Молотовым, С. М. Кировым, Г. Г. Ягодой, А. В. Луначарским, А. А. Богдановым, Г. А. Алексинским, В. Л. Бурцевым, В. Е. Жаботинским, Б. Николаевским и др.

<…> с крупнейшими учеными России и мира: И. П. Павловым, К. А. Тимирязевым, А. Д. Сперанским, К. Э. Циолковским, Л. Н. Федоровым, А. Н. Бахом, Ф. А. Брауном, В. Оствальдом, Ф. Нансеном, А. М. Игнатьевым, С. Ф. Ольденбургом, Н. А. Семашко, С. И. Метальниковым и мн. др.

Среди иностранных корреспондентов Горького — Б. Шоу, Р. Роллан, А. Франс, г. Уэллс, Ф. Нансен, К. Гамсун, г. Гауптман, Б. Брехт, С. Цвейг, Л. Барбюс, К. Каутский, М. Хилквит и другие [СПИРИДОНОВА (II). С. 10].

Без Горького невозможно понять глубинные народные корни большевистской революции, которую нельзя рассматривать только через марксистскую призму [АГУРСКИЙ. С. 74].

Сам Горький, говоря о своей роли в русской Революции, писал:

Первейшей задачей революции я считал создание таких условий, которые бы содействовали росту культурных сил страны… Ради этой цели тотчас после февральского переворота весной 17 года была организована «Свободная ассоциация для развития и распространения положительных наук» — учреждение, которое ставило задачей своею, с одной стороны, организацию в России научно-исследовательских институтов, с другой — широкую и непрерывную популяризацию научных и технических знаний в рабочей среде [ГОРЬКИЙ (III). Т. 20. С. 28].

Всеохватность исторической фигуры Горького, включающей в себя отражения «проклятого прошлого», трагедии «великого Разлома» и иллюзии «светлого будущего», во многом связана с той ролью, которую по воле судьбы он играл в культурной и общественно-политической жизни России первой половины ХХ в. Горький был востребован повсеместно, ибо всегда, так или иначе, «наводил мосты»:

между социализмом и ницшеанством, классикой и новой русской литературой, Россией и Западом, эмиграцией и СССР, большевистской властью и интеллигенцией, Сталиным и новой культурной элитой и т. д. У Горького выстраивались уникальные отношения с очень разными писателями и мыслителями (Ницше, Достоевским, Толстым, Чеховым, Андреевым, символистами, реалистами, новыми советскими писателями, Лениным, Сталиным, Роменом Ролланом и многими другими), с очень разными понятиями, такими как Бог, Свобода, Человек, Правда, Социализм. Он имел очень необычное для русской литературы отношение к русскому народу, евреям, насилию, жалости.

<…>

Словом, Горький — звезда невероятной яркости, интенсивности и влияния, среди русских писателей — «замечательных людей» — самый сложный персонаж для биографии [ДОБРЕНКО (III)].

Всем этим во многом объясняет феномен его извечной «актуальности»: на протяжении более ста лет (sic!) Горький неизменно притягивает к себе внимание литературных критиков, литературоведов, культурологов и писателей, подвизающихся в области документальной прозы[3]. И хотя песен о нем не сложили, существует немало легенд, конспирологических мифов, а также всякого рода очернительских домыслов, касающихся его личности и страниц биографии.

До сих пор у историков литературы вызывает удивление, как уникальное в литературной среде явление, динамика обретения Горьким писательской славы: короткий период безвестности (1892–1897), колоссальная продуктивность первых 15 лет деятельности, сопровождавшаяся шумным успехом у публики в России и за рубежом (1891–1906[4]) и последующая известность как классика не только русской, но и мировой литературы, основоположника нового направления в искусстве — социалистического реализма.

«Карьера Горького замечательна, — писал впоследствии князь Д. П. Мирский, — поднявшись со дна провинциального пролетариата, он стал самым знаменитым писателем и наиболее обсуждаемой личностью в России… его нередко ставили рядом с Толстым и безусловно выше Чехова». В 1903 году было продано в общей сложности 103 тысячи экземпляров его сочинений и отдельно 15 тысяч экземпляров пьесы «Мещане», 75 тысяч экземпляров пьесы «На дне». В то время такие тиражи считались огромными. <…> Успех немецкой версии «На дне» был настолько ошеломляющим, что она затем выдержала 300 (!) спектаклей подряд, а весной 1905 года уже отмечалось 500-е представление «На дне» в Берлине [БАСИНСКИЙ (I). С. 27 и 36].

На долгие годы вчерашний провинциал Горький становится кумиром русской читающей публики.

Провинциал… Уже толпой за ним

Ходил народ в театре, на вокзале.

По всей стране рабочие считали

Его своим. «Наш Горький! Наш Максим!»

Как бы случайно взятый псевдоним

Был вызовом, звучал программой четкой,

Казался биографией короткой

Тому, кто был бесправен и гоним.

Мы, юноши глухого городка,

Давно запоем Горького читали,

Искали в каждом вышедшем журнале,

И нас пьянила каждая строка[5].

Горький был в СССР третьим по числу издаваемых книг русским классиком, уступая здесь пальму первенства лишь А. С. Пушкину и Л. Н. Толстому, и самым издаваемым советским писателем. За 1918–1986 гг. общий тираж 3556 изданий его книг составил 242,621 млн. экземпляров! [НЕМИРОВСКИЙ, ПЛАТОВА. С. 292, 308],

— а по его произведениям с 1919 г.[6] по 2016 г. поставлено 130 фильмов[7].

В славе молодого Горького действительно было что-то ненормальное, сверхъестественное [БАСИНСКИЙ (I). С. 36].

И ведь действительно, не прошло и трех лет как Горький «засветился» в большой литературе, и вот он уже звезда первой величины! О нем пишут ведущие литературные критики России и Европы. Более того, всемирная литературная слава, — а Горький, как и большинство художников был амбициозен и очень чувствителен к тому, что античные римские авторы называли «plaudite, cives» («хлопайте, граждане»), в советское время было официально клишировано как «Бурные, продолжительные аплодисменты, переходящие в овацию», — сопровождала его до конца жизни.

Первые литературоведческие книги о Горьком вышли в России еще на заре «Серебряного века» — Адрианов С. А. «На дне» Максима Горького, СПб. 1903 г. и Стечкин Н. Я. Максим Горький: его творчество и его значение в истории русской словесности и в жизни русского общества, СПб. 1904 г.

Нельзя здесь не отметить забавную книгу «Максим Горький в карикатурах и анекдотах» [РУСАКОВ], в которой также особо отмечается, что

сын бедного нижегородского обойщика, осиротевший на четвертом году жизни <…>, не получивший никакого образования, много на своем веку голодавший и претерпевший массу невзгод, — Горький, на 33 году жизни, становится вполне обеспеченным человеком, одним из самых известных самых популярных людей в России, одним из самых модных и наиболее читаемых писателей всей Европы. <…> такая быстрая жизненная <и литературная> карьера представляет нечто необычное, из ряда вон выдающееся, совершенно новое [РУСАКОВ. С. 2].

Уже в 1905 г. английский литературный критик Джеймс Хьюнекер в книге об актуальных драматургах — «Иконоборцы», причислял Горького к числу самых известных писателей своего времени — таких как Ибсен, Стриндберг, Гауптман, Зудерман, ДʼАннуцио, Метерлинк, Бернард Шоу и др. [HUNEKER].

На сегодняшний день библиографический указатель «Литература о Горьком» — фундаментальный свод литературы о жизни и творчестве писателя, насчитывает уже восемь выпусков [ЛМГ]: первая книга — «Критика о М. Горьком» вышла в 1934 г. [БАЛУХАТЫЙ], а девятая находится в стадии подготовки к публикации.

Повсеместная известность в годы зрелости, несомненно, превратила Горького в «классика миро-вой литературы», а посмертный культ личности создал из Горького-писателя, «образ для почита-ния». В течение семидесяти лет в СССР и странах социалистического лагеря ему пели дифирамбы, превозносили до небес. Но и в западной литературной критике при всем ее скептическом, а то и резко негативном отношении к личности Горького, как русский писатель-классик он пользовался заслуженным уважением — см., например, [WEIL]. В 1924 г. Чуковский, собрав воедино свои сновные статьи о Горьком[8], опубликовал книгу «Две души Максима Горького» [ЧУКОВСКИЙ (II)], в которой четко обозначил базовые мировоззренческие позиции, проживавшего в то время заграницей (в Сорренто) писателя. Эта книга Корнея Чуковского, помимо литературно-критических достоинств и отсутствия «хрестоматийного глянца», обладает еще бесценным качеством актуального переживания «свидетеля времени». Чуковский — в те годы уже матерый литературный критик, писал:

Трагедии бытия, мучившие прежних великих писателей, Горький заменил трагедиями быта. Кроме публицистических, социальных вопросов, он не знает никаких других.

Как могла возникнуть такая философия?

<…>

Горький вообще мыслит без оттенков и тонкостей. В его художественных образах бездна нюансов, а мысли элементарны, топорны, как бревна, и так же, как бревна, массивны — этакие дубовые, тысячепудовые тумбы; их не прошибешь никакой диалектикой, так они монумента-льны и фундаментальны; о них хоть голову себе разбей, а их не сдвинешь. Если наша гибель — Восток, то наше спасение — Запад, а если наше спасение Запад, — то — к черту все, что не Запад!

<…>

Никакая среда не может назвать его своим. Всех своих героев, оторванных от корня, от почвы, он создает по образу и подобию своему. Только такие ему и удаются, — неприкаянные. <…> Сам он ни к чему не прилеплен. Оттолкнулся от Азии, но европейцем не сделался. Проклял деревню, но в городе не нашел себе места. Прильнул к интеллигенции, но внутренне остался ей чужд. Всю жизнь он на перекрестке дорог.

Корнею Чуковскому пришлось немало претерпеть за свои ранние работы о Горьком. Партийные идеологи считались их злонамеренным искажением образа основоположника социалистического реализма, советской литературы, лучшего друга вождей, пионеров и чекистов. Сам Горький, надо отдать ему справедливость, при всем своем писательском самолюбии на Чуковского зла не затаил и тот в тяжелые годы сталинизма пользовался охранным статусом — «друг Максима Горького»[9], хотя с литературной критикой ему в советское время пришлось завязать. Интересно, что в двухтомной «Истории русской критики», изданной Институтом русской литературы (Пушкинским Домом) в 1958 году, не было не только статьи о Чуковском, как об одном из ведущих литературных критиков «Серебряного века», мастере «разгромного фельетона», но даже упоминания его имени.

После распада СССР Горького подвергли остракизму, однако на пороге Миллениума его решили все же вернуть русской культуре, в новом, очищенном от идеологической ретуши и позолоты качестве.

В современной «песне о Горьком», как правило, имеет место сочетание дифирамбов и полино-дии. Такого рода подход нельзя не признать вполне разумным, ибо он позволяет включать в анализ фигуры Горького все противоречивые качества, что ей присущи. Ведь и сам Горький устами Льва Толстого («Лев Толстой. Х») утверждал, имея, возможно, в виду себя, что:

Так называемые великие люди всегда страшно противоречивы. Это им прощается вместе со всякой другой глупостью. Хотя противоречие не глупость: дурак — упрям, но противоречить не умеет.

С точки же зрения современной оценочной шкалы за Горьким, как ни за одним другим из русских писателей-классиков, числится много «чистого» и «нечистого». Начнем с «нечистого», ибо оно-то и определяет уникальность идейно-психологического типа писателя. Здесь речь идет и в основном, и в частностях, в первую очередь, конечно, об общественно-политической деятельности писателя. Именно она в своей жизненной конкретике является наглядной иллюстрацией мировой трагедии, поставленной Историей человечества под названием «Великий русский эксперимент».

В вину Горькому, если вдуматься, ставится отнюдь не особый радикализм его мировоззрения и не его политическое манифестирование — «многоглаголивость», постоянно накалявшее общественный климат российской жизни конца XIX — начала XX века, а редкое для художника-интеллектуала умение воплощать свои мировоззренческие идеи в жизнь. Наглядный пример такого рода жизненной активности являет многолетнее выкармливание Горьким экстремистского крыла русской социал-демократической рабочей партии — большевиков.

Начиная с 1903 года он

…регулярно помогал социал-демократам денежными средствами. Тогда же он сблизился с большевиками. Одной из причин была любовь к актрисе Художественного театра М. Ф. Андреевой, тесно связанной с Л. Красиным и другими руководителями партии. Известно, что В. Ленин дал ей кличку Феномен, подчёркивая необычную для светской дамы, красавицы и жены генерала увлечённость революционными идеями. С начала 1903 г. Горький стал часто бывать в доме Марии Фёдоровны, а осенью того же года она стала его гражданской женой. Влюблённый, «как 366 000 гимназисток», он давал на нужды революции не только свои деньги, но и собирал пожертвования богатых фабрикантов и купцов. Впоследствии писатель признался: «За время с 901-го по 917-й год через мои руки прошли сотни тысяч рублей на дело российской социал-демократической партии, из них мой личный заработок исчислялся десятками тысяч, а всё остальное черпалось из карманов „буржуазии“» [СПИРИДОНОВА (IV)].

Марк Алданов, извесный своей исключительной честностью, дружелюбием и уважением к «фактам» истории, писал, что Горький завязал

немалые связи в <кругах> высшей русской буржуазии и даже отчасти в аристократических кругах. Надо ли говорить, что он прекрасно знал литературные круги: тут его знакомства шли от «подмаксимок» (так называли когда-то его учеников и подражателей) до Льва Толстого. Из интеллигенции, связанной преимущественно с политикой, он хорошо знал социал-демократов. Помню его рассказ — поистине превосходный и художественный — о Лондонском социал-демократическом съезде 1907 года, краткие характеристики главных его участников. Не могу сказать, чтобы эти характеристики были благожелательны. Горький недолюбливал Плеханова, которого считал барином, чтобы не сказать снобом. Недолюбливал и других меньшевиков. Кажется, из всех участников съезда он очень высоко ставил только Ленина. Но зато о Ленине он — повторяю, задолго до своего окончательного перехода к большевикам — отзывался с настоящим восторгом. Он его обожал.

<…>

Но в отсутствие коммунистов он об их вождях, за одним единственным исключением, отзывался самым ужасающим образом — только разве что не употреблял непечатных слов (он их не любил). Особенно он поносил Зиновьева и зиновьевцев (разумеется, ошибочно приписывать это антисемитизму: по этой части Горький был совершенно безупречен всю жизнь). Исключением был тот же Ленин [АЛДАНОВ].

Другой хорошо осведомленный свидетель времени — Николай Валентинов пишет в своих воспоминаниях:

Официальным издателем <большевицкой газеты «Новая жизнь»[10] была> М. Ф. Андреева, жена в то время М. Горького. В одном из примечаний к 10-му тому 4-го, «очищенного», издания сочинений Ленина, на странице 479-й, указывается, что газете «большую материальную помощь» оказал М. Горький. Из собственного кошелька Горький, кажется, ничего не вложил в газету. Он был только влиятельным посредником. Он привлек для поддержки газеты купца Савву Морозова и <его родственника Николая> Шмидта <…>[11]. Большевики оказались великими мастерами извлекать с помощью сочувствующих им литераторов, артистов, инженеров, адвокатов — деньги из буржуазных карманов <…>. Большим ходоком по этой части был член большевистского Центрального комитета инженер Л. Б. Красин, и еще более замечательным ловцом купеческих и банковских бабочек, летевших на большевистский огонь, был М. Горький, умевший вытягивать деньги и на «Новую жизнь», и на вооружение, и на всякие другие предприятия [ВАЛЕНТИНОВ. С.14–15].

Февральскую революцию Горький, воспринял с меньшим воодушевлением, чем большая часть русской интеллигенции, а Октябрьский переворот, совершенный большевиками во главе с его другом Лениным — однозначно негативно.

В статье «Нельзя молчать!», опубликованной 18(31) октября, он писал:

На улицу выползет неорганизованная толпа, плохо понимающая, чего она хочет, и, прикрываясь ею, авантюристы, воры, профессиональные убийцы начнут творить «историю русской революции».

Горький не был с «красными», поскольку не прошел перерегистрацию РСДРП(б), членом которой формально являлся с 1905 года, но и не перешел к «белым», как грозился сделать в одном из писем к Ленину тех лет.

В сущности М. Горькому почти одинаково чужды и белые, и красные (правда, он все-таки предпочитает быть расстрелянным «белыми») — и те, и другие враги гуманистических принципов, которые <он> в то время ставил превыше всего. Ему ближе всего некий третий путь, основанный на этих великих приципах. Однако в реальных условиях современной России, в условиях всеобщей анархии и разрухи М. Горький не видел другой реальной силы, способный навести хоть какой-то порядок в стране, кроме большевиков и их власти. Отсюда и утверждение М. Горького <…> «что, тем не менее, работать с советским правительством необходимо».

Позиция М. Горького этого времени очень близка к позиции социал-демократов — меньшевиков (кстати, легально действовавших в те годы в Советской России), которые точно также выступали на два фронта — и, и против красных, и против белых. Собственно, в какой-то мере такова было и позиция левых эсеров [ISAKOV S. G. Р. 155].

Как справедливо отмечал близко знавший и многим обязанный Горькому Виктор Шкловский, в общем и целом:

Революция была ему тяжела. Убытки революции приводили его в ужас [ШКЛОВСКИЙ].

Однако все ужасы, страхи, сомнения вкупе с полученной по наследству от революционных демократов критической «русофобией» растаяли у него в середине 1920-х годов в лучах восходящего солнца сталинизма. На их месте расцвела у Горького столь пафосная вера в будущность русского человека, что по форме выражения она вполне совпадала с лозунгами итальянских фашистов и нарождающегося Третьего Рейха, чьи практики, напомним, в области подавления инакомыслия, борьбы с непримиримыми «врагами» и перевоспитания в трудовых лагерях социальных отщепенцев были весьма схожи, а в ряде случаев идентичны с теми, что использовали советские большевики:

Моя радость и гордость — новый русский человек, строитель нового государства. Товарищ, знай и верь, что ты самый необходимый человек на Земле. Делая своё маленькое дело, ты начал создавать действительно новый мир [ГОРЬКИЙ (I). Т. 24. С. 145].

Благодаря дружеским отношениям Горького со многими Вождями партии большевиков и в первую очередь Лениным и Сталиным, ему дозволялась такая степень «личного мнения», которая в случае всех других «пламенных революционеров», рано или поздно, заканчивалась расстрелом. Официально считалось, что отношение к Горькому определялось с «ленинских позиций», а Ленин, по утверждению Луначарского, даже порицая с партийных позиций

заблуждения Горького, <…> неуклонно и всегда считал его пролетарским писателем. Ленин считал, что Горький во всех этих случаях, даже в худших из них, не оказывается за пределами пролетарской культуры, что критика по отношению к нему являлась самокритикой, в результате которой выправлялась общая линия. Эта глубокая уверенность Ленина, что Горький может делать ошибки, оступиться, но не уйти, питалась каждый раз историческим анализом положения, — и каждый раз Ленин оказывался прав. Горький, сделав ложный шаг, прислушивался к тому, что говорит партия, проверял себя и исправлял свои ошибки [ «Горький-художник». ЛУНАЧАРСКИЙ (I). С.124].

Несмотря на все свои «заблуждения»: жесткую критику политики большевиков в годы Революции и гражданской войны, шатания и колебания в 1920-х годах, Горький всегда был связан с большевиками «кровью сердца». При этом следует помнить, что как рядовые большевики, так и вожди партии отнюдь не были послушными «соглашателями» в отношении «ленинского курса». Вот, например, что писал Леонид Красин жене в ноябре 1917 года:

Все видные б<ольшеви>ки (Каменев, Зиновьев, Рыков (Алексей-заика) etc.) уже откололись от Ленина и Троцкого, но эти двое продолжают куролесить, и я очень боюсь, не избежать нам полосы всеобщего и полного паралича всей жизни Питера, анархии и погромов. Соглашения никакого не получается, и виноваты в этом все: каждый упрямо, как осёл, стоит на своей позиции, как б<ольшеви>ки, так и тупицы с<оциалисты>-р<еволюционе>ры и талмудисты меньшевики. Вся эта революционная интеллигенция, кажется, безнадёжно сгнила в своих эмигрантских спорах и безнадёжна в своём сектантстве [КРАСИН. С. 13].

<…>

…в судьбах и жизненных поворотах Красина и Горького было немало общего: оба они, повинуясь импульсу, пошли вместе с большевиками накануне и во время революции 1905–1907 гг. (в квартире Горького находилась организованная Красиным оружейная мастерская); оба они во время революции и непосредственно после нее энергично занимались финансовыми вливаниями в большевистскую деятельность, в частности усиленно выдаивая С. Т. Морозова; оба порвали с большевиками после революции, а в 1917 г. заняли резко антиэкстремистскую позицию; оба, наконец, возвратились к большевикам после Октября (Горький позже, в конце лета — начале осени 1918 г., Красин на полгода с лишним раньше) [КРАСИН. С. 4].

Пока Ленин находился у власти подобного рода разномыслие вкупе с последующим соглашательством и признанием собственных ошибок являлись нормой партийной жизни. Ситуация кардинально изменилась после смерти Ленина, когда, начиная с конца 1920-х годов Сталин повел жесткую политику «одна партия, один Вождь». Партийные дискуссии теперь уже не проходили по принципу «Милые бранятся — только тешатся», а превращались по сути своей в кампании массовой зачистки партийных рядов от инакомыслия. Теперь уже даже малейший шаг в сторону от «генеральной линии партии», т. е. точки зрения Вождя и его присных, означал в ближайшей перспективе расстрел или ГУЛАГ. Даже находясь за тысячи километров от Москвы, Горький не мог не почувствовать, что ветер переменился. К концу 1920-х годов у него в Политбюро уже не оставалось друзей. Умело дистанцируясь от политических разборок и обладая верным нюхом «на лидера», Горький именно в это время завязывает «крепкую дружбу» со Сталиным. Это было умно и дальновидно. Что касается партии большевиков, из которой он формально уже как бы выбыл, то она «засчитала ему это в праведность». Сталин посчитал необходимым во что бы то ни стало вернуть Горького на родину [УАЙЛ (I)].

Не одна миссия снаряжалась в Сорренто, чтобы убедить «буревестника» вернуться в Советский Союз.

<…>

В конечном счете, Советы своего добились и уломали Горького. Верность ли революционным идеалам юности, сентиментальная ли привязанность к родине, желание сделать то, что один лишь он мог сделать для русской литературы, жажда ль славы и поклонения, наверняка ожидавших его в Советском Союзе, — трудно сказать, какие чувства и в каких пропорциях вынудили его навсегда вернуться в страну, которая теперь казалась ему столь отличной от старой России, чью азиатчину он некогда распинал. [УАЙЛ (II). С. 31].

Немаловажным, несомненно, являлось и неустойчивое финансовое положение писателя. Привыкший жить на широкую ногу, открытым домом, Горький, из-за снижения тиражей его публиковавшихся за рубежом книг, серьезно зависел от денег, получаемых из СССР. Несмотря на его былую роль финансового донора большевиков, Кремль недвусмысленно давал понять писателю, что в дальнейшем оплачивать его сидение на двух стульях он не собирается. И Горький принял решение — вернуться в СССР.

Для большинства эмигрантов возвращение в сталинскую Россию было предательством всего гуманного, что отстаивал прежде Горький.

<…>

<Напротив>, трудно переоценить ликованье, в Советском Союзе, когда стало известно, что Горький «возвращается домой». У Сталина и его окружения могли быть свои соображения на сей счет, но основная масса русского (и, вероятно, не только русского) населения Советского Союза испытывала чувство глубокого удовлетворения от возвращения их литературного эмиссара за границей. Эти восторженные чувства выливались в демонстрации, понять которые могут лишь те, кто наблюдал российскую жизнь тех лет. Многие тогдашние манифестации засняты на киноплёнку, и по фильмам можно составить представление о примечательный внешности Горького и тех чувствах, которые обуревали его во время путешествий по Советскому Союзу. Но в фильмах заснята и огромная усталость Горького — она, уверен, появилась не только в результате утомительных странствий, но и по причине тяжкого бремени, которое он долго нес как «не эмигрировавший эмигрант» [УАЙЛ (II). С. 31].

Прибыв на родину в 1928 году, в свой 60-летний юбилей, Горький был не только встречен всенародным ликованием, но и обрел здесь, под крылом «Вождя народов» — тов. Сталина, статус «неприкасаемого», «всевосхваляемого» и «благоденствующего» пролетарского писателя. В бытовом отношении он, после окончательного переезда в СССР, получил от своего нового «друга» вполне царские подарки: дом в Москве[12], дачу в Подмосковье[13], виллу в Крыму[14]. Благоденствие Горького выглядит воистину фантастическим. На его проживание государством выделялись огромные средства. Вот, например:

Секретный лист хозяйственных расходов 2-го отделения АХУ НКВД: «По линии Горки-10». По данному объекту обслуживалось три точки: дом отдыха Горки-10, Мал. Никитская, дом в Крыму «Тессели». Каждый год в этих домах производились большие ремонты, тратилось много денег на благоустройство парков и посадку цветов, был большой штат обслуживающего персонала, менялась и добавлялась мебель и посуда. Что касается снабжения продуктами, то всё давалось без ограничений.

Примерный расход за 9 месяцев 1936 г. следующий:

а) продовольствие руб. 560 000

б) ремонтные расходы и парковые расходы руб. 210 000

в) содержание штата руб. 180 000 г) разные хоз. расходы руб. 60 000

Итого: руб. 1 010 000

Кроме того, в 1936 г. куплена, капитально отремонтирована и обставлена мебелью дача в деревне Жуковка № 75 для Надежды Алексеевны (невестка Горького. — М. У.). В общей сложности это стоило 160 000 руб. <…> Семья Горького обходилась государству примерно в 130 000 рублей в месяц[15] [СПИРИДОНОВА (V). С. 160–161].

Такие щедроты дарованы были Горькому отнюдь не за один только верный нюх и былые заслуги. Поскольку, по мнению Сталина и его приближенных, существовал:

…целый ряд таких проблем, которые не могут не ускользнуть от политических вождей и которые не могут ускользнуть от великого пролетарского художника.

— Горькому было однозначно указано, что

Наша любовь к нему не ограничивается эстетическим восторгом, не ограничивается благодарностью и чувством благоговения, напротив — все это мы считаем менее важным. Наша любовь — требовательная любовь, и потому, что мы ненасытны, мы хотим учиться, а Горькому есть чему нас учить [ «Горький-художник». ЛУНАЧАРСКИЙ (I). С. 140].

XIX–XX веков художника — академика Ю. Ю. Клевера. До Революции Горький и Шаляпин гостили здесь у тогдашних владельцев в 1916 г.

Но учить он должен был тому, что нам надо, и видеть наши проблемы таким образом, как нам надо. За право же на заступничество, «высокое положение арбитра по культурным вопросам» и курящийся ему фимиам Горький должен был платить. И он это делал исправно, с творческим энтузиазмом, оставив в прошлом свои сомнения и колебания в оценке методов, с помощью которых большевики вели Россию в «Светлое будущее». Да и:

На что нужна правда, когда она камнем ложится на крылья?[16]

Среди особо одиозных «выплат» Горького эпохи первых сталинских пятилеток отметим воспевание подневольного труда в качестве инструмента перековки сознания, восхваление карательных органов власти как инструмента создания человека нового общества, приятельские отношения с Генеральным комиссаром государственной безопасности, беспринципным убийцей Генрихом Ягодой.

Встречи с Ягодой продолжились, превратившись в почти ежедневный ритуал. Деловые отношения как-то непроизвольно превращались в личные. Ягода стремительно и неотвратимо входил в их жизнь. Да, в их жизнь — и отца, и сына… Умению профессионального чекиста располагать к себе помогала и сентиментальность Горького, который смутно помнил своего земляка еще по Нижнему Новгороду, тот жил неподалеку

<…>

Горького связывали с Ягодой не только ностальгические воспоминания о родном городе, но и трезвый расчет: от Ягоды зависели судьбы тех, чьим заступником мог бы он стать. Макс <сын Горького Максим Пешков> — «старый» чекист — легко находил общий язык с Ягодой, который старался удовлетворять любую его прихоть и даже упреждать его желания, предлагая то, что заведомо будет тому по душе [ВАКСБЕРГ. С. 227].

Подружился Горький и с другим своим опекуном — помощником Ягоды Матвеем Подрубинским (Мотя):

милейший <…> гувернер мой, человек неукротимой энергии. Славный он. Чем больше узнаю его, тем более он мне нравится [ВАКСБЕРГ. С. 228].

Да и с ближайшими соратниками Сталина — Молотовым и Ворошиловым, отношения у него были вполне товарищескими. К ряду главных политических «заслуг» Горького как апологета советской идеологии следует также отнести его идейную роль в создании пресловутого метода «социалистического реализма».

…без авторитета Горького, сумевшего с поразительной убедительностью и энергией собрать осколки зеркала русской революции в волшебное зеркало сталинизма — соцреалистическую эстетику, — свести воедино в некую систему все бытующие тогда в марксистской критике воззрения было бы очень сложно [ДОБРЕНКО (I). С. 62].

Дискуссия о «социалистическом реализме» — уникальном эстетическом феномене ХХ столетия, продолжается до сих пор, перейдя, впрочем, из сферы выражено идеологической в сугубо научную см. [СОЦРЕАЛКАНОН].

В докладе на Первом съезде писателей (1934 г.) Горький так в общих чертах сформулировал методологию соцреализма:

Вымыслить — значит извлечь из суммы реально данного основной его смысл и воплотить в образ — так мы получим реализм. Но если к смыслу извлечений из реально данного добавить — домыслить, по логике гипотезы — желаемое, возможное и этим еще дополнить образ, — получим тот романтизм, который лежит в основе мифа и высоко полезен тем, что способствует возбуждению революционного отношения к действительности, отношения, практически изменяющего мир.

<…>

Образ здесь — это синтез семантического (идеологического) контекста с изображением (вербальным или визуальным). Этот синтез порождает не только соцреализм, но и продукт этого «реализма» — сам социализм. «Писать правду» — значит описывать уже преображенную реальность — «социализм» [Добренко (I). С. 64].

У Горького такой подход наглядно демонстрируется в особо одиозной для современного читателя книге «Беломорско-Балтийский канал им. Сталина: История строительства» (М., 1934), в которой он является автором предисловия. Описывая трудовые подвиги советских рабов, вдохновляемых чутким руководством органов ОГПУ-НКВД,

Горький восторгается политикой, которая кажется ему верной, и намеренно не замечает того, что было видно всякому. Это устройство горьковского глаза отпечаталось на годы в соцреалистической эстетике [ДОБРЕНКО (III)],

— которая утверждает, согласно определению Андрея Синявского, данному в форме иронического парадокса, что:

Желаемое — реально, ибо оно должное. Наша жизнь прекрасна — не только потому, что мы этого хотим, но и потому, что она должна быть прекрасной: у нее нет других выходов [СИНЯВСКИЙ. С. 438].

Развивая на практике предначертания Горького партия превратила творческую интеллигенцию из скопища бунтарей одиночек в хорошо организованную и управляемую армию «инженеров человеческих душ»[17] — надежный инструмент идеологической обработки общества, для которого эти спецы вымысливли «преображенную реальность», пафос освобожденного от эксплуатации человека человеком труда, воспитывали в массах чувство «революционного отношения к действительности». При этом, во многом опираясь на мировидение Горького, порицавшего развитое индустриальное общество за потерю духовности и коммерциализацию искусства, советская власть исключительно щедро датировала все областикультуры, что обеспечивало их процветание даже в условиях идеологического прессинга и ограничия свободы творчества.

Горький, официально объявленный «основоположника метода социалистического реализма», как прозаик, таковым, конечно, не являлся, но, несомненно, в качестве публициста вписывался в очерчиваемые этим методом рамки, поскольку с конца 1920-х годов выступает в печати как оголтелый романтик-коммунист, ослепленный сиянием Великой Цели. Было это ослепление «полным» или «частичным» и даже вынужденным — результатом условий, в которых пребывал писатель? На сей счет существует мнения самого различного рода, с которыми при желании читатель может познакомиться у таких авторов, как [БАСИНСКИЙ], [СПИРИДОНОВА], [ПАРАМОНОВ], [БЫКОВ] или же [САРНОВ]. При этом для всех этих историков несомненным фактом является признание исключительной важности публицистики Горького для оправдания в глазах общественности массовых репрессий эпохи сталинизма. Своим личным примером — и словом, и делом (sic!) — Горький сформулировал для целого поколения представителей мировой культуры (Луи Арагон, Анри Барбюс, Поль Элюар, Бертольд Брехт, Иоганнес Бехер, Ренатто Гуттузо, Мартина Андерсена-Нексё, Пабло Пикассо, Диего Ривера, Теодор Драйзер, Лион Фейхтвангер, Эрвин Пиксатор, Пабло Неруда, Жоржи Амаду и др.) концепт «политической ангажированности художника»[18], впоследствии философски обоснованный Жан-Поль Сартром в работе «Что такое литература?» (1948 г.).

Многие свидетели времени, например, считают, что Горький позволил себя убедить, что так надо, так именно правильно. Его товарищи по борьбе, вчерашние Вожди мирового пролетариата — Рыков, Бухарин, Каменев, Зиновьев и иже с ними, вели себя именно таким образом и, в конце концов, как бараны, ведомые козлом-провокатором, пошли на убой. Трудно поверить, что глубокий мыслитель и тонкий художник-реалист не осознавал весь кошмар разыгрывавшейся на его глазах «Оптимистической трагедии». Из личной переписки Горького видно, что вопрос о моральном оправдании чудовищных жертв, приносимых большевиками на алтарь Мировой Революции, был для него одним из самых мучительных. Вот, например, выдержка из письма к Ромен Роллану от 25 ноября 1921 года:

Я непоколебимо верю в прекрасное будущее человечества, меня болезненно смущает рост количества страданий, которыми люди платят за красоту своих надежд [НГ. С.73].

Столь же «болезненно смущает» Горького ожесточенная борьба за власть в партии большевиков, шельмование и отстранение от политической и общественной жизни советского общества видных деятелей Революции, о чем, в частности, свидетельствует следующая выдержка из его письма к Сталину от 29 ноября 1929 года из Сорренто:

…Страшно обрадован возвращением к партийной жизни Бухарина, Алексея Ивановича <Рыкова>, Томского. Очень рад. Такой праздник на душе. Тяжело переживал я этот раскол.

Крепко жму Вашу лапу. Здоровья, бодрости духа! А. Пешков

Итак, при всех мучительных сомнениях и колебаниях Горький, этот «великий гуманист», всегда оставался человеком, верящим в правоту большевистской Революции и оправдывавшим творимые ее вождями преступления, полагая их необходимыми деяниями «во имя человека и на благо человека».

Речь идет не столько о двойственности и противоречивости, сколько о трагедии человека, который в один из самых драматических моментов европейской и всемирной истории, искал альтернативу и верил в нее, и не хотел отказываться от своей великой мечты. Его искания, колебания, надежды и разочарования характерны для многих интеллектуальных протагонистов европейской истории тех лет. Горький является центральной фигурой этой истории и ее неотъемлемой частью [ЧОНИ].

Из всего того, что Горький публиковал с конца 1920-х годов и до своей кончины, можно сделать заключение, что он заставил себя увидеть в «кипучем и яростном мире» советской реальности грандиозную работу по созданию системы качественной перековки человека, базирующуюся научном фундаменте учения Маркса-Ленина. Масштабы этой работы, направляемой Сталиным, вызывали его глубокое восхищение. Он явно был горд тем, что и вносит свою лепту в дело переустройства и духовного «оздоровления русской жизни». То, что «лес рубят — щепки летят», представлялось ему, как и его единомышленникам, само собой разумеющимся. Возможно, он окончательно убедил себя в том, что «так надо», что утверждение Достоевского:

«Даже счастье всего мира не стоит одной слезинки на щеке невинного ребёнка» — величайшая ложь и противное лицемерие, <и что хотя> наша замученная страна переживает время глубоко трагическое <…>, <в ней> снова наблюдается <подъем настроения>, но этот подъем требует организующих идей и сил больше и более мощных, чем[19],

— когда бы то ни было, и что за все это надо платить большую цену — всем, и ему тоже.

Сегодня фигура Горького интересна одновременно и как «типаж», и как культурологический феномен своего времени. Ибо все знаменитые писатели и художники начала ХХ в., считавшие помимо литературной деятельности своим призванием также общественное служение на благо великой задачи нравственного совершенствования человечества приветствовали русскую Революцию. Отметим в качестве примера лишь двух из них — друзей Горького, лауреатов Нобелевской премии по литературе Ромена Роллана и Бернарда Шоу.

Первый, несмотря на послереволюционный террор, упрямо поддерживал большевиков, публикуя в печати, оправдывающие их деяния статьи — «На смерть Ленина» (1924 г.), «Письмо в „Либертэр“ о репрессиях в России» (1927 г.), «Ответ К. Бальмонту и И. Бунину» (1928 г.) и др., утверждая, что революция в России была величайшим достижением человечества. Несмотря на то, что Сталин демонстративно игнорировал обращения всемирно известного французского писателя, в которых тот призывал его, помиловать осужденных на смертную казнь бывших советских вождей, Роллан до конца жизни продолжил считать Ленина и Сталина светочами всего человечества.

Ромен Роллан являл собой в мировой литературе пример высокого идеализма, воспевающего патетику борьбы с косным общество, романтику бунта и индивидуальных поисков истинной правды жизни — темы, вполне созвучные по духу горьковским. В свою очередь Бернард Шоу — остроумнейший скептик и реалист, прославился как драматург, в своих пьесах разоблачающий возвышенные иллюзии, патетический романтизм и ложные идеалы. Но и он, мудрец, презирающий авторитеты и насквозь, казалось бы, видящий любого человека, ничтоже сумняшися, возвещал долу и миру, что:

В данный момент есть один только интересный в самом деле государственный деятель Европы. Имя его — Ленин. По мнению Ленина, социализм не вводится большинством народа путём голосования, а, наоборот, осуществляется энергичным меньшинством, имеющим убеждения. Нет никакого смысла ждать, пока большинство народа, очень мало понимающее в политике и не интересующееся ею, не проголосует вопроса, тем более что вся пресса дурачит его, надувая ему в уши всякие нелепости. Мы, социалисты, завоевав немного удобств и комфорта, готовы ждать, но люди, желающие в самом деле что-нибудь сделать, как Ленин, не ждут.

<…>

Сталин — очень приятный человек и действительно руководитель рабочего класса… Сталин — гигант, а все западные деятели — пигмеи [ВОРОНЦОВА].

А вот для примера славословие Горького в адрес Вождя того же времени:

непрерывно и все быстрее растет в мире значение Иосифа Сталина — человека, который, наиболее глубоко усвоив энергию и смелость учителя, вот уже десять лет достойно замещает его на самом тяжелом посту вождя партии. Он глубже всех других понял: действительно и нерушимо революционно-творческой может быть только истинная и чисто пролетарская, прямолинейная энергия, открытая и воспитанная Лениным [БеБаКа. С. 421].

В целом практически все политические проблемы, связанные произволом советского режима, Шоу воспринимал вполне в горьковском ключе:

В России нет парламента или другой ерунды в этом роде. Русские не так глупы, как мы; им было бы даже трудно представить, что могут быть дураки, подобные нам. Разумеется, и государственные люди советской России имеют не только огромное моральное превосходство над нашими, но и значительное умственное превосходство.

<…>

Здесь, в России, я убедился, что новая коммунистическая система способна вывести человечество из современного кризиса и спасти его от полной анархии и гибели.

<…>

Пенитенциарная система в России и суровая, и вместе с тем чрезвычайно гуманная. Можете очень дёшево убить человека: отделаетесь четырьмя годами тюрьмы. Но за политическое преступление вас казнят. Против этого так называемого террора возражают только наиболее глупые люди из несчастных остатков интеллигенции [ВОРОНЦОВА].

Бернард Шоу был в 1925 г. увенчан нобелевскими лаврами «За творчество, отмеченное идеализмом и гуманизмом, за искромётную сатиру, которая часто сочетается с исключительной поэтической красотой». Все эти качества он «оригинальным» образом продемонстрировал во время путешествия по Советскому Союзу летом 1931 года, выбросив на глазах представителей прессы банки с консервами из окна поезда, чтобы таким образом лично засвидетельствовать: слухи о голоде в СССР недостоверны, их распускает буржуазная пресса, которая дурачит рабочий класс на Западе, надувая ему в уши всякие нелепости. Один из сопровождавших его американских корреспондентов писал:

Выступая в Колонном зале Дворца профсоюзов, <…> Шоу <…> рассказал о том, насколько преувеличены слухи о тяжелой жизни в России.

Он комично рассказывал, как всхлипывающие родственники собирали их в дорогу, нагружая их корзинами еды, подушками и палатками, и что все эти вещи пришлось выбросить за ненадобностью из окна поезда, и теперь они валяются вдоль всей железной дороги.

<…>

С тех пор, как Бернард Шоу вернулся из Москвы, он проводит, так называемую, десятилетнюю лекцию о пятилетнем плане. По этому поводу говорят, что после многих лет представления других дураками, Шоу, наконец, и себя выставил дураком [DANA].

Напомним, что именно в 1931 году в СССР начинался страшный голодомор, унесший миллионы жизней. Во время голода в Поволжье 1921–1922 годов, возникшем как одно из последствий всеразрушительной Гражданской войны, большевистское правительство обратилось за продовольственной помощью к Западу. Максим Горький, войдя в состав учредителей Помгола[20], играл тогда роль одного из самых авторитетных просителей. Продовольственная катастрофа 30-х годов — «голодомор», разразившаяся во многих регионах огромной страны, явился прямым результатом Первой сталинской пятилетки 1928–1932 годов. Советский режим, расплачивавшийся за поставки с Запада промышленных проектов, оборудования и специалистов своими сырьевыми ресурсами, в том числе зерном, тщательно скрывал информацию о катастрофической нехватке продовольствия в стране. По указке из Москвы прокоммунистические и сочувствующие Советам органы массовой информации на Западе объявляли, просачивающиеся за «железный занавес» слухи о голоде в СССР злостной клеветой недругов молодого государства рабочих и крестьян. Всю правду о «голодоморе» 1930-х годов общественность узнала только после распада СССР. Согласно официальной оценке — см. заявление Государственной Думы Российской Федерации от 2 апреля 2008 года «Памяти жертв голода 30-х годов на территории СССР», в Поволжье, Центрально-Черноземной области, на Северном Кавказе, Урале, Крыму, части Западной Сибири, Казахстана, Украины и Белоруссии «от голода и болезней, связанных с недоеданием» в 1932–1933 годах погибло около 7 млн. человек, причиной чему были «репрессивные меры для обеспечения хлебозаготовок». По другим оценкам число жертв этой трагедии, венчавшей «легендарный» период Первой сталинской пятилетки, доходит в пределе до 8 млн. человек [УКРАИНА].

Горький, живший в те годы на два дома: осенью и зимой в Сорренто, весной и летом в Москве, также как и Бернард Шоу считал слухи о голоде буржуазной пропагандой. Более того, Горький не только игнорировал слухи о голодоморе, но в своих статьях тех лет превозносил вызвавший его

большевицкий террор, НКВД и ГУЛаг как культурные явления… <…> Публицистика Горького 30-х годов — кошмарное чтение <…>: переиздать сейчас горьковские статьи того времени — все равно что вывесить на Красной площади портреты Ягоды, Ежова и Берии [ПАРАМОНОВ (I). С. 186–187],

В 1920–1930 гг. СССР посетили Бернард Шоу, Герберт Уэллс, Ромен Роллан, Теодор Драйзер, Эдуард Эррио, Поль Вайян-Кутюрье, Жорж Дюамель, Анри Барбюс, Андре Мальро, Луи Арагон, Лион Фейхтвангер, Андре Жид, Шарль Вильдрак и др. Визитам этих знаменитостей на самом высшем уровне придавалось очень большое значение их встречали по-царски, провожали с подарками и, естественно, ждали, что советское гостеприимство будет воспринято должным образом, а именно признанием в западной печати успехов социалистического строительства в СССР и превознесением личности его гениального вождя — тов. Сталина. Проводя параллели отношения Верховной власти к литераторам в России эпохи Николая I и СССР, Максим Горький, графиня Софья Панина, Вера Фигнер, бывший председатель II-й Государственной Думы Фёдор Головин, Сергей Прокопович и его жена Екатерина Кускова… а также множество агрономов, врачей и писателей. Большевистские деятели рассчитывали при посредничестве Помгола получить помощь западноевропейских государств и США. Несмотря на начавшиеся поставки продовольствия с Запада, уже в августе 1921 года Постановлением Президиума ВЦИК общественная организация ВК Помгол была распущена, а большинство ее членов арестовано и обвинено во всевозможных контрреволюционных деяниях.

напомним известное наблюдение маркиза Астольфа де Кюстина[21], посетившего Россию в 1839 г., который писал:

Известно ли вам, что значит путешествовать по России? Для ума поверхностного это означает питаться иллюзиями; но для всякого, чьи глаза открыты и кто наделен хотя бы малейшей наблюдательностью в сочетании с независимым нравом, путешествие — это постоянная и упорная работа, тяжкое усилие, совершаемое для того, чтобы в любых обстоятельствах уметь различить в людской толпе две противоборствующие нации. Две эти нации — Россия, как она есть и Россия, какой ее желают представить перед Европой. <…> Русское гостеприимство столь уснащено формальностями, что отравляет жизнь самим покровительствуемым иностранцам. Эти формальности служат благовидным предлогом для того, чтобы стеснять движение иностранца и ограничить свободу его суждений. Вас торжественно принимают и любезно знакомят со всеми достопримечательностями, поэтому вам невозможно шагу ступить без проводника. Путешественник никогда не бывает наедине с собой, у него нет времени составить себе собственное мнение, а этого-то как раз и добиваются.

<…> Если же ваше любопытство исключительно выносливо и вам не надоедает причинять хлопоты людям, то, во всяком случае, вы всегда будете под пристальным наблюдением, вы сможете поддерживать лишь официальные сношения со всевозможными начальниками и вам предоставят лишь одну свободу — свободу выражать свое восхищение перед законными властями. Вам ни в чем не отказывают, но вас повсюду сопровождают. Вежливость, таким образом, превращается в способ наблюдения за вами [КЮСТИН. С. 56 и 69].

Отношение к приему «знатных» заморских гостей в николаевской России, подробно описываемое маркизом де Кюстином, — пресловутое «русское гостеприимство», в целом: и по целям, которое оно преследовало, и по внешневидовым признакам, на удивление схоже с официальным «советским гостеприимством». Здесь замечание маркиза де Кюстина:

народы, которым недостает узаконенных прав, ищут опоры только в привычках [КЮСТИН. С. 55],

— звучит и прозорливым и справедливым. Конечно, при детальном сопоставлении обеих практик, несомненно, найдется немало различий. Например, представляется маловероятным, чтобы Николай I лично до мелочей расписывал, утверждал в форме строжайшего предписания и строго контролировал программу приема каждого иностранного визитера. А вот в Советском Союзе только

Высшие партийные органы давали разрешение на прием тех или иных гостей и определяли его уровень. <…> <К>онтроль за пребыванием иностранцев, осуществлял<…>ся Политбюро и лично И. В. Сталиным [КУЛИКОВА. С. 43, 46].

Гостям показывали только то, что считали нужным показать из пропагандистских соображений и дозволяли общаться лишь с узким кругом проверенных лиц. Не в последнюю очередь именно по этой причине все вышеозначенные гости СССР оставили весьма положительные отзывы об увиденном. В частности не только эксцентричный Бернард Шоу, но и такой рассудительный государственный деятель, как неоднократный премьер-министр Франции Эдуард Эррио после посещения СССР в августе 1933 г, заявил, что все сообщения о голоде на Украине являются большой ложью и выдумкой нацистской пропаганды, что, естественно, ввело в заблуждение французскую общественность. Конечно, шила в мешке не утаишь, особенно, когда речь идет о писателях — особо зорких людях, «чьи глаза открыты и кто наделен <…>наблюдательностью в сочетании с независимым нравом». Но здесь то и проявлялась пресловутая «ангажированность»: о том «негативе», что ими был подмечен и вызывал, как впоследствии выяснилось, глубокую обеспокоенность, они из чувства солидарности с молодой страной Советов предпочитали публично не распространяться. Например:

Вполне позитивно относившийся к Советскому Союзу Ромен Роллан, высказавший в своем дневнике ряд критических позиций, разрешил его публикацию только через 50 лет. Одной из причин такого решения была боязнь «шпионящих наблюдателей». А в целом апологетическая книга Л. Фейхтвангера «Москва 1937. Отчет о поездке для моих друзей», быстро изданная на русском языке, из-за «ряда ошибок и непра-вильных оценок» была очень скоро переведена в спецхраны библиотек. <…> В высказываниях, оценках, да и в поведении выдающихся представителей творческой интеллигенции Западной Европы проявлялись вполне объяснимые с позиций сегодняшнего дня двойные стандарты. С одной стороны — традиционное отношение европейской элиты к отсталой России, причудливо переплетавшееся с исповедуемыми на Западе либеральными традициями. С другой — восприятие СССР как надежного заслона от надвигавшейся фашистской опасности. Дневники, переписка, книги зарубежных авторов, опубликованные только в 1990-х гг., ясно показывают двойственность их позиций. Не для печати авторы высказывались более откровенно, их размышления становились глубже и критичнее, но они не хотели допустить, чтобы враги СССР воспользовались ими «в политических целях». Особенно отчетливо это видно по переписке и дневникам Р. Роллана. В 1927 г. он писал одному из своих читателей: «В отношении большевизма я взглядов не менял. Носитель высоких идей или, скорее, выразитель великого дела (ибо идейная область никогда не была его сильной стороной), большевизм погубил их своим узким сектантством, нелепой непримиримостью и культом насилия. Он породил фашизм, который есть не что иное, как коммунизм навыворот. Я не признаю ни за каким меньшинством, ни за каким отдельным человеком право принуждать целый народ, пусть и в благих целях, жестокими методами». Несколько позже, в письме Иллариону РемезовуРоллан попытался объяснить причины таких действий советских вождей, считая, что «им необходимо защитить великое дело — великую мечту. А они видят эту мечту всюду под угрозой. Но разум теряется в этой постоянной подозрительности и, в конечном счете, начинает видеть кругом врагов. Только бы, лишь бы не дошли они в безумии до уничтожения лучших друзей, незаменимых служителей их общего дела». И добавляет в конце письма: «Настоятельно прошу Вас сохранить в секрете то, о чем я пишу (Можете конфиденциально сказать об этом одно слово Горькому). Не нужно, чтобы кто бы то ни было воспользовался этим в политических целях против СССР. Люди там ведут столь гигантские бои, что я слишком хорошо понимаю их душевное перенапряжение и их ошибки уровень» [КУЛИКОВА. С. 40 и 53, 54].

Единственный прокол в «гостевой политике» у советских товарищей произошел с Андре Жидом — в то время очень популярным в СССР[22] и на Западе писателем, которого Горький в своем выступлении на 1-м Съезде советских писателей причислил вместе со своим другом Роменом Ролланом к категории «инженер человеческих душ». В поездку по советской России Андре Жид, по его словам, отправился с самыми радужными представлениями: он был человеком левых взглядов, антиколониалистом и антикапиталистом, восхищавшимся СССР.

Все, о чем мы мечтали, — все было там. Эта была земля, где утопия становилась реальностью [ЖИД АНДРЕ (II)].

Его, как гея, даже не смущало принятие в 1934 году закона против гомосексуализма[23]. Визит Андре Жида в СССР начался 17 июня 1936 года. Его торжественно встретили в Москве. Газета «Известия» в честь этого события опубликовала статью с заголовком: «Привет Андре Жиду», где говорилось:

Сегодня Красная столица встречает виднейшего писателя современной Франции, лучшего друга СССР.

Одной из целей его поездки была встреча с Горьким, но она не состоялась — 18 июня Горький скончался. Почетный гость принял активное участие в церемонии всенародного прощания с Максимом Горьким, организованной с большим размахом. Его даже удостоили высокой чести, выступить с речью на Красной площади. Находясь рядом со Сталиным, трибуне Мавзолея, Жид патетически заявил:

В наших умах судьбу культуры мы связываем с СССР. Мы будем его защищать [ЖИД АНДРЕ (I)],

Впоследствии, Андре Жид, вспоминая о своих первых днях в Москве, трогательно описал прощание народа с Горьким:

Я видел, как тот же самый народ — тот же самый и в то же время другой, похожий, скорее, как я думаю, на русский народ при царском режиме, — шел нескончаемым потоком мимо траурного катафалка в Колонном зале. Тогда это были не самые красивые, не самые сильные, не самые веселые народные представители, а «первые встречные» в скорби — женщины, дети особенно, иногда старики, почти все плохо одетые и казавшиеся иногда очень несчастными. Молчаливая, мрачная, сосредоточенная колонна двигалась, казалось, в безупречном порядке из прошлого, и шла она гораздо дольше, чем та другая — парадная. Я очень долго вглядывался в нее. Кем был Горький для всех этих людей? Толком не знаю. Учитель? Товарищ? Брат? И на всех лицах, даже у малышей, — печать грустного изумления, выражение глубокой скорби. Сколько я видел людей, чья одухотворенность лишь подчеркивалась бедностью. Чуть не каждого мне хотелось прижать к сердцу! [ЖИД АНДРЕ (II)].

Неделю напролет французскую знаменитость кормили, поили, возили по стране и развлекали показами советских чудес, одновременно тщательно оберегая от случайных неположенных по протоколу контактов[24].

Никогда я не путешествовал в таких роскошных условиях. Специальный вагон и лучшие автомобили, лучшие номера в лучших отелях. Стол самый обильный и самый изысканный. А прием! А внимание! Предупредительность! [ЖИД АНДРЕ (III)].

На фоне нищеты, с которой писатель повсеместно сталкивался в СССР, выглядели для него, левого западного интеллектуала, что называется «черезчур уж черезчур».

В 9. 30 приносят овощной суп с большими кусками курицы, объявляют запеченные в тесте креветки, к ним добавляются запеченные грибы, затем рыба, различное жаркое и овощи. Я ухожу, чтобы собрать чемодан, успеть написать несколько строк в «Правду» по поводу событий дня. Возвращаюсь как раз вовремя — чтобы заглотать большую порцию мороженого. Я не только испытываю отвращение к этому обжорству, я его осуждаю [ЖИД АНДРЕ (II)].

Что же касается увиденных Жидом чудес социалистического строительства, о которых по задумке принимающей стороны он должен был раструбить на весь мир, то по-настоящему его впечатлил только московский Парк культуры. Таким образом, по всем статьям «пускания пыли в глаза» советская пропагандистская машина в случае с Анри Жидом, что называется «не прокатила». Впоследствии писатель иронизировал по этому поводу:

Очевидно, делая такие авансы, они рассчитывали на совсем другой результат. Думаю, что недовольство «Правды» частично объясняется тем, что я оказался не слишком рентабельным [ЖИД АНДРЕ (III)].

Писатель не ошибался. Причиной недовольства «Правды», а вместе с ней и всего советского руководства, послужил очерк Андре Жида «Возвращение из СССР», который он опубликовал сразу же по приезду домой и в котором, подводя итоги всего увиденного за время своей ознакомительной поездки по СССР, неожиданно явил крайне нежелательное для принимавшей его стороны «самовидение». В начале этой статьи писатель выступил «за здравие», напомнив читателям, что еще с начала 1930-х годов он:

…говорил о своей любви, о своем восхищении Советским Союзом. Там совершался беспрецендентный эксперимент, наполнявший наши сердца надеждой, оттуда мы ждали великого прогресса, там зарождался порыв, способный увлечь все человечество. Чтобы быть свидетелем этого обновления, думал я, стоит жить, стоит отдать жизнь, чтобы ему способствовать. В наших сердцах и умах мы решительно связывали со славным будущим СССР будущее самой культуры. Мы много раз это повторяли, нам хотелось бы иметь возможность повторить это и теперь. <…> …спустя четыре дня после приезда в Москву я еще заявлял в своей речи на Красной площади по случаю похорон Горького: «В наших умах судьбу культуры мы связываем с СССР. Мы будем его защищать»,

При всем этом, однако, Андре Жид категорически высказался против принципа «лакировки действительности», в отличии от своих западных коллег заявив, что защита эта должна звучать «искренне и нелицеприятно», доброжелательно по тону, но с учетом всех фактов реального положения дел.

СССР «строится». Важно об этом постоянно напоминать себе. Поэтому захватывающе интересно пребывание в этой необъятной стране, мучающейся родами, — кажется, само будущее рождается на глазах. <…> Общаясь с рабочими на стройках, на заводах или в домах отдыха, в садах, в «парках культуры», я порой испытывал истинную радость. Я чувствовал, как по-братски относятся они ко мне, и из сердца уходила тревога, оно наполнялось радостью.<…> Надо сказать, что повсюду я был представлен как друг и чувствовал всюду дружеское к себе отношение. <…> Нигде отношения между людьми не завязываются с такой легкостью, непринужденностью, глубиной и искренностью, как в СССР. Иногда достаточно одного взгляда, чтобы возникла горячая взаимная симпатия. Да, я не думаю, что где-нибудь еще, кроме СССР, можно испытать чувство человеческой общности такой глубины и силы. Несмотря на различия языков, нигде и никогда еще я с такой полнотой не чувствовал себя товарищем, братом [ЖИД АНДРЕ (II)].

Закончив с панегириком, мало чем отличающимся от хвалебных отзывов всех «друзей СССР», Андре Жид решился посмотреть правде в глаза. Оказывается, СССР — вовсе не страна одних чудес:

Там есть хорошее и плохое. Точнее было бы сказать: самое лучшее и самое худшее. Самое лучшее достигалось часто ценой невероятных усилий. Усилиями этими не всегда и не везде достигалось то, чего желали достигнуть. Иногда позволительно думать: пока еще. Иногда худшее сочетается с лучшим, можно даже сказать, оно является его продолжением. И переходы от яркого света к мраку удручающе резки. Нередко путешественник, имея определенное мнение, вспоминает только одно или другое. Очень часто друзья СССР отказываются видеть плохое или, по крайней мере, его признать. Поэтому нередко правда об СССР говорится с ненавистью, а ложь — с любовью. <…> Все друг на друга похожи. Нигде результаты социального нивелирования не заметны до такой степени, как на московских улицах, — словно в бесклассовом обществе у всех одинаковые нужды. <…> В одежде исключительное однообразие. Несомненно, то же самое обнаружилось бы и в умах, если бы это можно было увидеть. Каждый встречный кажется довольным жизнью (так долго во всем нуждались, что теперь довольны тем немногим, что есть). Когда у соседа не больше, человек доволен тем, что он имеет. <…> На первый взгляд кажется, что человек настолько сливается с толпой, так мало в нем личного, что можно было бы вообще не употреблять слово «люди», а обойтись одним понятием «масса».

<…> «Стахановское движение» было замечательным изобретением, чтобы встряхнуть народ от спячки (когда-то для этой цели был кнут). В стране, где рабочие привыкли работать, «стахановское движение» было бы не нужным. Но здесь, оставленные без присмотра, они тотчас же расслабляются. <…> Я был в домах многих колхозников этого процветающего колхоза… Мне хотелось бы выразить странное и грустное впечатление, которое производит «интерьер» в <…> домах <колхозников>: впечатление абсолютной безликости. В каждом доме та же грубая мебель, тот же портрет Сталина — и больше ничего. Ни одного предмета, ни одной вещи, которые указывали бы на личность хозяина. <…> Конечно, таким способом легче достигнуть счастья. Как мне говорили, радости у них тоже общие. Своя комната у человека только для сна. А все самое для него интересное в жизни переместилось в клуб, в «парк культуры», в места собраний. Чего желать лучшего? Всеобщее счастье достигается обезличиванием каждого. Счастье всех достигается за счет счастья каждого. Будьте как все, чтобы быть счастливым.

<…> В СССР решено однажды и навсегда, что по любому вопросу должно быть только одно мнение. Впрочем, сознание людей сформировано таким образом, что этот конформизм им не в тягость, он для них естествен, они его не ощущают <…>. Действительно ли это те самые люди, которые делали революцию? Нет, это те, кто ею воспользовался. Каждое утро «Правда» им сообщает, что следует знать, о чем думать и чему верить. И нехорошо не подчиняться общему правилу. Получается, что, когда ты говоришь с каким-нибудь русским, ты говоришь словно со всеми сразу. Не то чтобы он буквально следовал каждому указанию, но в силу обстоятельств отличаться от других он просто не может. Надо иметь в виду также, что подобное сознание начинает формироваться с самого раннего детства…

<…>

Эта культура целенаправленная, накопительская, в ней нет бескорыстия и почти совершенно отсутствует (несмотря на марксизм) критическое начало. Я знаю, там носятся с так называемой «самокритикой». Со стороны я восхищался ею и думаю, что при серьезном и искреннем отношении она могла бы дать замечательные результаты. Однако я быстро понял, что, кроме доносительства и замечаний по мелким поводам (суп в столовой холодный, читальный зал в клубе плохо выметен), эта критика состоит только в том, чтобы постоянно вопрошать себя, что соответствует или не соответствует «линии». Спорят отнюдь не по поводу самой «линии». Спорят, чтобы выяснить, насколько такое-то произведение, такой-то поступок, такая-то теория соответствуют этой священной «линии». И горе тому, кто попытался бы от нее отклониться. В пределах «линии» критикуй сколько тебе угодно. Но дальше — не позволено. <…>

И тут в связи с СССР нас волнует вопрос: означает ли победа революции, что художник может плыть по течению? Вопрос формулируется именно так: что случится, если при новом социальном строе у художника не будет больше повода для протеста? Что станет делать художник, если ему не нужно будет вставать в оппозицию, а только плыть по течению? Понятно, что, пока идет борьба, победа еще не достигнута, художник сам может участвовать в этой борьбе и отражать ее, способствуя тем самым достижению победы. А дальше… Вот о чем я себя спрашивал, отправляясь в СССР. «Понимаете ли, — объяснял<и> мне <…> — художник у нас должен прежде всего придерживаться „линии“. Без этого самый яркий талант будет рассматриваться как „формалистический“. Именно это слово мы выбрали для обозначения всего того, что мы не хотим видеть или слышать».

«Вы принудите ваших художников к конформизму, — сказал я <…>, — а лучших из них, кто не захочет осквернить искусство или просто его унизить, вы заставите замолчать. Культура, которой вы будто бы служите, которую защищаете, проклянет вас». Тогда <мне> возразил<и>, что я рассуждаю, как буржуа.

<…>

Самое главное <…> — убедить людей, что они счастливы настолько, насколько можно быть счастливым в ожидании лучшего, убедить людей, что другие повсюду менее счастливы, чем они. Этого можно достигнуть, только надежно перекрыв любую связь с внешним миром (я имею в виду — с заграницей). <…> Советский гражданин пребывает в полнейшем неведении относительно заграницы.

Изображения Сталина встречаются на каждом шагу, его имя у всех на устах, похвалы ему во всех выступлениях. Важно не обольщаться и признать без обиняков: это вовсе не то, чего все хотели. Уничтожение оппозиции в государстве или даже запрещение ей высказываться, действовать — дело чрезвычайно опасное: приглашение к терроризму. Результат — тотальная подозрительность. Каждый следит за другим и за собой и подвергается слежке. На социальной лестнице, сверху донизу реформированной, на самом лучшем положении находятся наиболее низкие, раболепные, подлые. Те же, кто чуть-чуть приподнимается над общим уровнем, один за другим устраняются или высылаются [ЖИД АНДРЕ (II)].

Несмотря на доброжелательный — в целом, тон и отдельные всплески «восхищения», Андре Жид в своих скромных по объему заметках «Возвращение из СССР» сумел, по сути своей, не только воскресить архитипические тезисы марксизма де Кюстина о России и русских, но и показать, что СССР — это отнюдь не то государство, о котором мечтали левые западные интеллектуалы, не утопия ставшая реальностью, а реально воссозданная коммунистами «антиутопия», — та самая, которую в своих предостерегающих человечество романах описали Евгений Замятин («Мы», 1920 г.) и Олдос Хаксли («О дивный новый мир», 1932 г.). Путевые заметки Андре Жида вызвали взрыв недовольства не только в СССР, но и в Западе. Ромен Роллан и Лион Фейхтвангер, певшие в эти же годы дифирамбы СССР и лично тов. Сталину[25], высказали осуждение в адрес коллеги, до сего времени в мировоззренческом плане считавшегося их единомышленником. В свою очередь Андре Жид, ответил на их обвинения еще более резким в критическом отношении очерком «Поправки к моему „Возвращению из СССР“» (1937 г.), где, отстаивая свою точку зрения, без обиняков жестко заявил:

различные свидетельства, которые до меня доходят, данные, которые я мог собрать, отчеты непредвзятых очевидцев (какими бы большими «друзьями СССР» они ни были до и после поездки туда) — все это подтверждает мои суждения относительно настоящего положения дел в СССР, усиливает мои опасения. <Он вспоминает о> тысячах сосланных <…>, тех, кто не сумел, не захотел склониться так — и настолько, как это было нужно. <…> Я вижу их, я слышу их, я ощущаю их вокруг себя. Это их беззвучные крики разбудили меня сегодня ночью; их молчанье диктует мне сегодня эти строки. Именно мысли об этих мучениках навеяли мне те слова, против которых вы сегодня протестуете, ибо безмолвное признание со стороны этих людей — если книга моя сможет их достичь — для меня важнее восхвалений или поношений в «Правде». <…> Пришло время для коммунистической партии Франции открыть глаза, чтобы перестали ей лгать. Или, если сказать по-другому, чтобы трудящиеся поняли, что коммунисты их обманывают так же, как их самих обманывает Москва [ЖИД АНДРЕ (III)].

Оба очерка Андре Жида в стране Советов, естественно, не публиковались, но его имя с тех пор навсегда было занесено в список «злейших врагов СССР». Одновременно с появлением «Возвращения из СССР» было приостановлено печатание нового собрания сочинений писателя,

пятый том последнего издания, объявленный к выходу в 1936 г., как и его книга «Новая пища», переведенная под редакцией И. Бабеля, в свет не вышли… В декабре 1936 г. в стране началась пропагандистская кампания против книги Жида. Книга была названа смесью догматически надерганных газетных вырезок и старых контрреволюционных анекдотов, а сам писатель — человеком слабым, пустым, ограниченным и жалким. <…> 13 июля 1937 г. Политбюро постановило «уполномочить т. Кольцова написать ответ на книгу А. Жида». Специальную книгу на эту тему Кольцову написать было не суждено, хотя в «Испанском дневнике», вышедшем в свет в том же году, он успел покритиковать французского писателя, назвав его произведение «открытой троцкистской бранью и клеветой», составленной из смеси демагогически надерганных газетных вырезок и старых контрреволюционных анекдотов. Выступая на международном антифашистском конгрессе писателей, Кольцов пояснял свою позицию: «Мы требуем от писателя честного ответа: с кем он, по какую сторону фронта борьбы он находится? Никто не вправе диктовать линию поведения художника и творца. Но всякий желающий слыть честным человеком, не позволит себе гулять то по одну, то по другую сторону баррикады. Это стало опасным для жизни и смертельным для репутации». Вскоре Кольцов был арестован и казнен в застенках НКВД. <…> Пропагандистская кампания против написанной по личным впечатлениям книги А. Жида была настолько масштабной, что предусматривала тщательное наблюдение за реакцией на ее появление всего сообщества советских писателей. В донесении сексота по кличке «Эммануэль» от 5 июля 1936 г. делался вывод о сомнительных настроениях И. Бабеля, у которого 26 июня обедал А. Жид. Бабель, как доносил сексот, охарактеризовал своего гостя следующим образом: «Он хитрый, как черт. Еще не известно, что он напишет, когда вернется домой. Его не так легко провести. Горький, по сравнению с ним, сельский пономарь. Он <Жид> по возвращении во Францию может выкинуть какую-нибудь дьявольскую штуку». Очень характерен и еще один документ. 9 января 1937 г. начальник 4-го отдела ГУГБ НКВД СССР комиссар госбезопасности 3-го ранга Курский в спецсправке на имя Ежова (а от него Сталину), с которой ознакомились также Молотов и Каганович, сообщал, что во время общемосковского совещания писателей, посвященного VIII Всесоюзному съезду советов (декабрь 1936 г.), Пастернак в кулуарных разговорах доходил до того, что выражал солидарность «с подлой клеветой из-за рубежа на нашу общественную жизнь», оправдывал Жида, считая, что «он писал, что думал, и имел на это полное право», а Павел Антокольский, поддерживая позицию Пастернака, замечал, что «Жид увидел основное — что мы (советские писатели) мелкие и трусливые твари» [КУЛИКОВА. С. 49 и 56–57].

Отметим, что в годы «Большого террора» контакты с посещавшими СССР зарубежными писателями часто фигурировали в числе обвинений во «вражеской деятельности», предъявлявшихся органами НКВД арестованным как «враги народа» советским литераторам. Большое число этих «новых звезд» вскоре погасло — одних расстреляли, другие сгинули в ГУЛАГе. Особенно пострадала «птичья стая» — российские поэты, представители различных национальных культур, всего — около 200 человек! — см. «Погибшие поэты — жертвы коммунистических репрессий»: URL: http://vcisch2.narod.ru. Вильгельм Кюхельбекер, старый друг «первого русского поэта», увековеченный его едким каламбуром «И кюхельбекерно и тошно», ничуть не преувеличивал, когда, в своей сибирской ссылке писал в оде «Участь русских поэтов» (1847 г.):

Горька судьба поэтов всех племен;

Тяжеле всех судьба казнит Россию.

Не менее жестоко судьба казнила и советских прозаиков. Борис Пильняк, Артем Веселый, Исаак Бабель, Виктор Третьяков, Михаил Козырев (автор антиутопии «Ленинград», 1925 г.), Бруно Ясенский, Иван Катаев, Александр Аросев[26]… — в этом расстрельном перечне приведены только наиболее известные фамилии, общий же перечень репрессированных советских писателей включает в себя более сотни имен, см. [РаПи]. Политическая ангажированность стала своего рода ахиллесовой пятой Горького, с ней и только с ней, собственно говоря, связано все то «нечистое», что приписывается личности. Именно по этой причине русская эмиграция, сделала все возможное, чтобы не допустить присуждение ему Нобелевской премии по литературе, на которую он, начиная с 1918 г., номинировался пять раз (sic!). Нисколько не умаляя заслуг Бунина перед русской литературой, приведем все же здесь мнение на сей счет Марины Цветаевой, в роли литературного критика отличавшейся особым «ракурсом видения»:

Я не протестую, я только не согласна, ибо несравненно больше Бунина: и больше, и человечнее, и своеобразнее, и нужнее — Горький. Горький — эпоха, а Бунин — конец эпохи.

— см. письмо к А. А. Тесковой от 24 ноября 1933 года [НМЦ]. Следует отметить, что если на Горького после распада коммунистической системы вылили немало ушатов грязи, — главным образом отечественные публицисты, то его знаменитые друзья из числа «прогрессивных западных писателей», в те годы, как отмечалось выше, ничуть не менее ангажированные и зачарованные личностью тов. Сталина (sic!), остались вне зоны осуждения. Бывшие «леваки» всех мастей, задающие и поныне тон в западной критике, обижать своих учителей не стали. Их пожурили, конечно, за «заблуждения», но с пониманием, беря поправку на «дух» того славного времени, когда в Советском Союзе для дорогих западных гостей буквально на костях ставили жизнерадостные показательные спектакли о героике советских трудовых будней [ДЕВИД-ФОКС]. Для Горького же, который в отличие от западных единомышленников жил в СССР под надзором НКВД и лично Генерального комиссара государственной безопасности тов. Генриха Ягоды, подобного рода смягчающие обстоятельства во внимание, как правило, не принимаются. Забывают очень часто и обо всем том добром и благородном, что неразрывно связано с именем Горького. Своим братьям-писателям — Куприну, Бунину, Юшкевичу, Чирикову…, он, будучи совладельцем издательства «Знание», выплачивал такие гонорары, которые в начале их карьеры им и не снились, и о которых впоследствии, уже прозябая в эмиграции, они могли только мечтать. Выступая в роли всероссийского заступника за «униженных и оскорбленных», Горький последовательно и бескомпромиссно противостоял беззаконию власть имущих, как при царизме, так и в эпоху террора, развязанного большевиками под лозунгом «диктатуры пролетариата». Ставшие в 1990-х годах достоянием общественности его письма к Ленину тех лет [ISAKOV S. G.], отдельные выдержки из которых цитируются ниже, — тому яркое свидетельство. Как уже отмечалось, Революция явилась для Горького великим разочарованием, т. к. — и это с насмешкой отмечали его критики из стана большевиков, она не отвечала его романтическому представлению о том, как все должно было бы быть. Поэтому его конфликт с новой властью был неизбежен. Анализируя сложившиюся тогда ситуацию, Лидия Спиридонова, как правило, избегающая жестких упреков в адрес Горького, утверждает, например, что

корень разногласий Горького с большевиками заключался именно в том, что он, как художник, оценивал события с общечеловеческой точки зрения, а большевики стояли на позициях классовых, партийных [СПИРИДОНОВА (II). С. 137],

Со своей стороны, Борис Парамонов — один из первых отечественных критиков Горького с позиции «дифирамба и полинодии», уверен, что

…полемику свою с революцией Горький начал совсем не в октябре 17-го года, а чуть ли уже не в феврале. Сама Февральская революция вызвала у него весьма мрачные предчувствия — отнюдь не иллюзии. <…> Угрозу, созданную Февральской революцией, Горький усматривает в развязанной ею анархической стихии, готовой снести хрупкое здание русской культуры. <…> социализм для него — цивилизующее, европеизирующее, активизирующее страну начало. И на страницах «Несвоевременных мыслей» большевики прямо и непосредственно отождествляются с этой анархической, противокультурной стихией … <…> Горький, старый социалист, <поначалу> не понял того, <…> что <…> пафос большевизма — не разрушительный, а организационный, строительный, проективный; не менее, чем <им самим>, большевиками владеет мифология «борьбы с природой» как конечное задание культуры. Анархия, которую Горький видел в то время на улицах Петрограда или в русской деревне (а главный его страх — перед «азиатским» крестьянством), была не стратегией, а тактикой [ПАРАМОНОВ (II)].

Понятное дело, что уровень «понимания» диалектики актуальных революционных событий, каким оперируют Парамонов и другие современные историки, для Горького при всей его прозорливости был недоступен. Поэтому он шел наперекор тактики большевиков, отстаивая в годы Революции и Гражданской войны устаревшие «по понятиям» его товарищей из стана большевиков обще-гуманистические ценности, спасая пролетариев умственного труда из числа «гнилой интеллигенции» и национальные художественные ценности. Он делал все, что мог: звонил вождям, протестовал, ругался, публиковал крамольные «Несвоевременные мысли», в которых оповещал, например:

В Москве арестован И. Д. Сытин, человек, недавно отпраздновавший пятидесятилетний юбилей книгоиздательской деятельности. Он был министром народного просвещения гораздо более действительным и полезным для русской деревни, чем граф Дм. Толстой и другие министры царя. Несомненно, что сотни миллионов сытинских календарей и листовок по крайней мере наполовину сокращали рецидивы безграмотности. Он всю жизнь стремился привлечь к своей работе лучшие силы русской интеллигенции, и не его вина, что он был плохо понят ею в своем искреннем желании «облагородить» сытинскую книгу. Все-таки он сумел привлечь к своему делу внимание и помощь таких людей, как Л. Н. Толстой, А. П. Чехов <…> и десятки других. Им основано книгоиздательство «Посредник», он дал Харьковскому Комитету грамотности мысль издать многотомную и полезную «Сельско-Хозяйственную Энциклопедию».

<…> За пятьдесят лет Иван Сытин, самоучка, совершил огромную работу неоспоримого культурного значения. Во Франции, в Англии, странах «буржуазных», как это известно, Сытин был бы признан гениальным человеком и по смерти ему поставили бы памятник, как другу и просветителю народа. <…> В «социалистической» России, «самой свободной стране мира», Сытина посадили в тюрьму, предварительно разрушив его огромное, превосходно налаженное технически дело и разорив старика. Конечно, было бы умнее и полезнее для Советской власти привлечь Сытина, как лучшего организатора книгоиздательской деятельности, к работе по реставрации развалившегося книжного дела, но — об этом не догадались, а сочли нужным наградить редкого работника за труд его жизни — тюрьмой. Так матерая русская глупость заваливает затеями и нелепостями пути и тропы к возрождению страны, так Советская власть расходует свою энергию на бессмысленное и пагубное и для нее самой, и для всей страны возбуждение злобы, ненависти и злорадства, с которым органические враги социализма отмечают каждый ложный шаг, каждую ошибку, все вольные и невольные грехи ее.

Сытина вскоре освободили и даже удостоили дружеской беседы с Лениным, но критическая позиция Горького по отношению к произволу и насилию и его стремление защитить творческую интел-лигенциюи русскую культуру вызывали постоянное недовольство товарищей по партии все годы, что Горький находился в революционном Петрограде (1917–1921). Вот как, например, в 15 сентября 1919 года Ильич увещевал своего друга:

Дорогой Алексей Максимович, … мы решили в Цека назначить Каменева и Бухарина для проверки ареста буржуазных интеллигентов околокадетского типа и для освобождения кого можно. Ибо для нас ясно, что и тут ошибки были. В общем мера ареста кадетской (и околокадетской) публики была необходима и правильна. Когда я читаю Ваше откровенное мнение по этому поводу, я вспоминаю особенно мне запавшую в голову при наших разговорах (в Лондоне, на Капри и после) Вашу фразу: «Мы, художники, невменяемые люди». Вот именно! Невероятно сердитые слова говорите Вы по какому поводу? По поводу того, что несколько десятков (или хотя бы даже сотен) кадетских и околокадетских господчиков посидят в тюрьме для предупреждения заговоров <…>, заговоров, грозящих гибелью десяткам тысяч рабочих и крестьян… «Художники невменяемые люди». «Интеллектуальные силы» народа смешивать с «силами» буржуазных интеллигентов неправильно.

За образец их возьму Короленко: я недавно прочел его, написанную в августе 1917 г., брошюру «Война, отечество и человечество». Короленко ведь лучший из «околокадетских», почти меньшевик. А какая гнусная, подлая, мерзкая защита империалистической войны, прикрытая слащавыми фразами! Жалкий мещанин, плененный буржуазными предрассудками! Для таких господ 10 000 000 убитых на империалистической войне — дело, заслуживающее поддержки (делами, при слащавых фразах «против» войны), а гибель сотен тысяч в справедливой гражданской войне против помещиков и капиталистов вызывают ахи, охи, вздохи, истерики. Нет, таким «талантам» не грех посидеть недельки в тюрьме, если это надо сделать для предупреждения заговоров <…> и гибели десятков тысяч. А мы эти заговоры кадетов и «околокадетов» открыли. И мы знаем, что околокадетские профессора дают сплошь да рядом заговорщикам помощь. Это факт.

Интеллектуальные силы рабочих и крестьян растут и крепнут в борьбе за свержение буржуазии и ее пособников, интеллиегнтиков, лакеев капитала, мнящих себя мозгом нации. На деле это не мозг, а говно.

«Интеллектуальным силам», желающим нести науку народу (а не прислуживать капиталу), мы платим жалованье выше среднего. Это факт. Мы их бережем. Это факт. Десятки тысяч офицеров у нас служат Красной Армии и побеждают вопреки сотням изменников. Это факт. Что касается Ваших настроений, то «понимать» я их понимаю (раз Вы заговорили о том, пойму ли я Вас). Не раз и на Капри и после я Вам говорил: Вы даете себя окружить именно худшим элементам буржуазной интеллигенции и поддаетесь на ее хныканье. Вопль сотен интеллигентов по поводу «ужасного» ареста на несколько недель Вы слышите и слушаете, а голоса массы, миллионов, рабочих и крестьян, коим угрожает Деникин, Колчак, Лианозов, Родзянко, красногорские (и другие кадетские) заговорщики, этого голоса Вы не слышите и не слушаете. Вполне понимаю, вполне, вполне понимаю, что так можно дописаться не только до того, что-де «красные такие же враги народа, как и белые» (борцы за свержение капиталистов и помещиков такие же враги народа, как и помещики с капиталистами), но и до веры в боженьку или в царя-батюшку. Вполне понимаю. Ей-ей, погибнете, ежели из этой обстановки буржуазных интеллигентов не вырветесь! От души желаю поскорее вырваться. Лучшие приветы!

Ваш Ленин

Ибо Вы ведь не пишите! Тратить себя на хныканье сгнивших интеллигентов и не писать — для художника разве не гибель, разве не срам? [ЛЕНИН. Т 51. С. 47–49].

В 1920 г. в связи с неодобрением Зиновьевым и его соратниками деятельности Горького в области культпросвета и книгоиздательского дела обстановка вокруг писателя особенно накалилась. Видный большевистский функционер С. М. Закс-Гладнев, обращаясь лично к Ленину, прямо обвинил Горького в ренегатстве:

<…> При всей любви к Вам я никогда не почитал за партийный долг ладить с людьми, почему-либо сумевшими снискать В<аше> доверие. <…> Назову одиозные случаи Мирона Черномазова и Романа Малиновского, коих доверия я не заслужил и не добивался, ибо сам им не доверял. Оба провокатора пользовались известностью в партии: Р. В. Малиновский был избран рабочими депутатом IV Государственной думы, М. Е. Черномазов был секретарем газеты «Правда». По моему внутреннему убеждению, М. Горький в теперешней революции играет роль не на много более почетную, нежели та, которую играли те оба лица в борьбе с царизмом. Как и они, он не верит в пролетарскую революцию, и огромное его преимущество в том, что он свое будущее ренегатство на случай — если мы будем когда-нибудь разбиты — подготовляет открыто, на наших глазах, и на наши никчемные госзнаки… [НГ. С. 55–56].

В свою очередь Горький письмами от 15 и 16 сентября 1920 года Ленину объявил о своем решении уйти из всех учреждений, им созданных, фактически устранившись от той просветительской и издательской деятельности, которую он вел в России:

В сущности меня водили за нос даже не три недели, а несколько месяцев, в продолжение коих мною все-таки была сделана огромная работа: привлечено к делу популяризации научных знаний около 300 человек лучших ученых России, заказаны, написаны и сданы в печать за границей десятки книг и т. д. Теперь вся моя работа идет прахом. Пусть так. Но я имею перед родиной и революцией некоторые заслуги, и достаточно стар для того, чтоб позволить и дальше издеваться надо мною, относясь к моей работе так небрежно и глупо. Ни работать, ни разговаривать с Заксом и подобными ему я не стану. И вообще я отказываюсь работать как в учреждениях, созданных моим трудом — во «Всемирной литературе», Издательстве Гржебина, в «Экспертной комиссии», в «Комиссии по улучшению быта ученых», так и во всех других учреждениях, где работал до сего дня. Иначе поступить я не могу. Я устал от бестолковщины [НГ. С. 34].

В этом конфликте, как, впрочем, и в других внутрипартийных разборках, связанных с «капризами» Горького, Ленин принял его сторону: специальная комиссия ЦК РКП(б) под председательством Рыкова постановила выделить субсидии для печатания книг за границей при посредничестве издательства Гржебина, за которым стоял сам Горький. Последовало также прямое указание ЦК тов. Заксу «не осложнять и не затруднять работу тов. Горького в Петрограде и за границей по книгоиздательству» и настоятельные рекомендации по «внимательному и бережному отношению к этому делу»[27]. Во что пишет о «заступничестве» Горького Владислав Ходасевич, живший в 1920 г. в Петрограде у него на квартире:

Летом 1920 года со мной случилась беда. Обнаружилось, что одна из врачебных комиссий, через которую проходили призываемые на войну, брала взятки. Нескольких врачей расстреляли, а все, кто был ими освобожден, подверглись переосвидетельствованию. Я очутился в числе этих несчастных, которых новая комиссия сплошь признавала годными в строй, от страха не глядя уже ни на что. Мне было дано два дня сроку, после чего предстояло прямо из санатория отправляться во Псков, а оттуда на фронт. Случайно в Москве очутился Горький. Он мне велел написать Ленину письмо, которое сам отвез в Кремль. Меня еще раз освидетельствовали и, разумеется, отпустили.

Прощаясь со мной, Горький сказал:

— Перебирайтесь-ка в Петербург. Здесь надо служить, а у нас можно еще писать.

Я послушался его совета и в середине ноября переселился в Петербург. К этому времени горьковская квартира оказалась густо заселена. В ней жила новая секретарша Горького — Мария Игнатьевна Бенкендорф (впоследствии баронесса Будберг); жила маленькая студентка-медичка, по прозванию Молекула, славная девушка, сирота, дочь давнишних знакомых Горького; жил художник Иван Николаевич Ракицкий; наконец, жила моя племянница с мужем. Вот это последнее обстоятельство и определило раз навсегда характер моих отношений с Горьким: не деловой, не литературный, а вполне частный, житейский. <…>

С раннего утра до позднего вечера в квартире шла толчея. К каждому ее обитателю приходили люди. Самого Горького осаждали посетители — по делам «Дома Искусств» «Дома Литераторов», «Дома Ученых», «Всемирной Литературы»; приходили литераторы и ученые, петербургские и приезжие; приходили рабочие и матросы — просить защиты от Зиновьева, всесильного комиссара Северной области; приходили артисты, художники, спекулянты, бывшие сановники, великосветские дамы. У него просили заступничества за арестованных, через него добывали пайки, квартиры, одежду, лекарства, жиры, железнодорожные билеты, командировки, табак, писчую бумагу, чернила, вставные зубы для стариков и молоко для новорожденных, — словом, все, чего нельзя было достать без протекции.

Горький выслушивал всех и писал бесчисленные рекомендательные письма. Только однажды я видел, как он отказал человеку в просьбе: это был клоун Дельвари, который непременно хотел, чтобы Горький был крестным отцом его будущего ребенка [ХОДАСЕВИЧ (II)].

Десятки людей из самых разных слоев русской интеллигенции, попавших в жернова революции, были в буквальном смысле обязаны Горькому жизнью. Многих своих критиков из числа эмигрантов первой волны он вырвал из лап ЧК, других спас от голодной смерти, выбив им литературный паек, многим помог эмигрировать. Даже скандально известного правого журналиста Буренина, нещадно поливавшего его до Революции в суворинском «Новом времени», он пригрел, исхлопотав у большевиков нуждавшемуся больному старику достойное содержание.

В 1919 году Горький возглавил КУБУ[28], избавив от гибели тысячи ученых, писателей и культурных деятелей, в 1921 году в качестве председателя петроградского комитета Помощи голодающим активно занимался организацией его деятельности. После смерти писателя Ф. Шаляпин утверждал, что заступничество за арестованных «было главным смыслом его жизни в первый период большевизма». [СПИРИДОНОВА (II). С. 10].

А вот душераздирающий пример «вопля о помощи» старого друга-писателя, который в глазах большевиков

был заведомой дрянью, трусом, приживальщиком, подлипалой. И это составляло суть его. Даровитость его была в пределах выражения этой сути [ТРОЦКИЙ Л. (IV). С. 11].

— В. В. Розанова, бежавшего после революции из Петрограда в Сергиев Посад:

«Максимушка, спаси меня от последнего отчаяния. Квартира не топлена, и дров нету; дочки смотрят на последний кусочек сахару около холодного самовара; жена лежит полупарализованная и смотрит тускло на меня. Испуганные детские глаза… и я, глупый… Максимушка, родной, как быть? Максимушка, я хватаюсь за твои руки. Ты знаешь, что значит хвататься за руки? Я не понимаю ни как жить, ни как быть. Гибну, гибну, гибну…» <…>

…в 1918 году <Горький> помог Розанову. Передал через М. О. Гершензона 4000 рублей, позволившие семье философа выжить лютой подмосковной зимой 1917–1918 годов [БАСИНСКИЙ (II). С. 5].

В эмиграции этот жест со стороны Горького был воспринят довольно скептически.

Вокруг финансовой помощи Горького Розанову уже в 20-е годы стали плодиться противоречивые слухи: З. Н. Гиппиус, например, писала о том, что Горький приказал своим «приспешникам» отправить Розанову немного денег. <…> В рецензии на мемуары Гиппиус ее скорректировал В. Ф. Ходасевич: «… не было здесь, конечно, ни приспешников, ни клевретов, никаких вообще тайн Мадридского двора. Просто — пришёл ко мне покойный Гершензон и попросил меня позвонить Горькому по телефону и сообщить о бедственном положении Розонова. Я так и сделал. Позвонил по прямому проводу из московского отделения „Всемирной литературы“» [ПЕРЕПИСКА РОЗ-ГЕРШ. С. 242].

Всем нуждавшимся в защите Горький, хотя и пытался, помочь, конечно же, не мог.

В 1921 г. <ему, например,> удалось добиться у Ленина разрешение на выезд из Советской России в Палестину 12 еврейским писателем во главе с Х. Н. Бяликом и Ш. Черняховским [АГУРСКИЙ-ШКЛОВСКАЯ. С. 23],

— но вот вывезти за границу умиравшего от цинги и истощения Блока он не успел, как и не сумел предотвратить расстрел Гумилева и других жертв большевистского террора. Но эти жертвы Революции не на его совести. Горький доносов не писал и не «стучал» начальству на собратьев по перу. Он всегда был их защитником, невзирая вкусы, убеждения и личные симпатии.

Вот, например, одна вполне романтическая история. В 1918 г. в Харькове ЧК арестовало княгиню Саломею Андронникову — одну из самых ярких женщин литературно-художественного Петербурга эпохи «серебряного века», которой влюбленный в нее Осип Мандельштам посвятил целый ряд поэтических шедевров: «Я слово позабыл, что я хотел сказать…», «Я наравне с другими хочу тебе служить…», «Возьми на радость из моих ладоней…», «За то, что я руки твои не сумел удержать…». Приемный сын Горького Зиновий Пешков, к тому времени уже кровью заслуживший французское гражданство и звание кавалера «Военного креста с пальмовой ветвью», находился в Грузии в составе французской дипломатической миссии. Узнав каким-то образом о случившемся, он отправил Горькому полную безумной экспрессии телеграмму:

Отец, звони Ленину, Троцкому, Карлу Марксу, чёрту-дьяволу, только спаси из харьковской тюрьмы Саломею Андроникову! [НЕДОШИВИН]

Горький действовал оперативно, Саломею Андроникову освободили и вскоре Пешков вывез ее в Париж. Интересно, что Зиновий не стал обращаться с аналогичной просьбой к своему родному младшему брату — Якову Свердлову, тогда являвшемуся Председателем ВЦИК, т. е. официальным главой молодой Республики Советов. Кстати говоря, отношения Горького с Яковым Свердловым, а всю семью Свердловых он хорошо знал еще по жизни в Нижнем Новгороде, и старший брат Свердловых — Зиновий («Зина»), был его крестником и приемным сыном, — остаются непроясненными в горьковедении.

Несомненно, под сенью Горького действовал в начальные годы сталинских репрессий «Политический красный крест» — единственная правозащитную организацию в СССР, просуществовавшая с 1922 до 1937 года, которую возглавляла Екатерина Павловна Пешкова.

…совершенно легально, почти два десятка лет существовал этот странный, кажущийся нам теперь совершенно немыслимым «Политический Красный Крест». <…> Когда-нибудь историки обязательно займутся изучением этого удивительного учреждения, как и личностью удивительного человека, его создавшего и отдававшего ему все свои немалые силы и немалые, неизвестно откуда взявшиеся, возможности. Одним именем Горького нельзя объяснить, каким образом Екатерине Павловне Пешковой удалось получить необыкновенное право легально помогать политическим заключенным и их родственникам; право узнавать, кто где находится, кого куда этапировали…

<…>

Сюда обращались родственники эсеров, меньшевиков, анархистов; родственники людей из «партий», «союзов», «групп», созданных, придуманных в доме неподалеку, за углом направо. Здесь выслушивали женщин, стариков и детей, чтобы невероятно скоро сообщить, где находится их отец, муж, жена, мать, брат, сын… Когда можно получить свидание, когда принимают передачи, когда — если нет для этого средств — можно прийти на Кузнецкий, 24, и получить продукты, белье.

<…>

Откуда брались эти продукты, эта одежда, эти, совсем немалые, деньги? Они приходили, главным образом, из-за границы, от ARA, от социал-демократических партий и учреждений, от разных благотворительных обществ, от богатых людей. А может, и совсем небогатых, может, и от почти бедных. Кто знает, как собирались эти деньги и как они шли сюда? Знала об этом, вероятно, только сама Екатерина Павловна [РАЗГОН. С. 276–278].

Известно также, что

Многие сионисты, получившие разрешение на выезд из СССР в двадцатых и тридцатых годах, обязаны этим Е. П. Пешковой, Ей принадлежит не последняя роль в освобождении из советского заключения Любавического ребе. <…> В память Е. П. Пешковой в Израиле посажена роща (sic!) [Агурский-Шкловская. С. 23].

В 1922 году Горький помог Виктору Шкловскому, вырвавшемуся из лап ГПУ, — как эсер он был арестован и ему грозил расстрел, перебраться из Финляндии в Берлин. Уже находясь в Берлине, Шкловский писал ему, как единомышленнику и товарищу по несчастью:

Мой роман с революцией глубоко несчастен. На конских заводах есть жеребцы, которых зовут «пробниками». Ими пользуются, чтобы «разъярить» кобылу (если ее не разъярить, она может не даться производителю и даже лягнуть его), и вот спускают «пробника». Пробник лезет на кобылу, она сперва кобенится и брыкается, потом начинает даваться. Тогда пробника с нее стаскивают и подпускают настоящего заводского жеребца. Пробник же едет за границу заниматься онанизмом в эмигрантской печати. Мы, правые социалисты, «ярили» Россию для большевиков. <…> Если бы коммунисты не убивали, они были бы все же не приемлемы [ФРЕЗИНСКИЙ (II).С. 32]. <…> Дружба Шкловского с Горьким знала свои приливы и отливы; в Берлине они, в итоге, поссорились, и в 1925 году Горький писал Федину резко: «Шкловский — увы! „Не оправдывает надежд“. Парень без стержня, без позвоночника и все более обнаруживает печальное пристрастие к словесному авантюризму. Литература для него — экран, на котором он видит только Виктора Шкловского и любуется нигилизмом этого фокусника. Жаль». С позвоночником тогда были уже проблемы и у самого Горького [ФРЕЗИНСКИЙ (II). С. 34],

— его ничуть не меньше гнуло время. Они оба, хотя и каждый по своему, понимали, «что „время виновато“», о чем Шкловский с присущей его стилю афористической образностью сказал в конце своей жизни:

«Понимаете, когда мы уступаем дорогу автобусу, мы делаем это не из вежливости». Образ, что и говорить, производит впечатление [ФРЕЗИНСКИЙ (II). С. 34].

«Большевик» Горький и в годы Революции, и сразу же после нее активно помогал «эсеру» Шкловскому: «отмазал» его через Я. М. Свердлова от обвинений в участии в эсеровском мятеже, поселил у себя в квартире на Кронвекской в Петрограде в 1920 году, а затем в Берлине, подкармливал, опекал[29].

Переписка Горького с г. Ягодой, Р. Ролланом, П. Крючковым, ставшая известной только в самом конце ХХ века, показывает, что вернувшись на родину, писатель в 1930-х г.г. так же активно спасал жертвы террора [СПИРИДОНОВА (II). С. 234].

Даже Григорий Зиновьев, враждовавший с Горьким на в годы Гражданской войны, проиграв в середине 1920-х годов в борьбе со Сталиным и оказавшись затем как «враг народа» за решеткой, именно к нему обращается с просьбой о помощию. Делая этот шаг

Зиновьев отделяет Горького от непосредственного окружения Сталина. В глазах Зиновьева Горький — последняя сила, не только не подчиненная «Хозяину», но способная сама повлиять на него [БАСИНСКИЙ (II). С. 5].

Перечень благодеяний Горького, всю свою жизнь помогавшего обращавшимся к нему людям, огромен, но ни у кого из горьковедов до сих пор не достало желания собрать сведения о них воедино, проанализировать и опубликовать с благодарностью к памяти писателя и в назидание потомкам. И это при том, что в «новой России» биография и литературное наследие Горького по-прежнему являются объектом масштабных научно-критических исследований.

Знаменитая русская революционерка, в 1922 году высланная большевиками из России, Е. Д. Кускова, хорошо знавшая Горькова и понимавшая, что к чему и почему, утверждает, что:

Теоретически Октябрьскую революцию <Горький> должен был принять полностью. Однако полностью он ее не принял. Это можно доказать многими фактами. В чем же дело? В том ли, что сильны были пережитки эпохи прошлого или же сама революция дала такие скачки, такие пируэты, которые никак не гармонировали с романтизмом Горького? Задача, решение которой должно быть дано его биографами. <…> С самодержавием Горький мог разговаривать на этом гордом эмигрантском языке. С пролетарской республикой он, «родоначальник пролетарской литературы», он, буревестник, «сын народа», сделавшего величайшую из революций, так разговаривать не смог. В этих взаимоотношениях даже не с советской властью, а с революцией, — корень его мизантропии, в качестве «полувысланного», и его дальнейших настроений. Развести Горького с этой анархо-босяцкой революцией — это не только смешно, но и невозможно, уже потому, что в рядах современной, послереволюционной эмиграции ему место не было и быть не могло: современная русская эмиграция — в массе своей — больше всего на свете ненавидит разного рода буревестников [КУСКОВА].

Поэтому вторая эмиграция Горькова (официально — отъезд на лечение) была столь же неизбежна и обусловлена теми же причинами конфликта с властью, как и первая. Однако его статусное положение в 1921–1929 годах в корне отличалось от того, в каком он пребывал в период 1905–1913 годов. Всю семилетку Каприйской эмиграции Горький официально находился под судом и активно занимался антиправительственной деятельностью. В Сорренто же он жил как пансионер Советского правительства, которое исправно выплачивало ему солидную ренту. Ни о какой серьезной критике власти, не говоря уже о противоборстве с ней, здесь речи быть не могло. Лишь в первый момент, что называется с пылу с жару, очутившись в 1921 году за границей, Горький выступил в Берлине с критикой Советской власти и ее руководителей, впрочем, весьма умеренной и осмотрительной — см. в гл. III и IV о его интервью Шолому Ашу для нью-йоркской газеты «Форвертс» и полемике по этому поводу за рубежом и в СССР.

В статье «О русском крестьянстве» [ГОРЬКИЙ (IV)] — своей самой «одиозной» работе, как по мнению большевиков, запретивших ее к печати в СССР, так и современных критиков писателя[30], Горький четко и последовательно описывает свое видение Революции, отношение к ее большевистским вождям и русскому народу, говоря о котором он — подчеркнем особо! — всегда имел в виду крестьянство, составлявшее более 80 % всего тогдашнего населения России. При всей своей жесткости, нелицеприятности и даже оскорбительности, высказывания Горького о русском народе отнюдь не звучали в то время для русского уха как нонсенс, ибо в своей обличительной публицистике писатель следовал по стопам всех русских революционно настроенных демократов, в частности Герцена и Чернышевского [КАНТОР]. Последний, например, задолго до Горького, выражая аналогичную точку зрения, писал:

Народ невежествен, исполнен грубых предрассудков и слепой ненависти ко всем, отказавшимся от его диких привычек. Он не делает никакой разницы между людьми, носящими немецкое платье; с ними со всеми он стал бы поступать одинаково. Он не пощадит и нашей науки, нашей поэзии, наших искусств; он станет уничтожать нашу цивилизацию [ЧЕРНЫШЕВСКИЙ].

Все убеждения, касательно жестокости Революции, моральной ответственности за них как народа, так и большевистских вождей, высказанные Горьким в этой статье, являлись для него «базовыми» и он по сути своей придерживался их все последующие годы, в том числе и после своего возращения в СССР.

Жестокость форм революции я объясняю исключительной жестокостью русского народа. Когда в «зверствах» обвиняют вождей революции — группу наиболее активной интеллигенции, — я рассматриваю эти обвинения как ложь и клевету, неизбежные в борьбе политических партий, или — у людей честных — как добросовестное заблуждение. Напомню, что всегда и всюду особенно злые, бесстыдные формы принимает ложь обиженных и побежденных. Из этого отнюдь не следует, что я считаю священной и неоспоримой правду победителей. Нет, я просто хочу сказать то, что хорошо знаю и что — в мягкой форме — можно выразить словами печальной, но истинной правды: какими бы идеями ни руководились люди, — в своей практической деятельности они все еще остаются зверями. И часто — бешеными, причем иногда бешенство объяснимо страхом. Обвинения в эгоистическом своекорыстии, честолюбии и бесчестности я считаю вообще не применимыми ни к одной из групп русской интеллигенции — неосновательность этих обвинений прекрасно знают все те, кто ими оперирует. Не отрицаю, что политики наиболее грешные люди из всех окаянных грешников земли, но это потому, что характер деятельности неуклонно обязывает их руководствоваться иезуитским принципом «цель оправдывает средство». Но люди искренно любящие и фанатики идеи нередко сознательно искажают душу свою ради блага других. Это особенно приложимо к большинству русской активной интеллигенции — она всегда подчиняла вопрос качества жизни интересам и потребностям количества первобытных людей. Тех, кто взял на себя каторжную, геркулесову работу очистки авгиевых конюшен русской жизни, я не могу считать «мучителями народа», — с моей точки зрения, они — скорее жертвы. Я говорю это, исходя из крепко сложившегося убеждения, что вся русская интеллигенция, мужественно пытавшаяся поднять на ноги тяжелый русский народ, лениво, нерадиво и бесталанно лежавший на своей земле, — вся интеллигенция является жертвой истории прозябания народа, который ухитрился жить изумительно нищенски на земле, сказочно богатой. Русский крестьянин, здравый смысл которого ныне пробужден революцией, мог бы сказать о своей интеллигенции: глупа, как солнце, работает так же бескорыстно. Он, конечно, не скажет этого, ибо ему еще не ясно решающее значение интеллектуального труда. <…> Но революция, совершенная ничтожной — количественно — группой интеллигенции, во главе нескольких тысяч воспитанных ею рабочих, эта революция стальным плугом взбороздила всю массу народа так глубоко, что крестьянство уже едва ли может возвратиться к старым, в прах и навсегда разбитым формам жизни; как евреи, выведенные Моисеем из рабства Египетского, вымрут полудикие, глупые, тяжелые люди русских сел и деревень — все те почти страшные люди, о которых говорилось выше, и их заменит новое племя — грамотных, разумных, бодрых людей.

Опираясь на авторитетное мнение Томаса Манна — одного из крупнейших писателей и мыслителей ХХ столетия, далекого от какой-либо формы «левизны», отметим еще раз, что Горький — «русский социалист, марксист, убежденный коммунист», выступал на мировой культурно-общественной сцене как

носитель нравственного начала, орган общественной совести; он принадлежит тому духовному обществу Европы, члены которого, будучи в большинстве случаев не связаны между собою лично, давно нашли друг друга в высшей сфере, уже осуществляя в области духа то единство, за которое борется эта часть света; обществу национально и индивидуально резко дифференцированных личностей, голоса которых, однако, звучат в унисон, когда возникает необходимость выступить против несправедливости, некультурности, фальшивого порядка[31]

Что же касается «иллюзий» и «заблуждений», то в случае Горького надежной оценочной системой нам представляется «закон Лукача», гласящий, что:

Иллюзии и заблуждения большого писателя-реалиста только в том случае могут быть плодотворны для искусства, если это исторически необходимые иллюзии и заблуждения, связанные с большим историческим движением [ЛУКАЧ. С. 318].

Все вышеизложенные соображения составляют, образно говоря, общий контур, очерчивающий поле значимости личности Горького. Сегодня, как и добрых тридцать лет тому назад,

задача нарисовать духовный портрет Горького без хрестоматийного глянца и весьма модной теперь среди публицистов огульной критики [ПРИМОЧКИНА. С. 4–5],

— по-прежнему продолжает оставаться актуальной в горьковедении. Напомним также, что до настоящего времени все еще не имеется фундаментально написанной научно-политической биографии Горького. Подобная ситуация, как нам представляется, обусловлена целым комплексом как субъективных, так и объективных причин. Первые связаны сугубо с личностью Горького-мыслителя, эклектичностью и философской несистематизированностью его мировоззрения. Об этом в частности речь пойдет в следующей главе. Вторые — с наличием затененных страниц в горьковедении, одной из которых является «еврейская тема» в жизни Горького. Исследования по теме «Горький и евреи» были исключены из советского горьковедения в силу антисемитской по своей сути идеологической линии КПСС [БЛЮМ]. Такие факты, как неустанная борьба Горького-публициста и общественника с антисемитизмом в России, его декларативная симпатия к «еврею» и мировоззренческий филосемитизм, если и упоминались горьковедами, то всегда походя, вскользь, без фиксации на них внимания читателей и каких-либо научных комментариев. И это при том, что в биографии Горького еврейская нота звучит не просто отчетливо, а образно выражаясь, набатно, и обойти ее в случае полноценной научной реконструкции его образа невозможно. Более того,

при всех современных переоценках личности, творчества и деятельности Горького как писателя и общественной фигуры нельзя не сознавать его тесной связи с влиятельнейшими политическими и культурными процессами в мировой истории XX века. Одним из этих процессов был сионизм — идеология, ставшая политической практикой и приведшая к возникновению еврейского государства [ХАЗАН (II). Т. 1. С. 70].

В ненаучной публицистики, особенно национал-патриотического толка, юдофильство и просионистские симпатии Горького, служат, как правило, питательной средой для культивирования клеветнических измышлений — «русофоб», «иудо-масон», «заклятый враг русского крестьянства», в его адрес. Что же касается незаиде-ологизированного горьковедения, то здесь, несмотря на то, что тематика русско-еврейских культурных отношений является сегодня предметом широкого дискурса, тема «Горький и евреи» по прежнему относится к разряду terra inсognitа. На сегодняшний день малодоступная широкому читателю книга «Горький и еврейский вопрос» — см. [АГУРСКИЙ-ШКЛОВСКАЯ], остается единственной работой на данную тему.

Напомним читателю, что в «России, которую мы потеряли» антисемитизм был не только бытовым явление, архетипической формой коллективного бессознательного — в этом качестве, он и по сей день процветает во всем мире (sic!), но, в отличие от большинства европейских стран, имел законодательно закрепленный статус государственной политики[32]. Этот факт в современной России, где все больше и больше в массмедийную моду входит некритическая апология царизма, предпочитают не акцентировать или вовсе игнорируют, когда в контексте социальной ситуации предреволюционной эпохи поминается пресловутый «еврейский вопрос». Предпочитают умалчивать и о том, что если в начале 1880-х годов в большинстве стран Европы законодательно утвердились принципы толерантности в отношении иудейской религии, то в Российской империи, напротив, произошел резкий переход к агрессивно юдофобской государственной идеологии.

На смену принципу расширения прав евреев ради их сближения с остальным населением страны пришло представление о евреях как об «инородцах», вредных для страны, и несущих ответственность за все ее несчастья [ЭЕЭ/article/15442].

В контексте антисемитской доктрины главного придворного идеолога Константина Победоносцева российскими правительственными чиновниками

…евреи рассматривались как паразиты и эксплуататоры, от которых следовало защищать население, в первую очередь — сельское [КЛИЕР. С. 192–193].

Такого рода отношение к евреям было законодательно закреплено целым рядом правовых и актов и уложений. По российским законам тех лет евреи, а ими официально считались тогда только лица, исповедовавшие иудаизм, признавались инородцами с ограниченными правами на местожительство («черта оседлости»[33]), получение образования («процентная норма»), поступления на государственную службу и т. п. А в годы

…Первой русской революции и, в особенности, после нее режим Николая II начал исповедовать оголтелый и демонстративный антисемитизм как один из основополагающих принципов государственной идеологии России [ЭЛЬЯШЕВИЧ. С. 531].

Царское правительство, несмотря требование практически всех российских политических сил, за исключением так называемых «черносотенных» партий — «Союза русского народа», «Русского народного союза имени Михаила Архангела», «Союза русских людей» и «октябристов», вопреки давлению со стороны мирового сообщества не предпринимало никаких шагов для уравнения евреев в гражданских правах [ЭЕЭ/article/15442]. Напротив, оно делало все возможное, чтобы ужесточить антиеврейское законодательство. Если в ХIХ в. дискриминационные нормы проистекали из догматики «христианского антисемитизма», т. е. касались лишь лиц иудейского вероисповедания, то в начале ХХ в. и крещёные евреи стали подвергаться дискриминации. В частности закон, принятый в 1912 году, установил запрет на производство в офицерское звание крещеных евреев, их детей и внуков. Крещеных евреев и их детей перестали принимать в Военно-медицинскую академию. В изданных в 1912 г. дополнениях к «Правилам о приеме в кадетские корпуса», запрещалось зачислять в них детей еврейского происхождения, даже если крестились их отцы или деды [ЭЕЭ/article/15442], [ПОЛЯКОВ]. Приходится, с сожалением, констатировать, что задолго до введения «расовых законов» в нацистской Германии «еврейство» в Российской империи стало определяться по этническому признаку (sic!).

Этой политики власть Российской империи, в общем и целом, придерживалась вплоть до своего крушения. Вместе с тем:

В конце XIX века в среде русской либеральной интеллигенции были широко распространены симпатии по отношению к евреям, что в некоторой степени уменьшало влияние официального антисемитизма и антисемитизма правах кругов русского общества. Среди наиболее видных защитников прав евреев можно назвать философа Владимира Соловьева, писателя Владимира Короленко, музыкального и художественного критика Владимира Стасова. В последние годы своей жизни резко изменил свое отношение к евреям прежде антисемитски настроенный писатель Николай Лесков. В русских либеральных журналах того времени было не принято публиковать что-либо, что могло бы быть истолковано как антисемитское выступление и вообще антисемитизм в среде русских либералов считался дурным тоном.

Пожалуй, можно говорить об определенном филосемитизме русского либерального общества конца 19 — начала 20 века. Таким образом, Горький находился в рамках существовавшей традиции, но его выделяет то, что он пошел дальше других русских писателей и общественных деятелей в интересе к евреям, в последовательной защите их гражданских и политических прав… [АГУРСКИЙ-ШКЛОВСКАЯ. С. 6–7].

По мере стремительного обнищания еврейского местечка и не менее стремительной пролетаризации и политизации русских евреев — «появление Бунда и взрыв революционной активности еврейских ра-бочих»[ПЕТРОВСКИЙ-ШТЕРН. С. 4], «еврейский вопрос» стал одним из наиболее «жгучих», непременно стоящим на повестке дня.

В среде интеллигенции[34] — самой образованной и активной в общественном отношении группы тогдашнего русского социума, состоящей из лиц «высокой умственной и этической культуры»[35], антисемитские настроения не приветствовались. Более того, они считались неприличными, моветоном, присущим малообразованным сословиям, «охотнорядцам»[36]. Авторитет царского правительства, как и самого императора Николая II, среди интеллигенции был невысок и проводимая ими политика государственного антисемитизма ею осуждалась. По утверждению Горького:

Имея своим основанием политику бюрократии, антисемитизм, однако, не пустил таких глубоких корней в русском обществе благодаря тому именно обстоятельству, что общество и бюрократия две враждебные силы и принимаемое одним из этих противников отвергается другим. Интеллигентные слои русского общества вовсе не заряжены ядом антисемитизма. Даже торговые промышленные классы в России мало прониклись антисемитизмом. Но тут я принужден, к своему великому прискорбию, заметить, что русская интеллигентная публика всё же никогда еще не отнеслась к евреям так, как того требовала справедливость [АГУРСКИЙ-ШКЛОВСКАЯ. С. 116].

Добавим к этому: дискриминация 5 % населения Империи по религиозно-этническому признаку никогда не становилось причиной массовых протестных компаний в этой среде. В ожесточенной полемике различных партий и групп, как в Государственной Думе, так и на страницах печати, еврейская тема была в те годы не более чем разменной монетой во внутриполитической игре. По большому счету отличие состояло лишь во фразеологии. У «западников» — либералов и социалистов, речь шла о «положительном решении еврейского вопроса» в духе идей Просвещения («Свобода, равенство, братство»). В речах и писаниях их оппонентов — правых государственников-славянофилов и консерваторов-монархистов, исповедовавших идеологию «официальной народности» («Православие, самодержавие и народность»), на все лады муссировалась тема «еврейского засилья», вездесущего «жида-эксплуататора», умучивающего великий русский народ. Сравнивая эти две, — отметим, до сих пор (sic!) ведущие между собой ожесточенную полемику группы русских интеллектуалов, поэт Василий Курочкин писал в 1868 г.:

Мы смехом грудь друзей колышем;

Вы желчью льетесь на врагов.

Мы с вами под диктовку пишем

Несходных нравами богов;

Мы — под диктовку доброй феи;

Вы — гнома злобы и вражды;

Для нас евреи суть евреи;

Для вас евреи суть жиды.

Нельзя не напомнить в этой связи, что в Российской империи «еврей» являлся не только одной из колоритнейших «знаковых деталей» на огромном пространстве ее многонациональных и наиболее населенных западных территорий — от Балтийского до Черного моря, но и непременным участником (банкир, меценат, махинатор) громких политических скандалов и социальных акций того времени. Что касается тогдашнего русского народа, который, по убеждению Горького, «в массе его антисемитизма не знает», то он, в целом мирно сосуществуя бок о бок с евреями, когда речь заходила «Об отмене вероисповедных и национальных ограничений»[37] «безмолвствовал». И лишь малая, хотя и весьма активная, часть его свое отношение к «еврейскому вопросу» выражала в форме кровавых погромов. Сам Горький, в одном из своих первых рассказов «холодно и просто, справедливым языком свидетеля и судьи» описавший нижегородский погром 1884 г.[38], считал, что погромы провоцировались усилиями «проповедников расовой и племенной ненависти» [ЭЕЭ/article/112 81] при явном попустительстве, а то и подстрекательстве со стороны правительственных сил поддержания общественного порядка[39].

В 1918–1920 годах только на Украине приблизительно в 1300 населённых пунктах произошло свыше 1500 еврейских погромов. Было убито и умерло от ран, по разным оценкам, от 50 до 200 тысяч евреев. Около 200 тысяч было ранено и искалечено. Тысячи женщин были изнасилованы. Около 50 тысяч женщин стали вдовами, около 300 тысяч детей остались сиротами [БУДНИЦКИЙ (I).

В свете этих чудовищных преступлений — см. также [ГУСЕВОРЕНБУРГСКИЙ] и [ТРОЦКИЙ И. М.], Горький в значительной степени изменил свою точку зрения на причины возникновения погромов, публично заявив в начале 1920-х годов в статье «О русском крестьянстве», что погромы были проявлением жестокости самого русского народа, что

все эти кровавые мерзости надо рассматривать как проявление «личной инициативы масс» [АГУРСКИЙ-ШКЛОВСКАЯ. С. 301].

Общие причины П<огромов>: во-первых, злонамеренное подстрекательство поддонков населения со стороны проникнутых расовой ненавистью элементов общества; во-вторых, бесправное положение евреев, внушавшее мысль, что сама власть сочувствует преследованиям евреев; в-третьих, в 1903 и 1905–06 П<огромы> сделались орудием борьбы с освободительным движением со стороны реакционных групп. Евреи в лице молодого поколения считались наиболее активным революционным элементом, заинтересованным в обновлении государственного строя России. П<огромы> должны были устрашить евреев, побудить старшее поколение воздействовать на еврейск<ую> молодежь и отвлечь ее от революционн<ой> деятельности. П<огромы> разорили десятки тысяч еврейск<их> семейств, расстроили на время экономич. и торговую жизнь многих городов и крайне усилили эмиграционное движение евреев за океан [МЭСБЕ/Погромы], см. также статью «Погромы» в [ЭЕЭ/article/13251].

Тема «Евреи и антисемитизм в России», которой посвящено большое число серьезных исследо-ваний — см., например, [АЕИ], [БУДНИЦКИЙ], [ПОЛЯКОВ], [КЛИЕР], [YIVO], [ПЕТРОВСКИЙШТЕРН], [ЭЛЬЯШЕВИЧ], [КАНДЕЛЬ], [БЕРДНИКОВ], [ГИТЕЛЬМАН], [КРЕМЕНЕЦКИЙ] и др. далеко выходит за рамки проблематики настоящей книги. Отметим только, что среди множества нерешенных социальных проблем России начала ХХ столетия «еврейский вопрос» был одним из наиболее жгучих и всегда в той или иной форме стоял на повестке дня. Русскому писателю не сталкиваться с ним было просто невозможно, как бы мало его в личном плане не задевала эта тема. Кроме того, все деятели русской культуры эпохи «Серебряного века» в большей или меньшей степени общались с евреями в повседневной жизни и, так или иначе, позиционировали себя по отношению к ним. При всех тональностях, связанных с особенностями характера, мировоззрения и общественного положения, публично декларируемая позиция абсолютного большинства русских литераторов в ту эпоху не могла быть никакой иной, как только проеврейской.

Александр Солженицын, отличающийся, как известно, специфически позитивным [МУРАВ] видением ретроспективы дореволюционного периода российской истории, утверждает, что

евреи имели в России предреволюционных десятилетий мощнейшую заединую поддержку прогрессивного общества. Она, быть может, стала такой на фоне стеснений и погромов — но, тем не менее, ни в какой другой стране (может быть и за всю предшествующую мировую историю?) она не была столь полной. Наша широкодушная свободолюбивая интеллигенция поставила за пределы общества и человечности — не только антисемитизм — но даже: кто громко и отчётливо не поддерживал, и даже в первую очередь, борьбы за равноправие евреев — уже считался «бесчестным антисемитом». Будкосовестливая, остро чуткая русская интеллигенция постаралась полностью внять и усвоить именно еврейское понимание приоритетов всей политической жизни: прогрессивно то, что протестует против угнетения евреев, и реакционно всё остальное. Русское общество не только со стойкостью защищало евреев по отношению к правительству, но запретило себе, каждому, проявить хоть наислабейшую тень какой-либо критики поведения и отдельного еврея: а вдруг при таком возмущении родится во мне антисемитизм? [СОЛЖЕНИЦЫН. С. 177].

Солженицын, претендующий на роль христианского мыслителя, явно не одобряет того, что усилиями Горького и других русских писателей «еврейский вопрос», действительно, был поставлен как вопрос в первую очередь «русский»[40]. Но ведь это произошло именно потому, что притесняемые правительством евреи взывали в частности и к чувству справедливости и христианского милосердия русского «народа-богоносца» [МИЦУХАРУ]. А поскольку русская литература с легкой руки Достоевского претендовала на «всечеловечность», именно писателями, — т. е. авангардом «широкодушной свободолюбиивой» интеллигенции, они были услышаны. Принято считать, что подобная реакция лучших людей России была импульсивно-бескорыстной, проявлением все того же широкодушия — одного из главных качеств, приписываемых русскому национальному характеру [КАСЬЯНОВ]. В этом контексте резким диссонансом звучат слова высоко ценимого Горьким русско-еврейского публициста, Владимира (Зеева) Жаботинского, утверждавшего, что русские писатели из либерально-демократического лагеря беззастенчиво

использовали евреев в своей политической, общественной, культурной борьбе с консерваторами. В этом (а вовсе не во внезапном порыве человеколюбия) заключается главная причина «юдофильства», обуявшего [их] после первых погромов. Поначалу им выгодно было ассоциировать враждебное царское правительство и консерваторов именно с погромами, именно с чертой оседлости и с еврейским бесправием, как с самым вопиющим явлением российской действительности (в особенности, что немаловажно, с точки зрения западных идейных союзников) [ТАРН].

Горький был писателем, включенным в гущу политической борьбы, и слова Жаботинского, несомненно, были адресованы и в его адрес. Однако в его юдофильстве отчетливо прослеживается сугубо личностная нота. Алексей Пешков смолоду стоял «за евреев», в первую очередь потому, что, как он писал в очерке «Леонид Андреев» (1923 г.):

еврей вообще симпатичен мне, а симпатия — явление «биохимическое» и объяснению не поддается.

Ни у кого из классиков русской литературы нельзя обнаружить такого рода откровения. Да и вообще Максим Горький — единственный (sic!) среди этой славной плеяды декларативный филосемит.

Осмысление онтологической сущности еврейства являлось одной из составляющих духовных поисков писателя, а «еврейский вопрос» — неизменной темой его общественно-политической деятельности.

Манефестируя свое отрицательное отношение к любым проявлениям антисемитизма, Горький, конечно же, в первую очередь выступал как политик, борющийся за коренную перестройку общественного уклада в России. Он считал антисемитизм одним из проявлений той унизительной социальной несправедливости — пресловутого гнета, что являлась вековечной составляющей русского общества в целом. В контексте же межчеловеческих отношений он утверждал, что:

Антисемитизм — это не только «социализм дураков», как его называл Бебель, но также и импотенция бездарностей, которые вымещают свой бессильный гнев побеждённого соперника по отношению к более сильному противнику за неимением другого оружия посредством темного суеверия и сознательной лжи[41].

В евреях и их религии Горький, будучи человеком нерелигиозным, неприязненно относящимся к церкви — «для меня мощи церкви — не святыни, „истинная Шехина[42]“ это человек» [АГУРСКИЙШКЛОВСКАЯ. С. 318], усматривал в первую очередь «народ Божий»[43],

который дал миру величайших пророков правды и справедливости и который по сей день одаряет мир людьми великого таланта и ума [ «О евреях». ГОРЬКИЙ (V)].

Такого рода взыскующую «патетику видения» можно объяснить, помимо свойственной писателю страстности, порой переходящей в запальчивость, также чрезвычайной остротой еврейского вопроса в России предреволюционного времени.

Например, в речи, которую Горький произнес 12(25) апреля 1906 года на еврейском митинге в Нью-Йорке, он утверждал, что

… в России евреи, действительно, поставлены правительством в невыносимое положение. Правительство делает все, чтобы умертвить их физически и подавить духовно. Невозможно перечислить все гонения, которым подвергаются евреи с целью их подавления.

<…>

Сущность еврейского вопроса в России сводится к следующему: русская бюрократия <…> жестоко преследует евреев, считая их своими злейшими противниками из всех рас и наций, населяющих империю [АГУРСКИЙ-ШКЛОВСКАЯ. С. 113–116].

Нельзя не отметить, что правая печать из провокационно-полических целей не раз старалась обернуть запальчивость Горького в еврейском вопросе против него самого, выставив дело так, что и сам Горький якобы антисемит. Здесь особенно отличилось суворинская газета «Новое время» в лице ее лондонского корреспондента. Горький писал Е. П. Пешковой из Финляндии 6 января 1906 года:

Черносотенная пресса травит меня вовсю. Диллон[44], корреспондент «Дейли Телеграф», получающий от Витте 12 т<ысяч> в год, дал телеграмму по всем агентствам Европы, что я — антисемит [АрГ. Т. V. С. 170].

30 октября (12 ноября 1905 г.) суворинская газета «Новое время» под рубрикой «Телеграммы наших корреспондентов» оповестила, что в заграничной прессе появились сообщения об антисемитизме Горького. Клеветнически извращая воззвания в защиту еврейского населения от черносотенцев, печатавшиеся в легальной большевистской газете «Новая жизнь», где Горький был одним из ведущих сотрудников, газета представляла эти материалы как призывы к насилияю против евреев [ГОРЬКИЙ и ЖУРНАЛИСТИКА. С. 69].

Горький разоблачил эту провокацию в «Письме редактору <„Нового времени“>», напечатанному в № 7 газеты «Новая жизнь» за 1905 год:

В № 10647 «Нового времени» помещена корреспонденция из Лондона. Между прочим, в корреспонденции этой есть такие слова:

Здесь произвела большое изумление весть, что М. Горький — антисемит (?) Популярность его вдруг упала, зато многие подумали, что у еврейского вопроса есть обратная сторона.

Не может ли «Новое время» спросить своего корреспондента, откуда он почерпнул эту лживую «весть». И не объяснит ли он смысл подчеркнутой мною фразы? В ней ясно чувствуется какой-то гнусный намек — одна из бесчисленных выходок против евреев. Но честному человеку трудно понять, в чем дело?

Всегда смелый в провокации, всегда беззастенчивый в травле евреев — быть может, орган А. Суворина-отца на этот раз откровенно изложит, что именно хотел сказать его корреспондент темными словами: «Зато многие подумали, что у еврейского вопроса есть обратная сторона». Какая же это «обратная сторона»?

М. Горький.

На последующие инсинуации подобного рода «Нового времени» и других газет Горький не отвечал. Он писал тогда по этому поводу Е. Пешковой:

Особенно раздражает их то, что я не возражаю на все инсинуации, они даже письма присылают с вызовами — почему же вы не отвечаете, когда про вас говорят и пишут такие вещи? Молчу [АрГ. Т. V. С. 170].

Горький видел в нерешенности еврейского вопроса предвестие о грядущей буре. Да, он страстно жаждал бури! Однако во многом это все же было сугубо эстетическое чувство. Его как художника зачаровывала картина высвобождения сил огромной мощности. Но как человек и гражданин он «великих потрясений» страшился, теша себя надеждой, что если взяться с умом да всем миром, то перемены, которые освободят русского человека и сделают Россию действительно великой, можно будет осуществить путем реформ, без крови и чудовищных человеческих страданий. На этом пути хорошим началом послужит полное уравнение евреев в правах с русскими согражданами.

Пора нам выступить на защиту евреев со всей силой, какую мы способны развить, пора оказать им полную и всемерную справдли-вость [ГОРЬКИЙ (V)].

По своему мировоззрению в национальном вопросе — более подробно об этом речь пойдет в следующей главе, Горький может быть охарактеризован как радикальный русский националист-западник. Он являлся горячим патриотом России, но не как застылой в самой себе, в своих традициях и предрассудках — «азиатчине»[45], феодальной империи, а как великой многонациональной державы, имеющей огромный потенциал для развития в направлении прогресса, по которому движутся передовые страны мира.

Вот, например, некоторые выдержки из программной статью Горького «О евреях», увидевшей свет в виде отдельной брошюры почти сто лет назад — в 1919 году, и, к сожалению, во многом актуальной и в наши дни.

Свои рассуждения «О евреях» Горький публикует в политической ситуации, когда по его мнению,

обстоятельства понуждают русского писателя напоминать соотечественникам своим некоторые неоспоримые, азбучные истины,

Что же считает своим прямым долгом «напомнить соотечественникам» этот «да, очень, очень русский!»[46] писатель? Во-первых, несколько основополагающих принципов иудео-христианской этики и морали, на которых зиждется, в идее (sic!) политическое устройство прогрессивных западных сообществ и «которые давно должны бы войти в плоть и кровь русского общества, а все еще не вошли, не входят»:

Нужно быть человечными, человечность не только красива, но и полезна для вас. Нужно быть справедливыми, справедливость — основа культуры. Необходимо заботиться об усвоении идей права и гражданской свободы, — полезность усвоения идей этих наглядно доказана высотою культуры западно-европейских стран, например, Англии.

Необходимо также развивать в себе нравственную чистоплотность, воспитать чувство брезгливости к проявлениям в человеке начала зоологического; одним из таких проявлений является унижающая человека вражда к людям иных племен. Человек, исполняющий все обязанности гражданина, тем самым заслужил, Человек, исполняющий все обязанности гражданина, тем самым заслужил, чтобы за ним были признаны и все права гражданина.

Каждый человек имеет право применять свою энергию во всех отраслях труда, на всех поприщах культуры и чем шире границы личной и общественной деятельности, тем более выигрывает жизнь страны в силе и красоте.

Признай за всеми те права, которых жаждешь сам, и все признают за тобою твое право быть тем, кем ты в силе быть, — это единственно прямая, честная тропа, которая приводит человека к свободе.

Далее следуют нелицеприятные, более того, «достаточно злые, тяжелые и острые», рассуждения писателя о русском характере и душе, за который писателя и по сей день ненавидят ура-патриоты:

И при всей любви к людям, при всей жалости к ним порою застываешь в холодном отчаянии, и уже с ненавистью думается: где же эта прославленная широкая, красивая русская душа? Так много говорили и говорят о ней, но где же, в чем действительно проявляется ее ширь, ее мощь, красота? И не потому ли широка душа эта, что совершенно бесформенна? Может быть, именно благодаря бесформенности ее все мы так легко поддаемся внешним давлениям, столь быстро и неузнаваемо искажающим нас?

Мы добродушны, как сами же говорим про себя. Но когда присмотришься к русскому добродушию, видишь его очень похожим на азиатское безразличие.

Одно из наиболее тяжких преступлений человека — равнодушие, невнимание к судьбе ближнего своего; это равнодушие особенно свойственно нам. Позорное для русской культуры положение евреев на Руси — это тоже результат нашей небрежности к самим себе, нашего равнодушия к строгим и справедливым запросам жизни.

В интересах разума, справедливости, культуры нельзя допускать, чтобы среди нас жили люди бесправные: мы не могли бы допустить этого, если бы у нас было развито чувство уважения к самим себе.

Горький однозначно формулирует свое понимание антисемитизма как общечеловеческого социального феномена, приписывая ему качества постыдных болезней: «антисемитизм неоспорим, как неоспоримы проказа, сифилис», лечение которых процесс долгий, мучительный и не всегда успешный.

Это, конечно, не снимает с меня обязанности всячески бороться против развития антисемитизма, всячески, в меру сил моих, оберегать людей от заразы юдофобства, ибо мне близок еврей сегодняшнего дня, и я чувствую себя виноватым перед ним: я один из тех русских людей, которые терпят угнетение еврейского народа.

Это невыносимо видеть, что люди, сотворившие столько прекрасного, мудрого, необходимого миру, живут среди нас, угнетенные исключительными законами, которые всячески ограничивают их право на жизнь, труд, свободу.

По мнению Горького на данный исторический момент:

Еврейский вопрос в России — это первый по его общественной важности наш русский вопрос о благоустройстве России; это вопрос о том, как освободить наших граждан иудейского вероисповедания от гнета бесправия. Этот гнет постыдно и социально вреден для нас, убивает энергию народа, живая и свободная энергия коего необходима росту культуры нашей в не меньшей степени, в какой необходима для России творческая энергия коренных русских людей.

Из всех племен, входящих в состав империи, евреи — племя самое близкое нам, ибо они вложили и влагают в дело благоустройства Руси наибольшее количество своего труда, они наиболее энергично служили и служат трудному и великому делу европеизации нашей полуазиатской страны. Нет области, где бы еврей не работал рядом с русским и не менее успешно, чем русский, — это неоспоримо.

Бессмысленно, стыдно, вредно для нас угнетать народ, который дал миру величайших пророков правды и справедливости и который по сей день одаряет мир людьми великого таланта и ума.

Пора нам выступить на защиту евреев со всей слой, какую мы способны развить, пора оказать им полную и всемерную справдливость.

Нужно — потому что справедливо и полезно — уравнять евреев в правах с русскими; это нужно сделать не только из уважения к народу, который так много послужил и служит человечеству и нам, но из нашего уважения к самим себе.

В непосредственной связке с «еврейским вопросом» рассматривает Горький будущность России, «нашей страны, разноплеменной и неустроенной», которая

особенно нуждается в развитии и защите идей политический и социальной справедливости <…>.

Русскую землю населяют свыше ста разноязычных, разноверных народностей; людей державного великоруссого племени только пятьдесят пять миллионов из ста семидесяти, не ясно ли, что нашим культурным лозунгом должен быть лозунг — свобода и единство?

Ни одно из государств мира не имеет пред собою столь грандиозной организаторской работы, ни одно из европейских обществ не обязано так энергично и чутко заботиться о внутреннем свободном слиянии всех своих творческих воль и умов, как это выпало на долю русского общества.

И нет ни одного общества, которое относится так пассивно и невнимательно к интересам и культуре инородных племен, как пассивно относимся мы, русские, к жизни племен и народностей, входящих в состав нашей империи.

Может быть, пессимисты скажут, что люди, неспособные бороться за свои права, тем более неспособны действенно защищать права иноплеменного народа; но ведь сказать так, это значит признать русское общество, русский народ духовно мертвым.

Мы непоколебимо верим в молодые, еще скрытые силы русского народа, мы верим в разум страны, в ее волю к доброй, справедливой жизни.

Да будет слово делом!

Когда же дошло до дела и начвался процесс создания свободного государства всепх трудящихся — Союза Советских Социалистических Республик, Горький стал горячим проповедником принципа «дружбы народов», отводя при этом литературе важнейшую роль в его реализации на практике:

Из доклада А. М. Горького на Первом Всесоюзном Съезде Советских Писателей. Москва, Колонный зал Дома союзов, 17 августа 1934 года:

.. я считаю необходимым указать, что советская литература не является только литературой русского языка, это — всесоюзная литература. Так как литературы братских нам республик, отличаясь от нас только языком, живут и работают при свете и под благотворным влиянием той же идеи, объединяющей весь раздробленный капитализмом мир трудящихся, ясно, что мы не имеем права игнорировать литературное творчество нацменьшинств только потому, что нас больше. Ценность искусства измеряется не количеством, а качеством. Если у нас в прошлом — гигант Пушкин, отсюда еще не значит, что армяне, грузины, татары, украинцы и прочие племена не способны дать величайших мастеров литературы, музыки, живописи, зодчества. Не следует забывать, что на всем пространстве Союза Социалистических Республик быстро развивается процесс возрождения всей массы трудового народа «к жизни честной — человеческой», к свободному творчеству новой истории, к творчеству социалистической культуры. Мы уже видим, что чем дальше вперед, тем более мощно этот процесс выявляет скрытые в 170-миллионной массе способности и таланты…

Горький был убежден, что представители всех российских языцев являются для русского народа ценнейшими помощниками «на пути в Светлое Будущее». Еврейскому народу он отводил здесь особо важную роль, и хотя «чернуху» советской действительности в целом предпочитал не замечать, о необходимости борьбы с антисемитизмом в семье «братских народов» напоминал до конца своей жизни.

* * *

Перефразируя высказывание Аполлона Григорьева в адрес Пушкина, еще раз подчеркнем, что Горький, несомненно:

был совершенным выражением своего времени. Одаренный высоким поэтическим чутьем и удивительною способностию принимать и отражать всевозможные ощущения, он перепробовал все тоны, все лады, все аккорды своего века; он заплатил дань всем великим современным событиям, явлениям и мыслям, всему, что только могла чувствовать тогда Россия, переставшая верить в несомненность вековых правил, самою мудростию извлеченных из писаний великих гениев <…> и с удивлением узнавшая о других мирах мыслей и понятий и новых, неизвестных ей до того взглядах на давно известные ей дела и события [ГРИГОРЬЕВ АП.].

По смерти Горького о нем было написано много: и хвалебного, и критического, и ругательного. Но самый трогательный и искренний во всей своей простоте некролог принадлежит его тезке Алексею Ремизову:

…Горького читали с восторгом, да, восторженно, и пропащие и пропадающие, повторяя — «все в человеке, все для человека».

Горький ученик Толстого.

От Толстого <…> идет отсветом мысль Горького. Горький продолжает миф о человеке со всей ожесточенностью задавленного, воссилившегося подняться во весь рост человека. Горьковский миф — не «сверхчеловек-бестия», давящий и попирающий, а человек со всей скрытой в нем силой творчества, человек, за что-то и почему-то обреченный на погибель, а в лучшем случае на мещанское прозябание. <…>.

Суть очарования Горького именно в том, что в круге бестий, бесчеловечья и подчеловечья заговорил он голосом громким и в новых образах о самом нужном для человеческой жизни — о достоинстве человека.

Горький — мифотворец.

Место его в русской литературе на виду.

Не Гоголь с его сверхволшебством, не Достоевский с его сверх-сознанием, не Толстой с его сверхверой, явление мировое, необычайное; и не Салтыков, не Гончаров, не Тургенев — создатели русского «классического» книжного стиля, Горький по трепетности слова идет в ряду с Чеховым, который своей тихой горечью не менее нужен для человеческой жизни, как и горьковское гордое сознание человека, без чего дышать нечем.

Слово у Горького — от всего бунтующего сердца, слог звучит крепостью слов, стиль: читать Горького можно только громко «во всеуслышанье», но петь Гоголем — Горький не запоется, как и не зазвучит Толстовским отчитом.

<…>

Алексей Максимович, Вы стали судьбой в моей жизни, вы, при всем вашем оттолкновении от моего мира снов, вы разгадали вашим чутьем мою любовь к слову, и я обязан вам моим первым выступлением в литературе. И разве я это могу забыть?

Алексей Максимыч — в последний путь: вспоминаю Вас — Вы знали бедность, унижение и отчаяние… вспоминаю наши редкие встречи и очарование, какое легло мне на сердце. Прощайте! [МГ: PRO ET CONTRA С. 217, 219].

Однако говорить о прощании с Горьким не приходится. Ибо когда официальному советскому мифу о нем пришел конец, и он рухнул вместе с создавшей его системой власти, стало ясно что Максим Горький был ярчайшим выразителем ключевого момента истории XX века. Поэтому интерес к его личности не угасает. Напротив:

Горький — один из тех русский писателей, о которых исследователи в свете событий последних лет начинают писать заново [ХЕЙТСО. С. 5].

Глава I. Человек идеи: Горький как русский мыслитель

C начала ХХ столетия Максим Горький становится одним из духовных лидеров российского общества. В этом качестве он выступал добрых 40 лет (sic!), а затем в течение полувека наряду с классиками марксизма-ленинизма входил в СССР в когорту непререкаемых идейных авторитетов. Горький — ключ к пониманию идейного базиса, на котором строилось и зиждилось советское общество. Но только, чтобы воспользоваться им в этом качестве, надо сначала понять его самого, уяснить, в каких духовных измерениях обреталась его мысль.

При беглом взгляде мировоззрение Горького мало чем отличается от взглядов тогдашней радикальной интеллигенции. Но это лишь при беглом взгляде. С юных лет Горький пытался выработать собственное мировоззрение, которое отвечало бы на «детские» вопросы бытия. В рассказе «О вреде философии» Горький рассказывает: «Я давно уже чувствовал необходимость понять — как возник мир, в котором я живу, и каким образом я постигаю его? Это естественное и — в сущности — очень скромное желание незаметно выросло у меня в неодолимую потребность, и со всей энергией юности я стал настойчиво обременять знакомых „детскими“ вопросами» [АГУРСКИЙ. С. 54].

Горький — признанный общепризнанный классик литературы, был столь оригинальным русским мыслителем, что Михаил Агурский добавлял к этому определению слово «религиозный» [АГУРСКИЙ. С. 54], а Павел Басинский так даже объявляет его создателем

новой, постмодернистской «религии Человека» (только в этом революционном смысле надо понимать парадокс «богостроительства» писателя) [БАСИНСКИЙ (I)].

Напомним, что богостроительством называется в истории отечественной мысли этико-философское течение в русском марксизме, развивавшееся рядом видных философов и литераторов социал-демо-кратов в первом десятилетии XX века с целью интеграции идей марксизма и религии и основанное на генетическом родстве и предполагаемом сходстве социалистического и христианского мировоззрения, см. [НФЭ]. Его приверженцы не «искали» Бога как некую существующую надмировую сущность, а стремились «построить» его из мощи коллектива. Течение своей задачей ставило создание пролетарской, псевдо(sic!) — религии, в которой роль Творца-созидателя отводилась Новому Человеку [CIONI]. Позднее, уже в советское время, эти идеи были переосмыслены в сугубо этическом плане и организованы в своего рода катехизис[47], в окончательном виде именованный как «Моральный кодекс строителя коммунизма».

Богостроители абсолютизировали понятия прогресса, коллектива или общества в целом в качестве движущей силы, способной реализовать их идеальный план устроения социума, сделать его живой реальностью. При этом сакральный Богочеловек — Христос, в их теоретических представлениях заменялся рукотворным образом Человека-Творца, т. е. Человекобога, созидателя нового мира. Основные представители «богостроительства» — А. В. Луначарский[48], В. А. Базаров и А. А. Богданов в 1904–1910 годах развернули активную кампанию в печати по ознакомлению русского революционного движения со своими идеями. А. Богданов в 1904 году выпустил книжку «Новый мир» в которой первой статье «Собирание человека» предпослал три эпиграфа: из книги Бытия — «Создал бог человека по образу и подобию своему…», Карла Маркса — «Общественное бытие определяет собою сознание людей…» и Фридриха Ницше — «Человек — мост к сверхчеловеку». А. В. Луначарский издаёт двухтомник «Религия и социализм» (1908 г.) [ЛУНАЧАРСКИЙ (III)]; В. А. Базаров — статьи «Богоискательство и богостроительство» (в кн.: Вершины, кн. 1, 1909 г.) и «Мистицизм и реализм нашего времени» (сб. «Очерки по философии марксизма», 1908 г.), а Максим Горький — статью «Разрушение личности»[49]. Все вместе они также представили свои взгляды по этому мировоззренческому вопросу в сборнике «Очерки философии коллективизма» (1908 г.).

Сборник «Очерки реалистического мировоззрения» (1904 г.) был издан как ответ на книгу молодых русских христианских философов-«богоискателей» «Проблемы идеализма», о которой речь пойдет ниже. В нем материалисты-«богостроители», с марксистских позиций четко и приземлено, в противовес идеалистическому визионерству «богоискателей», попытались ответить буквально на все волновавшие тогда читателя вопросы из области философии, экономики, эстетики, литературы и пр. В отличие от своих товарищей Горький себя к стану профессиональных философов не причислял, да и марксизм его был «был не теоретическим и научным, но скорее эмоциональным и мифопоэтическим» [STRADA]. В статье «Разрушение личности» он выступал исключительно как публицист, осмысляющий актуальные для того времени социальные проблемы на основе учения своих соавторов, оригинального в частностях, но в целом эклектического. На этой стезе он заявлял себя продолжателем традиции, в рамках которой

…русская философская мысль вплоть до рубежа XIX–XX веков развивалась главным образом в русле литературной критики и публицистики при преимущественном внимании к злободневным социально-политическим и этическим вопросам [Дмитриева. С.138].

Высказывавшиеся Горьким мировоззренческие представления являются по сути своей примерами выражения некоего спекулятивного знания [НФЭ], на подобии псевдорелигии, но отнюдь не какой-либо формы мистического откровения (религия) или мыслительной системы (философия). Отметим еще раз, что и марксизм Горького был в те годы, мягко говоря, не строго выраженным. На прямые рельсы ортодоксального марксизма-ленинизма Горький встал лишь в тридцатые годы, когда свои историософские представления стал излагать исключительно в свете классовой борьбы, причем в самых жестких рамках ее сталинской интерпретации.

Все публикации большевиков-«богостроителей» не вызвали большого общественного резонанса. Однако они сильно разозлили их однопартийца Владимира Ульянова-Ленина, который справедливо усмотрел в них очередную попытку «реанимировать или сочинить религию». В письме к Горькому от ноября 1913 г. он в жесткой форме, с четко определенных позиций атеистического марксизма устраивает писателю по сему поводу настоящую выволочку:

…Вы защищаете идею бога и богостроительства. «Бог есть комплекс тех выработанных племенем, нацией, человечеством идей, которые будят и организуют социальные чувства, имея целью связать личность с обществом, обуздать зоологический[50] индивидуализм». Эта теория явно связана с теорией или теориями Богданова и Луначарского. И она — явно неверна и явно реакционна. Наподобие христианских социалистов (худшего вида «социализма» и худшего извращения его) Вы употребляете прием, который (несмотря на Ваши наилучшие намерения) повторяет фокус-покус поповщины: из идеи бога убирается прочь то, что исторически и житейски в ней есть (нечисть, предрассудки, освящение темноты и забитости, с одной стороны, крепостничества и монархии, с другой), причем вместо исторической и житейской реальности в идею бога вкладывается добренькая мещанская фраза (бог = «идеи будящие и организующие социальные чувства»). Вы хотите этим сказать «доброе и хорошее», указать на «правду-справедливость» и тому подобное. Но это Ваше доброе желание остается Вашим личным достоянием, субъективным «невинным пожеланием». Раз Вы его написали, оно пошло в массу, и его значение определяется не Вашим добрым пожеланием, а соотношением общественных сил, объективным соотношением классов. В силу этого соотношения выходит (вопреки Вашей воле и независимо от Вашего сознания), выходит так, что Вы подкрасили, подсахарили идею клерикалов… <…> Неверно, что бог есть комплекс идей, будящих и организующих социальные чувства. Это — богдановский идеализм, затушевывающий материальное происхождение идей. Бог есть (исторически и житейски) прежде всего комплекс идей, порожденных тупой придавленностью человека и внешней природой и классовым гнетом, — идей, закрепляющих эту придавленность, усыпляющих классовую борьбу. Было время в истории, когда, несмотря на такое происхождение и такое действительное значение идеи бога, борьба демократии и пролетариата шла в форме борьбы одной религиозной идеи против другой. Но и это время давно прошло. Теперь и в Европе и в России всякая, даже самая утонченная, самая благонамеренная защита или оправдание идеи бога есть оправдание реакции. Все Ваше определение насквозь реакционно и буржуазно. Бог = комплекс идей, которые «будят и организуют социальные чувства, имея целью связать личность с обществом, обуздать зоологический индивидуализм». Почему это реакционно? Потому, что подкрашивает поповско-крепостническую идею «обуздания» зоологии. В действительности «зоологический индивидуализм» обуздала не идея бога, обуздало его и первобытное стадо и первобытная коммуна. Идея бога всегда усыпляла и притупляла «социальные чувства», подменяя живое мертвечиной, будучи всегда идеей рабства (худшего, безысходного рабства). Никогда идея бога не «связывала личность с обществом», а всегда связывала угнетенные классы верой в божественность угнетателей. Буржуазно Ваше определение (и не научно, неисторично), ибо оно оперирует огульными, общими, «робинзоновскими» понятиями вообще — а не определенными классами определенной исторической эпохи [ЛЕНИН. Т.48. С. 233–234].

Но Горький в свой Каприйский период бы твердо убежден, как он это излагает в письме А. Богданову в 1906 году, что именно «богостроителям»

суждено историей положить первые камни фундамента <…> философии будущего, той философии, коя не только миропонимание, но именно ощущение связи с миром, той философии, которая должна возвратить человека на его место — в центр процесса жизни, должна гармонировать его — изменить физически [ШЕРЕР].

Тема «Богостроительство русских марксистов» привлекает в наше время особое внимание горьковедов — см. статью Л. Спиридоновой к переписке Горький — Богданов в [ГОРЬКИЙНЕИЗДАННАЯ ПЕРЕПИСКА], а также [ШЕРЕР], [ЧОНИ (I) — (III)], [CIONI], [SCHERRER-STEILA], [STRADA]. Большинство исследователей отмечают, что философия марксистов-богостроителей находилась под сильным влиянием идей эмпириокритицизма (эмпиризма), активно заявлявшихся в начале ХХ века австрийским физиком и мыслителем Эрнстом Махом и швейцарским философом Рихардом Авенауриусом. Как известно, именно этот философский уклон вызывал резкое недовольство Ленина — «истинно верующего» апологета диалектического материализма, который, не стесняясь в выражениях, в остро полемической книге «Материализм и эмпириокритицизм» (1908 г., изд. 1909 г.) разнес товарищей по партии в пух и прах[51].

Получив книгу Ленина, изданную в Москве в 1909 году издательством «Зерно», Горький пришёл в ярость! «Получил книгу Ленина, — писал он Богданову, — начал читать и — с тоской бросил ее к чёрту. Что за нахальство! Не говоря о том, что даже мне, профану, его философические экскурсии напоминают, как ни странно — Шарапова и Ярморкина, с их изумительным знанием всего на свете — наиболее тяжкое впечатление производит тон книги — хулиганский тон!» [БАСИНСКИЙ (II). С. 58]

Интересно, что:

В западной литературе A. A. Богданов состыковывается с И. В. Сталиным применительно к 1928–1933 гг. (идеи «впередовцев»[52] о геноциде крестьянства и «старой» интеллигенции в связи с «великим переломом»). Или, например, известный израильский славист М. Вайскопф в монографии «Писатель Сталин» с полным сочувствием цитирует работу М. Agursky «The Third Rome»: «Это не Троцкий и не Григорий Зиновьев впервые выдвинули идею геноцида русского крестьянства <осуществленную> в период коллективизации 1928–1933 гг., а Богданов, Луначарский, Горький и другие, причем <бывший „впередовец“> Менжинский как глава тайной полиции позаботился о ее практическом проведении» [АЛЕКСЕЕВ].

«Впередовцы», в число которых входили не только лекторы, но также и слушатели «Каприйской школы»[53], тактично именовали себя «литературной группой», но даже Горький, который всегда подчеркивал: «я не философ», после публикации повести «Исповедь» (1908 г.)

широко рассматривался в русских религиозных кругах как религиозный мыслитель [АГУРСКИЙ. С. 56].

Один из серьезных упреков, что бросает Горький-мыслитель современному ему капиталистическому обществу — деиндивидуализация личности. Как все полицейские похожи друг на друга и как винтики единого механизма регулируют жизнь общества, так — в его образном представлении, единое капиталистических отношений господствует над множеством людей-индивидуальностей. В такой ситуации человек утрачивает личную свободу, превращается в придаток, «функцию» капитала. Наивысший уровень такого рода дегуманизации личности, включенной в механизм товарно-денежных отношений, Горький видит в типаже «янки». США для него — бездуховная страна «Желтого дьявола», символом которой является каменный муравейник Нью-Йорка, где, как ему представляется, понятие «свободы личности» теряет всякий смысл.

До Революции принцип личной свободы является важной составляющей «самовидения» и гуманистического видения Горького в целом. В письме Репину от 23 ноября [5 декабря] 1899 года, например, он прямого говорит об этом:

…я вижу, что никуда не принадлежу пока, ни к одной из наших «партий». Рад этому, ибо — это свобода. А человеку очень нужна свобода, и с в свободе думать по-своему он нуждается более, чем в свободе передвижения. Никому не подчиняться — это счастье, не правда ли? Быть хозяином своей души и не принимать в нее чужого, нахально сорящего в нее свое… [ГОРЬКИЙ — ПИСЬМА. Т. 1. С. 377–378].

В эти же годы Горький вводит в художественную литературу образ «босяка», как новый, доселе неведомый «идейно-психологический тип» свободной личности, имеющей «свою „философию“».

…социальный облик босячества менее всего интересовал раннего Горького, хотя по опыту своей юности он <хорошо> был знаком с ним <…>. Но его художественное зрение было каким-то особенным. Он искал и находил в среде босяков (или, как их называли, в «золотой роте») не социальный тип, а новое моральное настроение, новую философию, которые интересовали его и были ему духовно близки.

<…>

…он заставил критиков в связи со своими текстами решать не проблемы текущей жизни в ее отражении в художественном зеркале, но непосредственно «вопрос о Горьком» и том идейно-психологическом типе, что, во многом благодаря ему, — врезался в духовную и общественную жизнь России конца XIX — начала XX века [БАСИНСКИЙ (I)],

Судя высказыванию Августа Стриндберга, — одного из «властителей дум» того времени:

Герои Горького не надуманы. Они угроза обществу и когда-нибудь его одолеют [УРАЛЬСКИЙ. С. 96],

— наиболее чуткие к вызовам времени люди не только в России, но и на Западе, сразу же почувствовали, по ком звонит колокол Горького. Увы, они не ошибались. «Босяки» — они же разнузданные люмпены, деклассированные элементы, отбросы общества всех мастей и оттенков, сыграли свою роковую роль как в модернистических (социалистические), так и консервативных (фашистские) революциях первой половины ХХ столетия. Русская Революция здесь особый пример. Жажда личной свободы представителей различных слоев российского общества, — а «босяки» являются самыми радикальными выразителями этих настроений! — была искусно использована большевиками для захвата государственной власти, и затем, будучи жестко подавленной как «проявление буржуазного индивидуализма», подменена принципом «коллективной сознательности масс». Отрицание безусловной необходимости свободы личности при социализме — один из основных мировоззренческих «поворотов» Горького в конце 1920-х годов.

Признать абсолютный приоритет коллективного начала над индивидуальным и интересов рабочего класса над общечеловеческими ценностями, Горькому, видимо, было не так уж и трудно, поскольку общество светлого Будущего, мыслившееся ранее им и его единомышленниками «богостроителями», по сути своей также являлось сугубо антиперсоналистическим. В нем, по их представлениям, должно быть покончено как с отчуждением рабочего от продукта его труда, так и с буржуазным индивидуализмом. При этом все единичное, индивидуальное, включая художественное творчество — область человеческой практики, ранее считавшаяся Горьким свободной par excellence от диктата каких бы то ни было внешних ограничений, становится подчиненным одному направляющему принципу.

Этим всем и определялось его убеждение, что якобы:

В Союзе Советов происходит борьба разумно организованной воли трудовых масс против стихийных сил природы и против той «стихийности» в человеке, которая по существу своему есть не что иное, как инстинктивный анархизм личности

<…> речь идет о борьбе социалистически организованной воли не только против упрямства железа, стали, но главным образом о сопротивлении живой материи, не всегда удачно организованной в форму человека [ГОРЬКИЙ (I). Т. 26. С.19–20].

Как показал опыт социалистического строительства в СССР, там, где Богданову, Горькому, Луначарскому и иже с ними виделось преодоление социальных патологий, на практике возникает феномен «насильственного единства», по сравнению с которым критикуемый им капиталистический порядок выглядит, мягко говоря, «несколько более гуманным» [СЕМИНАР]. Подобного рода выводы относительно горьковского визионерства и концепций марксистского «богостроительства»[54] в целом делались еще задолго до Революции — их оппонентами. К их числу относится большая группа мыслителей, создавших в начале ХХ в. на базе немецкого идеализма и мировоззренческих идей Федора Достоевского и Владимира Соловьева первую (и последнюю до настоящего времени) русскую философскую школу, представляющую собой в целом православное направление в системе европейского христианского персонализма.

Сам психологический тип русского богоискателя начала века подчас как бы выламывается из традиционных представлений о благочестии и богословии. Разумеется, здесь были и совершенно церковные люди, но все же преобладал тип бунтовщика, смутьяна и, я бы сказал даже, вольнодумца, который склонен не просто следовать уже сложившейся традиции, но склонен к пересмотру традиций, к переоценке ценностей. Правда, в этом пересмотре богоискатель обычно приходил как раз к открытию для себя неколебимых религиозных ценностей. Но сама психология этих открытий характеризовалась духом адогматизма, нетерпения, метания из стороны в сторону [СИНЯВСКИЙ (II). С.11–12].

В 1903 г., в период наивысшего расцвета популярности Горького, увидел свет сборник статей «Проблемы идеализма» (1902), в числе авторов которого была группа профессиональных философов и социологов — Сергей Булгаков, Петр Струве, Франк, Николай Бердяев, Николай Лосский и др., стоявших ранее на позициях марксистского позитивизма, но в начале ХХ в., вернувшихся к идеализму и православному богословию.

Необходимость поворота от господствующего социологизма к этике и метафизике, причем преимущественно кантианского толка, подчеркнутая актуальность проблем личности, декларируемые в сборнике, вызвали большой общественный резонанс, которому способствовал и полемический тон ряда статей: «наиболее характерные статьи книги — не что иное как хлесткие фельетоны на жгучие темы… русской действительности», — писал Дм. Философов («Новый путь», 1903, № 10, с. 177) [НФЭ].

После образования Советской России именно всех этих мыслителей большевики в первую очередь вышвырнули из страны на так называемом «философском пароходе» (1922 г.).

На одного из этих изгнанников — Николая Бердяева, получивший впоследствии на Западе большую известность в кругу христианских экзистенциалистов, Горький особенно негодовал за его идеалистический оппортунизм[55] и постоянно вел с ним скрытую полемику.

Бердяев был своего рода аlter ego Горького. Их волновали одни и те же проблемы, но решение их каждый видел в диаметрально противоположенной форме человеческой активности. Бердяев, как и все русские философы-персоналисты, скептически относился к идее революционного преобразования социума, справедливо страшась коренной ломки устоев традиционного бытия. Он в своих духовных исканиях стремится в мир «горний». Наиважнейшим Бердяев считает духовно-нравственное совершенство человека как свободной и самодостаточной личности. Унылая повседневность в форме экономических законов, определяющих жизнедеятельность социума, его мало занимает. «Хлеб насущный дай нам днесь» — для Бердяева смиренное прошение, а не активное деяние. Горький, напротив, весь в мире «дольнем». Духовно-нравственное совершенство человека для него — процесс добывания им хлеба насущного и одновременно постижения и преобразования им мира, т. е. созидания «культуры».

Сходились они, судя по всему, лишь в профетическом отношении к своей духовной ативности. Бердяев писал, что:

В философии есть профетический элемент… Настоящий, призванный философ хочет не только познания мира, но и изменения, улучшения, перерождения мира. Иначе и быть не может, если философия есть прежде всего учение о смысле человеческого существования, о человеческой судьбе [БЕРДЯЕВ (V)].

При этом пророческая активность согласно его воззрениям была связана с мистическим откровением, поскольку:

Мистика есть пробуждение духовного человека, который видит реальности лучше и острее, чем человек природный, или душевный. Мистика есть преодоление тварности [БЕРДЯЕВ (IV). С. 427].

Горький, как прагматик-позитивист, напротив, был убежден, — см. его эссе «Две души», что:

Поворот к мистике и романтическим фантазиям — это поворот к застою, направленный в конце концов против молодой демократии, которую хотят отравить и обессилить, привив ей идеи пассивного отношения к действительности, сомнение в силе разума, исследования, Неуки, задержать в демократии рост новой коллективистической психики, единственно способной воспитать сильную и красивую личность.

Русское «богоискательство» проистекает из недостатка убежденности в силе разума, — из потребности слабого человека найти руководящую волю вне себя, — из желания иметь хозяина, на которого можно было бы возложить ответственность за бестолковую неприглядную жизнь.

Бегство от мира, отречение от действительности обыкновенно прикрывается желанием «личного совершенствования»; но все на земле совершенствуется работой, соприкосновением с тою или иною силой. В существе своем это «личное совершенствование» знаменует оторванность от мира, вызывается в личности ощущением ее социального бессилия.

Всему этому Горький с позиции «богостроителей» противопоставляет свое видение «позитивного» изменения коренной русской ментальности:

Есть и еще много особенностей в нашей жизни, в строе наших душ, и есть немало русских людей, которые полагают, что это наше особенное, самобытное имеет высокое значение, обещает нам в будущем всякие радости.

<…> настало время, когда история повелительно требует от честных и разумных русских людей, чтобы они подвергли это самобытное всестороннему изучению, безбоязненной критике. Нам нужно бороться с азиатскими наслоениями в нашей психике, нам нужно лечиться от пессимизма — он постыден для молодой нации, его основа в том, что натуры пассивные, созерцательные склонны отмечать в жизни преимущественно ее дурные, злые, унижающие человека явления. Они отмечают эти явления не только по болезненной склонности к ним, но и потому, что за ними удобно скрыть свое слабоволие, обилием их можно оправдать свою бездеятельность. Натуры действенные, активные обращают свое внимание главным образом в сторону положительных явлений, на те ростки доброго, которые, развиваясь при помощи нашей воли, должны будут изменить к лучшему нашу трудную, обидную жизнь [МГ: PRO ET CONTRA. С. 101–102].

Бердяев «с точки зрения экзистенциальной философии» жестко критиковал концепции коллективного разума, массового Человека и т. д. у марксистов-«богостроителей». Он утверждал, что

все наоборот — общество есть малая часть личности, лишь ее социальный составь, мир есть лишь часть личности. Личность есть экзистенциальный центр, а не общество и не природа, субъект — экзистенциален, а не объект. Личность реализует себя в социальной и космической жизни, но она может это делать только потому, что в ней есть независимое от природы и общества начало. Личность не определяется как часть в отношении к какому-либо целому. Личность есть целое, она тотальна, интегральна, несет в себе универсальное и не может быть частью какого-либо общего, мира или общества, универсального бытия или Божества. Личность вообще не есть природа и не принадлежит, подобно всему природному, к объективной натуральной иерархии, не может быть вставлена в какой-либо натуральный ряд.

<…>

Маркс начал с борьбы против дегуманизации в капиталистическом обществе. Этой дегуманизации нужно было противопоставить гуманизацию. Но в действительности произошел сложный диалектический процесс, в котором гуманизм перешел в антигуманизм. Марксизм есть один из кризисов гуманизма, один из выходов из серединного гуманистического царства, которое пыталось утвердить человека на нем самом, т. е. признало его существом самодостаточным, довольным собой. В материалистическом коммунизме продолжается процесс дегуманизации, который Маркс обличал в капиталистическом обществе. Коммунистический индустриализм также может дегуманизировать человека, как и капиталистический индустриализм, может превратить его в техническую функцию. Человек рассматривается не как свободный дух, т. е. не как личность, а как функция общественного процесса, как материальное существо, занятое исключительно экономикой и техникой и в часы досуга развлекающееся искусством, призванным украшать индустриализированную жизнь. Антиперсонализм коммунизма связан не с его экономической системой, а с его духом, с его отрицанием духа. Это нужно все время иметь в виду [БЕРДЯЕВ (II). С.4 и 15–16].

В своей последней книге «Экзистенциальная диалектика божественного и человеческого» (Париж, 1947 г.) Бердяев, подводя итог полемике с «богостроителями»-марксистами, дал убедительный критический анализ их визионерских построений. Согласно Бердяеву, заимствованный богостроителями из наследия Ницше атеистический гуманизм диалектически перерождается в антигуманизм, в бестиализм, когда поклоняются бесчеловечному богу, который «нисколько не лучше и даже хуже безбожного человека». В идейно-теоретическом плане такого рода гуманизм, в конечном счёте, приводит к ницшеанству и марксизму, в социально-политическом — к бесчеловечным тоталитарным режимам. По мере создания Нового Человека в нацистской Германии и коммунистической России, реальный человек, теряя свою личную индивидуальность, приносился в жертву нации и классу, идеям могущества и общего блага.

В противовес коллективистическим иллюзиям русских марксистов, приводящих к «объективизации» отдельной личности, он выдвигает тезис о том, что:

Наиболее трудно защищать и утверждать человечность в жизни общества. Между тем как человечность есть основа должного, желанного общества. Мы должны бороться за новое общество, которое признает высшей ценностью человека, а не государство, общество, нацию. Наиболее замечательные и творческие люди выступают не группами, а индивидуально, но индивидуально связаны с глубиной народной жизни. Наиболее творческие индивидуальности прорываются через порабощающий круг объективации к подлинному существованию. Пределом объективации было бы превращение человека в муравья и общества в муравейник. Объективация покоится на законе и норме, не знает тайны индивидуального. Если бы существовал только закон, то жизнь человека стала бы невыносимой. Должна существовать и сфера внезаконная, сфера неповторимо индивидуальная. Но склонность человека к объективации с трудом преодолима, на ней покоились все царства в мире, на ней покоились все языческие религии, связанные с племенем и государством-городом. Человечность противостоит объективации. Человечность есть не социализация, а спиритуализация человеческой жизни. Социальный вопрос есть вопрос человечности. Мировая и социальная среда не только влияет на человека, но она и проецируется человеком изнутри. Из глубины идет выразительность, экспрессивность, и она определяет и общность, общение людей. Человек прежде всего должен быть свободен, и это гораздо глубже, чем право человека на свободу. Из рабских душ нельзя создать свободного общества. Общество само по себе не может сделать человека свободным, человек должен сделать свободным общество, потому что он свободное духовное существо [БЕРДЯЕВ (I). С.317–318]. <…>

Иногда говорят о том, что должен появиться новый человек. Это христианская терминоло-гия. Христианство было извещением о явлении нового Адама, о победе над ветхим Адамом. Человек должен вечно делаться новым, т. е. осуществлять полноту своей человечности. Нет совершенно неизменной человеческой природы, как это представлял себе Аристотель, св. Фома Аквинат, Кант, хотя и по-иному, как это представляет себе теология в господствующих формах и вместе с ней многие философы рационалистического типа. Человек меняётся, он прогрессирует и регрессирует, сознание его расширяется и углубляется, но также суживается и выбрасывается на поверхность. И возможны еще более глубокие изменения человеческого сознания, при которых мир предстанет иным. Верно лишь динамическое понимание человека. <…>. Человек никогда не будет заменен сверхчеловеком или духом других иерархий <…>. Новый человек может быть творческим обогащением и осуществлением полноты человечности, но может быть изменой и извращением идеи человека, может быть явлением не бо-го-человечности, а зверечеловечности, т. е. отрицанием человечности [БЕРДЯЕВ. С. 316–318].

Метафизические построения Бердяева служили ему основанием для фомирования оригинальных историософских концепций, касающихся главным образом судьбы России, ее геополитической роли в мировой политике, конфликта с германизмом и его экспансией на Восток и т. д. Бердяев заявлял некий особый, сугубо русский тип «исторического сознания», который в целом разделялся большинством русских мыслителей-идеалистов «серебряного века». Без сомнения, историософские воззрения Бердяева носили выражено националистический характер и в значительной степени являлись «нашим ответом» на национал-шовинистический и по сути своей расистский — антиславянский, дискурс в правых кругах интеллектуалов кайзеровской Германии.

Понятие «историческое сознание» — категория более широкая, чем «исторические взгляды», прежде всего потому, что предполагает формирование целостной системы взглядов. Слагаемыми исторического сознания являются непосредственное изучение исторических фактов, освоение разного рода исторических концепций и выработка собственных воззрений на историю и ее процессы [СПИРИДОНОВА (I). С. 24].

Судя по пометкам на книгах Бердяева, читавшихся Горьким — см. [СПИРИДОНОВА (I). С. 20–43], он разделял, естественно, негативное отношение русского философа к идеям пангерманизма с их лейтмотивом о неполноценности славянской расы. Однако в целом Горький имел иное, чем Бердяев, видение исторического будущего России и Европы. Бердяев — идеалист, как классический литературный тип он близок к гоголевскому Манилову. Горький — его антипод, и не потому, что материалист, — материализм его, как отмечалось, достаточно «загрязнен» идеалистической примесью, а в силу того, что являет собой жестко выраженный тип русского позитивиста-прагматика. Он — как классический литературный тип — гончаровский Штольц из «Обломова», и стремится сделать из склонного к праздной рефлексии «задушевного русского человека» деятельного строителя новой жизни, для которого труд — не унылая повседневность, а истинное удовольствие.

Начав с освоения истории как предмета изучения, он шел от определения своего места в истории к постижению истории в себе [СПИРИДОНОВА (I). С. 24], Дмитрий Мережковский писал в 1915 г.:

Куда идет Россия? Великие русские писатели отвечают на этот вопрос — как бы вечные вехи указывают путь России. Последняя веха — Толстой. За ним — никого, как будто кончились пути России. За Толстым никого — или Горький.

По сравнению с теми, великими, Горький мал. Мало все, что рождается; велико все, что выросло, достигло своего предела и конца. Великим кажется прошлое, малым — будущее. Вот почему Горький и те, великие, — младенец и взрослые, росток, из-под земли едва пробившийся, и дремучие, древние дубы. Но они кончают, а он начинает. Они — настоящее и прошлое, а он — будущее. Откуда идет Россия, можно судить по ним, а куда — по Горькому.

Сознание, идущее к стихии народной, воплотилось в тех, великих. Обратное движение — народная стихия, идущая к сознанию, — воплотилась в Горьком.

<…>

Лица тех, великих, — гениально личные, неповторяемые; таких лиц никогда еще не было и никогда уже не будет. У Горького как бы вовсе нет лица; лицо как у всех, собирательное, множественное, всенародное. Но правда единственных, правда личностей («аристократия» в высшем смысле) уже совершилась, достигнута; а правда всех, правда множества («демократия» тоже в высшем смысле) еще только совершается, достигается. Последнее, величайшее явление личности — в тех, великих; первое, самое малое явление всенародности — в Горьком [МЕРЕЖКОВСКИЙ (II)].

Если Горький как личность представлял из себя, согласно Мережковскому, «явление всенародности» по которому можно судить, «куда движется Росссия», то его сотоварищи — марксисты-«богостроители» Богданов и Луначарский, у широкой общественности популярностью не пользовались. В «Несвоевременных мыслях» Горький писал:

Культурная работа в условиях русской жизни требует не героизма, а именно мужества — длительного и непоколебимого напряжения всех сил души. Сеять «разумное, доброе, вечное» на зыбучих болотах русских — дело необычайной трудности, и мы уже знаем, что посевы лучшей нашей крови, лучшего сока нервов дают на равнинах российских небогатые, печальные всходы. А, тем не менее, сеять надо, и это дело интеллигента, того самого, который ныне насильно отторгнут от жизни и даже объявлен врагом народа. Однако, именно он должен продолжать давно начатую им работу духовного очищения и возрождения страны, ибо кроме него другой интеллектуальной силы — нет у нас [ГОРЬКИЙ (VI)].

Такой вот работой и занимались «богостроители». Их идеи были порождены, в первую очередь, жаждой просветительства, желанием внести в широкие народные массы марксистское учение в привычных для них христианских представлениях о Боге в его созидающей ипостаси. В отличие от них Ленин, проводя жесткую материалистическую линию, ни на какой на компромисс, даже в пропагандистских целях (sic!), с исторической «поповщиной» идти не желал. С точки зрения диалектического материализма, коей он неуклонно придерживался, его оценка учения «богостроителей» как реакционного, эклектичного и в логическом отношении достаточно путанного, была вполне справедлива. Впрочем,

…тот, кто ценит в философии прежде всего систему, логическую отделанность, ясность диалектики, одним словом, научность, может без мучительных раздумий оставить русскую философию без внимания [ЛОСЕВ. С. 138].

Как особый тип русской рефлексивной личности Горький вполне подпадает под метафорическое определение — «Человек идеи». В кругах интеллигенции конца ХIХ в. такие люди были не редкость.

Сам Горький не раз описывал в своих произведениях «человека идеи» — см., например, образ Ромася в повести «Мои университеты». И, конечно же, наиболее яркий пример такой личности — с точки зрения максимализма самовидения, это Ленин, чей образ с трогательной искренностью запечатлел Горький в своем очерке-некрологе — см. Горький Максим. Ленин: (Личные воспоминания). М.: 1924.

Характеризуя духовный климат эпохи своего созревания и вхождения в большую жизнь, Горький в статье «Разрушение личности» писал:

В восьмидесятых годах жизнь была наполнена торопливым подбором книжной мысли; читали Михайловского и Плеханова, Толстого и Достоевского, Дюринга и Шопенгауэра, все учения находили прозелитов и с поразительною быстротою раскалывали людей на враждебные кружки. Я особенно подчёркиваю быстроту, с которою воспринимались различные вероучения; в этом ясно сказывается нервная торопливость одинокого и несильного человека, кото-рый в борьбе за жизнь свою хватает первое попавшееся под руку оружие, не соображая, насколько оно ему по силе и по руке. Этой быстротою усвоения теории не по силам и объясняются повальные эпидемии ренегатства, столь типичные для восьмидесятых годов и для наших дней. Не надо забывать, что эти люди учатся не ради наслаждения силою знания, — наслаждения, которое властно зовёт на борьбу за свободу ещё большего, бесконечного расширения знаний, — учатся они ради узко эгоистической пользы, ради всё того же «утверждения личности» [ГОРЬКИЙ (I). Т. 24. С. 46].

Напомним, что одновременно с «торопливым подбором книжной мысли» и «быстротою усвоения» всякого рода «теории», в интеллектуальных кругах не прекращался спор «западников» и «славянофилов» — двух главных идейных течений русской мысли.

Горький, «отстаивая благотворность европейской цивилизации, раскрепощающей душу и ум человека» [КАНТОР (II)], выступает в этом извечном для России дискурсе как «истовый западник». Его западничество было вполне «типичным» и

выражалось не в презрении к России, а в отрицании ее отсталости и патриархальности: оно было во многом утопической и, без всякого сомнения, оптимистической верой в будущее русского народа, которому суждено было, по мнению западников, стать одной из ведущих культурных наций Европы и всего мира [ЩУКИН. С. 122–123].

Можно полагать, что Горький, с начала своей деятельности выступивший как «певец свободы», был знаком с точкой зрения Ивана Тургенева, считавшего «что из Европы пришла идея свободы, без которой не состоялось бы и русское искусство» и что:

Отсутствием подобной свободы объясняется, между прочим, и то, почему ни один из славянофилов, несмотря на их несомненные дарования, не создал никогда ничего живого… Нет! без правдивости, без образования, без свободы в обширнейшем смысле — в отношении к самому себе, к своим предвзятым идеям и системам, даже к своему народу, к своей истории, — немыслим истинный художник; без этого воздуха дышать нельзя [ТУРГЕНЕВ. С. 95].

В свою очередь Горький — см., например в «Несвоевременных мыслях» [ГОРЬКИЙ (VI)], писал:

Известная часть нашей интеллигенции, изучая русское народное творчество по немецкой указке, тоже очень быстро дошла до славянофильства, панславизма, «мессианства», заразив вредной идеей русской самобытности другую часть мыслящих людей, которые, мысля по-европейски, чувствовали по-русски, и это привело их к сентиментальному полуобожанию «народа», воспитанного в рабстве, пьянстве, мрачных суевериях церкви и чуждого мечтам интеллигенции.

В своем манифестировании «западничества» Горький перещеголял Тургенева: из всех значительных писателей ХХ в. он, пожалуй,

самый пылкий и самый грубый наш западник [ПАРАМОНОВ (I). С. 186–187].

Существует понятие люкримакса [ЭТКИНД], которое характеризует

тягу человека элитарной культуры ко всему настоящему, подлинному и первоначальному, а также отрицание им собственной культуры как неподлинной и ненастоящей [ЭТКИНД].

Горький — прямой антипод люкримарксиста, ибо в своей культуре он, как «азиатчину» ненавидел все «подлинное и первоначальное», превознося «элитарное» как цель, к которой должен стремиться русский народ в своем развитии. В его мечтах лапотная Русь и ее «милый и симпатичный» — в глазах западных люкримаксистов типа Зомбарта — русский народ должен будет в идеале превратиться, наконец, в

деловой народ, недоверчивый и равнодушный ко всему, что не имеет прямого отношения к его потребностям.

Напомним, что Горький — «свирепый книгочей», по его собственному определению, был одним из самых начитанных писателей ХХ в… Однако, — что предствляется очень важным! — в отличие от Достоевского, Тургенева, Толстого, Томаса Манна или же Ромена Роллана, иностранными языками он не владел, и западную литературу знал только в ее русских переводах. Его точка зрения на те, или иные западные идеи формировалась не из контакта с «живым словом» автора, а опосредованно, через призму видения третьего лица — переводчика. В этом то же видится причина для крайне субъективного восприятия и даже искажения основопологающих метафизических идей. Подробно о круге чтения Горького в различные периоды его жизни см. в [СПИРИДОНОВА (I)].

Мировозренческий базис горьковского «западничества» исключительно широк и включает в себя весь философский и истори-ко-познавательный багаж, который Россия заимствовала у латинской культуры. В первую очередь речь идет о немецкой философии. Весь ХIХ век

Россия суммировала немецкий интеллектуальный опыт. Шеллинг и Гегель, Фейербах, Маркс, Ницше — все это этапы русского усвоения европейской культуры [КАНТОР (II)].

Добавим к этому перечню еще имена Артура Шопенгауэра, Эдуарда фон Гартмана, а также французского «интуициониста» и проповедника «философии жизни» Анри Бергсона[56] и американца Уильяма Джеймса (1842–1910), одного из крупнейших представителей прагматизма и функционализма, труды которого были к тому времени почти полностью переведены на русский язык и изданы в России.

Здесь же укажем «энергетизм» — позитивистское учение, базирующееся на представление об энергии как субстанциальной и динамической первооснове мира. Наиболее известным и последовательным теоретиком энергетизма был немецкий и французский ученые-мыслители Вильгельм Оствальд[57] и Густав Лебон[58].

Оба утверждали, что причиной всех природных явлений является не материя, а энергия, рассматривавшаяся ими как неразрушимая субстанция, способная на бесконечные превращения, а не как некий атрибут материи. Оствальд распространил понятие энергии на все психические и социальные явления и измерял прогресс человечества мерой энергии, накопленной в данном обществе [АГУРСКИЙ. С. 60].

Кинетическая энергия, по мысли Оствальда, оказывалась подчиненной пространству, которое при этом рассматривалось как энергия потенциальная. Философская сисстема Оствальда имела выражено сенсуалистский характер, поскольку согласно ей чувственные ощущение оценивались как разница кинетических энергий. Отсутствие ощущений означало равенство этой разницы нулю. В этике регулятором у Оствальда служит «энергетический императив», где «этическое» синонимично «минимальным энергетическим потерям», в т. ч. и потерям ментальной энергии. Таким образом, согласно теории энергетизма, снимались противоречия между материей и духом.

Горький ищет ответы на «детские» вопросы у В. Оствальда, переходя от понятия материи как субстанции к понятию энергии и полагая, что высшее проявление энергии — мысль и воля человека. Энергия объединяет всех индивидов в гигантский коллектив — Человечество. Спасение — в энергетическом коллективизме, в преодолении косной материи. Писатель <…> обдумывает гипотезы Н. Федорова и Леруа[59], Тейяра де Шардена и В. Вернадского[60]. Он разделял гипотезы ряда психологов о непосредственной передаче мысли на расстояние. Из книги московского психиатра Н. Котика «Эманация психофизической энергии» (1908) Горький заимствовал допущение неизвестной энергии, которая имеет физические и психические свойства и с помощью которой элита переделывает остальное человечество. Только человек обладает способностью творить чудеса, которой идеалисты наделяют силу, якобы существующую вне человека. Народ — вот подлинный богостроитель, ибо бог — сын человеческого духа [ЛЮБУТИН].

В своей мировоззренческой схеме марксист Горький, по существу заменяет понятие материи освальдовским концептом «энергетический императив», дезавуируя таким образом материю как фундаментальную категорию марксизма.

Богданов также сделал энергетизм частью своей философской программы и полагал, что снимает само противоречие между материализмом и идеализмом. Для Богданова имело значение лишь различие между физическим и духовным опытом, а понятия материи и духа он считал ошибочными. <…> В 1922 году <Горький> отмечает в записной книжке: «Углубление материализма до идеи: материя = энергия, а высшее качество энергии — мысль и воля человека, к этому — к выработке этой энергии и — сводятся все процессы природы». <…> Наиболее исчерпывающее высказывание на эту тему Горький делает в письме Воронскому: «Материализм не враждебен мне, но, конечно, и по отношению к нему я стою в позиции еретика. Здесь мое разноречие не в том, что, по мнению некоторых крупных ученых, материализм уже во многом не согласуется с теорией атомов и что один знаменитый физик, современный нам, самое понятие материи формулирует так: „Материя есть то место пространства, в котором мы объективируем наши впечатления“. Это меня мало трогает, я не философ. Но я думаю, что материализм тоже „временная истина“, а мне часто кажется, что некоторые толкователи материализма возводят его на степень истины абсолютной, вечной. А так как всякие абсолюты неизбежно напоминают боговы свойства — всемогущество, всеведение и прочие, и так как всякая религия по существу своему нечеловечна, то я опасаюсь: не проникло ли в новые слова очень старое и вредное содержание?» <…> Горький <не> просто повторяет богдановскую идею снятия противоречия между материализмом и идеализмом, <но> делает при этом странную оговорку, которую нельзя найти у Богданова: материализм — «временная истина». Оказывается, для Горького задача исторического процесса — превращение материи в энергию путем освобождения связанной ядерной энергии, как в результате естественного радиоактивного распада материи, так и в результате целенаправленного освобождения энергии самим человеком [АГУРСКИЙ. С. 61–62].

Таким образом, с точки зрения ортодоксального марксизма-ленинизма Горького-мыслителя никак нельзя причислить к «материалистам». Даже в конце жизни, взяв, казалось бы, на вооружение всю большевистскую догматику, писатель по-прежнему не отказывается от идей освальдовского «энергетизма» — см., например статью «О языке» (1934 г.):

Тысячелетия тягчайшего труда привели к тому, что физическая энергия трудовых масс создала условия для роста энергии разума — интеллектуальной энергии. Разум человеческий возгорелся в работе по реорганизации грубо организованной материи и сам по себе является не чем иным, как тонко организованной и всё более тончайше организуемой энергией, извлечённой из этой же энергии путём работы с нею и над ней, путём исследования и освоения её сил и качеств [ГОРЬКИЙ (I). Т. 27. С.].

Представление об «энергии разума» определяло и интерес Горького к различным формам парапсихологии: оккультизму, магии, теософии, передаче мыслей на расстоянии…

По словам <Николая> Рериха, Горький рассказывал, что еще путешествуя по Кавказу (где-то в 1892 <году) он видел живые изображения индийских городов на чистых листах альбома, который показывал ему на ярмарке бродячий индус. Со всем присущим ему реализмом, рассказывает Рерих, Горький был абсолютно уверен в жизненности изображений, показанных ему тогда.

Для Горького оккультные явления были неотъемлемой частью природных явлений, но еще неизученных и непонятных.

<…>

Надо сказать, что в этот период убеждение в непосредственной передаче мысли были очень широко распространено и на Западе, и в России. Горький, например, хорошо знал Гюйо[61], в труде которого «Искусство с социологической точки зрения» прямо говорилось: «Передача нервных колебаний и соотносительных душевных состояний постоянно существует между всеми живыми существами, в особенности между такими, которые сгруппировались в обществе или в семействе и которые составляют таким образом особый организм… Бессознательная и прямая передача на расстоянии движений и психических состояний организма при помощи простых нервных токов, кажется, несомненна при некоторых условиях, например, во время сомнамбулизма и даже при простом возбуждении нервной системы».

<…> В возможности передачи мысли на расстояние были убеждены такие крупные русские психиатры, как Сикорский и Бехтерев. Никто, однако, не мог предложить удовлетворительной гипотезы, каков этот механизм. Горький нашел удовлеворительной гипотезу московского психиатра Наума Котикао механизме передачи мысли на расстояние. Опыты Котика были впервые опубликованы еще в 1904 году <…>. … Котик, который упоминается сейчас во многих трактатах по парапсихологии (он умер в 1920 году), оказал огромное влияние на Горького, который считал его опыты одним из величайших научных достижений. У него он и заимствовал термин «психофизические процессы», который был для него синонимом слова «оккультные». В 1908 году Котик опубликовал работу «Эманация психофизической энергии», переведенную вскоре на немецкий и французский языки, а <затем> был приглашен работать в парижскую лабораторию П. Кюри.

<…> Горький неоднократно упоминает Котика в письмах и записных книжках до 1926 года, но никогда публично. Вероятно, это объясняется тем, что гипотеза Котика так и не получила полного признания. <…> <Но> после 1908 года «психофизические» процессы, обусловливающие социальные процессы в мире, занимают центральное место в мышлении Горького. Прогресс человечества начинает им пониматься как процесс накопления мозгового вещества у людей, которые преодолели в себе животную зоологическую индивидуальность. Эти люди, по сущееству, элита человечества, которая с помощью прямой передачи психофизической энергии остальному человечеству включает его в процесс активной трансформации природы.

В письме Горького Кондурушкину (1908 г.) говорится: «Чем дальше — тем более активной становится жизнь его (человечества), ибо растет количественно, развивается качественно пси-хическая энергия человечества»

<…> В 1915 году Горький пишет: «В мире очень мало вещества, способного действенно мыслить, обогащать жизнь новыми идеями в области науки и техники, улучшать и украшать ее осмысленным трудом… Из тела каждой страны, участвующей в катастрофе, война ежедневно вырывает куски лучшего, наиболее здорового мяса, выплескивает на обезображенную землю ценнейшую кровь, разбрызгивает по грязи творческое вещество мозга».

Не случайно, что Горький с энтузиазмом поддержал предложение Оствальда, Рихарда Демеляи Эптона Синклера, сделанное в 1912 году, о создании всемирного мозга, который мыслился как Интернациональная Лига ученых.

<…> Горький пытался распространить психофизическую концепцию на классовое сознание. В феврале 1933 года в статье «О пьесах» он говорит о классовых признаках как о чем-то «очень внутреннем, нервно-мозговом, биологическом». Нетрудно видеть, как можно применить биологическую интерпретацию классовой борьбы, кстати, совершенно чуждую марксизму [АГУРСКИЙ. С. 64, 65–68].

Среди западных мыслителей, чьи идеи находили живой отклик у Горького, следует назвать также Джона Дьюи[62], с которым он лично познакомился в США (см. гл. IV), Огюста Конта и, конечно же, Людвига Фейербаха[63] — одного из столпов классической марксистской философии.

В «Беседах о ремесле», которые печатались в 1930–1931 годах, Горький вспоминает, что он довольно рано понял решающее культурно-историческое значение труда, его организующую силу. Он называет книги <…> социальных философов, в том числе «Азбуку социальных наук» В. В. Берви-Флеровского, книги, богатые фактическим материалом, внушившие твердую уверенность, что значение труда как основы культурного роста человечества должно быть очевидно и понятно для всякого рабочего человека, если он не идиот.

…уже <…> в 90-е годы, он был «несколько знаком с учением Маркса», под влиянием которого у него слагалась «третья мораль»: не ницшеанский принцип «падающего толкни» и не христианский — «падающего поддержи», а — «восстающего поддержи». Подводя известный итог своему общему пониманию философской ориентации, в речи «Борьба с неграмотностью» <1920 г.> Горький выделяет «основные вопросы, которые интересуют все человечество и которые впервые еще у дикарей толкнули мысль на тот путь, который привел к великим завоеваниям, которые сейчас в ваших руках:… откуда человек? Что такое жизнь? Как она началась на земле? Есть ли у нас душа? Что такое душа?» Писатель фиксирует «антропологическое» ядро философии, ее суть, восходящую к парадигме мифологического мышления, к началу становления человеческой культуры. То умонастроение, которое несла философская антропология, было близко Горькому и как писателю, и как самобытному философу.

<…>

Горький фактически воспроизводит тот антропологический круг, который был вычленен в философии со времен Людвига Фейербаха: человек — исходный пункт размышлений философа (и художника, по Горькому), и он же — конечная цель [ЛЮБУТИН].

Согласно Людвигу Фейербаху, чье учение Энгельс назвал «концом немецкой классической философии»

тайной теологии является антропология. Религия есть ни что иное как выражение, «опредмечивание» основных потребностей человека, форма его самосознания. Отсюда Фейербах приветствует позитивное развитие, состоящее в том, что человечество отрицает Бога и утверждает самого себя. Таким образом, исторический распад христианства казался Фейербаху неизбежным: как на место молитвы пришел труд, место Христа должен занять человек. Вместе с тем, устраняя или, точнее, меняя субъекта религиозных предикатов мудрости, гуманности, совершенства, доброты, моральности и т. п., Фейербах ни в коем случае не хотел их устранить. Отсюда он получил прозвище «набожного атеиста» [МАРКОВ].

Историки философии иногда называют Фейербаха «оптимистичным аналогом Ницше». Как будет показано ниже Горький в своем «богостроительстве» по существу воплощал идеи Фейербаха, которые интерпретировал в терминах Ницше. Следует, однако, подчеркнуть, что, интересуясь самыми разными идеями европейских и американских мыслителей, Горький никогда

не отождествлял себя ни с одним из этих философов целиком [АГУРСКИЙ. С. 54].

Судя по переписке Горького, где, естественным образом, можно выискать много интимного и даже сокровенного, на него Шопенгауэра «было, однако, одним из самых ранних и самых сильных».

В конце восьмидесятых годов Горький приобрел в Казани «Афоризмы и максимы» Шопенгауэра, а к середине девяностых годов уже перечитал всего Шопенгауэра из того, что было переведено на русский. Тогда же он познакомился фон Гартманом и Ницше. В 1927 году в письме к Лутохину Горький признавался, что Шопенгауэр остается его любимым чтением, а в 1931 году в «Беседах о ремесле» заметил со свойственной ему двусмысленностью, что прочел в молодости Шопенгауэра без какого-либо для себя вреда [АГУРСКИЙ. С. 54][64].

Здесь налицо своего рода мировоззренческий нонсенс: произведения самого знаменитого философа-пессимиста и мизантропа ХIХ в. оказываются любимым чтивом великого оптимиста и человеколюбца ХХ столетия! Другим такого же рода нонсенсом является негативное отношение Горького к теории эволюции Дарвина и одновременно увлечение идеями таких ревностных эволюционистов, как упоминавшиеся ваше Эдуард Леруа и Пьер Терьяр де Шарден. Все это, однако, лишь подтверждает тезис о синкретичности и в определенной степени противоречивости мировоззрения Горького. Заявляемый им с конца 1920-х годов мировоззренческий марксизм-ленинизм, таким образом, покоился на очень хлипком, с точки зрения партийной догматики, идеологическом фундаменте.

Философская основа горьковского мировоззрения — отдельная большая тема в горьковедении, разработанная пока еще весьма поверхностно. Основное направление в ней — «Горький и Ницше». Не останавливаясь подробно на оценке личности и философии Ницше, — список литературы на эти темы воистину беспределен[65], — напомним, что влияние его идей в России на рубеже ХIХ — ХХ веков было очень значительным — см., например, [ЮНОЕ].

Источник здоровой культуры Ницше усматривал в сосуществовании двух начал: дионисийского и аполлонийского. Первое олицетворяет собой необузданную, роковую, пьянящую, идущую из самых недр природы страсть жизни, возвращающую человека к непосредственной гармонии мира и единству всего со всем; второе, аполло-нийское, окутывает жизнь «прекрасной кажимостью сновиденческих миров», позволяя мириться с нею. Взаимно преодолевая друг друга, дионисийское и аполлонийское развиваются в строгом соотношении. В рамках искусства столкновение этих начал приводит к рождению древнегреческой трагедии, на материале которой Ницше и разворачивает картину становления культуры. Наблюдая за развитием культуры Древней Греции, Ницше заострил внимание на фигуре Сократа. Тот утверждал возможность постижения и даже исправления жизни посредством диктатуры разума. Таким образом, Дионис оказался изгнанным из культуры, а Аполлон выродился в логический схематизм. Совершённый насильный перекос и является источником кризиса культуры, оказавшейся обескровленной и лишённой, в частности, мифов. Одним из наиболее ярких символов, запечатлённых и рассмотренных философией Ницше, стала так называемая Смерть Бога. Она знаменует утрату доверия к сверхчувственным основаниям ценностных ориентиров, в первую очередь к христианской религии — т. н. нигилизм, проявившийся в западноевропейской философии и культуре. Процесс этот, по мнению Ницше, исходит из нездоровья самого духа христианского учения, отдающего предпочтение потустороннему миру. Смерть Бога проявляется в охватывающем людей ощущении бездомность, осиротелости, потери гаранта благости бытия. То, что старые ценности не удовлетворяют человека, и он ощущает их безжизненность и вместе с тем свою бездомность, осиротелость, потерю гаранта благости бытия, свидетельствует, по мнению Ницше, о «смерти Бога», который «задохнулся в богословии», также как «нравственность — в морали».

«Смерть Бога» беспокоила Ницше из за нигилистических последствий. (Если Бога нет, то все позволено, — утверждал Достоевский, которого внимательно читал Ницше) Все знают, что Бога нет, но продолжают лгать, самые наглые и беззастенчивые люди идут к причастию. Нехристианским же считается все связанное с властью, ответственностью, честью (Например, Л. Толстой осуждал чиновников, военных, ученых и даже художников за то, что они не опираются на христианские заповеди, а сопротивляются злу силою). Отсюда атеизм Ницше во многом вызван стремлением содействовать кризису христианства с тем, чтобы преодолеть нигилизм. Нигилизм пугает утверждением, что все мыслимое и сделанное не имеет никакого смысла и ценности. Христианская гипотеза морали противодействует нигилизму тем, что противопоставляет ему «абсолютные ценности». Бог утверждается как творец людей и прочих созданий, для которого все равны. Этим, по Ницше, мир вместе с его недостатками обрел «смысл», а человек стал считать «важнейшим адекватным знанием», знание об абсолютной ценности людей. Тем самым христианская гипотеза морали помогает им в жизни. «Она охраняла человека от презрения к себе, как к человеку, от восстания с его стороны на жизнь, от отчаяния в познании» [МАРКОВ].

Способом, в котором нечто обретает живое, здоровое бытие, Ницше объявляет вечное возвращение: постоянство в вечности обретается через повторяющееся возвращение того же самого, а не через непреходящую неизменность. В таком рассмотрении на передний план выходит вопрос не о причине сущего, а о том, почему оно всегда возвращается таким, а не другим. Этической стороной вечного возвращения является вопрошание о сопринадлежности ему: так ли ты сейчас есть, чтобы желать вечного возвращения того же самого. Благодаря такой постановке каждому мгновению возвращается мера вечного: ценно то, что выдерживает испытание вечным возвращением, а не то, что изначально в перспективу вечного может быть помещено. Воплощением сопринадлежности вечному возвращению является Сверхчеловек, которому удалось преодолеть дробность своего существования, который вернул себе мир и поднял взор над его горизонтом. Он, в представлении Ницше, смысл земли, в нём природа обретает своё онтологическое оправдание. В противоположность ему, Последний человек представляет вырождение человеческого рода, живёт в полном забвении своей сущности, отдав её на откуп звериному пребыванию в комфортных условиях. В своей всеобъемлющей критике морально-этических основ человеческого бытия Фридрих Ницше выступил провозвестником грядущей эпохи модернизма. Бунтарь, обличитель «рессантимента» — всего болезненного, низменного и лицемерного, что утвердилось в качестве нормы существования людей (Последнего человека), проповедник прихода носителя здоровья, жизненной силы и аристократического благородства (Сверхчеловека), он был воистину «белой вороной» в чинном сообществе представителей европейской классической философии ХIХ века. Философия Ницше, построенная на провокациях и парадоксах, отрицании утверждения и конструировании мифа, демонстрировала одновременно и уничтожение своей собственной самости, ибо ее позитивно-созидательный импульс направлен был всего лишь на перемещение воскрешенной по идеальному плану античности в «светлое будущее» всего человечества, минуя его убогое настоящее [НИЦШЕ], [НЕКРАСОВА], [ПОДОРОГА]. На собственном примере Ницше утверждал зыбкость и относительность «Я», ставя во главу угла своей личной идентичности вечный парадокс. Здесь он в первую очередь является антагонистом по отношению к самому себе: одно его суждение, как правило, опровергает другое. Как точно заметил Стефан Цвейг, «каждому „нет“ он противопоставляет „да“, каждому „да“ — властное „нет“». Человек, отрицающий то, во что сам свято верит и соглашающийся с тем, во что не верит; романтик, бичующий романтиков, филолог, ненавидящий филологию, поэт, презирающий поэтов, ученик, желающий уничтожить своих учителей, яростный безумец, вопиющий: «Подтолкни падающего!». Противопоставивший жизнь — духу, силу — слабости, бестиальность — святости, Ницше подписывал свои последние вещи то «Дионис», то «Распятый», персонифицируя себя с каждым из них и таким образом заявляя диалектическую амбивалентность своей личности и философии. Томас Манна, смолоду, как и большинство его современников-интеллектуалов, околдованный Ницше, но переосмысливший свое отношение к его философии в свете «немецкой трагедии», пишет, что читать Ницше — это своего рода искусство, где недопустима прямолинейность, где необходима максимальная гибкость ума, чутье иронии и неторопливость. Его нападки на историческое христианство, выхолостившее, якобы, эстетическое начало из могучей и прекрасной безнравственно-торжествующей жизни; нападки на демократию, которую он приравнивал к охлократии (т. е. власти толпы), ненависть к христианско-демократической филантропии; презрение Ницше к человеческому, крикливые бравады апологета войны, требования путем принесения в жертву миллионов слабых и неудачников расчистить путь для Сверхчеловека — все это нельзя воспринимать буквально, «взаправду». Ницше сказал о Сенеке, что его следует слушать, но «ни доверять ему, ни полагаться на него» не стоит. С ним самим дело обстоит точно так же. «Философствовать вслед за Ницше, — говорит Ясперс, — значит постоянно утверждать себя в противовес ему». Этим, собственно говоря, и занимались русские мыслители эпохи «серебряного века», в той или иной степени, подпавшие под воздействие идей Ницше.

Сочинения Ницше начали проникать в Россию, по-видимому, уже в конце 1880-х годов. <…> Российская цензура поначалу запрещала <их> распространение, делая исключение для текста «Так говорил Заратустра», который, видимо, принимала за чисто художественный. <…> Первым, поставив цель соединения христианства и язычества в перспективе Второго пришествия Христа, Мережковский заявил о Ницше как христианине нового типа. Иванов, заимствовав у Ницше неоязыческий мотив, наметил контуры дионисического мистического богословия. Роль Шестова, основоположника ницшеведения в России начала ХХ в., состоит в создании образа Ницше как религиозного учителя, открывшего новый путь к Богу.

<…>

…как замечал Бердяев, «тема Ницше представлялась русским темой религиозной по преимуществу»: Ницше, вопреки его настойчивому позиционированию себя в качестве атеиста, всерьез считали религиозным учителем, пророком нового христианства, святым, посвященным. Русский Ницше — коллективное создание мыслителей Серебряного века: Шестов набросал контуры этого лица, отдельные черты которого были вслед затем выписаны Мережковским, Андреем Белым, Бердяевым, Вяч. Ивановым. «Русский Ницше» — плод «русской герменевтики», — в данном случае, так сказать, герменевтики сравнительной — не просто интерпретации текстов Ницше, но и параллельного толкования этих последних и, к примеру, произведений русских классиков ХIХ в. Словно наведенные одно на другое зеркала, стоят в трактатах Шестова и Мережковского друг против друга Ницше и Толстой, Ницше и Достоевский, взаимно углубляясь и обогащаясь каждый свойствами своего vis-ầ-vis: в сочинениях позднего Ницше критикам слышатся голоса героев романов Достоевского, а эпический пафос автора «Войны и мира», возносящий над антитезой добра и зла, одним из них сопоставляется с ницшеанской философией жизни. Русский Ницше — это не портрет, а скорее, икона, и представленный ею лик не индивидуален, а тяготеет к универсальной человечности. Так, чтобы понять судьбы не только Достоевского, но и Кьеркегора, Паскаля, Лютера, Августина… и вплоть до библейских пророков, Шестову понадобилось вписать в их воззрения бытийственные интуиции Ницше [БОНЕЦКАЯ].

Как видно из вышеизложенного к числу русских ницшеанцев из числа литераторов относятся по преимуществу символисты и религиозные философы-персоналисты, в том числе Василий Розанов, который, оставаясь верующим христианином, перешел в начале ХХ в. на позиции резкой критики церкви и самого христианского учения. Следуя за Ницше,

он во всех своих трудах развивает философию жизни, полагая при этом, что — М. У.> именно бесконечность непосредственного бытия человека, которая никогда не может быть «схвачена» наукой, философией или какой‐то иной формой рациональности, постигается в религии [ЕВЛАМПИЕВ. Аннотация].

Розанов во многих отношениях, в том числе и литературном, где он оригинально представляет свойственную Ницше афористическую манеру авторского рассуждения, вполне ницшианец, но только с русскою душой. Поэтому, как и Горький, сказать об этом во весь голос он стесняется, справедливо полагая, что:

Ницше почтили, потому что он был немец и при том страдающий, больной. Но если бы русский и от себя заговорил в духе: «Падающего еще толкни», — его назвали бы мерзавцем и вовсе бы не стали читать («Уединенное»).

К тому же Розанов «хоть на Бога грозится, но все ж его боится», а вот Горький твердо стоит в своем ницшеанстве на сугубо богоборческих позициях рационализма позитивистского толка. В письме к Розанову (Капри, середина апреля 1912 г.) он заявляет:

Любимая книга моя — книга Иова, всегда читаю ее с величайшим волнением, а особенно 40-ю главу, где бог поучает человека, как ему быть богоравным и как спокойно встать рядом с богом. И всегда, читая эту главу, мысленно кричу своим, русским, — да перестаньте же вы быть рабами божьими!

<…>

Будет побеждено и рабство перед богом: Ваше, Достоевского, Толстого, Соловьева; ведь или мы победим это, или погибнем «яко обри» [КОНТЕКСТ. С. 306].

Отметим также, что по отношению к личности представителя право-консерватиного лагеря В. В. Розанова Горький — непримери-мый противник охранительского консерватизма, выказывал глубокое уважение.

Какой у Вас огромнейший талант, какая жадная, живая, цепкая мысль. Рано Вы родились или поздно, но Вы удивительно не своевременный человек. <…> Вовсе Вы не консерватор, а — революционерище и в лучшем смысле слова, в настоящем русском, как Васька Буслаев [КОНТЕКСТ. С. 306].

<…>

Многого я не понимаю в Вас и многое не люблю, даже — простите — противно мне иногда читать некоторые строки и статьи Ваши — не Ваши. А то, что мне понятно в душе Вашей, — удивительно хорошо, глубоко, нечеловечески умной, вызывает к Вам чувство столь напряженное, живое, ласковое, что даже сердце замирает от радости. Был бы я на Руси — пошел бы сейчас к Вам и десять часов говорили бы мы с Вами обо всем, что значительно в мире [КОНТЕКСТ. С. 307].

С остальными русскими мыслителями «серебряного века», находившимися под заметным влиянием ницшеанского мировоззрения, у Горького были, мягко говоря, весьма прохладными. В научном горьковедении наличествует точка зрения, что

уже в начале творческого пути, с появлением в 1892–1893 годах в русской периодике статей, посвященных творчеству Ницше, Горький активно начинает использовать «ницшеанские» формулы для обозначения процессов «внутреннего освобождения», «революции духа», происходившей среди его героев. К этому времени относится любопытное признание, сделанное Горьким в письме к А. Л. Волынскому: «Ницше… нравится мне. А это — потому, что, демократ по рождению и чувству, я очень хорошо вижу, как демократизм губит жизнь, и понимаю, что его победа будет победой не Христа, как думают, а — брюха». Желание «сдобрить» прессную «народническую» похлебку, главным ингредиентом которой продолжал оставаться «скромный труженик», «страдалец-интеллигент», чем-то «острым» — налицо. Как известно, подобной «острой» приправой тогда же явился горьковский «босяк», заступивший на место прежнего «учителя жизни». «Босяк» же Горького, как было единодушно отмечено критикой, оказался весьма начитанным в ницшевской афористике и походя сыпал «ницшеобраз-ными» речениями… [ЗОБНИН. С. 23].

Первым, кто узрел в Горьком ницшеанца, был Николай Минский (наст. Виленкин; 1955–1937) — поэт, философ-мистик и авторитетный литературный критик «серебряного века», предтеча, по определению В. Брюсова, русского символизма. В своем обозрении «Литература и искусство» (газета «Новости», 1898, № 138, 21 мая), посвященном анализу

двух выпусков «Очерков и рассказов» тридцатилетнего провинциального писателя М. Горького, Минский обнаружил, что собранные вместе слова и жесты героев Горького далеко выходят за рамки традиционной русской морали. Прежде, рассыпанные по различным газетам и журналам, провинциальным и столичным, эти «очерки и рассказы» не давали эффекта «вспышки». Но собранные в одном месте они позволяли обобщить мировоззрение если не автора, то его персонажей. А поскольку отделять автора от героев критика традиционно не желала, то и возникло мнение, что новоявленный писатель законченный ницшеанец.

Разбирая рассказ «На плотах», Минский писал: «Правым оказывается сильнейший, потому что он большего требует от жизни, а виноват слабый, потому что он постоять за себя не умеет. Нужно сознаться, что в нашей литературе, насквозь пропитанной учением о любви и добре, такая яркая проповедь права сильного является довольно новой и рискованной» [БАСИНСКИЙ (I). С.28].

В дальнейшем о ницшеанской доминанте у Горького писали многие видные русские критики конца ХIХ начала ХХ в., самой разной политической ориентации.

Народник Михаил Гельрот в очень подробной статье «Ницше и Горький (элементы ницшеанства в творчестве Горького» (1903 г.) [МГ: PRO ET CONTRA. С. 382–431], утверждал даже, что:

доживи сам Ницше до наших дней, он к своему «единственному психологу», у которого еще можно чему-нибудь поучиться (Достоевскому), присоединил бы с обычным для него страстным увлечением и г. Горького.

Однако, заметим, Горький, вслед за Ницше, ненавидел христианский гуманизм страдания, составлявший основу мировоззрения Достоевского. Позиция «ненавистника страданий» была заявлена Горьким еще в 1913 г., в статье «О Карамазовщине» он писал:

Милосердие — прекрасно, да! Но — укажите мне примеры милосердия «кляч»! А милосердием, любовью «рысаков» к людям творилось и творится в нашем мире все, что радует нас, все, чем гордимся мы. Гуманизм в той форме как он усвоен нами от Евангелия и священного писания художников наших о русском народе, о жизни, этот гуманизм — плохая вещь <…>… На мой взгляд, с людей страдающих надобно срывать словесные лохмотья, часто под ними объявится здоровое тело лентяя и актера, игрока на сострадание и даже — хуже того… <…> я смотрю на сию путаницу не с точки зрения социальной неразберихи, а глазами инстинкта, биологической силы, которая внушает мне вражду ко всякому страданию.

<…>

Несомненно и неоспоримо, Достоевский — гений, но это злой гений наш. Он изумительно глубоко почувствовал, понял и с наслаждением изобразил две болезни, воспитанные в русском человеке его уродливой историей, тяжкой и обидной жизнью: садистическую жестокость во всем разочарованного нигилиста и — противоположность ее — мазохизм существа забитого, запуганного, способного наслаждаться своим страданиием, не без злорадства однако рисуясь им пред всеми и пред самим собой… Главный и наиболее тонко понятый Достоевским человек — Федор Карамазов, бесчисленно — и частично и в целом — повторенный во всех романах «жестокого таланта». Это — несомненно русская душа, бесформенная и пестрая, одновременно трусливая и дерзкая, а прежде всего — болезненно злая: душа Ивана Грозного, Салтычихи, помещика, который травил собаками мужика… Очень искаженная душа, и любоваться в ней — нечем.

<…>

Нам больше, чем кому-либо, необходимо духовное здоровье, бодрость, вера в творческие силы разума и воли.

Лев Троцкий в статье «Кое-что о философии „сверхчеловека“», опубликованной в 1909 г., вскоре после смерти Ницше, тоже находит немало общего между немецким философом и русским писателем-социалистом:

В нашей литературе уже несколько раз сравнивали Горького с Ницше. Сразу может показаться странным такое сопоставление, что общего между певцом самых униженных и оскорбленных, последних из последнейших, — и апостолом «сверхчеловека»? Есть между ними, конечно, громадная разница, но сходства между ними гораздо больше, чем это может показаться с первого взгляда. Во-первых, герои Горького, по замыслу и, отчасти, по изображению их автора, вовсе не униженные и оскорбленные, не последние из последнейших, — они тоже своего рода «сверхчеловеки». Многие из них — даже большинство — очутились в своем положении вовсе не потому, что они пали побежденными в ожесточенной общественной борьбе, которая раз навсегда вышибла их из колеи, нет, они сами не могли примириться с узостью современной общественной организации, с ее правом, моралью и прочим и «ушли» из общества. Во-вторых, эта группа живя вне общества, хотя и на его территории и на счет его, она ищет оправдания своему существованию в сознании своего превосходства над членами организованного общества. Оказывается, что рамки этого общества слишком узки для ее членов, одаренных от природы исключительными, чуть-чуть не «сверхчеловеческими» особенностями. Тут мы имеем дело с таким же протестом против норм современного общества, какой выходил из-под пера Ницше. <…> Мимоходом заметим еще одну черту, общую названным писателям: это — уважение, которое оба они питают к «сильным людям». Горький прощает человеку всякий поступок отрицательного (даже для него, для Горького) характера, если он вызван рвущейся наружу силою. Он рисует эти поступки с такой любовью и так красиво, что даже читатель, стоящий на совершенно другой точке зрения, готов увлечься и залюбоваться «силою»… Таков старик Гордеев и некоторые другие герои Горького [ТРОЦКИЙ Л.(I)].

Говоря же о самом Ницше, Лев Троцкий выказывает явное уважение к идеям философа, отмечая при этом присущую им амбивалентность, и, как следствие, возможность их тенденциозного истолкования:

Не может, конечно, составлять большого труда — разыскать в многотомном собрании сочинений Ницшенесколько страниц, которые, будучи вырваны из контекста, могут послужить для иллюстрации какого угодно предвзятого положения, особенно при соответственном истолковании, <которое предполагает — М. У.> чисто словесное, текстуальное отношение к сочинениям недавно умершего немецкого парадоксалиста, афоризмы которого, часто противоречащие друг другу, допускают обыкновенно десятки толкований [ТРОЦКИЙ Л. (I)].

Напомним также, что не только Горький, но и его друзья-богостроители — Богданов, Базаров и Луначарский, помимо эмпириокритицизма исповедовали также своего рода «ницшеанский марксизм» [ЖУКОЦКИЙ][66]. Свои взгляды, как уже отмечалось, все они широко излагали в дореволюционной социал-демократической прессе, книгах, и массовых лекционных курсах, в том числе в «Каприйской школе». Ницшеанство у этих русских позитивистов выступало как бы в качестве инструмента: сильная личность, человек с Большой буквы естественным образом становился наиболее деятельным и продуктивным элементом преобразования костного мира. Хотя Ленин яростно нападал на идею «богостроительства», до Революции она оставалась популярной в среде российских социал-демократов, а марксизм и ницшеанство тогда выступали рука об руку.

Для советских писателей 20-х годов «ницшеанство» Горького являлось секретом полишинеля. То мощное влияние, которое оказал на него «базельский мудрец» (как, впрочем, и на Блока, и на Андрея Белого, и на Маяковского, и на Зощенко, и на многих других писателей), представлялось им вполне естественным.

Так, в 1928 году в вышедшей в СССР юбилейной книге статей и воспоминаний о Горьком открыто обсуждался вопрос о его «ницшеанстве» [БАСИНСКИЙ (I). С.28].

Однако сам Горький о своем ницшеанстве предпочитал не распространяться. Его высказывания о Ницше всегда носили обтекаемый характер: ни хвалы, ни хулы. Но когда из-за тенденциозной адаптации наследия философа нацистами он оказался персоной нон грата в антифашистском лагере, Горький стал в своей публицистике заявлять негативное отношение к Ницше.

В статьях «О мещанстве» (1929 г.), «О старом и новом человеке» (1932 г.), «О солдатских идеях» (1932 г.), «Беседы с молодыми»

ка, они, однако, считали, что ницшеанский идеал активной, творческой жизни неприложим к буржуазному строю может быть воплощен лишь социалистическом государстве, где всеобщее равенство станет залогом свободного созидания для всех людей. Позитивное истолкование у них получил также идеал сверхчеловека, воспринятого как образец героической личности, сильного лидера, беззаветно служащего народным массам. Важной чертой, объединившей марксизм и ницшеанство, стала концепция «воли к будущему», вера в то, что поколения ныне живущих людей получают оправдание своего существования лишь как залог появления грядущего племени совершенных людей, для чего им, взамен иудео-христианского Бога, который умер, необходимо самим создать себе бога, как новый нравственно-этический идеал. В соответствии с футуристическими устремлениями ницшеанства богостроители провозгласили своей задачей дать людям сознание собственной свободы, уверенности в том, что человек — хозяин своей судьбы, и вместе с тем подчинить частные интересы созиданию грядущего социального мироустройства.

(1934 г.), «Пролетарский гуманизм» (1934 г.) и других он, по сути, проклял Ницше как предтечу нацизма. Именно Горький стал главным проводником этого мифа в СССР, что, впрочем, объяснимо, ибо в эти годы значительная часть интеллектуальной Европы (Ромен Роллан, Томас Манн и другие), напуганная фашизмом, отвернулась от своего прежнего «кумира». Интересно, что именно в это время современники отмечали внешнее сходство Ницше и Горького. Ольга Форш в статье «Портреты Горького» писала: «Он сейчас очень похож на Ницше. И не только пугающими усами, а более прочно. Может, каким-то внутренним родством, наложившим на их облики общую печать». Загадка этого «двойничества», по-видимому, волновала и самого писателя. В повести «О тараканах» Горький заметил: «Юморист Марк Твен принял в гробу сходство с трагиком Фридрихом Ницше, а умерший Ницше напомнил мне Черногорова — скромного машиниста водокачки на станции Кривая Музга» [БАСИНСКИЙ (II). С. 31].

Действительно, из-за больших «моржовых» усов (Walrus moustache), которые оба писателя носили, — а по расхожему мнению Горький в середине 1910-х годов специально отрастил усы такой формы, чтобы внешне походить на своего кумира! — при сопоставлении фотографий Ницше и Горького они выглядят очень похожими друг на друга[67].

Напомним, что Сталин тоже носил большие усы, хотя и иной формы — «шеврон» (Chevron moustache), и хотя они с Горьким были совсем не похожи, усы явно выступают «объединяющим знаком» на их репрезентативных совместных фотографиях.

Несмотря на публичное поношение Ницше в 1930-х годах, в приватной сфере отзывы Горького о нем имели уважительную тональность. Так, например, в письме к известному литературоведу Д. П. Мирскому от 8 апреля 1934 года он писал, несомненно, имея в виду свои пропагандистские заявления о «здоровой советской моло-деже»: «Ницше Вы зачислили в декаденты, но — это очень спорно, Ницше проповедовал „здоровье“».

Подводя итог рассуждениям на тему о ницшеанстве Горького, еще раз подчеркнем, что в независимости от заявлений на сей счет самого писателя, с начала его литературрного пути и вплоть до 1930-х годов, как русская, так и западная критика однозначно связывала идейный пафос его творчества с именем Ницше. Недаром же в 1906 году, впервые оказавшись за границей, Горький, рекомендованный его западными почитателями сестре покойного философа Элизабет Фёрстер-Ницше[68], получил от нее письменное приглашение посетить возглавляемый ею дом-музей «Архив-Ницше». Визит по независящим от желания Горького обстоятельствам не состоялся, но само это приглашение свидетельствует о том, что русский писатель был явно аттестован как горячий поклонник Ницше.

Другой показательный пример — утверждение Томаса Манна, что Горький, мол, построил «своего рода мост между Ницше и социализмом» [МАНН], — в его статье-послании по случаю 60-летней годовщины со дня рождения Максима Горького в 1928 году. В январе 1930 года Горький получил письмо от немецкого поэта Вальтера Гильдебранда. Оно весьма точно отражает начало кризиса этой идеи:

«Признаешь водовороты Ницше и в то же время являешься коммунистом, с другой стороны — ты коммунист, на которого Ницше смотрит с презрением. Я почитаю Райнера Мария Рильке, этого большого одинокого человека, ушедшего в себя, и в то же время я чувствую сродство и единомыслие с Вами». Но отношение Горького к Ницше в это время было уже резко отрицательным. В статьях «О мещанстве» (1929 г.), «О старом и новом человеке» (1932 г.), «О солдатских идеях» (1932 г.), «Беседы с молодыми» (1934 г.), «Пролетарский гуманизм» (1934 г.) и других он, по сути, проклял Ницше как предтечу нацизма. Именно Горький стал главным проводником этого мифа в СССР, что, впрочем, объяснимо, ибо в эти годы значительная часть интеллектуальной Европы (Ромен Роллан, Томас Манн и другие), напуганная фашизмом, отвернулась от своего прежнего «кумира» [БАСИНСКИЙ (II)].

Когда же Максим Горький был канонизирован как основатель советской литературы, ее первый классик и высший авторитет, открыто писать о его ницшеанских симпатиях было категорически запрещено: эта тема обходилась стороной в научном горьковедении более 50 лет, вплоть до эпохи «перестройки». Одновременно в СССР происходило повсеместное очернение имени Ницше, официально получившего статус «главного идеолога» немецкого фашизма. Из биографии Ницше известно, что его сильно волновала будущность его философского наследия, и насколько верно по отношению к его собственному мировоззрению в будущем будут

поняты его мысли, которые сам он определял как «странные и рискованные». В мае 1887 года он делился со своей давней приятельницей Мальвидой фон Мейзенбург опасениями, что его деструктивно-конструктивная философия, которая могла бы стать благословением для человечества, может оказаться и величайшим бедствием, и зависит это от многих обстоятельств и случайностей. В другом письме к ней он признается: «Меня все еще ужасает мысль, как совершенно неподготовленные люди однажды воспользуются моей философией». При этом он честно предупреждал мир о ее «взрывоопасности»: «Я — бедствие…», «Я — динамит»[ИОНКИС].

Как профетический философ Ницше явно чувствовал, что «в последние дни явятся наглые ругатели, поступающие по собственным своим похотям» (2-е Петр) и что имени его суждено «пострадать, чтобы очиститься». Еврейская тема у Ницше — тому особый пример, ибо именно с ней во многом связана его «подмоченная» репутация философа-гуманиста. Поскольку, как отмечалось выше, высказывания Ницше на любую тему не могут быть однозначно интерпретированы, тем более в определениях с окончанием на «-фоб» (от греч. phobos — страх) и «-фил» (от греч. philos — друг, любящий), нацисты, исключив из текстов Ницше не устраивающие их оппозиции, внесли его имя в ряды восхваляемых ими теоретиков расового антисемитизма. Нельзя сказать, что на этом пути им пришлось сильно потрудиться. В язвительной критике Ницше современного социума негативная оценка роли иудейства и евреев в истории человечества звучит достаточно звонкой нотой. Вот для примера выдержки из его знаменитого тракта «Антихрист. Проклятие христианству. Гл. 24.» [НИЦШЕ (III). С. 649–651], в котором жесткая, подчас издевательская критика христианского вероучения начинается с осуждения его корневой морально-этической основы — иудейства и его носителей евреев:

Я здесь только коснусь проблемы возникновения христианства. Первое положение к её решению гласит: христианство можно понять единственно в связи с той почвой, на которой оно выросло, — оно не есть движение, враждебное иудейскому инстинкту, оно есть его последовательное развитие, силлогизм в его логической цепи, внушающей ужас. По формуле Искупителя: «спасение идёт от иудеев». — Второе положение гласит: психологический тип Галилеянина ещё доступен распознаванию, но быть пригодным для того, для чего он употреблялся, т. е. быть типом Спасителя человечества, он мог лишь при полном своём вырождении (которое одновременно есть искалчение и перегрузка чуждыми ему чертами). Евреи — это самый замечательный народ мировой истории, потому что они, поставленные перед вопросом: быть или не быть, со внушающей ужас сознательностью предпочли быть какою бы то ни было ценою: и этою ценою было радикальное извращение всей природы, всякой естественности, всякой реальности, всего внутреннего мира, равно как и внешнего. Они оградили себя от всех условий, в которых до сих пор народ мог и должен был жить, они создали из себя понятие противоположности естественным условиям, непоправимым образом обратили они по порядку религию, культ, мораль, историю, психологию в противоречие к естественным ценностям этих понятий. Подобное явление встречаем мы ещё раз (и в несравненно преувеличенных пропорциях, хотя это только копия): христианская церковь по сравнению с «народом святых» не может претендовать на оригинальность. Евреи вместе с тем самый роковой народ всемирной истории: своими дальнейшими влияниями они настолько извратили человечество, что ещё теперь христианин может чувствовать себя антииудеем, не понимая того, что он есть последний логический вывод иудаизма. В «Генеалогии морали» я впервые представил психологическую противоположность понятий благородной морали и морали ressentiment, выводя последнюю из отрицания первой; но эта последняя и есть всецело иудейско-хри-стианская мораль. Чтобы сказать Нет всему, что представляет на земле восходящее движение жизни, удачу, силу, красоту, самоутверждение, — инстинкт ressentiment, сделавшийся гением, должен был изобрести себе другой мир, с точки зрения которого это утверждение жизни являлось злом, недостойным само по себе. По психологической проверке еврейский народ есть народ самой упорнейшей жизненной силы; поставленный в невозможные условия, он добровольно, из глубокого и мудрого самосохранения, берёт сторону всех инстинктов decadence — не потому, что они им владеют, но потому, что в них он угадал ту силу, посредством которой он может отстоять себя против «мира». Евреи — это эквивалент всех decadents: они сумели изобразить их до иллюзии, с актёрским гением до non plus ultra[69], сумели поставить себя во главе всех движений decadence (как христианство Павла[70]), чтобы из них создать нечто более сильное, чем всякое иное движение, утверждающее жизнь. Для той человеческой породы, которая в иудействе и христианстве домогается власти, т. е. для жреческой породы, — decadence есть только средство: эта порода людей имеет свой жизненный интерес в том, чтобы сделать человечество больным, чтобы понятия «добрый» и «злой», «истинный» и «ложный» извратить в опасном для жизни смысле, являющемся клеветою на мир.

Итак, Ницше уравнивает иудеев и христиан в Духе, делая этим нелепой всю экзегетику христианского антисемитизма. При этом, однако, выделяя евреев как особую расу, он, таким образом, несомненно, закладывает основу для обоснования расового антисемитизма.

Отметим также, что:

Непростительное преступление евреев перед человечеством Ницше видел в созданной ими и воспринятой христианами морали, основанной на принципах равенства, добра и сострадания, которая внесла в историю порчу, ибо ослабила волю избранного меньшинства к власти и дала возможность слабым и неудачникам сравняться с избранными и даже превзойти их в жизненном статусе [ЭЕЭ/article/12989].

В книге «По ту сторону добра и зла: Прелюдия к философии будущего» Ницше прямо обвиняет евреев в совершении ими подмены духовных ценностей, на которых зиждется современная европейская этика и мораль:

<…> «избранный народ среди народов», как они сами говорят и думают, — евреи произвели тот фокус выворачивания ценностей наизнанку, благодаря которому жизнь на земле получила на несколько тысячелетий новую и опасную привлекательность: их пророки слили воедино «богатое», «безбожное», «злое», «насильственное», «чувственное» и впервые сделали бранным слово «мир». В этом перевороте ценностей (к которому относится и употребление слова «бедный» в качестве синонима слов: «святой» и «друг») заключается значение еврейского народа: с ним начинается восстание рабов в морали [НИЦШЕ (IV). С. 315].

В трактате «К генеалогии морали», где Ницше делает попытку проанализировать ценность самих же моральных ценностей: «нам необходима критика моральных ценностей, надо, наконец, усомнится в самой ценности этих ценностей», он утверждает, что:

Евреи, напротив, были тем священническим народом ressenti-ment[71] par excellence[72], в котором жила беспримерная народно-моральная гениальность; достаточно лишь сравнить с евреями родственно-одаренные народы, скажем китайцев или немцев, чтобы почувствовать, что есть первого ранга, а что пятого. Кто же из них победил тем временем, Рим или Иудея? Но ведь об этом не может быть и речи: пусть только вспомнят, перед кем преклоняются нынче в самом Риме как перед воплощением всех высших ценностей — и не только в Риме, но почти на половине земного шара, всюду, где человек стал либо хочет стать ручным, — перед тремя евреями, как известно, и одной еврейкой (перед Иисусом из Назарета, рыбаком Петром, ковровщиком Павлом и матерью названного Иисуса, зовущейся Мария). Это весьма примечательно: Рим, без всякого сомнения, понес поражение [НИЦШЕ (IV). Т. 1. С. 436].

Однако при всех обвинениях, выдвигаемых Ницше против евреев, он всегда остается в границах присущего его мысли амбивалентного релятивизма. Более того, ряд его высказываний касательно евреев звучит в сугубо положительной тональности, в них чувствуется даже восхищение, что дает основание для «оценки Ницше как едва ли не филосемита» [ЭЕЭ/article/12989], [MITTMANN]. Вот, например, вполне юдофильские по тону и контексту фрагменты из его знаменитого сочинения «Человеческое, слишком человеческое» [НИЦШЕ (III). С. 57]:

вся проблема евреев (она же — пресловутый «еврейский вопрос». — М. У.) имеет место лишь в пределах национальных государств, так как здесь их активность и высшая интеллигентность, их от поколения к поколению накапливавшийся в школе страдания капитал ума и воли должны всюду получить перевес и возбуждать зависть и ненависть; поэтому во всех теперешних нациях — и притом чем более последние снова хотят иметь национальный вид — распространяется литературное бесчинство казнить евреев, как козлов отпущения, за всевозможные внешние и внутренние бедствия. <Но, когда> дело будет идти уже не о консервировании наций, а о создании возможно крепкой смешанной европейской расы, — еврей будет столь же пригодным и желательным элементом, как и любой другой национальный остаток. Неприятные даже опасные свойства имеется у каждой нации, у каждого человека; жестоко требовать, чтобы евреи составлял исключение. Пусть даже эти свойства имеют у него oсобо опасный устрашающий характер.

<…>

Тем не менее, я хотел бы знать, сколько снисхождения следует оказать в общем итоге народу, который не без нашей совокупной вины имел наиболее многострадальную историю среди всех народов и которому мы обязаны самым благородным человеком (Христом), самым чистым мудрецом (Спинозой), самой могущественной книгой и самым влиятельным нравственным законом в мире. Сверх того: в самую тёмную пору средневековья, когда азиатские тучи облегли Европу, именно иудейские вольнодумцы, ученые и врачи удержали знамя просвещения и духовной независимости под жесточайшим личным гнетом и защитили Европу против Азии; их усилиям мы, по меньшей мере, обязаны тем, что могло снова восторжествовать более естественное, разумное и во всяком случае не мифическое объяснение мира и что культурная цепь, которая соединяет нас теперь с просвещением греко-римской древности, осталось непорванной. Если христианство сделало все, чтобы овосточить Запад, то иудейство существенно помогало возвратной победе западного начала.

Можно добавить сюда и проеврейские высказывания Ницше [MITTMANN] из его книги «По ту сторону добра и зла» — из той самой, откуда взяты вышеприведенные цитаты явно юдофобской окраски [НИЦШЕ (V)]:

Чем обязана Европа евреям? — Многим, хорошим и дурным, и прежде всего тем, что является вместе и очень хорошим, и очень дурным: высоким стилем в морали, грозностью и величием бесконечных требований, бесконечных наставлений, всей романтикой и возвышенностью моральных вопросов, — а следовательно, всем, что есть самого привлекательного, самого обманчивого, самого отборного в этом переливе цветов, в этих приманках жизни, отблеском которых горит нынче небо нашей европейской культуры, её вечернее небо, — и, быть может, угасает. Мы, артисты среди зрителей и философов, благодарны за это — евреям. <…> Евреи же, без всякого сомнения, самая сильная, самая цепкая, самая чистая раса из всего теперешнего населения Европы; они умеют пробиваться и при наиболее дурных условиях (даже лучше, чем при благоприятных), в силу неких добродетелей, которые нынче охотно клеймятся названием пороков, — прежде всего благодаря решительной вере, которой нечего стыдиться «современных идей».

В трудах Ницше можно также встретить целый ряд выпадов против антисемитов и антисемитизма:

В самых священных местах науки можно было услышать хриплый, возмущенный лай патологически нездоровых собак, лживость и ярость «благородных» фарисеев. Я еще раз напоминаю моим читателям, имеющим уши, о том берлинском апостоле мести Евгении Дюринге, который в сегодняшней Германии использует неприличнейшую и отвратительнейшую шумиху о морали. Дюринг[73] — первейший горлопан из тех, кто сегодня есть среди равных ему антисемитов, — см. «К геналогии морали» [НИЦШЕ (IV). С. 494].

Что в Германии слишком достаточно евреев, что немецкому желудку, немецкой крови трудно (и еще долго будет трудно) справиться хотя бы только с этим количеством «еврея»[74] — как справились с ним итальянец, француз и англичанин вследствие своего более энергичного пищеварения, — это ясно подсказывает общий инстинкт, к которому надо бы прислушаться [НИЦШЕ (IV)Т. 1. С. 448].

Я еще не встречал ни одного немца <разрядка моя — М. У.>, который относился бы благосклонно к евреям; и как бы решительно ни отрекались от истинного антисемитства все осторожные и политические люди, все же эта осторожность и политика направлены не против рода самого чувства, а только против его опасной чрезмерности [НИЦШЕ (IV). С. 369].

Что евреи, если бы захотели — или если бы их к этому принудили, чего, по-видимому, хотят добиться антисемиты, — уже и теперь могли бы получить перевес, даже в буквальном смысле господство над Европой, это несомненно; что они не домогаются и не замышляют этого, также несомненно. Пока они, напротив, и даже с некоторой назойливостью, стремятся в Европе к тому, чтобы быть впитанными Европой, они жаждут возможности осесть, наконец, где-нибудь прочно, законно, пользоваться уважением и положить конец кочевой жизни, «вечному жиду» [НИЦШЕ (IV). С. 370].

В личном плане Ницше также однозначно выступал против антисемитизма и антисемитов, которых по иронии судьбы вокруг него всегда было предостаточно. Это видно из его частной переписки, объясняющей такие известные факты его биографии, как разрыв отношений философа со своей сестрой — Э. Фёстер-Ницше, ее мужем, а так же боготворимым долгие годы другом — композитором Рихардом Вагнером[75]. Вся эта троица была известна своими крайне антисемитскими взглядами, великий композитор без всяких натяжек относится к числу основоположников теории расового антисемитизма[76].

Чертов антисемитизм вредит всем моим расчетам: и на финансовую независимость, и на учеников, и на новых друзей и влияние, он рассорил меня с Рихардом Вагнером, он же является причиной полного разрыва между мной и моей сестрой, и т. д., и.т.д., и.т.д. Охо-х-ох! (из письма Францу Овербеку от 14 апреля 1884)[NITZSCHE (II)][77].

Меж тем мне черным по белому доказали, что господин доктор Фёрстер и по сию пору не порвал своих связей с антис<емитским> движением. Некий добропорядочный остолоп из Лейпцига <…> взялся теперь за эту задачу: до сих пор он регулярно, несмотря на мой энергичный протест, пересылал мне антис<емитскую> корреспонденцию (ничего более презренного я в жизни не читал — курсив мой). С тех пор мне стоит труда выказывать в отношении Тебя хоть в какой-то мере ту прежнюю нежность и трепетное чувство, которые я так долго к Тебе испытывал, разлад между нами абсурдным образом мало-помалу проявил себя именно в этом. Или Тебе совершенно невдомек, для чего я живу на свете? Желаешь ознакомиться с каталогом воззрений, которые противоположны моим? Ты с легкостью найдешь их, одно за другим, в «Откликах на П<арсифаль>» своего супруга; когда я читал их, мне пришла в голову чудовищная мысль, что Ты ничего, ровным счетом ничего не поняла в моей болезни, как и в моем болезненнейшем и ошеломляющем опыте — что человек, которого я почитал больше всех на свете <Рихард Вагнер — М. У.>, в своем отвратительном вырождении пришел именно к тому, что я больше всего на свете презирал — к махинациям с нравственными и христианскими идеалами. — Теперь дошло до того, что я должен изо всех сил защищаться, чтобы меня не приняли за антисемитскую каналью; после того, как моя собственная сестра, моя прежняя сест<ра>, а теперь еще и Видеман[78] дали повод к такой самой злосчастной из всех мыслимых ошибок. После того, как в антисемитской корреспонденции мне повстречалось даже имя З<аратустры>, мое терпение иссякло — теперь я занял глухую оборону против партии Твоего супруга. Эти проклятые антисемитские дурни не смеют прикасаться к моему идеалу!! (Из письма Э. Фёрстер-Ницше, конец декабря 1887 года) [НИЦШЕ (V)].

В огромной библиографии работ, в том числе и отечественных ученых, касающихся интерпретации и понимания идей Ницше, к сожалению, отсутствуют, исследования о влиянии его взглядов на формирование филосемитизма Горького. Не имея возможности подробно рассмотреть данный вопрос, мы коснемся его лишь отчасти — путем сопоставления высказываний Ницше (см. выше) и Горького о евреях и их кратких комментариев.

Из «Обращения Максима Горького к русскому народу» (1919 г.)

Это евреи вырастили на нашей грязной земле великолепный цветок — Христа, сына плотника-еврея, бога любви и кротости, бога, которому преклоняетесь якобы вы, ненавистники евреев. Столь же прекрасными цветами духа бы�и и апостолы Христа, рыбаки-евреи, утвердившие на земле религию христианства — религию всемирного братства народов, религию, на почве которой выросли идеи социализма, идеи интернационализма. И в борьбе за свободу Российская еврейская интеллигенция пролила крови своей не меньше, чем наша, русская, а, впрочем, разве вы знаете какими муками добыта свобода, которой вы пользуетесь ныне?

«О евреях»(1919 г.)[79]

…не брезгуя и не возмущаясь, мы носим на совести нашей позорное пятно еврейского бесправия.

В этом пятне — грязный яд клеветы, слезы и кровь бесчисленных погромов.

<…> Я не сумею говорить об антисемитизме, о юдофобстве так, как надо бы говорить об этом. Не потому не сумею, что нет сил, нет слов, а потому что мне мешает нечто, чего не могу преодолеть. Я нашел бы слова достаточно злые, тяжелые и острые, чтобы бросить их в лица человеконенавистников, но для этого я должен опуститься в какую-то грязную яму, поставить себя на один уровень с людьми, которые мне органически противны.

Я склонен думать, что антисемитизм неоспорим, как неоспоримы проказа, сифилис, и что мир будет вылечен от этой постыдной болезни только культурой, которая хотя и медленно, но все-таки освобождает нас от болезней и пороков.

Это, конечно, не снимает с меня обязанности всячески бороться против развития антисемитизма, всячески, в меру сил моих, оберегать людей от заразы юдофобства, ибо мне близок еврей сегодняшнего дня, и я чувствую себя виноватым перед ним: я один из тех русских людей, которые терпят угнетение еврейского народа. А это хороший народ; мне известно, что некоторые из крупных мыслителей Европы считают еврея, как психический тип, культурно выше, красивее русского.

<…>

Из всех племен, входящих в состав империи, евреи — племя самое близкое нам, ибо они вложили и влагают в дело благоустройства Руси наибольшее количество своего труда, они наиболее энергично служили и служат трудному и великому делу европеизации нашей полуазиатской страны. Нет области, где бы еврей на работал рядом с русским и не менее успешно, чем русский, — это неоспоримо («О евреях». Гл. II).

<…>

Все люди — равны; земля — ничья, а только Божья, человек в праве и в силе сопротивляться своей судьбе и даже с Богом может спорить, — все это написано в еврейской Библии, в одной из лучших книг мира. И заповедь любви к ближнему, тоже древняя еврейская заповедь, как и все другие: не убий, не укради.

<…>

«Иудаизм <…>требует поэтому ухода за нашими силами и способностями, совершенствования их и деятельного применения. Он запрещает поэтому всякое праздное, не основанное на труде удовольствие, праздность в надежде на помощь других».

Это прекрасно, мудро и как раз то самое, чего недостает нам, русским. Если бы мы умели воспитывать наши недюжинные силы и способности, если бы хотели деятельно применять их в нашей неустроенной, нечистоплотной жизни, страшно засоренной всяческой праздной болтовней и доморощенной философией, которая все больше и больше насыщается весьма неумной заносчивостью и ребячливым хвастовством!..

Где-то в глубине души русского человека — все равно барин он или мужик — живет маленький и скверный бес пассивного анархизма, он внушает нам небрежное и безразличное отношение к труду, обществу, народу, к самим себе.

Я уверен, что мораль иудаизма очень помогла бы нам побороть этого беса, если мы хотим побороть его.

«Несвоевременные мысли»[80]

Равноправие евреев — одно из прекрасных достижений нашей революции. Признав еврея равноправным русскому, мы сняли с нашей совести позорное кровавое и грязное пятно.

Я убежден, я знаю, что в массе своей евреи — к изумлению моему — обнаруживают более разумной любви к России, чем многие русские.

Я считаю нужным <…> указать, что нигде не требуется столько такта и морального чутья, как в отношении русского к еврею и еврея к явлениям русской жизни.

Отнюдь не значит, что на Руси есть факты, которых не должен критически касаться татарин или еврей, но — обязательно помнить, что даже невольная ошибка, — не говоря уже о сознательной гадости, хотя бы она была сделана из искреннего желания угодить инстинктам улицы, — может быть истолкована во вред не только одному злому или глупому еврею, но — всему еврейству.

Я не верю в успех клеветнической пропаганды антисемитизма. И я верю в разум русского народа, в его совесть, в искренность его стремления к свободе, исключающей всякое насилие над человеком. Верю, что «все минется, одна правда останется».

Меня обвиняют в том, что я «продался евреям». Тоже глупо. Конечно, я понимаю, что в стране, где все издавна привыкли подкупать и продаваться, человек, защищающий безнадежное дело, должен быть признан продажным человеком. Психология большинства требует, чтобы каждый человек был так или иначе опорочен, на каждом лежало бы темное пятно.

Я уже несколько раз указывал антисемитам, что если некоторые евреи умеют занять в жизни наиболее выгодные и сытые позиции, это объясняется их умением работать, экстазом, который они вносят в процесс труда, любовью «делать» и способностью любоваться делом. Еврей почти всегда лучший работник, чем русский, на это глупо злиться, этому надо учиться. И в деле личной наживы, и на арене общественного служения еврей носит больше страсти, чем многоглаголивый россиянин, и, в конце концов, какую бы чепуху ни пороли антисемиты, они не любят еврея только за то, что он явно лучше, ловчее, трудоспособнее их.

И все же при всем заимствовании Горьким у Ницше тех или иных жестов, идей или приемов, в Духе между ними пролегает глубокая пропасть. Ницше по натуре свой — провозвестник консервативной революции. Он призывает человечество, для которого наградивший его «рабской моралью» иудейский Бог умер, вернуться назад к «дионисийству», в — царство здорового, сильного и беспощадного язычества. В такой ретроспективе видения почва для теоретического антисемитизма уже исторически удобрена и ждет только, чтобы ее должным образом вспахали. Это, как известно, и было с большим успехом осуществлено германскими нацистами.

И Ницше и Горький отказывались в своем профетическом видение будущего от Христа, но делают это каждый по-своему. Ницше, возвещая о крахе иудео-христианской морали, зовет человечество обратиться вновь к «здоровому» язычеству арийской расы господ, под коими, однако, имеет в виду отнюдь не древних германцев, а античных греков. Вместе с тем, и Ницше и Горький любят Христа-Богочеловека. Но если для Ницше этот галилейский еврей — «идиот», в духе этического образа из одноименного романа Достоевского, то для Горького — революционер, борец за права всех униженных и оскорбленных и, как ни странно, — тот, кто «милость к падшим призывал».

Ницше ниспровергает всякий идеализм, как «заблуждение воображаемой причинности», заявляя, что обходится с ним

как с укоренившейся в инстинктах нечестностью, как со стремлением ни за что на свете не видеть реальности; каждая фраза моих произведений содержит презрение к идеализму. За всю историю человечества не было худшей напасти, чем эта вот интеллектуальная нечистоплотность; у всех реалий отняли их ценность тем, что выдумали «идеальный мир»… Вам непонятна моя задача? И что я называю словами «переоценка всех ценностей»? Почему Заратустра смотрит на добродетельных как на самую опасную породу людей? Почему он должен быть разрушителем морали? Вы забыли, что он говорит: «Сокрушите, сокрушите добрых и праведных»? (Из письма Мальвиде фон Мейзенбуг от 20 октября 1888 года) [НИЦШЕ (V)]

Горький, напротив, будучи атеистом, — человек идеи, проповедник учения, согласно которому «еще только должен родиться» новый Бог и он будет являть в своей силе «власть коллективной, разумной воли». Он убежден, что научный же социализм, как «великая позитивная религия» в состоянии не искать смысл в мире, но дать его миру. Как писал Анатолий Луначарский — его товарищ по партии и духовным исканиям на пути «богостроительства»:

Никогда не родится Бог — Абсолют, Бог всемогущий, но родится с упрочением социализма могучий коллективный разум — Человек. <…> Вместе с Ницше мы говорим: «человек! твое дело не искать смысла мира, а дать миру смысл»; Новая религия не может вести к пассивности, к которой в сущности ведет всякая религия, дающая безусловную гарантию в торжестве добра, — новая религия вся уходит в действие. <…> …начало умиленного созерцания изгоняется теперь из религии и заменяется началом неустанной активности [ЛУНАЧАРСКИЙ (II)].

Горький — глашатай модернистической революции, которая должна будет привести к возникновению нового, невиданного доселе человеческого общества и Нового Человека. Он, будучи глубоко русским, тем не менее, свое национальное лицо видит не в архетипах коллективного бессознательного, «корни которой уходят в мифопоэ-тику крестьянского труда, заложенную греческим текстом „Труды и дни“ Гесиода» [ЧОНИ], а в их преодалении.

Ницше не аналитик и не систематик, он не создает ничего логически цельного в области мысли, не аргументирует и не обосновывает свою позицию. Его философия, как он писал,

является исповедью своего сочинителя, чем-то вроде memoires против воли и без обозначения жанра [НИЦШЕ (IV). Т.2. С. 244].

Кроме того, она настолько вся в себе противоречива, что никогда не дает прямого ответа на вопрос:

чего хотел Ницше? что думал Ницше? к какой системе, к какому мировоззрению он стремился? Ницше ничего не хотел: в нем наслаждается собой непреодолимая страсть к правде. Он не знает никаких «для чего?». Ницше не думает ни о том, чтобы исправлять или поучать человечество, ни о том, чтобы успокоить его и себя; <…> Ницше занимается философией как искусством [ЦВЕЙГ. С.105].

Другими словами, Ницше совсем не тот мыслитель, с которым можно полемизировать.

Горький, напротив, свои взгляды формулирует последовательно и ясно, но при этом всегда слишком прямолинейно и дидактичнон. У него, увы, начисто отсутствует так свойственная Ницше скептическая иронии по отношению к собственным высказываниям и совсем нет

той культурной легкости, того просвещенного скептицизма, которые, позволяя постукивать молоточком по медным башкам кумиров, в то же время не превращают человека в неистового молотобойца. <…> «философствовать молотом»[81] — <отнюдь не> значит и в самом деле проламывать головы [ПАРАМОНОВ (II). С. 141].

Горький, посчитав за должное в 1930-х годах откреститься от Ницше, конкретно означил пункты, свидетельствующие якобы о коренном различие в их мировоззрении еще в начале его писательского пути:

«Классовая мораль» и «мораль господ» — интернациональны. Ницше проповедовал сильному: «Падающего толкни», это один из основных догматов «морали господ»; христианство Ницше называл «моралью рабов». Он указывал на вред христианства, которое якобы поддерживает «падающих», слабых, бесплодно истощая сильных. Но, во-первых, падали не только слабые, а и сильные, причём падали они потому, что «хозяева» сбивали их с ног, — это я слишком хорошо знал. Во-вторых: «хозяева» поддерживали слабых только тогда, когда слабые были совершенно безопасны — физически дряхлые, больные, нищие. <…> Наконец, я был несколько знаком с учением Маркса. «Мораль господ» была мне так же враждебна, как и «мораль рабов», у меня слагалась третья мораль: «Восстающего поддержи» [ГОРЬКИЙ (I). Т.25 С. 53].

При этом Горький предпочитает не вспоминать, что на заре ХХ века, вдохновленный визионерскими видениями Ницше о Человеке

будущего, который избавит нас от предыдущего идеала, так же, как от того, что должно вырасти из него, <…> вновь освободит волю, который вернет земле ее цель а человеку — надежду, этот противник христианства и антинигилист, этот победитель Бога и Ничто — он должен некогда явиться («К генеалогии морали», 1887 г.),

— он пропел их на свой собственный лад в своей знаменитой поэме «Человек» (1903 г.):

Настанет день — в груди моей сольются в одно великое и творческое пламя мир чувства моего с моей бессмертной Мыслью, и этим пламенем я выжгу из души все темное, жестокое и злое, и буду я подобен тем богам, что Мысль моя творила и творит! <…> …величавый и свободный, подняв высоко гордую главу, он медленно, но твердыми шагами идет по праху старых предрассудков, один в седом тумане заблуждений, за ним — пыль прошлого тяжелой тучей, а впереди — стоит толпа загадок, бесстрастно ожидающих его. Они бесчисленны, как звезды в бездне неба, и Человеку нет конца пути!

Действительно принципиальным отличием Горького от Ницше является его взгляд на «расовый вопрос». По большому счету он для него не существовал.

Хотя вслед за Ницше Горький и употребляет термин раса[82] по отношению к евреям, он использует его как равноценный эквивалент понятия «этнос», относя, таким образом, еврейское племя к одному из сотен «языцев», населяющих Великую Русь.

Для Ницше же евреи — элемент, хотя и желательный, приветствуемый на ниве германского государственного строительства, но, одновременно, и чужеродный немцам. Чего стоит одно только это его ядовитое утверждение о поголовной неприязни современных ему немцев к евреям[83], цитируемое [НИЦШЕ (IV). С. 369] с разрядкой выше. Горький же, напротив, выделяет евреев как «племя самое близкое нам», русским[84], и, будучи жестким критиком своего племени, тем не менее, категорически отметает обвинения в антисемитизме по отношению к русскому народу в целом!

Более того, радикальный русский патриот Максим Горький мыслит великое дело построения новой морали, а вместе с ней «величавого и свободного» Богочеловека, поднять на «старых крепких дрожжах человечества» — иудействе, поскольку на его основе Маркс и Энгельс создали теорию научного социализма — «пятую великую религию, формулированную иудейством» [ЛУНАЧАРСКИЙ (III). С. 145].

И Ницше и Горький чрезвычайно высоко оценивают интеллектуальный уровень еврейской элиты и евреев, как народа, в целом. Оба они резко критически, а в случае Ницше — весьма ядовито, характеризуют всякого рода негативные высказывания на сей счет со стороны ксенофобов-националистов.

Все позитивные элементы иудейства, означенные Ницше, принимаются Горьким без какой-либо корректировки, с аналогичным Ницше чувством уважения. Но у Горького юдофильская позиция, в отличие от Ницше, заявляется, как единственно для него приемлемая, без каких-либо оговорок, или метафизических рассуждений насчет двоякой роли, которую, якобы, сыграли евреи в истории обретения духовных ценностей современного европейского сообщества.

В отличие от Ницше и других немецких философов ХIХ столетия, он видит в иудействе (иудаизме) — не досадный анахронизм, а самобытный феномен, особый, наличествующий только у еврейского народа, тип духовности, не уступающий по своей значительности современному христианству.

Общим для Ницше и Горького является также однозначное осуждение антисемитизма. Однако у Ницше это вопрос в первую очередь личного характера, связанный с отношениями с близкими ему людьми — Вагнером, сестрой и т. д. Поэтому в целом его рассуждения о евреях и антисемитизме расплывчаты и амбивалентны — это, прежде всего, метафизические размышления, преподанные в типичной для философа «конструктивно-деструктивной» манере.

Высказывания же Горького, напротив, однозначны, конкретны и пафосны, поскольку, как правило, являются органической частью его общественно-публицистической деятельности. В горьковской системе мысли антисемитизм — непременный атрибут мира, где царит социальное неравенство и национальное угнетение, и поэтому с ним надо неустанно бороться, как со всем тем, что чуждо и враждебно человеку Нового бесклассового общества.

Я не верю во вражду рас и наций. Я вижу только одну борьбу — классовую. Я не верю в существование специфической психологии, вызывающей у белого человека естественную ненависть к человеку чёрной расы, или у славян к англичанам, или у русских презрение к евреям («О евреях» [АГУРСКИЙ-ШКЛОВСКАЯ. С.115]).

Особо отметим один исключительно важный момент высказываний Горького на тему «русские и евреи». Людям, впервые читавшим книгу «Несвоевременные мысли» в 1918 г., как и сегодняшним ее читателям, не могло не броситься в глаза, что Горьким явно руководит желание специально и как можно больнее задеть «национальную гордость великороссов». И этой цели он вполне достигает, что не может не обидеть русского читателя, и неприятно — как все «через чур уж через чур», задеть читателя еврея.

Говоря «русский народ», я отнюдь не подразумеваю только рабо-че-крестьянскую, трудящуюся массу, нет, я говорю вообще о народе, о всех его классах, ибо, — невежественность и некультурность свойственны всей русской нации. Из этой многомиллионной массы темных людей, лишенных представления о ценности жизни, можно выделить лишь незначительные тысячи так называемой интеллигенции, т. е. людей, сознающих значение интеллектуального начала в историческом процессе. Эти люди, несмотря на все их недостатки, самое крупное, что создано Русью на протяжении всей ее трудной и уродливой истории, эти люди были и остаются поистине мозгом и сердцем нашей страны. Их недостатки объясняются почвой России, неплодородной на таланты интеллектуального характера. Мы все талантливо чувствуем — мы талантливо добры, талантливо жестоки, талантливо несчастны, среди нас немало героев, но — мало умных и сильных людей, способных мужественно исполнять свой гражданский долг — тяжелый долг в русских условиях. Мы любим героев — если они не против нас — но нам не ясно, что героизм требует эмоционального напряжения на один час или на день, тогда как мужество — на всю жизнь [ГОРЬКИЙ (VI)].

Ницше много и страстно говорит о своем «немецком», Горький не в меньшей степени о русском. Вслед за своим аlter ego Бердяевым он осмысливает вопросы «о национальном своеобразии русских <и> сопоставления славянской и германской рас с точки зрения исторической» [СПИРИДОНОВА (I). С. 47], поскольку в начале ХХ в. именно германский великодержавный шовинизм все громче и громче заявлял себя на общеевропейской политической арене. Вслед за Бердяевым:

в статье «Две души» Горький тоже попытался определить природу русского народа, загадочную и непостижимо сложную. Но в отличие от Н. Бердяева он видит в ней не «вечно-бабье», не кротость и смирение Платона Каратаева, а сложный конгломерат восточного и западного элементов, две души. Размышлениям Бердяева об антиномичности, проходящей через все русское бытие, о неразгаданной тайне особого соотношения «женственного и мужественного начала в русском народном характере», противостоит призыв Горького побыстрее покончить с пассивностью, обратившись к активной, деятельной работе на благо страны.

Непосредственно связанная с эволюцией взглядов Горького статья «Две души» знаменует новый этап его исторического сознания. Она становится ясной, если рассматривать ее <например, не — М. У.> только в сопоставлении с книгой <идеями> Н. Бердяева, но и <со статьей П. Б. Струве — М. У.> «Великая Россия»[85], где речь также идет о мировых задачах и роли России в историческом процессе. Термин «Великая Россия» был заимствован из речи премьер-министра П. А. Столыпина, который на заседании Думы 10 мая 1907 г. осудил революционеров, пытавшихся изменить социальный строй, сказав: «Им нужны великие потрясения, нам нужна Великая Россия».

Идея «Великой России» широко пропагандировалась в кадетских периодических изданиях и сборнике П. Б. Струве «Patriotica». <…> Используя термины «национальное лицо», «национальное чувство», П. Б. Струве вел ожесточенную полемику с интернационализмом русской социал-демократии. Он проповедовал необходимость «завоевательного национализма», предполагавшего насильственное приобщение к русской культуре всех национальностей. Называя идею «Великой России» пагубнейшей, Горький связывал с ней рост «зоологического национализма»[86]. Он едко высмеял П. Б. Струве в V сказке цикла «Русских сказок», нарисовав сатирический портрет барина, долго искавшего и нашедшего, наконец, свое «национальное лицо», на которое, как оказалось, можно брюки надевать.

<Горький> резко отвергал попытки опоэтизировать слабость, смирение, терпение русского народа. <…> В статье «О карамазовщине» Горький писал: «Достоевский — гений, но это злой гений наш. Он изумительно глубоко почувствовал, понял и с наслаждением изобразил две болезни, воспитанные в русском человеке его уродливой историей, тяжкой и обидной жизнью: садическую жестокость во всем разочарованного нигилиста и — противоположность ее — мазохизм существа забитого, запуганного, способного наслаждаться своим страданием…». Федор Карамазов, по определению Горького, «несомненно, русская душа, бесформенная и пестрая, одновременно трусливая и дерзкая, а прежде всего — болезненно злая: душа Ивана Грозного, Салтычихи, помещика, который травил детей собаками, мужика, избивающего насмерть беременную жену, душа того мещанина, который изнасиловал свою невесту и тут же отдал ее насиловать толпе хулиганов» (там же).

Беспокойная тревога за судьбы России, боязнь, что гнилой яд этой души отравит народ, лишив его способности к творчеству, продиктовали Горькому не только полемически заостренные строки статей «О карамазовщине» и «Еще о „карамазовщине“», но и статью «Две души» (1915). Горький считал: «…для того, чтобы родился Человек, — необходимо оплодотворить людей семенем живым свободы, необходимо соитие инертной материи с творческой волею». Он по-прежнему выступает против монархии как формы государственного правления, против деспотизма единоличной власти. В статье «В пространство» (1912) он убежденно пишет: «Карфаген самодержавия должен быть разрушен», в цикле «Издалека» призывает к общечеловеческой работе обновления жизни. Но как показывает статья «Две души», писатель видит процесс обновления жизни прежде всего в борьбе против злой «карама-зовской» души, заменяя понятие классовой борьбы противоборством Востока и Запада. Центральная мысль статьи связана с его излюбленной идеей — единением интеллектуальных сил всех наций перед лицом надвигающихся грозных событий. Пытаясь побудить Русь к активным действиям, писатель характеризует Восток и Запад с точки зрения наличия в них «инертной материи» и «творческой воли». Он пишет: «Европа — вождь и хозяин своей мысли, человек Востока — раб и слуга своей фантазии. Этот древний человек был творцом большинства религий, основоположником наиболее мрачной метафизики». Чтобы доказать эту мысль, Горький выстраивает цепь аргументов: Восток покорно подчиняется всякой силе, верит в непознаваемое, склоняется перед Роком, Запад — во власти разума и науки, он не знает Рока, а непознаваемое для него лишь то, что еще не познано, он стремится сделать деяние активным состоянием своего ума. На Востоке пассивизм рождает монашество, аскетизм, скопчество, религиозность и другие формы бегства от жизни, цель европейской культуры — «быть культурой планетарной, объединить в своем труде, в своих идеях все человечество нашей планеты» [СПИРИДОНОВА (I). С. 47–48].

Борис Парамонов, как правило, стремящийся в своих культурологических эссе резко заострять обнаруживаемые им антиномии, пишет, что в книге «Несвоевременные мысли» Горьким

упорно проводится противопоставление евреев русским как «высших» — «низшим» <…>:

«Я уже несколько раз указывал антисемитам, что если некоторые евреи умеют занять в жизни наиболее выгодные и сытые позиции, это объясняется их умением работать, экстазом, который они вносят в процесс труда, любовью „делать“ и способностью любоваться делом. Еврей почти всегда лучший работник, чем русский, на это глупо злиться, этому надо учиться. И в деле личной наживы, и на арене общественного служения еврей вносит больше страсти, чем мно-гоглаголивый россиянин, и, в конце концов, какую бы чепуху ни пороли антисемиты, они не любят еврея только за то, что он явно лучше, ловчее, трудоспособнее их».

А вот что говорится в той же книге о русских: «…мне пишут яростные упреки: я, будто бы, „ненавижу народ“. Это требует объяснения. Скажу откровенно, что люди, многоглаголящие о своей любви к народу, всегда вызывали у меня чувство недоверчивое и подозрительное. Я спрашиваю себя — спрашиваю их — неужели они любят тех мужиков, которые, наглотавшись водки до озверения, бьют своих беременных жен пинками в живот? Тех мужиков, которые, истребляя миллионы пудов зерна на „самогонку“, предоставляют любящим их издыхать от голода? Тех, которые зарывают в землю десятки тысяч пудов зерна и гноят его, а голодным — не желают дать? Тех мужиков, которые зарывают даже друг друга живьем в землю, тех, которые устраивают на улицах кровавые самосуды, и тех, которые с наслаждением любуются, как человека избивают насмерть или топят в реке? Тех, которые продают краденый хлеб по десяти рублей фунт? Я уверен, что любвеобильные граждане, упрекающие меня в ненависти к народу, в глубине своих душ так же не любят этот одичавший, своекорыстный народ, как и я его не люблю. Но, если я ошибаюсь, и они, все-таки, любят его таким, каков он есть, — прошу извинить меня за ошибку, — но остаюсь при своем: не люблю».

Допустим, все сказанное — правда (на самой деле — не все); но ведь Горький правду не любил. Зачем же он ее высказывает? Действительно, стоит ли всегда говорить правду? О наготе отца, допустим? Ведь, кроме правды, существует понятие такта; это и есть, если угодно, «культура». Да, русских («мужиков») Горький не любил; но любил ли он евреев, если решался на такие рискованные противопоставления? У Горького — все то же алиби: априорно завышенная оценка культурного человека как прежде всего хорошего работника. <…> Здесь — уже известное нам отождествление культуры с буржуазными добродетелями дисциплины и организованности, — и изнутри вырастающий мотив насилия, закабаленности культурой. При этом культурные евреи всячески «выдвигаются», буквально выпихиваются в первые ряды; а первые ряды, как известно, — наиболее удобная мишень. Этот метод был принят на вооружение кое-кем поважнее Горького. «Еврейское засилье» первых двадцати лет, помимо всего прочего, сильно попахивает провокацией[87]. И этот трюк действует до сих пор <…>. В этой провокации Горький сыграл немалую роль. Это он придумал отождествить тип еврея с типом культурного насильника, своего рода социалистического плантатора. Это он редактировал книгу о Беломорканале, украсив ее портретами орденоносных энкаведешников с еврейскими фамилиями. Все, что я знаю <…> о Горьком, бесконечно убеждает меня в одном: Горький евреев не любил. Его прославленное филосемитство — маскировка, камуфляж, защитная реакция, цензура бессознательного. Осуждение антисемитизма — достаточно условный жест культурного этикета, и как раз к таким «правилам хорошего тона» особенно чутки всякого рода парвеню. Горький не любил евреев так же, как он не любил интеллигентов, не любил большевиков, буржуев, мужиков, как не любил в конце концов навязанную ему «культуру», которую трактовал как насилие именно потому, что его она насиловала. Вопрос: не он ли, так сказать, и насадил антисемитизм в советской России? [ПАРАМОНОВ (II). С. 169–170]

На наш взгляд, ответ ясен как Божий день: «Не он!», — см. [АЕИ], [БЛЮМ], [БУДНИЦКИЙ], [КОСТЫРЧЕНКО] и др. Не углубляясь далее в этот вопрос, напомним все же, что столь раздражающее многих историков «еврейское засилье» в первое послереволюционное десятилетие явилось результатом умелой политики большевиков, которые самыми разными пропагандистскими приемами и социальными акциями сумели привлечь на свою сторону евреев. В свою очередь Белое движение, напротив, своей выражено антисемитской погромной политикой оттолкнуло от себя еврейские массы, в начале Революции выступавшие отнюдь не на стороне большевиков. Подробно об этом см. [БУДНИЦКИЙ (I) и (II)]. Если же использовать столь интимное слово как «любил» в качестве обобщающей характеристики, типа «доброжелательное отношение», то можно утверждать, что Горький евреев таки «любил». Это свое отношение к Народу Божьему он не стеснялся декларировать — в отличие, отметим особо, от всех других русских писателей. В манифестации своей любви к евреям Горький — русский, «даже преувеличенно русский» человек, вел себя, в первую очередь, по-христиански: он напоминал своим забывчивым соплеменникам, что заповедь «Возлюби ближнего твоего» (Мф. 22–39) распространяется также и на евреев[88]. Напомним здесь также, что филосемитские декларации со стороны русских интеллектуалов в эпоху «Серебрянного века» звучали, увы, отнюдь не часто в сравнение с постоянными антисемитскими выпадами и обвинениями в правой прессе. При всей своей пафосности:

Русский либеральный филосемитизм был <…> достаточно противоречив. Он в значительной мере являлся данью моде. И дань этой моде нередко отдавали даже те, кто внутренне был недоброжелателен к евреям. Горький хорошо это чувствовал и <…> саркастические описал такой амбивалентный либеральный филосемитизм[89] [АГУРСКИЙШКЛОВСКАЯ. С. 60].

Горький, по натуре своей человек искренний, чувтвовал эту ситуацию весьма обостренно и печатно на нее реагировал. В качестве примера приведем второй рассказ из цикла «Публика» (1900 г.):

— Э, да он юдофил! — сказала публика. И хотя некоторые тотчас подумали, что евреи заплатили рассказчику денег за такое отношение к ним, другие же просто нашли рассказ скверным, — но однако все твердо знали, что внешнее сочувствие гонимому народу[90] — необходимый признак порядочности и, были уверены, не налагает на них никаких обязанностей, а потому — все рукоплескали ему [ГОРЬКИЙ (I). Т. 5. С. 150]

Горький же относился числу тех русских людей, что помогали гонимому народу отнюдь не из желания вести себя по правилам хорошего тона и не только сочувственными вздохами, а словом и делом. И еврейский народ, испокон веку чувствительный к обидам, но при этом, как свидетельствует Священное писание, никогда не забывающий тех, кто твердо стоял за него, «засчитал ему это в праведность». Моше Клейнман, один из 12 еврейских писателей, отпущенных из Советской России в Палестину, благодаря ходатайству Горького, и таким образом обязанных ему своей свободой и, если принять во внимание трагическую судьбы их собратьев по перу в СССР, то, может быть, и жизнью:

… писал в связи со смертью Горького: «Не в наших целях обсуждать отношения великого русского писателя к советской системе, как в период ее создания, так и в последующие годы. Но одно мне ясно без всяких сомнений, что Горький, конечно, был против той жестокости, которая была ей свойственна в отношении тех русских евреев, что верили в культуру на иврите и в сионизм, и когда ему позволяли обстоятельства, он выражал свое сочувствие стремлению еврейского народа обосноваться в стране отцов, точно также как и его борьбе за национальные ценности. За всё то доброе и справедливое, что было проявлено Горьким по отношению к еврейскому народу, его языку и культуре, сохраним о нем благодарную память и будем чтить его имя» (ж<урнал> «Хаолам», 1936, 9 июля, иврит) [АГУРСКИЙ-ШКЛОВСКАЯ. С. 23].

В главе IV особенности филосемитизма Горького будут рассмотрены подробно. Отметим, однако, Б. Парамонов, несомненно, прав: в горьковской публицистике

культурные евреи всячески «выдвигаются», буквально выпихиваются в первые ряды; а первые ряды, как известно, — наиболее удобная мишень.

Однако здесь нельзя упускать из вида специфику момента: евреи в начале ХХ в. являлись постоянной (sic!) мишенью для нападок со стороны правоконсервативных кругов. Из всех сотен народов и народностей Империи только на них возлагали ответственность за смуты и неурядицы в стране, их «неблагонадежностью», а то и прямым предательством объяснялись неудачи русской армии, возглавляемой самим Государем Императором, на полях сражений Первой мировой войны, а потом и за Революцию и Гражданскую войну. Одним словом: евреи были пропагандистской притчей во языцах очернительского толка.

Горький, видевший в еврействе мощную интеллектуальную силу и ценивший патриотизм евреев, как граждан России, понимал, что постоянные обвинения в их адрес, всегда, отметим, оказывавшиеся на поверку грубой и бесстыдной ложью, повышают до опасного предела градус внутреннего напряжения и озлобленности в стране. Поэтому его выступления по отношению к оппонентам-антисемитам, делавшим из русского еврейства «козла отпущения» и звучала преднамеренно вызывающими и обидными. Рассматривая с подобного рода позиций все инвективы Горького, в том числе и

такие рискованные противопоставления <…> евреев русским как «высших» — «низшим»,

— нельзя не увидеть в них также провокативный литературный прием, явно заимствованный писателем у своего учителя — великого интеллектуального провокатора Фридриха Ницше. Поэтому навряд ли уместно использовать при их оценке «понятие такта[91]» и «если угодно, „культура“», т. е. характеризовать форму литературного выражения в публичной полемике с точки зрения этики. И со стороны правого лагеря — вспомним грубого зоила Виктора Буренина, яростно громившего в своих критических статьях Горького, и среди товарищей-большевиков — в первую очередь самого Владимира Ленина, на этом «русском поле» в выражениях не стеснялись. Что касается критики В. Буренина, которая однажды «зацепила-таки» Горького, приведем здесь такой интересный в историческом отношении эпизод.

Накануне христианской Пасхи в Кишиневе был учинён небывалый по тем временам еврейский погром. По просьбе сионистского деятеля Якова Бернштейна-Когана Горький опубликовал воззвание, в котором резко осудил этот погром и возложил ответственность за него антисемитское прессу, действительно создавшую в России предпогромную обстановку. Среди журналистов, виновных в антисемитской пропаганде, Горький назвал сотрудника «Нового времени» Виктора Буренина. В ответ на это В. Буренин обвинил Горького в том, что тот сам способствовал Кишиневскому погрому своим культом босяков, поскольку участниками погрома, по утверждению В. Буренина, в основном, были люди подобные известным героям рассказов Горького. Напомним фразу босяка Орлова из рассказа «Супруги Орловы» о его желании «перерезать всех жидов до единого». Несомненно, статья Буренина больно задела Горького. Во всех последующих изданиях рассказа «Супруги Орловы» Горький исключал эту фразу [АГУРСКИЙ-ШКЛОВСКАЯ. С.12].

Возвращаясь к якобы русофобским выпадам Горького-публициста, отметим особо, что как ницшеанец с «двоящейся и троящейся личностью» он именно оскорбительного эффекта в своем памфлете и добивался, ибо, как и Ницше, считал себя в праве «глаголом жечь сердца людей», а посему не только «научал», но и «судил» свой народ. Вполне справедливым представляется также мнение, что

Негативные суждения Горького о русском народе в 1916–22 гг. были средством «социальльной педагогики», за ними скрывалось желание подтолкнуть обломовскую Русь к решительным действиям, избавиться от тяжкого груза дурной наследственности [СПИРИДОНОВА (II). С.10].

Критические обличения «темной Руси», вполне «традиционные» для отечественных литераторов западнической ориентации, у Горького лишены «глубины», речь идет не о

«метафизических сущностях» или о «расовых особенностях», которые якобы органически и неискоренимо свойственны монголу, арийцу, семиту и навеки будут враждебно разделять их («Две души» [МаГ: PRO ET CONTRA. С. 94],

— а о «замечаниях на полях жизни», которые по духу мало чем отличаются, например, от высказываний «славянофила» Василия Розанова или же его антагониста-«западника» Михаила Евграфовича Салтыкова-Щедрина:

У нас нет середины: либо в рыло, либо ручку пожалуйте!

Это еще ничего, что в Европе за наш рубль дают один полтинник, будет хуже, если за наш рубль станут давать в морду.

Если на Святой Руси человек начнёт удивляться, то он остолбенеет в удивлении и так до смерти столбом и простоит.

То, что русским интеллектуалам свойственно поносить свое посконно исконное — неважно в данном случае: из куража, из педагогических или каких иных соображений — это общеизвестный факт. Не зазорно и умаление своего национального «я», обычно в ерническом тоне, в сравнение с Европой, европейцем. Здесь опять-таки можно сослаться на одного, по мнению Горького, «из чрезвычайно русских мыслителей» — Василия Розанова, отметившего эту русскую черту в себе как явно «национально-типическую»:

Сам я постоянно ругаю русских. Даже почти только и делаю, что ругаю их. «Пренесносный Щедрин». Но почему я ненавижу всякого, кто тоже их ругает? И даже почти только и ненавижу тех, кто русских ненавидит и особенно презирает. Между тем я, бесспорно, и презираю русских до отвращения. Аномалия («Уединенное» [РОЗАНОВ. С. 512]).

Но вот, чтобы помянуть еврея в своем самоуничижении «теплым добрым словом» — на такое только Горький сподобился. Говоря же о филосемитизме Горького — подробно об этом см. в гл. 4 — можно утверждать, что и в молодости, и на гребне всемирной писательской славы, и в страшные годы Революции и Гражданской войны, и при Советах — всю свою жизнь, он был душой и сердцем с евреями: и как мыслитель, и как народный заступник!

Возвращаясь к оценке мировоззрения Горького в целом, отметим, что оно не было догматически прямолинейным, как у большинства большевиков, а носило сложный синкретический характер. Существуют самые разные мнения касательно его отдельных «силовых линий», которые хоть и корректировались с годами, но в главном направлении оставались неизменными. Полагают, например, что:

Горьковский жестокий активизм, его «борьба с природой», как цель человеческого бытия и путь культуры находят свое обоснование в прагматической установке <Уильяма Джеймса — М. У.>: истина — это не состояние сознания, а состояние бытия, формируемого нами в соответствии с нашими целями. <…>. <Т. о. — М. У.> ….проповедь «классовой» ненависти, которую вел Максим Горький на страницах «Правды», была у него философски мотивирована мыслями одного из благороднейших американских умов[ПАРАМОНОВ (I). С. 192].

Проводится параллель между убеждением Горького, что культура — это в первую очередь «репрессия»,

организованное разумом насилие над зоологическими инстинктами людей [ГОРЬКИЙ. Т. 25. С. 239),

— и концепцией философов неомарксистов из «Франкфуртской школы», утверждающих, что

индустрия культуры — это целый промышленный аппарат по производству единообразных, стандартизированных новинок в сферах искусства, живописи, литературы, кино и др. Она не несет за собой ценностных ориентиров для человека, не направлена на духовное обогащение и просвещение, являясь, по сути, развлекательным бизнесом. Индустрия культуры понимается как разновидность товара, у которого есть производитель и потребитель. В качестве потребителя выступают массы, которые посредством стандартизированного искусства являются объектом манипулирования в капиталистическом обществе. Порождая ложные потребности, индустрия культуры превращает потребителя в пассивного обывателя, равнодушного к собственному экономическому положению, как бы тяжело оно не было [АДОРНО, ХОРКХАЙМЕР. С. 287].

Здесь, впрочем, следует иметь в виду, что Горький

в отличие от них видел в этом насильничестве культуры не минус, а плюс [ПАРАМОНОВ (I). С. 186].

В письме к Ольге Скороходовой от 3 января 1933 г. он говорит на сей счет:

Я никогда не восхищался «разумом природы», не верил в него и не верю, ибо в природе слишком много бессмысленного и вредного для человека… Верю я в разум человека, — он, человек, кажется мне органом самопознания природы, исследователем и организатором ее хаотических сил [ГОРЬКИЙ (I). Т. 30. С. 273].

Между ревизионистским марксизмом «франфурктской школы» и диалектическим материализмом сталинского закала, — а Горький-публицист в 1930-е годы стал его горячим провозвестником — дистанция, конечно, «огромного размера». Поэтому все то,

что у Адорно и Хоркхаймера есть знак полной несостоятельности современного общества, то для Горького — светлый идеал. Фашизм и все эксцессы общества потребления для авторов «Диалектики Просвещения»[92] коренятся в самом строе западной ментальности с ее установкой на господство, на доминацию.

Сначала Запад таким манером покорил природу, а потом перенес методы технологической доминации на общество — это фашизм. Про коммунизм левые Адорно и Хоркхаймер не говорили, но тут их великолепно дополняет Горький, при том различии, что <…> кризис и крах у франкфуртцев — идеальная цель и конкретная программа для Горького [ПАРАМОНОВ (III)].

В статье программной статье Горького «О культуре» (1928 г.) читаем:

Все, что именуется культурой, возникло из инстинкта самозащиты и создано трудом человека в процессе его борьбы против мачехи-природы; культура — это результат стремления человека создать силами своей воли, своего разума — «вторую природу». Первая природа — хаос неорганизованных, стихийных сил, которые награждают людей землетрясениями, нововведениями, ураганами, засухами, нестерпимым зноем и таким же холодом. Первая природа бессмысленно тратит силы свои на создание болезнетворных микроорганизмов — бацилл, на создание вреднейших насекомых — комаров, мух, вшей, которые переносят в кровь человека яды тифа, лихорадок и так далее; она создает бесчисленное количество вредных и бесполезных растений и трав, истощая на размножение паразитов здоровые соки, потребные для произрастания питающих человека злаков и плодов. Можно подумать, что природа вообще не создавала полезных организму человеку злаков, а к тем, которыми теперь питаемся мы, первобытные люди приучили свой организм постепенно, путем длительных страданий и гибели множества людей. [ГОРЬКИЙ (I). Т. 24. С. 405].

Из крайнего антропоцентризма Горького также проистекают его яростное неприятие природного начала в человеке, нивелировка классических образцов «святой простоты», типа «Дафниса и Хлои», из которой искусственно были удалено все «животное», естественно-первородное — тяга к насилию, злоба, ярость, кровожадность, и т. п., не смягченное культурой. Горький — ярый анти-руссоист. В отличие от великого французского мыслителя эпохи Просвещения[93], который, признавая совершённым все, что выходит из рук природы, считал зло порождением цивилизованного человека, умилялся над поэзией бедности и выступал «печальником» о народе, Горький считал культуру — наиважнейшим достижением человеческого разума, а зло относил на счет стихийных и «зоологических» проявлений природного начала. Человека, в свете горьковского мировоззрения, не жалеть надо, не сюсюкать над ним, печалясь о его бедности, а насталять на активный путь преодоления тягот бытия, обуздание стихийных сил природы и хищнических инстинктов капиталистического общества. При всем этом собственно культура, понимается им в первую очередь как:

… организованное разумом насилие над зоологическими <т. е. природными — М. У.> инстинктами людей [ГОРЬКИЙ (I). Т. 25. С. 239].

В этом отношении вполне логичным представляется утверждение, что:

Начав творческий путь как замечательный певец природы, Горький к концу жизни приходит к ее полному отрицанию. <…> …неприятие Горьким природы глубоко коренится в одной из русских духовных традиций. Оно есть, в частности, и у Достоевского. <…> Горькому <однако> оправданием его позднего отрицания природы как слепого и враждебного хаоса, <вероятно, послужил Шопенгауэр>. <…> Отрицание природы и призыв к борьбе с ней становятся важнейшей частью позднего горьковского мировоззрения.

<…> Горький, по <словам Воронского>, воспринимает природу как ненадежный и коварный хаос: «…Вселенная лишена гармонии и упорядоченности. Господствует неосмысленная стихия, неожиданное и непредвиденное».

<…> В <…> личном письме Воронскому Горький <пишет>: «Что же касается природы, на мой взгляд, она — сырой материал, который обрабатывается и должен обрабатываться все более активно, более умело нашей волей, интуицией, воображением, разумом в интересах нашего обогащения ее „дарами“, — ее энергиями…» [АГУРСКИЙ. С. 55–56].

По сути своей Горький декларирует взгляды, который в современном мире считатюся крайне антиэкологическими: мол, рабочему классу

было бы полезно усвоить такой взгляд на культуру: «Все, что именуется культурой, возникло из инстинкта самозащиты и создано трудом человека в процессе его борьбы против мачехи-природы; культура — это результат стремления человека создать силами своей воли, своего разума — „вторую природу“».

Первая природа, по Горькому, есть

хаос неорганизованных стихийных сил, которые награждают людей землетрясениями, наводнениями, ураганами, засухами, нестерпимым зноем и таким же холодом, <она> бессмысленно тратит силы свои на создание болезнетворных микроорганизмов, бацилл, на создание вреднейших насекомых — комаров, мух, вшей, которые переносят в кровь человека яды тифа, лихорадок и так далее, <она> создает бесчисленное количество вредных и бесполезных растений и трав, истощая на размножение паразитов здоровые соки, потребные для производства питающих человека злаков и плодов. <Более того, природа> вообще не создала полезных организму человека злаков, а к тем, которыми теперь питаемся мы, первобытные люди приучали свой организм постепенно, путем длительных страданий и гибели множества людей. <…> Между всей этой враждебной или бесполезной человеку паразитивной дрянью природа создала и его, но создала таким же зверем, как все другие звери [ГОРЬКИЙ. Т. 24. С. 405–406].

Итак, не принимая «старый» мир в целом, Горький был убежден, что помимо социального неравенства в классовом обществе

коренной причиной мирового <зла>: является сама природа, и ее-то и нужно полностью преобразовать. Человечество собственными усилиями должно создать Новую Землю и Нового Человека. [АГУРСКИЙ. С. 54].

Хотя в понимании Горького всякое «религиозное чувство — это радостное и гордое чувство сознания гармонического единения человека с миром» [ГОСТЕЕВ. С. 125], — гармоничного сосуществования человека и природы он не признавал, ибо сливаясь с природой, человек не достигает с ней единства и не приобретает для себя никаких благ.

Противопоставление человека природе не может не привести к мысли о том, что самым драматическим конфликтом человеческого бытия является конфликт между разумом и инстинктом, конфликт, впервые сформулированный Шопенгауэром. В начале творческого пути Горький подчиняет разум инстинкту вопреки Шопенгауэру, подчинявшему инстинкт разуму. В рассказе «Мужик» (1900) архитектор Шебуев рассуждает: «Непомерно развитый интеллект всегда ослабляет непосредственное чувство… Когда нет в человеке равновесия, когда он внутренне искривлен и сам из себя с болью рвется куда-то… рвется потому, что ум его вступил в напряяженное противоречие с чувством… Жизнь хочет гармоничного человека, человека, в котором интеллект и инстинкт сливались бы в стройное целое». В 1906 году в записной книжке Горький истолковывает непротивление злу Толстого как непротивление инстинкту. Со временем он убеждается, что разум слишком часто оказывается пленником слепого инстинкта, унаследованного человеком от слепой враждебной природы. В очерке о Льве Толстом (1919) говорится: «Плоть должна быть покорным псом духа, куда пошлет ее дух, туда она и бежит, а мы — как живем? Мечется, буйствует плоть, дух же следует за ней беспомощно и жалко», а в рассказе «Сторож» об этом сказано как о трагедии: «У меня не хватило ни разума, ни воображения, никаких сил, чтобы соединить эти два мира, разъединенные глубокой трещиной взаимного отчуждения… На одной стороне бессмысленно и безысходно мечется сила инстинкта, на другой — бьется обескрыленной птицей разум, запертый в грязной клетке быта». <…> В 1936 году <критик Вронский> писал: «Мысль о разобщенности стихийного и разумного начала одна из основных у Горького. Это не только его мысль, но и мироощущение. Горький издавна „болен“ этим вопросом, но он болен им потому, что остро всегда ощущал разлад между инстинктами и разумом, между стихией и сознанием». <Однако> в двадцатых годах <Горький> мечтал уже о царстве чистого разума, а инстинкт для него, как и для Шопенгауэра, был тем, что надо изжить [АГУРСКИЙ. С. 60].

В контексте победы разума над инстинктом можно рассматривать одобрение Горьким жестких законодательных мер по борьбе с антисемитизмом, которые большевики ввели в первые революционные годы и которых придерживались вплоть до середины 1930-годов[94]. В очерках «По Союзу Советов» (1928), бывших результатом его первой поездки по родной стране после Революции, он так характеризовал два полярных типа отношения к окружающему миру:

Есть поэзия «слияния с природой», погружения в ее краски и линии, это — поэзия пассивного подчинения данному зрением и умозрением. Она приятна, умиротворяет, и только в этом ее сомнительная ценность. Она — для покорных зрителей жизни, которые живут в стороне от нее, где-то на берегах потока истории.

Но есть поэзия преодоления сил природы силою воли человека, поэзия обогащения жизни разумом и воображением, она величественна и трагична, она возбуждает волю к деянию, это — поэзия борьбы против мертвой, окаменевшей действительности, для создателей новых форм социальной жизни, новых идей [ГОРЬКИЙ (VII)].

Пафос горьковского природоборчества вполне разделялся большевиками. Например, Иван Скворцов-Степанов — старый большевик, видный идеолог марксизма-ленинизма и активный сторонник Сталина

писал в 1926 году в учебнике «Исторический материализм и современное естествознание»: «Нельзя будет не признать процессы природы грубыми, варварскими, истребительными, расточительными… Где же здесь хотя бы намек на пресловутые „предустановление“, „гармонию“ и „целесообразность“? Слепое действие слепых процессов слепой природы! Бесконечно разумнее, целесообразнее, экономнее действует человек, когда он творчески… вторгается в процессы природы и начинает их контролировать, регулировать, направлять» [АГУРСКИЙ. С. 55].

Итак, по Горькому, природа изначально враждебна человеку и реальный пример этому — простой народ. «Народники» — шестидесятники, семидесятники да и ранние восьмидесятники ХIХ в. шли в народ, к корням собственной экзистенции, где, по мнению всех мыслящих русских людей этого столетия, было закопано «золотое яйцо» истинной правды. Но для Горького, хотя он и имел имидж «человек из народа», понятия «русский народ-богоносец» не существовало. Такой «народ» еще только предстояло создать, преобразовав «хаос тревожной, безрадостной жизни» в сообщество трудящихся-созидателей, связанное узами солидарности. В повести «Мои университеты» Горький пишет:

Когда говорили о народе, я с изумлением и недоверием к себе чувствовал, что на эту тему не могу думать так, как думают эти люди. Для них народ являлся воплощением мудрости, духовной красоты и добросердечия, существом почти богоподобным, вместилищем начал прекрасного, справедливого, величественного. Я не знал такого народа. Я видел плотников, грузчиков, каменщиков, знал Якова, Осипа, Григория, а тут говорили именно о единосущном народе и ставили себя куда-то ниже его, в зависимость от его воли.

Вот несколько жестких примеров горьковской оценки материала для грядущих великих социальных преобразований — русского народа, выбранных «Несвоевременных мыслей»:

Русский народ, — в силу условий своего исторического развития, — огромное дряблое тело, лишенное вкуса к государственному строительству и почти недоступное влиянию идей, способных облагородить волевые акты; русская интеллигенция — болезненно распухшая от обилия чужих мыслей голова, связанная с туловищем не крепким позвоночником единства желаний и целей, а какой-то еле различимой тоненькой нервной нитью.

Любимым героем русской жизни и литературы является несчастненький и жалкий неудачник, герои — не удаются у нас; народ любит арестантов, когда их гонят на каторгу, и очень охотно помогает сильному человеку своей среды надеть халат и кандалы преступника. Сильного — не любят на Руси, и отчасти поэтому сильный человек не живуч у нас.

Не любит его жизнь, не любит литература, всячески исхищряясь запутать крепкую волю в противоречиях, загнать ее в темный угол неразрешимого, вообще — низвести пониже, в уровень с позорными условиями жизни, низвести и сломать. Ищут и любят не борца, не строителя новых форм жизни, а — праведника, который взял бы на себя гнусненькие грешки будничных людей.

Из этого материала — из деревенского темного и дряблого народа, — фантазеры и книжники хотят создать новое, социалистическое государство, — новое не только по формам, но и по существу, по духу. Ясно, что строители должны работать применительно к особенностям материала, а главнейшей и наиболее неустранимой особенностью деревенского люда является свирепый собственнический индивидуализм, который неизбежно должен будет объявить жестокую войну социалистическим стремлениям рабочего класса.

Парижскую коммуну зарезали крестьяне, — вот что нужно помнить рабочему.

Мы, Русь, — анархисты по натуре, мы, жестокое зверье, в наших жилах все еще течет темная и злая рабья кровь — ядовитое наследие татарского и крепостного ига — что тоже правда. Нет слов, которыми нельзя было бы обругать русского человека, — кровью плачешь, а ругаешь, ибо он, несчастный, дал и дает право лаять на него тоскливым собачьим лаем, воем собаки, любовь которой недоступна, непонятна ее дикому хозяину, тоже зверю.

Особо отметим, что сами большевики в годы Революции порицали Горького за эти его «презрительны<е> плевк<и> в лицо народа» и за то, что он, по его собственным словам,

никогда не восхищался русской деревней и <…> «деревенской беднотой», органически враждебной психике, идеям и целям городского пролетариата[95].

Однако, придя к власти, как выразители интересов всех трудящихся, они, во имя тотальной пролетаризации страны без колебаний встали на путь истребления крестьянства, составлявшего в ней — 85 % от численности всего населения. Если исходить из высказываний Горького-мыслителя о русском крестьянстве, другого способа «окультурить» страну у них просто не было.

В своем антипочвенничестве Горький, не только провокативен, но и, несомненно, оригинален, ибо выказывает точку зрения, которая отлична от всего того, что заявлялось русскими мыслителями как до, так и после него. Вот, например, его определение культуры:

Все, что именуется культурой, возникло из инстинкта самозащиты и создано трудом человека в процессе его борьбы против мачехи-природы; культура — это результат стремления человека создать силами своей воли, своего разума — «вторую природу» [ГОРЬКИЙ (I). Т. 24. С. 197].

Читая обличительные горьковские инвективы в адрес русского народа-Богоносца, не стоит забывать, что идут они из второй[96] — западнической части, души русского националиста-радикала Максима Горького. Поэтому результирующей составляющей этих обличений является вполне оптимистический вывод, по сути своей не отличающийся от пророчества Достоевского об особой исторической миссии России.

Еще в 1906 г. Горький предсказал: «Теперь мы, русские, потащим мир вперед». В его статьях и письмах каприйского периода все чаще мелькает утверждение, что душе русского народа предстоит великий и трагический полет над Европами. 1 июля 1909 г. он сказал в беседе с А. Е. Измайловым: «Вообще только отдалившись от России, видишь, какая великая обновительная роль ей суждена. Мне не кажется невозможным, что будет время, когда умственная гегемония, духовное командование миром перейдет к России».. О том же Горький говорил гостившему у него на Капри С. С. Кондурушкину: «Нам, русским, в ближайшем будущем принадлежит гегемония интеллектуальная». В беседе с сотрудником газеты «Новая Русь» в мае 1909 г. Горький заметил: «От русского народа я жду многого. Дайте ему только вздохнуть свободно — и будущее будет принадлежать ему» [СПИРИДОНОВА (II). С. 51–52].

Встать на путь истинных преобразований Россия, по убеждению Горького, может лишь в результате революциионного преображения энергий всех, без исключения, населяющих ее «языцев» в психическую энергию планетарного масштаба. Такое преображение должно произойти в акте коллективного волеизлияния трудящихся масс под руководством просвещенных носителей нового Знания[97], а главным результатом его станет рождения Нового Человека. На этом пути, учил он,

нужно поставить в иные условия и перевоспитать из рабов земли в хозяев её — крестьянство, порабощённую стихийными силами природы пассивную массу, которая веками эксплуатировалась и, на протяжении веков, непрерывно выделяла из своей среды жесточайших эксплуататоров; иными словами, нужно уничтожить почву, на которой развились все ужасы капитализма («О старичках», 1930 г. [ГОРЬКИЙ(I). Т. 25. С. 87]).

Поэтому

для Горького задача русской революции сводится к европеизации страны, к подавлению и изживанию ее азиатского анархизма. Единственно успешным методом этой европеизации он считает насилие, активизм: «активное», «беспощадное» для него — синоним «истинного». Содержанием же революции, то есть европеизации, должна стать техническая цивилизация, «господство над природой». И естественно, что с провозглашением программы индустриализации страны и наступления на крестьянство (этот бастион азиатчины для Горького) он сразу забыл былые разногласия с большевиками: ведь они принимали его программу [ПАРАМОНОВ (II). С. 148].

На этом пути былой певец «свободной личности» приветствует ее умаление в Стране Советов, сведение всей полноты человеческой индивидуальности исключительно к функции служения социальному целому:

Необходимо написать историю культуры как историю разложения личности, как изображение пути ее к смерти и как историю возникновения новой личности в огне «концентрированной энергии» строителей нового мира [ПАРАМОНОВ (II). С. 149].

С конца 1920-х годов Горький уверовал, что в СССР на базе «Коммунистического интернационала» в его сталинской интерпретации идет гигантская работа по созиданию такого типа людей, что они, в конце концов, сумеют «сказку сделать былью» и тогда:

Россия <…> скажет величайшее слово всему миру, которое тот когда-либо слышал, и что это слово именно будет заветом общечеловеческого единения… [ДОСТОЕВСКИЙ. Т. 25. С. 20],

Одновременно с этим Достоевский приписывал русскому народу исключительную тягу к «страданию», полагая, что этот мазохистский комплекс есть отражение особой глубины его христиаского миросозерцания: мол, Господь терпел, и нам велел. Он заявлял:

Я думаю, самая главная, самая коренная духовная потребность русского народа есть потребность страдания, всегдашнего и неутолимого, везде и во всем. Этою жаждою страдания он, кажется, заражен искони веков. Страдальческая струя проходит через всю его историю, не от внешних только несчастий и бедствий, а бьет ключом из самого сердца народного. У русского народа даже в счастье непременно есть часть страдания, иначе счастье его для него неполно. Никогда, даже в самые торжественные минуты его истории, не имеет он гордого и торжествующего вида, а лишь умиленный до страдания вид; он воздыхает и относит славу свою к милости Господа. Страданием своим русский народ как бы наслаждается. Что в целом народе, то и в отдельных типах, говоря, впрочем, лишь вообще [ДОСТОЕВСКИЙ. Т. 23. С. 36].

В этом пункте Горький выступает яростным противником своего великого соотечественника. Для него коренной духовной потребностью как русского, так и для любого другого человека является волевая активность, направленная на преодолении страдания, и как следствие — обретение человеком счастья в юдоли сей.

В письме к Константину Федину от 3 марта 1926 года он, вполне в духе Ницше, но без его скептической иронии (sic!), пишет:

Аз есмь старый ненавистник страданий и физических, и моральных. И те и другие, субъективно и объективно взятые, возбуждают у меня негодование, брезгливость и даже злость. Страдание необходимо ненавидеть, лишь этим уничтожишь его. Оно унижает человека, существо великое и трагическое. <…> Гуманизм в той форме как он усвоен нами от Евангелия и священного писания художников наших о русском народе, о жизни, этот гуманизм — плохая вещь <…>… На мой взгляд, с людей страдающих надобно срывать словесные лохмотья, часто под ними объявится здоровое тело лентяя и актера, игрока на сострадание и даже — хуже того… <…>

… я смотрю на сию путаницу не с точки зрения социальной неразберихи, а глазами инстинкта, биологической силы, которая внушает мне вражду ко всякому страданию [ГОРЬКИЙ-ПИСЬМА. Т. 16. С. 6].

Позднее, формулируя кредо пролетарского гуманизма, Горький пишет, что он должен

внушать не подленькую идейку неизбежности страдания, не пассивное чувство сострадания, а воспитывать активное отвращение ко всякому страданию, особенно же к страданию, вызванному социально-экономическими причинами [ГОРЬКИЙ(1). Т. 26. С. 6].

Горький по табели советского славословия был «великий гуманист»[98] или, говоря попросту, он выказывал, уже в самом начале вхождения в большую литературу крайне антропоцентрические взгляды. Например, 23 ноября 1899 года он посылает Илье Репину письмо, в котором детально пишет о своем видении «Человека»:

Я не знаю ничего лучше, сложнее, интереснее человека. Он — все. Он создал даже Бога. Искусство же есть только одно из проявлений его высокого творческого духа, и поэтому оно лишь часть человека. Я уверен, что человек способен бесконечно совершенствоваться, и вся его деятельность — вместе с ним тоже будет развиваться, — вместе с ним из века в век. Верю в бесконечность жизни, а жизнь понимаю как движение к совершенствованию духа. <…> Нужно, чтобы интеллект и инстинкт слились в гармонии стройной, и тогда, мне кажется, все мы и все, что окружает нас, будем ярче, светлее, радостнее. <…> Человек во всей деятельности своей <…> должен быть художествен, т. е. красив и силен как Бог [ГОРЬКИЙ-ПИСЬМА. Т.1. С. 377].

Апофеоз горьковского антропоцентрического манифестирова-ния — поэма «Человек» (1903):

..Величественный, гордый и свободный, он мужественно смотрит в очи Правде и говорит сомнениям своим <…> С каждым шагом я все большего хочу, все больше чувствую, все больше, глубже вижу, и этот быстрый рост моих желаний — могучий рост сознанья моего! Теперь оно во мне подобно искре — ну что ж? Ведь искры — это матери пожаров! Я — в будущем — пожар во тьме вселенной! И призван я, чтоб осветить весь мир, расплавить тьму его загадок тайных, найти гармонию между собой и миром, в себе самом гармонию создать и, озарив весь мрачный хаос жизни на этой исстрадавшейся земле, покрытой, как накожною болезнью, корой несчастий, скорби, горя, злобы, — всю злую грязь с нее смести в могилу прошлого! <…> — Я создан Мыслию затем, чтоб опрокинуть, разрушить, растоптать все старое, все тесное и грязное, все злое, — и новое создать на выкованных Мыслью незыблемых устоях свободы, красоты и — уваженья к людям [ГОРЬКИЙ (I). Т.3. С. 420].

В «Разрушение личности» (1909 г.) Горький пишет о своем видении процесса становления Человека:

Во дни своего детства, руководимый инстинктом самосохранения, голыми руками борясь с природой, в страхе, удивлении и восторге перед нею, <человек. — М. У.> творит религию, которая была его поэзией и заключала в себе всю сумму его знаний о силах природы, весь опыт, полученный им в столкновениях с враждебными энергиями вне его. Первые победы над природой вызвали в нем ощущение своей устойчивости, гордости собой, желание новых побед и побудили к созданию героического эпоса, который стал вместилищем знаний народа о себе и требований к себе самому [ГОРЬКИЙ (I). Т. 24. С. 26.].

В истории русской мысли Горький входит в триаду русских писателей-классиков, заявлявших себя в качестве «учителей общества» (два других, напомним, — это Достоевский и Лев Толстой). Если до Революции он, как и его предшественники, обращается к общественности «в целом», то в молодой стране Советов его поучения нацелены на отдельные социальные группы. Горький объясняет, как надо жить, трудиться и воспринимать реальную действительность колхозникам-ударникам, Уралмашстрою, Красной Армии, шахте и бумажной фабрики своего имени (sic!), пионерам Московской области и детям Сахалина… и, конечно же, собратьям по перу.

Его высказывания быстро превращалиь в цитаты и постоянно повторялись всеми средствами массовой информации. В конечном итоге они обрели статус «прописных истин», на которых воспитывались поколения советских людей. Даже сегодня они не потеряли своей свежести и оптимистического пафоса, ибо являют собой не только художественный феномен, результат мыслительной работы классика русской литературы, но и устойчивые знаковые символы безумной и яростной эпохи, навсегда оставшейся в исторической памяти человечества как «Великий русский эксперимент».

Смысл жизни в красоте и силе стремления к цели, и нужно, чтобы каждый момент бытия имел свою высокую цель.

Человек — чудо, единственное чудо на земле, а все остальные чудеса её — результаты творчества его воли, разума, воображения.

Есть только две формы жизни: гниение и горение. Трусливые и жадные изберут первую, мужественные и щедрые — вторую…

Нет силы более могучей, чем знание; человек, вооруженный знанием, — непобедим.

Человек создан затем, чтобы идти вперед и выше…

Человек! Это — великолепно! Это звучит… гордо!

Всего полнее и интереснее жить тогда, когда человек борется с тем, что ему мешает жить.

Всегда — учиться, всё — знать! Чем больше узнаёшь, тем сильнее станешь.

Гуманизм должен внушать не пассивное чувство сострадания, а воспитывать активное отвращение ко всякому страданию.

Человек должен вмещать в себя, по возможности, все, плюс — еще нечто.

Стремление вперед — вот цель жизни. Пусть же вся жизнь будет стремлением, и тогда в ней будут высоко прекрасные часы.

Жизнь надо мешать чаще, чтобы она не закисала.

Герой — это тот, кто творит жизнь вопреки смерти, кто побеждает смерть.

…источник всего зла и горя, всех несчастий и уродств жизни, источник этот — жадность ничтожного меньшинства людей, которые одичали, обезумели от жажды накопления денег и беззаконно, бессмысленно командуют жизнью трудового большинства, растрачивая его силы, истребляя сокровища земли.

В жизни всегда есть место подвигам.

Жизнь устроена так дьявольски искуссно, что, не умея ненавидеть, невозможно искренне любить.

Безумство храбрых — вот мудрость жизни!

Действительность всегда есть воплощение идеала, и, отрицая, изменяя её, мы делаем это потому, что идеал, воплощённый нами же в ней, уже не удовлетворяет нас, — мы имеем — создали в воображении — иной, лучший.

Последнее высказывание Горького, вместе с другими «рецептами политической активности, которые он прописывал в своей публицистике», было внедрено партией Ленина-Сталина как директивный принцип восприятия реальности в эпоху строительства социализма, что на практике закрепило в качестве пропагандистской нормы

вульгарную ложь: несуществующее принялись выдавать за сущее, фактичность подменять заданностью, наличествующее — долженствующим. Это назвали отражением действительности в ее революционном развитии. Жизнь превратилась в «систему фраз» (горьковское выражение). Это было подлинным выходом социалистического реализма. <…> В одном случае это вело к утверждению лжи как правды, а в другом — к воспеванию каторжных лагерей. Фикция может торжествовать над реальностью и ложь над правдой, только если они подкрепляются насилиием. Это и есть последнее слово горьковского <учения> «активного мироотношения» — и последнее слово всякого революционаризма [ПАРАМОНОВ. С. 163].

Глава II. Горький и вожди русской революции

Тема «поэт и царь» издавна волновала артистов и художников. Римский император Август, например, ценил поэзию, но не находил ничего странного в том, чтобы предложить Горацию место своего письмоводителя. От этой «милости» поэт сумел уклониться, но заказы цезаря исполнял исправно, а покровительство могущественного Мецената[99] дало ему все: и деньги, и славу, и милости принцепса. Кто сегодня помнит, при чьем дворе служил Гете, кому посвящено «Музыкальное приношение» Баха и по какому случаю написана Генделем «Музыка на воде»? Художник с именем, но не имеющий иных средств к существованию, кроме плодов своего гения, вынужден служить Государю и искать покровительства у его приближенных.

Вот и

…Пушкин — наше всё: <…> представитель всего нашего душевного, особенного, такого, что останется нашим душевным, особенным после всех столкновений с чужими, с другими мирами, <…> с чувством глубочайшей благодарности [Григорьев Ап.],

— принял предложение Николая I, быть «первым ценителем <его> произведений и цензором» и в письме к графу Бенкендорфу[100] восторгался:

не только частному покровительству, которым удостоил <его> Государь, но и свободе, смело дарованной монархом писателям русским в такое время и в таких — обстоятельствах, когда всякое другое правительство старалось бы стеснить и оковать книгопечатание [ПУШКИН. Т. 10. С. 12][101].

По прошествии «Золотого века» ни один из российских государей не удостаивал чести «частного покровительства» кого-либо из известных русских писателей. В «Серебряном веке» и того более — Двор Его Величества и русское литературное сообщество в целом являли собой два враждебных лагеря. Лев Толстой — величайший русский писатель и моральный авторитет мирового уровня, в своем личном послании Николаю II (1902 г.) нелицеприятно, руководствуясь, по его словам, «только желание<м> блага русскому народу и» Императору, писал:

Любезный брат!

Такое обращение я счел наиболее уместным потому, что обращаюсь к вам в этом письме не столько как к царю, сколько как к человеку — брату. Кроме того еще и потому, что пишу вам как бы с того света, находясь в ожидании близкой смерти. <…> Если лет 50 тому назад при Николае I еще стоял высоко престиж царской власти, то за последние 30 лет он, не переставая, падал и упал в последнее время так, что во всех сословиях никто уже не стесняется смело осуждать не только распоряжения правительства, но самого царя и даже бранить его и смеяться над ним [ТОЛСТОЙ ЛЕВ. Т. 73. С. 186].

Запанибратская форма обращения к Государю, как и поучительно-наставительный тон письма со стороны российского подданного в эпоху «Золотого века» русской литературы, когда Пушкин и Жуковский принимались при Дворе и удостаивались высочайшей милости — личного общения с Государем, звучали бы как что-то немыслимо дикое и высшей степени неучтивое. Но в эпоху «Серебрянного века» сакральный ореол Государя уступил место галерее уничижительных карикатур на Самодержца всея Руси и самодержавие как принцип властвования. С самого начала царствования Николая II отношения между Двором Его Величества и русским литературным сообществом в целом, являлась, мягко говоря, неприязненными.

К началу ХХ в. бурное развитие капиталистических отношений затронуло и издательское дело, которое усилиями таких медиамагнатов, как Алексей Суворин и Иван Сытин стало и в России прибыльной отраслью частного бизнеса. Знаменитые писатели-вольнодумцы — граф Лев Толстой, Максим Горький, Леонид Андреев, Александр Куприн, получая высокие гонорары от издателей, не зависели в материальном отношении от власти, а тем паче доброхотства монарха. Однако, из-за существования государственной цензуры, ограничивающей их свободу свмовыражения, русские литераторы чувствовали себя ущемленными в правах. Поэтому писатель в русском обществе — по умолчанию считался оппозиционером. А такие всенародно известные писатели, как Короленко, Горький, Скиталец, Мережковский, Брюсов, Куприн, Леонид Андреев, Ремизов, Блок[102] и иже с ними, будучи по убеждениям социалистами разных мастей и окрасок, свое отрицательное отношение к самодержавию и его институциям постоянно манифестировали. Поэтому между Государем и государством, с одной стороны, и писательским сообществом — с другой, постоянно шла скрытая, но достаточно ожесточенная борьба.

Вот, например, известный исторический эпизод, ярко характеризующий взаимоотношения между последним русским монархом и знаменитыми представителями писательского сообщества «Серебряного века».

В феврале 1902 года <Горький был> избран в почетные академики на заседании Отделения русского языка и словесности Императорской Академии наук и изящной словесности. В маарте получает от Академии извещение об этом и уведомление, что диплом ему будет послан дополнительно. Увы, академики поспешили. Министерство внутренних дел представило Николаю II доклад об избрании Горького в почетные академики вместе с подробной справкой о его политической неблагонадежности. Известны слова императора, начертанные на докладе: «Более чем оригинально». Менее известно его письмо к министру народного просвещения П. С. Ванновскому с требованием отменить избрание. Между тем в этом письме есть свои резоны:

«Чем руководствовались почтенные мудрецы при этом избрании, понять нельзя.

Ни возраст Горького, ни даже коротенькие сочинения его не представляют достаточное наличие причин в пользу его избрания на такое почетное звание.

Гораздо серьезнее то обстоятельство, что он состоит под следствием. И такого человека в теперешнее смутное время Акад<емия> наук позволяет себе избирать в свою среду. Я глубоко возмущен всем этим и поручаю вам объявить, что <по> моему повелению выбор Горького отменяется. Надеюсь хоть немного отрезвить этим состояние умов в Академии». [БАСИНСКИЙ (I) С. 51].

Избрание Горького было аннулировано, что немало способствовало неимоверному взлету его популярности, а в знак протеста от звания почетного академика отказались такие всероссийские знаменитости первого ранга, как Короленко и Чехов.

Горький замечателен еще и тем, что помимо писательской деятельности он успешно подвизался также и в книгоиздательском бизнесе. Причем встал «великий пролетарский писатель» на эту буржуазную, сугубо предпринимательскую стезю еще на заре своей литературной карьеры. В 1900 г. он фактически возглавил Книгоиздательское товарищество «Знание» и руководил им до 1912 г. Как книгоиздатель Горький произвёл переворот в гонорарной политике — «Знание» выплачивало за авторский лист в 40 тысяч знаков гонорар 300 рублей (в начале ХХ в. буханка хлеба стоила 2 копейки). За первую книгу Леонид Андреев получил от горьковского «Знания» 5642 рубля (вместо 300 рублей, которые обещал заплатить конкурирующий издатель Сытин), что сразу сделало нуждающегося Андреева состоятельным человеком. Кроме высоких гонораров Горький внедрил новую практику ежемесячных авансов, благодаря которой писатели словно оказались «в штате» и начали получать в издательстве «заработную плату», что было тогда в России беспрецедентно. «Знание» ежемесячно авансировало Бунина, Серафимовича, Скитальца, всего около 10 писателей.

Новацией для российского книгоиздания стали гонорары от иностранных издательств и театров, которых добилось «Знание» в отсутствие официальной конвенции об авторских правах — достигалось это путём пересылки зарубежным переводчикам и издателям литературных произведений ещё до первой публикации их в России. Все вместе это приносило Горькому солидный доход. До Первой мировой войны он, пожалуй, был одним из самых состоятельных европейских писателей[103], что позволило ему стать одним из финансовых доноров партии большевиков, к которой он примкнул вскоре после ее образования и где являлся ключевой фигурой в области издания партийной литературы[104].

Положение, всех русских писателей без исключения, кардинальным образом изменилось после Революции.

Когда партия большевиков стала у кормила государственной власти, ее руководители — вожди Пролетарской революции, посчитав необходимым накрепко привязать к себе творческую интеллигенцию, посадили ее на полное государственное обеспечение, которое предоставлялось, однако, при условии их безоговорочной лояльности режиму и отражению в актуальном творчестве его идеологии — социальный заказ. При Сталине, который в отличие от Ильича выдвигал художественную литературу, а следовательно и ее производителей — писателей, на передний фронт идеологической обработки масс, все вернулось на круги своя: в 1930-х, как и в 1830-х годах, писатели снова находились в подчинении у государства, а точнее ВКП(б)/КПСС и ее Генерального секретаря тов. Сталина, который до конца своей жизни ревностно осуществлял также функции Верховного цензора.

Из письма Сталина Кагановичу 15 августа 1934 г.:

…Надо разъяснить всем литераторам коммунистам, что хозяином в литературе, как и в других областях, является только ЦК и что они обязаны подчиняться последнему беспрекословно. Сталин. 15/VIII.34 г. [СТАЛИН-КАГАНОВИЧ. С. 437–438].

По примеру Сталина и другие большевистские «вельможи» — они же Вожди, в той или иной степени выказывали себя покровителями литературы и искусства.

Отечественные вожди, принадлежа к одной и той же политической партии, заметно различались между собой — чертами характера, склонностью к диктату, уровнем образования и культуры, мерой догматичности, интересом к идеологии и литературе, представлениями о том, насколько свободна или несвободна может быть литература и каковы должны быть требования к ней власти [ФРЕЗИНСКИЙ (I)].

Таким образом, в СССР перед писателями была поставлена задача

последовательно оформлять и консервировать риторику власти, нигде не опережая ее на поворотах [ПЛУНГЯН],

— т. е. быть не только безоговорочным союзником, но и пропагандистским рупором Советской власти. Это немыслимое, казалось бы, после десятилетий торжества критического реализма в русской литературе требование было не только манифестировано Горьким, ставшим рупором партии, но, как ни странно, с пониманием встречено прогрессивными писателями на Западе.

Выступая 19 июня 1936 года на митинге по случаю кончины Максима Горького, только что прилетевший в Москву из Парижа Андре Жид с трибуны мавзолея Ленина (в присутствии находящегося рядом Сталина), заявил:

Сейчас в Советском Союзе вопрос впервые стоит иначе: будучи революционером, писатель не является больше оппозиционером. Наоборот, он выражает волю масс, всего народа и, что прекраснее всего, — волю его вождей. Эта проблема как бы исчезает, и эта перестройка настолько необычна, что разум не может ее сразу осознать. Это лишь одно из многого, чем может гордиться СССР в эти замечательные дни, которые продолжают потрясать наш старый мир. Советский Союз зажег в новом небе новые звезды…[ЖИД АНДРЕ (I)].

Нельзя, однако, здесь не подчеркнуть, что тот же Андре Жид оказался единственной «звездой» из числа «прогрессивных» европейских писателей, осмелившихся на Западе выступить с критикой СССР, удивительной страны, где, как он утверждал:

От писателя, от художника требуется только быть послушным, все остальное приложится.

Андре Жид нисколько не преувеличивал. И на самом деле, если советские «инженеры человеческих душ» неукоснительно следовали этому правилу, то жить они могли в припеваючи, в целом много лучше, чем кто бы то ни был из категории пролетариев умственного труда в СССР: санатории, дома творчества, Литфонд, творческие командировки и солидные командировочные, Сталинские премии и почетные звания… — все это можно было обрести и огрести, если на должном уровне выполнять социальный заказ. Следуя линии, прочерченной Максимом Горьким, коммунистическая партия и ее Верховный Вождь обеспечивали «своим» писателям право на «сладкую жизнь». В книге «Сталин в жизни» приводится такой анекдот:

Как-то после войны министр <финансов>, обеспокоенный высокими гонорарами ряда крупных писателей, подготовил на эту тему докладную записку и представил ее лично Сталину.

Ознакомившись с материалами, Сталин сказал, чтобы к нему пригласили <министра>. <…>

— Стало быть, получается, что у нас есть писатели-миллионеры? Ужасно звучит, а, <товарищ министр>? Миллионеры-писатели… — Ужасно, товарищ Сталин, ужасно, — подтвердил министр. Хозяин протянул блюдущему государственный интерес финансисту его папку с материалами: — Ужасно, товарищ <минист финансов>, что у нас так мало писателей-миллионеров… Писатели — это память нации. А что они напишут, если будут жить впроголодь? [ГУСЛЯРОВ. С. 213–214].

Однако, благоденствующим на государственных хлебах писателям, людям по природе своей пытливым, въедливым, любопытным и не сдержанным на язык, вести себя нужно было очень осторожно: все время бдеть, держать нос по ветру и, что особенно важно, иметь надежную «крышу» — друзей-покровителей среди партийных вождей, способных поддержать во внутриписательских разборках и прикрыть в случае промашек, проколов или падений на скользком пути славы советского литератора. Горький — советский писатель № 1, и в этом качестве опять-таки являлся примером всех литераторов СССР. Широко известно, что в течение добрых двадцати лет его связывали с Ленином теплые личные отношения. Они действительно симпатизировали друг другу и, хотя часто ссорились, Ленин никогда не оставлял Горького в беде. Несколько примеров, иллюстрирующих отношения Ленина с Горьким в самый трудный период их дружбы — годы Революции и Гражданской войны, будет приведено ниже.

Отношения Горького со Сталиным — отдельная большая и в научном плане еще далеко не раскрытая тема. Особо много внимания ей уделяют отечественные писатели, работающие в области документальной прозы: [БАСИНСКИЙ3], [ВАКСБЕРГ], [БЫКОВ] и др. Мы же касаемся ее лишь походя — для создания общей картины взаимоотношений Горького с Вождями русской революции.

Согласно официальной доктрине, принятой в советском горьковедении, Горький считался «большим другом тов. Сталина». Их дружба, возникшая после задушевных встреч в 1929 году, по мнению ряда историков в 1930-е годы

служила показателем градуса внимания власти к литературе и писателям. Сталин, со своей стороны, делал все возможное, чтобы их отношения выглядели сердечной дружбой единомышленников. Вся «публичная» стороны их отношений свидетельствует о том, что с конца двадцатых годов Максим Горький был очень близок со Сталиным. Он даже отдыхал вместе с вождем и его женой. <…> <Когда Горький жил на вилле в итальянском Сорренто>, Сталин неоднократно посылал к великому писателю эмиссаров прощупать его настроения и уговорить вернуться в Россию. Затем вождь начал сложную игру: с помощью таких приманок, как деньги и власть, играя на тщеславии писателя, ему удалось заманить Горького обратно в СССР. <…> Сталин сконцентрировал на Горьком все свое кошачье обаяние. В 1931 году писатель вернулся на родину, чтобы стать литературным украшением вождя. На жизнь он не жаловался, потому что ни в чем не нуждался. Максим Горький получал более чем щедрое денежное довольствие. Не стоит забывать и о миллионных гонорарах за его книги. Он жил в Москве в особняке, который до революции принадлежал известному промышленнику Рябушинскому. Помимо этого власти выделили ему огромную дачу за городом. В Крыму к услугам Горького была вилла, напоминавшая дворец. <…> Резиденции Максима Горького <…> превратились в своего рода штаб-квартиры советской интеллигенции. Великий писатель много помогал молодым талантливым коллегам, таким как, к — примеру, Исаак Бабель и Василий Гроссман, < а также Борис Пильняк, Борис Пастернак, Константин Федин и др. — М. У.> <…> Сталину Горький очень нравился. «Ко мне заезжал Горький, — сообщал он Ворошилову в письме без даты. — Мы о многом говорили. Хороший, добрый и умный человек. Он полностью поддерживает нашу политику и все прекрасно понимает. В политике он с нами против правых» [МОНТЕФИОРЕ. С. 108–109].

Об «изнанке», т. е. действительных чувствах, что питали эти два столь эмоционально и духовно чуждых друг другу человека, можно только догадываться. Конечно, было в них нечто общее, объединяющее. Оба они выходцы из мелкобуржуазных низов, не получившие законченного образования самоучки-трудоголики, заядлые и внимательные книгочеи. Свою страсть к чтению Горький лично не раз декларировал, о его начитанности ходят легенды. Тему «Сталин-интеллектуал» предпочитают, как правило, не развивать. Не углубляясь в детали, сошлемся на сведения, почерпнутые из книги западного биографа советского вождя:

Сталин не только восхищался настоящей литературой и ценил ее, он умел отличать гениев от бездарей. Страсть к чтению книг у него родилась еще в 1890-х годах. Сталин утверждал, что прочитывал каждый день по пятьсот страниц. В сибирской ссылке, после смерти одного из ссыльных, Коба забрал книги покойника и отказался делиться с разгневанными товарищами. <…> Литература играла в его жизни почти такую же роль, как марксизм-ленинизм и мания величия. Без особого риска ошибиться, можно сказать, что они были главными движущими силами всей его жизни. Сам Сталин не обладал талантом к сочинительству, но принимая во внимание литературные вкусы и пристрастия этого сына сапожника и прачки, его следует считать интеллектуалом. Не будет большим преувеличением сказать, что Иосиф Сталин был самым начитанным правителем России, начиная от Екатерины Великой и кончая Владимиром Путиным. Он был даже начитаннее Владимира Ленина, который слыл большим интеллектуалом и к тому же получил дворянское образование. «Он много работает над самообразованием», — говорил о вожде Молотов. Личная библиотека Сталина состояла из 20 тысяч томов, причем все они были, что называется, зачитаны до дыр. Здесь имелись книги по самым разным темам, самых разных писателей, от «Жизни Иисуса» до романов Голсуорси, Уайльда, Мопассана, Стейнбека и Хемингуэя. Внучка видела его за чтением романов и рассказов Гоголя, Чехова, Гюго, Теккерея и Бальзака. В пожилом возрасте Иосиф Виссарионович открыл для себя Гете, преклонялся перед Золя. Большевики верили в безупречность нового человека и были твердыми сторонниками самообразования. Сталин выделялся среди них особым усердием. То, что он читал не для развлечения, а очень серьезно, видно хотя бы по пометкам, которые вождь делал на полях самых разных книг, начиная от романов Анатоля Франса и кончая «Историей Древней Греции» Виппера. По ним можно неплохо понять его взгляды на жизнь. Сталин заучивал цитаты, как прилежный студент [МОНТЕФИОРЕ. С. 111–112].

Существует мнение, что Горький и Сталин духовно были «совместимы», базирующееся как бы на характере их переписки:

Горький же, даже споря со Сталиным, не соглашаясь с ним, стараясь в чем-то его убедить или переубедить, остается в том же языковом поле, внутри той же — общей со Сталиным — системы отношения к миру, к тем жизненным целям и задачам, которые они оба перед собою ставят. Сказанное относится не только к самим письмам, но и к тем драматическим, а порой и трагическим сюжетам, которые стоят за этими письмами [САРНОВ (II). С.7],

Однако данная аргументация звучит не очень убедительно. Горький, как писала хорошо его знавшая Нина Берберова,

был человек гибкий, пластичный, и ему это приспособление к адресату было особенно присуще. <…> Это инстинктивное приспособление к адресату, которое сразу бросается в глаза, когда читаешь горьковские письма, ярче всего выражается в той языковой маске, в которой он в каждом таком случае предстает перед нами [БЕРБЕРОВА. С. 201].

В отличие от Ленина, с которым Горький по жизни вел жаркие споры, Сталин не терпел прямых возражений, особенно идущих вразрез с остевой линией его видения. Горький же, будучи по натуре своей «еретиком» — так он не раз характеризовал себя в личной переписке (об этом горьковском самоопределении см. также в гл. «Сектант и еретик» [БАСИНСКИЙ (I)]), имел склонность противоречить, заявлять свою особую точку зрения. Но при этом он, как и его «друг» тов. Сталин, был также и тонкий психолог, а посему, оказавшись перед дилеммой

существовать в жизненной среде, которую он должен был презирать, и все же быть прикованным к ней как к единственной, в которой он мог действовать[105],

— он нашел «общий язык» с ее первым человеком, сосредоточившим к тому времени в своих руках необъятную власть в стране Советов. Как стилист умел он также найти «верный тон» для осторожного высказывания своих «еретических» мыслей. Не исключено, что пользуясь своим авторитетом и обаянием, Горький надеялся влиять на Сталина: не столько для собственного блага — на недостачу благ ему сетовать не приходилось, а во имя гуманности — писатель старался по возможности смягчать сталинскую линию в отношении «провинившихся», в первую очередь своих бывших товарищей их стана старых большевиков. Возможно, в какой-то степени прав один из современных писателей, полагая, что по типу личности Максим Горький

не был ни хитрецом, ни злодеем, ни ментором, впавшим в детство, а был он нормальный русский идеалист, склонный додумывать жизнь в радостном направлении, начиная с того момента, где она принимает нежелательные черты [ПЬЕЦУХ].

Одно, однако, несомненно: дружба с новым Верховным Вождем носила совершенно иной характер, чем в свое время с Ильичем. В ней почти не было ни резкого столкновения мнений, ни задушевности, ни колких, хотя и проходящих, обид — ничего интимного. Общий тон — деловой, бодрящий, жизнеутверждающий, со стороны Сталина с середины 1930-х годов — несколько покровительственно-иронический и, конечно же, что касается Горького, — апологетический. Скорее всего, об их отношениях правильнее будет говорить, что:

Они не сдружились (это слово вообще не приложимо ни к тому, ни к другому), но сблизились. Об этом ярко свидетельствует <…> их переписка. Безоговорочная и восторженная оценка Горьким насильственной коллективизации была для Сталина огромной моральной и политической — поддержкой. После того, как партия столь решительно ставит деревню на рельсы коллективизма, — писал ему Горький из Сорренто, — социальная революция приобретает подлинно социалистический характер. Это — переворот почти геологический, и это больше, неизмеримо больше и глубже всего, что было сделано партией <…> Задача перевоспитать <крестьян> в кратчайший срок — безумнейшая задача. И, однако, вот она практически решается <…> В общем, все идет отлично. Гораздо лучше, чем можно было ожидать [ВАКСБЕРГ. С. 233].

Возможно, обладая исключительной памятью, Горький навсегда запомнил одно из ранних высказываний Сталина, сделанных в его адрес еще на заре Революции:

Русская революция низвергла немало авторитетов. Её мощь выражается, между прочим, в том, что она не склонялась перед «громкими именами», она их брала на службу либо отбрасывала их в небытие, если они не хотели учиться у неё. Их, этих «громких имен», отвергнутых потом революционеры, которые только тем и замечательны, что они старые. Мы боимся, что лавры этих «столпов» не дают спать Горькому. Мы боимся, что Горький «смертельно» потянуло к ним, в архив. Что ж, вольному воля!.. Революция не умеет ни жалеть, ни хоронить своих мертвецов[106].

Горький же больше всего на свете ценил живую жизнь, в которой он, непременно, должен был звучать «громким именем»! Владислав Ходасевич, входивший в начале 1920-х годов в ближайшее окружение Горького, писал:

В 1921–1928 годах Горького смущало и тяготило полуопальное положение буревестника революции, принужденного жить за границей на положении чуть ли не эмигрантском. Ему хотелось быть там, где тврится пролетарская революция. Сталин, расправившийся с его недругом Зиновьевым (имею в виду не казнь Зиновьева, а его предварительную опалу), дал Горькому возможность вернуться и занять то высокое положение арбитра по культурным вопросам, которого Горький не мог добиться даже при Ленине. Сама личность Сталина, конечно, ему в высшей степени импонировала. <…> Несомненно, он льстил Сталину не только в официальных речах и писаниях [ХОДАСЕВИЧ].

Итак, не желая быть списанным в архив, Горький посчитал за лучшее найти путь к сердцу человека, в котором, по словам его приятеля Анри Барбюса, как ни в ком другом были «воплощены мысль и слово Ленина».

Переписка со Сталиным — тому бесспорное свидетельство. Вот примеры славословия в адрес Сталина из писем Горького к нему:

12 ноября 1931 года

Будьте здоровы и берегите себя. Истекшим летом, в Москве, я изъяснялся Вам в чувствах моей глубокой, товарищеской симпатии и уважения к Вам. Позвольте повторить это. Это — не комплименты, а естественная потребность сказать товарищу: я тебя искренно уважаю, ты — хороший человек, крепкий большевик. Потребность сказать это удовлетворяется не часто, Вы это знаете. А я знаю, как Вам трудно бывает. Крепко жму руку, дорогой Иосиф Виссарионович [САРНОВ (II). С. 2].

16 января 1933 года

С чувством глубочайшего удовлетворения и восхищения прочитал Вашу мощную, мудрую речь на пленуме. Совершенно уверен, что столь же мощное эхо вызовет она всюду в мире трудящихся. Под ее спокойной, крепко скованной формой скрыт такой гулкий гром, как будто Вы втиснули в слова весь грохот стройки истекших лет. Я знаю, что Вы не нуждаетесь в похвалах, но думаю, что у меня есть право сказать Вам правду. Большой Вы человек, настоящий вождь и счастлив пролетариат Союза Советов тем, что во главе его стоит второй Ильич по силе логики, по неистощимости энергии. Крепко жму Вашу руку, дорогой, уважаемый товарищ[107] [СОЙМА. С. 20].

Интересно читать переписку Сталина и Горького. Писатель написал вождю более 50 писем, а всего, кстати, эпистолярное наследие Горького насчитывает гигантскую цифру — 10 тысяч писем, которые публикуются сегодня в [ГОРЬКИЙ (II)]. Помимо особого «тона» и самой манеры «разговора» Горького со Сталиным в горьковских письмах наличествует непомерно большое количество дифирамбов в адрес Вождя. Они столь цветисты, что в сравнении с ними вся хвалебная риторика Горького в адрес Ильича — ничто!

Сегодня историки задаются вопросом:

Поистине непостижимо, почему эти панегирики Сталину и его политике держались в секрете до девяностых годов. Казалось бы, Сталин должен был не только опубликовать их, но обязать заучивать в школах!.. Не уловил ли его тонкий и чуткий слух что-то безмерно фальшивое в этих паточных славословиях? Тот «перебор», который выдает не совсем те чувства, что запечатлены в легших на бумагу словах… [ВАКСБЕРГ. С. 283].

Ряд современных горьковедов — см., например, [СПИРИДОНОВА], [ИВАНОВ ВЯЧ.], [УАЙЛ/WEIL], [LEVIN], полагают, что дифирамбы и славословия Горького Сталину — не более чем вынужденная показуха; на самом деле его отношение к Вождю было «далеко не восторженным», а контакты со Сталиным и его приближенными, включая личную дружбу с Генеральным комиссаром безопасности Генрихом Григорьевичем Ягодой, «вовсе не означают, что Горький в 1930-х годах стал их другом и идейным единомышленником». Приводится свидетельство о том, что после смерти писателя комиссия по разбору горьковских рукописей обнаружила страницы, где Сталин сравнивался с чудовищной блохой, которую «большевистская пропаганда и гипноз страха увеличили до невероятных размеров». Чужая душа, как известно, — потемки, но все же факт остается фактом: в годы правления Сталина Горький выказывал себя вполне «ручным», хотя по-прежнему старался выступать в качестве заступника. Исследуя взаимоотношения Горького со Сталиным, нельзя также упускать из виду, что Максимыч по натуре своей был человеком мягким, искренним и достаточно управляемым. Тов. Сталин же, напротив, доминантным, скрытным и коварным. Став «крышей» Горького, он терпел его замечания и шел, для виду, ему навстречу, когда тот за кого-либо вступался, но лишь до поры до времени. Напомним в этой связи, что все вожди Революции из числа друзей Горького и значительная часть опекаемых им молодых советских литераторов были сразу же после смерти писателя расстреляны по приказу Сталина как «враги народа». Из документальных свидетельств, имеющих отношение к теме «Горький и Сталин», приведем замечание Н. А. Пешковой («Тимоши»):

Горький изучал Сталина, был насторожен, но любить не любил… Тут, можно сказать, скорее, было почтенье. Он интересовался Сталиным как человеком [ГОРЬКИЙ-НЕИЗДАННАЯ ПЕРЕПИСКА. С. 276]

Со своей стороны, Сталин, зная переменчивый нрав Горького и его врожденную строптивость, тоже не спускал с него глаз. Как верный ученик Ленина он к мнению Горького прислушивался, но в политических и кадровых вопросах его точку зрения, как правило, игнорировал. Видный советский чиновник, один из создателей Союза писателей, автор термина «социалистический реализм», И. М. Гронский вспоминал:

Сталин делал вид, что соглашается с Горьким. Он вводил в заблуждение не только его, но и многих других людей, куда более опытных в политике, чем Алексей Максимович. По настоянию Горького Бухарин был назначен заведующим отделом научно-технической пропаганды ВСНХ СССР (затем главным редактором газеты «Известия». — П. Б.), а Каменев — директором издательства «Академия» [БАСИНСКИЙ (II). С. 67].

А вот мнение американского горьковеда Ирвина Уайла:

Едва ли не каждый попавший в беду писатель или ученый считал естественным немедленное обращение за помощью к Горькому; лучшее подтверждение этому можно найти, пожалуй, в воспоминаниях Иванова-Разумника, критика, который всегда выступал против марксистского подхода в литературе и был в числе тех, кто читал Горького «правительственным лакеем» Иванова-Разумника не раз арестовывали по ложным обвинениям, и он не мог, даже выйти из тюрьмы, продолжить исследовательскую работу. Оказавшись в столь сложном положении, он попытался обратиться с письмом к Горькому, объяснив свою ситуацию. Иванов-Разумник в воспоминаниях убеждает, что письмо его передали Горькому лично в руки; ответа на него он не получил. Уже это укрепило критика во мнении, что Горький просто лакей, не питающий никакого интереса к «жизненным мелочам». Чего не мог ни понять, ни принять в расчет человек, оказавшийся в положении Иванова-Разумника, так это растущей беспомощности Горького при Сталине. Писатель начал мучительно осознавать, что имеет дело уже не с Лениным, да и ситуация в целом отлична от раннего советского периода. Сталин всегда искал повода, чтобы публично польстить Горькому, и в советской прессе не стихала компания по демонстрации дружбы великого вождя и Горького, которого к той поре уже не упоминали иначе как с титулом «великий пролетарский писатель и гуманист». Широкую огласку получила собственноручная надпись Сталина на сказке Горького «Девушка и смерть», гласившая, что эта простая легенда сильнее «Фауста» Гете. Фотокопия странички с надписью Сталина воспроизводилась во многих советских книгах, посвящённых Горькому. Ленин в своей критике был всегда беспощаден, высказывал свои замечания в глаза Горького, но делал всё, чтобы выполнять просьбы Горького, заступавшегося за многих людей. Сталин же в глаза льстил — и вредил, где только мог, старанием Горького помочь писателям. <…>. В любом случае <Горький> явно страдал от необходимости постоянно кланяться в ножки Сталина. Позднее письма Горького выдают нарастающее чувство беспомощности. «Виноват пред вами — не ответил на письмо ваше по поводу Ленинград<ского> изд<ательства> писателей. И сейчас не могу ответить, ибо И<осиф> В<иссарионович> в — отпуску, а без него толка не добьешься».

Дэн Левин[LEVIN] воспроизводит в своей книге любопытную сцену, описанную одним писателем. В комнату незаметно скользнул секретарь Горького и сказал: «Иосиф Виссарионович на проводе». Горький вскочил, проворно направился к двери. Потом, как говорит вспоминавший эту сцену писатель, он опамятовался: он ведь Горький — и замедлил шаг [УАЙЛ (II). С. 113–114].

Лев Борисович Каменев являлся в 1917–1927 гг. одной из центральных фигур в стране: Председатель всероссийского центрального исполнительного комитета в октябре-ноябре 1917 года[108], член ЦК партии большевиков, в 1919–1926 годах член Политбюро ЦК (после смерти Ленина председательствовал на заседаниях Политбюро), одновременно в 1918–1926 гг. председатель Моссовета, в 1923–1926 гг. заместитель председателя Совета народных комиссаров, в 1922–1924 гг. заместитель председателя, а в 1924–1926 гг. председатель Совета труда и обороны, а в 1923–1926 гг. еще и директор Института Ленина.

При всем этом он, будучи высокообразованным и в лучшем смысле слова интеллигентным человеком, не прочь был играть роль советского мецената.

Алексей Максимович Горький познакомился с Каменевым лично в 1907 г., а заочно — еще в 1905-м; в 1917-м Каменев печатался в газете Горького «Новая жизнь». В 1920 г. на отношениях Горького с Каменевым отрицательно сказывалось, хочешь не хочешь, соперничество М. Ф. Андреевой и О. Д. Каменевой[109] за власть в ТЕО Наркомпроса[110].

<…>

Раскольников: Как администратор Каменев был доступен. Умный и благодушный «барин-либерал», со склонностью к меценатству, он быстро схватывал суть дела и своим авторитетом пресекал произвол

первым главой РСФСР. Он покинул этот пост 4 (17) ноября 1917 года, требуя создать однородное социалистическое правительство (коалиционное правительство большевиков с меньшевиками и эсерами). На этом посту его сменил Яков Свердлов.

Вы, жрица мирная народных эвменид, Нашли в душе высокой и незлобной, Что просвещенных единит [ВЛАСТЬ И… С. 80–81].

«власти на местах», устранял «головотяпство» помпадуров и с наслаждением восстанавливал попранную справедливость. Со свойственной ему добротой и гуманностью он нередко по просьбе родственников заступался за арестованных, и немало людей обязано ему спасением жизни. Он увлекался театром, литературой, искусством, заботился об украшении Москвы и с пеной у рта защищал от разрушения художественные памятники московской старины. <…> Каменев никогда не рвался к личной власти, не претендовал на лидерство, политическое честолюбие не было главным мотором его существования. <…>

Раскольников: «Еще во время болезни Ленина руководство страной и партией перешло к „тройке“: Сталин, Зиновьев, Каменев. Как музыкальное трио они великолепно дополняли друг друга: железная воля Сталина сочеталась с тонким политическим чутьем Зиновьева, уравновешивалась умом и культурой Каменева. Зиновьев и Каменев были более на виду, чаще выступали с докладами на огромных собраниях в Большом театре и в Колонном зале Дома Союзов, но меткой пчелиного улья, хозяином „тройки“ Политбюро и всего Центрального Комитета с самого начала был Сталин». Не будучи интриганом, Каменев все-таки оказался втянутым в политические схватки — сначала он поддавался влиянию Зиновьева в его, тайно и явно поощряемой Сталиным, борьбе с Троцким, а вскоре вместе с Троцким и Зиновьевым выступил против Сталина, но здесь его ждало полное и окончательное поражение <…> Последующие этапы карьеры Каменева: в январе-августе 1926 г. — нарком внешней и внутренней торговли, с декабря 1926-го — полпред в Италии, затем председатель научно-технического управления ВСНХ; в ноябре 1927-го исключен из ВКП(б) и, как и Зиновьев, выслан на полгода в Калугу; 22 июня 1928 г. восстановлен в ВКП(б) и возвращен в Москву, где назначен на административно-хозяйственную работу…

Троцкий: «Каменев — „умный политик“, по определению Ленина, но без большой воли и слишком легко приспосабливающийся к интеллигентной, культурно-мещанской и бюрократической среде».

Луначарский: «Помимо нашей общеполитической работы — нас сразу соединило и многое другое, например, большая любовь Каменева к литературе, его сердечная мягкость и значительная широта взглядов, которая выгодно отличала его даже от самых крупных работников социалистического движения…

Настоящее призвание Каменева не столько ораторское, сколько писательское». Литераторы, обращаясь к Каменеву с письмами, неизменно подчеркивали его репутацию человека гуманного и внимательного к деятелям культуры. <…> Поэт Владислав Ходасевич, чью парижскую жизнь не назовешь сладкой, вспоминал свои советские годы не иначе, как о времени, «когда русской литературой при помощи безвольного Луначарского управлял Каменев» — а ведь запросто приходил к Каменеву в Кремль, делился бытовыми невзгодами, получал поддержку. <…>

Куприн: «В конце 1918 года мне пришлось быть по одному делу в Москве, на Тверской, в старинном генерал-губернаторском доме, занятом тогда, если не ошибаюсь, Московским Советом. Мне пришлось там беседовать довольно долго с одним видным лицом большевистского мира, человеком, кстати сказать, весьма внимательным, умным и терпимым <…>. Этот человек был — Л. Б. Каменев…» <…>

Раскольников: «С 1918 по 1926 годы я часто бывал в уютной квартире Каменева в Московском Кремле. <…> У него всегда можно было встретить артистов, писателей, художников, музыкантов. Это не был салон, но интеллигенция охотно посещала его гостеприимный дом. В начале 1920-х годов я познакомился там с Федором Ивановичем Шаляпиным, Всеволодовичем Эмильевичем Мейерхольдом, Ильей Григорьевичем Эренбургом, Максимилианом Александровичем Волошиным, Георгием Ивановичем Чулковым. Каждый приходил туда со своими нуждами, жалобами, просьбами, зная, что он найдет благожелательное отношение. Мейерхольд просил дотацию для своего театра и вдохновенно рассказывал о планах постановок. Приехавший из Парижа Эренбург жаловался на травлю журнала „На посту“. Георгий Чулков, ссылаясь на отъезд Бориса Зайцева, просил отпустить его за границу. Писатели и поэты просили Каменева прослушать их новые произведения, и он всегда находил время…» [ФРЕЗИНСКИЙ (I). С. 2].

По своим человеческим и интеллектуальным качествам Лев Каменев, несомненно, импонировал Горькому, нравился он ему и как администратор. По слухам, которые до него доходили, Каменев был единственным из числа Вождей и руководителей высшего ранга, включая либерала Луначарского, кто не был против того, чтобы выходивший под патронажем Горького в Берлине (1923–1925 гг.) журнал «Беседа», распространялся в СССР. По замыслу самого Горького это политически нейтральное издание предназначалось, прежде всего, для российского читателя. Однако партийные ортодоксы в Москве на «Беседу» смотрели иначе. В секретном бюллетене Главлита «Беседа» характеризовалась как издание, идеологически вредное и политически неприемлемое. Журнал обвиняли в организационной близости к меньшевизму, в пропаганде идеалистической философии, оторванности от проблем советского государственного строительства. Первоначальное постановление Политбюро ЦК РКП(б) от 10 апреля 1924 г., разрешавшего распространение «Беседы» в СССР, встретило возражение со стороны «особо бдительных» партийных бюрократов и было отменено. Несмотря на заступничество Каменева и Луначарского — по-видимому, не очень-то решительное, журнал так и не появился в России, и после смерти Ленина его пришлось закрыть.

Из всех большевистских вождей, с которыми Горького связывали личные дружеские отношения, Каменев был единственный еврей. Впрочем, по государственному законодательству Российской империи, да и с точки зрения Галахи, Каменев евреем не являлся. Он родился в христианской семье в Москве. Его отец, крещеный еврей Борис Иванович Розенфельд, работал тогда машинистом на Московско-Курской железной дороге, куда пошел служить после окончания Петербургского Технологического института. После 1890 года он стал главным инженером на гвоздильном заводе в Ландворово близ Вильнюса. В 1896 году семья переехала в Тифлис, где отец стал заниматься транспортировкой нефти по транскавказской железной дороге. Мать Каменева происходила из русской православной семьи. Она окончила Бестужевские курсы и работала частной преподавательницей. В бытность свою в Тифлисе семья Каменевых, несомненно, воспринимала себя как христианско-православную, потому что Лев посещал в гимназии уроки Закона Божьего. Его, несомненно, крестили, но когда именно, установить не удалось [ЮРГ. С. 27].

Однако Лев Борисович Каменев по каким-то сугубо личным соображениям, возможно, с целью усиления своим авторитетом борьбы с антисемитскими эксцессами среди большевиков, в партийной анкете предпочел в графе «национальность» написать «еврей», хотя:

С 1902 года, всякий раз, когда Каменева задерживала полиция, он, напротив, отвечал на вопрос о принадлежности к той или иной «народности», что является русским [ЮРГ. С. 27].

Сталин, близко знавший Каменева более 30 лет и, кстати говоря, многим лично ему обязанный[111], несомненно, педалировать его «еврейство». Лев Троцкий в интересной статье «Термидор и антисемитизм» (1937 г.) писал:

После перехода Зиновьева и Каменева в оппозицию <…> открылась полная возможность говорить рабочим, что во главе оппозиции стоят три «недовольных еврейских интеллигента». По директиве Сталина Угланов в Москве и Киров в Ленинграде проводили эту линию систематически и почти совершенно открыто. Чтоб легче демонстрировать перед рабочими различие между «старым» курсом и «новым», евреи, хотя бы и беззаветно преданные генеральной линии, снимались с ответственных партийных и советских постов. Не только в деревне, но даже на московских заводах травля оппозиции уже в 1926 году принимала нередко совершенно явный антисемитский характер. Многие агитаторы прямо говорили: «Бунтуют жиды». У меня были сотни писем, клеймившие антисемитские приемы в борьбе с оппозицией. <…> В месяцы подготовки исключения оппозиции из партии, арестов и высылок (вторая половина 1927 года), антисемитская агитация приняла совершенно разнузданный характер. Лозунг «бей оппозицию» окрашивался нередко старым лозунгом: «бей жидов, спасай Россию». Дело зашло так далеко, что Сталин оказался вынужден выступить с печатным заявлением, которое гласило: «Мы боремся против Троцкого, Зиновьева и Каменева не потому, что они евреи, а потому, что они оппозиционеры и пр.». Для всякого политически мыслящего человека было совершенно ясно, что это сознательно двусмысленное заявление, направленное против «эксцессов» антисемитизма, в то же время совершенно преднамеренно питало его. «Не забывайте, что вожди оппозиции — евреи», таков был смысл заявления Сталина, напечатанного во всех советских газетах.

<…>

Физическое истребление старого поколения большевиков есть для всякого, кто способен думать, неоспоримое выражение термидорианской реакции, притом в её наиболее законченной стадии. А в истории не было еще примера, когда бы реакция после революционного подъема не сопровождалась разнуздыванием шовинистических страстей, в том числе и антисемитизма. По мнению некоторых «друзей СССР» ссылки на эксплуатацию антисемитских тенденций значитель-

РКП(б), а 21 мая 1924 года на экстренном Пленуме ЦК, посвященном рассмотрению «Завещания Ленина», сделал все возможное, чтобы Сталин остался Генеральным секретарем партии. Он также твердо поддержал Сталина в его политической борьбе с Троцким, которого сам в личном отношении уважал и высоко ценил как исключительного интеллектуала.

ной частью нынешней бюрократии представляют собой лишь злостный вымысел в целях борьбы со Сталиным. С профессиональными «друзьями» бюрократии спорить трудно. Эти люди отрицают и термидорианскую реакцию. Они принимают на веру и московские процессы. Есть «друзья», которых посылают в СССР со специальной целью не видеть пятен на солнце. Немало таких, которые получают особую плату за свою готовность видеть лишь то, что им показывает пальцем бюрократия. Но горе тем рабочим, революционерам, социалистам, демократам, которые, говоря словами Пушкина, предпочитают горькой истине «нас возвышающий обман». Здоровый революционный оптимизм не нуждается в иллюзиях. Действительность нужно брать такой, как она есть. Надо в ней самой находить силы для преодоления её реакционных и варварских сторон. Этому нас учит марксизм [ТРОЦКИЙ Л. (II)][112].

Учитывая точку зрения Льва Троцкого — одного из главных «игроков» той эпохи и вдумчивого аналитика сталинских технологий «построения социализма в отдельной взятой стране», не следует при этом упускать из вида, что

приводимые в <его> эмоциональной публицистике <…> факты, которых, кстати, не так уж много, либо не поддаются однозначной трактовке <…>, либо сомнительны в смысле их достоверности.

<…>

Тем не менее из этого не следует, что Сталин не использовал антисемитизм в качестве политического инструмента. Но при всей своей беспринципности и неразборчивости в средствах диктатор разыгрывал еврейскую карту отнюдь не так грубо и топорно, как пытался изобразить Троцкий, который, считая себя выдающимся революционером-марксистом XX века, стремился к максимальной дискредитации своего главного политического противника и потому не упускал случая, чтобы наградить того такими, например, уничижительными эпитетами, как «наиболее выдающаяся посредственность нашей партии», «упорный эмпирик, лишенный творческого воображения», «политический кругозор» которого «крайне узок», «теоретический уровень совершенно примитивен»

<…> <Сталин> являлся типичным цезаристом-прагматиком, действовавшим исходя из анализа текущей ситуации и одинаково легко изменявшим любым политическим партнерам, сохраняя приверженность только собственным властным амбициям. Предпочитая действовать решительно и жестко, Сталин не был инертен в следовании какому-либо политическому курсу, в любой момент он в зависимости от обстоятельств готов был круто изменить его направленность и содержание.

<…>

Используя антисемитизм как некое тайное оружие в верхушечной борьбе за власть, причем в строго дозированном виде, Сталин, <…> боролся с открытыми проявлениями бытовой юдофобии. И тут он руководствовался <…> соображением, что рядовой обыватель, проклинавший в 20-е годы евреев, часто имел в виду не столько саму эту национальность, сколько отождествляемую с нею ненавистную ему советскую власть. Проявлялось это и в открытой форме, когда из темных и невежественных слоев народа, еще далеко не вышедших из-под остаточного влияния дореволюционной черносотенной пропаганды, неслись такие вот призывы: «Бить коммунистов и жидов, доведших страну до гибели», «Даешь войну, вырежем евреев, а потом очередь за коммунистами».

<…>

Недовольство «еврейским засильем» в ключевых общественно-политических институциях страны широко распространилось не только в социальных низах, но и в определенных (прежде всего «почвеннических») кругах старой интеллектуально-культурной элиты, ратовавшей за «сохранение национального лица России». Антиеврейские лозунги широко использовались и основными силами антисоветского подполья, от монархистов до анархистов. Вот почему Сталин не мог допустить разгула антиеврейской народной стихии. Как и Александр III, не испытывавший добрых чувств к евреям, но силой оружия быстро подавивший погромный разгул 1881 года, вождь не мог не осознавать, что массовый антисемитизм, способный породить хаос и анархию в стране, — серьезная угроза власти. Поэтому, выступая в декабре 1927 года на XV съезде ВКП(б), он счел необходимым акцентировать внимание делегатов на опасности проникновения антисемитизма в рабочую среду и партию:

«У нас имеются некоторые ростки антисемитизма не только в известных кругах средних слоев, но и среди известной части рабочих и даже среди некоторых звеньев нашей партии. С этим злом надо бороться, товарищи, со всей беспощадностью».

На том же съезде в поддержку этого призыва высказался верный соратник Сталина, председатель ЦКК ВКП(б) и нарком РКИ СССР Т. К. Орджоникидзе, приведший в своем отчете подробные данные о национальном составе государственных служащих и сделавший на их основании вывод о том, что «аппарат в своем огромном большинстве состоит из русских» и потому «всякие разговорчики о еврейском засилье и т. д. не имеют под собой никакой почвы».

<…> Пустили в ход и пропагандистскую артиллерию главного калибра. В сентябре 1929 года великий пролетарский писатель и давний защитник гонимого еврейства Максим Горький <…> опубликовал в «Правде» статью, в которой негодовал по поводу распространения антисемитских листовок в преддверии 12-й годовщины Октября. А в 1930 году он заявил: «Антисемитизм у нас резко усилился. Против него нужно бороться».

<…>

Достигнув своего апогея в 1929 — начале 1930 года, кампания борьбы с антисемитизмом затем стала ослабевать, пока не сошла на нет в 1932 году, что было обусловлено не только началом процесса «па-триотизации» идеологии, но и тем, что значительно укрепившемуся к тому времени режиму власти уже не составляло большого труда сначала пресечь открытые проявления антиеврейских настроений, а затем прекратить (якобы в интересах консолидации общества) публичное обсуждение и самой проблемы антисемитизма. Активно использовались и экономические рычаги: в рамках перехода от нэповской экономики к командно-плановой была ликвидирована в директивном порядке безработица, а значит устранена чреватая многочисленными конфликтами на национальной почве ожесточенная конкуренция в сфере труда. Нейтрализации антисемитизма в рабочей среде способствовало еще и то обстоятельство, что в ходе развернувшейся широкомасштабной индустриализации страны в народное хозяйство вовлекалось (главным образом путем вербовки рабочей силы в сельской местности) множество представителей таких нацменьшинств, которые в большинстве своем не владели русским языком и еще больше, чем евреи, выделялись по своему внешнему облику, культуре и традициям на фоне основного славянского населения. Поэтому они теперь становятся главными объектами травли обывателей-шовинистов [КОСТЫРЧЕНКО (I). С.32]

Несмотря на свое достаточно «условное» еврейство, Каменев, судя по всему, был весьма чувствителен к восприятию «еврейского вопроса» в партии большевиков-интернационалистов. Известно, что после смерти Ленина он отказался от роли «первого лица» в партии именно по причине своего еврейства. Отметим попутно, что так же, по тем же самым причинам поступил сразу же после Октября и его тезка Троцкий:

<Ленин> требовал, чтоб я стал во главе внутренних дел: борьба с контрреволюцией сейчас главная задача. Я возражал и, в числе других доводов, выдвинул национальный момент: стоит ли, мол, давать в руки врагам такое дополнительное оружие, как мое еврейство? Ленин был почти возмущен: «У нас великая международная революция, — какое значение могут иметь такие пустяки?» На эту тему возникло у нас полушутливое препирательство. «Революция-то великая, — отвечал я, — но и дураков осталось еще немало». — «Да разве ж мы по дуракам равняемся?» — «Равняться не равняемся, а маленькую скидку на глупость иной раз приходится делать: к чему нам на первых же порах лишнее осложнение?..»

<…> национальный момент, столь важный в жизни России, не играл в моей личной жизни почти никакой роли. Уже в ранней молодости национальные пристрастия или предубеждения вызывали во мне рационалистическое недоумение, переходившее в известных случаях в брезгливость, даже в нравственную тошноту. Марксистское воспитание углубило эти настроения, превратив их в активный интернационализм. Жизнь в разных странах, знакомство с их языком, политикой и культурой помогли моему интернационализму всосаться в плоть и кровь. Если в 1917 г. и позже я выдвигал иногда свое еврейство как довод против тех или других назначений, то исключительно по соображениям политического расчета.

Я завоевал на свою сторону Свердлова и еще кое-кого из членов ЦК. Ленин остался в меньшинстве. Он пожимал плечами, вздыхал, покачивал укоризненно головой и утешил себя только тем, что бороться с контрреволюцией будем все равно, не считаясь с ведомствами. [ТРОЦКИЙ (VII). С. 62].

Среди всех «Вождей русской Революции» Лев Каменев являлся наиболее интеллигентным и «мягким» большевиком. Имя этого революционера

одного из ближайших соратников Ленина, надолго оказалось опорочено и вычеркнуто из истории, о его воззрениях знали лишь немногие специалисты. Однако некоторые люди все же сохранили память о нем как о человеке, который снискал моральный авторитет, борясь против смертной казни, за легальную многопартийность, за конституционное устройство страны [ЮРГ. С. 295].

Вот, например, короткая характеристика, данная Горьким Каменеву в беседе с экономистом Я. Лещинским, опубликованной в американской газете «Фовертс»:

Каменев, несомненно, светлая личность [АГУРСКИЙ-ШКЛОВСКАЯ. С. 311].

Она интересна в частности тем, что отражает видение Горьким фигуры Каменева в общей массе большевиков, среди которых, по его словам, казанным в интервью Шолому Ашу для той же газеты, имеется «много провокаторов, старых русских чиновников, бандитов и всяких бродяг» [АГУРСКИЙ-ШКЛОВСКАЯ. С. 304]. При этом, упоминая Каменева в контексте темы «Евреи в русской Революции и антисемитизм в стране Советов»[113] и обвинений в адрес евреев-большевиков, Горький, таким образом, косвенно подтверждает, что в ленинской партии большевиков-интернационалистов Каменева считали евреем.

В годы Революции и вплоть до отъезда, а по сути своей — высылки из СССР, Горький, как уже отмечалось, постоянно конфликтовал со своим «дружищей» и покровителем Лениным и насмерть рассорился с очень влиятельным тогда Зиновьевым. Однако личные отношения с Каменевым, который, будучи по существу вторым лицом в государстве после Ленина, в целом поддерживал все горьковские инициативы в плане культурного строительства, ничем особо не омрачались. Не один раз Горький обращался к нему с просьбой заступиться за тех или иных арестованных ВЧК лиц и всегда получал действенную поддержку. Вот, например, письмо Горького Каменеву, касающееся ареста его интимного друга и сожительницы М. И. Будберг:

Лев Борисович!

Позвольте просить Вас о следующем: здесь арестована и отправлена в Москву Мария Игнатьевна Бенкендорф, жена графа Бенкендорфа, но порвавшая с ним еще до революции. Ее обвиняют, кажется в сношении с иностранцами, и это в известной степени верно, но отнюдь не преступно, ибо единственный иностранец — англичанин, с которым она сносилась — это ее новый муж или жених. Прошу Вас, однако, не предавать сего широкой гласности, дабы не задеть честь этой дамы. Лично она — человек хороший, ценный, политике чужда. Она сотрудничала во «Всемирной литературе» по переводам. Убедительно прошу Вас похлопотать о ее освобождении, ибо слышал, что Вы охотно и сердечно беретесь за такие дела. Здесь было сделано столько нелепых и бессмысленных арестов, убийств, что — по возможности — необходимо исправлять эти отвратительные тупости. Крепко жму руку

23. VIII.19 А.

Пешков

По воспоминаниям Екатерины Желябужской:

Один раз после такого ареста Марии Игнатьевны — это было на страстной неделе великого поста — я подошла к телефону, когда звонил Каменев, и он, узнав меня, весело попросил передать Алексею Максимовичу, что Марию Игнатьевну выпустят «в качестве красного яичка ему на Пасху» [БЕЛОУСОВА].

Вот другой пример уважительного отношения Каменева к заступничеству Горького за представителей интеллигенции, унижаемых революционным «пролетариатом».

Анна Васильевна Ганзен — сотрудница «Всемирной литературы», переводчица с немецкого, датского, шведского и норвежского языков; в ее переводах, в частности, вышло собрание сочинений г. Ибсена в издании А. Ф. Маркса. В знаменитом альманахе К. И. Чуковского «Чукоккала» в 1919 г. появились стихи А. В. Ганзен, которые Корней Иванович предварил такими словами: «Много трудилась во „Всемирной литературе“ Анна Васильевна Ганзен, одна из лучших переводчиц той эпохи. Русские читатели моего поколения знали Андерсена, Ибсена, Гамсуна главным образом по ее переводам. Это была пожилая и добрая, всеми любимая женщина. Вечно хлопотала о каких-нибудь неимущих и страждущих, о голодных писателях, об инвалидах войны. По какому-то недоразумению она была арестована и вместе с дочерью очутилась в тюрьме на Шпалерной улице».

А. В. Ганзен — Л. Б. Каменеву.

25/IX 19 г.

Не знаю, как и благодарить Вас, глубокоуважаемый Лев Борисович, за мое и дочери освобождение. Огромное душевное Вам спасибо!.. Будь я бардом, я бы поспешила воспеть Вашу отзывчивость и свою радость звучными стихами, но, увы!! моя мечта умеет только забавляться моими драматическими переживаниями, реагирует на них юмористически. Краткое пребывание в Питере прибавило еще листок к трагикомическому альбому, начатому в первый день нашего ареста 14 VI. Дело в том, что из Питера, — куда я под впечатлением Вашего дружеского напутствия, выехала с таким легким сердцем, — мы вылетели весьма скоропалительно — после «дружественного» предупреждения <…>, что он меня арестует, если я не уберусь до 20-го. Как же было не убраться?!. <…> Сидя же на вокзале, я получила по телефону из дому новое приятное известие о полученной уже после нас телеграмме от Отдела принудительных работ с требованием немедленно вернуться из отпуска. Теперь «отдел» нам больше не страшен. Благодаря Вам, мы — свободные гражданки… В Москве, а в Питере все-таки не смеем показаться. Алексей Максимович Горький, пока я была в Питере, подписал 2 ходатайства о моем освобождении: одно по адресу В. Ч. К, другое — П. Ч. К. Первое я прилагаю к этому письму, а второе мои товарищи подали в П. Ч. К. <…> Без <их> индульгенции я возвращаться в Питер побаиваюсь. Как ни нужна я Горькому, он предпочтет, чтобы я гуляла на свободе в Москве, нежели «сидела» в Питере! <…> С искренним большим уважением и с маленькой надеждой на то, что Вы вызволите меня окончательно

Анна Ганзен.

По-видимому, возвращение А. В. Ганзен в Петроград наталкивалось на трудно преодолимые препятствия, потому как оно потребовало нового обращения к Каменеву — на сей раз со стороны Горького:

М. Горький — Л. Б. Каменеву.

Уважаемый Лев Борисович!

Очень прошу Вас похлопотать о возвращении Анны Ганзен в Петербург. Ганзен — известнейшая переводчица Андерсена, Ибсена и др. норвежцев, шведов; она ныне работает во «Всемирной литературе» и крайне необходима здесь. Очень, очень прошу Вас — возвратите ее сюда!

3. X. 19. Приветствую. М. Горький.

Просьба Горького была уважена…[ФРЕЗИНСКИЙ (I). С. 3].

Обращался Горький к Каменеву и по сугубо личным просьбам, в частности — квартирному вопросу сына его тогдашней гражданской жены М. Ф. Андреевой [ФРЕЗИНСКИЙ (I). С. 9].

Андреева являлась старым и заслуженным членом партии большевиков, но, из-за ссоры с О. Д. Каменевой, ей просить помощи у ее мужа, видимо, было неудобно. Лев Каменев, занимавший тогда по совместительству должность Председателя Моссовета, просьбу Горького уважил, хотя, как считают историки, под влиянием жены также относился к Андреевой весьма прохладно. Нельзя, однако, не отметить при этом, что за Андрееву, как и за Горького, всегда горой стоял Ленин!

А вот еще один мемуарный эпизод, ярко характеризующий «либерализм» просвещенного большевика Каменева.

Я <Леонид Сабанеев>, Петр Семенович Коган и бородатый, огромный Максимилиан Волошин — уже известный поэт, проживающий в Крыму, в Коктебеле, — шествуем втроем в Кремль на свидание с Каменевым. Волошин хочет прочесть Каменеву свои «контрреволюционные» стихи и получить от него разрешение на их опубликование «на правах рукописи». Я и Коган изображали в этом шествии Госуд. академию худож. наук, поддерживающую ходатайство. <…> Хозяева, которые были предупреждены, встречают нас очень радушно. Каменева подходит ко мне с номером парижских «Последних новостей» и говорит: — Послушайте, что «они» о нас пишут! И действительно, выясняется из статьи, что Россией управляет Каменев, а Каменевым… его жена. Она страшно довольна и потому в отличном расположении духа. Волошин мешковато представляется Каменеву и сразу приступает к чтению «контрреволюционных» стихов. Это было в высшей степени забавно созерцать со стороны. «Рекомый» глава государства (он был тогда председателем Политбюро) внимательно слушал стихотворные поношения своего режима, которые громовым пророческим голосом, со всеми проклятиями, в них заключенными, читает Волошин, напоминая пророка Илию, обличающего жрецов. Ольга Давыдовна нервно играет лорнеткой, сидя на маленьком диванчике. Коган и я с нетерпением ждем, чем кончится эта контрреволюция в самых недрах Кремля. <…> Волошин кончил. Впечатление оказалось превосходное. Лев Борисыч — большой любитель поэзии и знаток литературы. Он хвалит, с аллюром заправского литературного критика, разные детали стиха и выражений. О контрреволюционном содержании — ни слова, как будто его и нет вовсе. И потом идет к письменному столу и пишет в Госиздат записку о том же, всецело поддерживая просьбу Волошина об издании стихов «на правах рукописи». Волошин счастлив и, распростившись, уходит. Я и Коган остаемся: ему необходимо кое-что выяснить с Каменевым относительно своей академии. Тем временем либеральный Лев Борисыч подходит к телефону, вызывает Госиздат и, совершенно не стесняясь нашим присутствием, говорит: — К вам приедет Волошин с моей запиской. Не придавайте этой записке никакого значения. Даже у искушенного в дипломатии П. С. Когана физиономия передернулась. Он мне потом говорил: — Я все время думал, что он это сделает. Но не думал, что так скоро и при нас [САБАНЕЕВ. С. 352–353].

Лишившись верховной власти, Каменев, уже в ранге советского посла в Италии16, поддерживал самые тесные отношения с Горьким, жившим в Соренто. О чем они говорили тогда неизвестно, но, можно полагать, что не только о литературе и культурном строительстве в СССР. Результатом этих контактов, несомненно, является приезд Горького в СССР 28 мая 1928 года и начало его крепкой дружбы со Сталиным, которому Каменев, при всей своей оппозиционности и склонности к теоретическим спорам, долгое время симпатизировал.

К началу 1930-х годов Лев Каменев[114], лишенный Сталиным всех властных полномочий, из Вождя пролетарской Революции, превратился в оппозиционера-уклониста и стал сам нуждаться в поддержке и защите от произвола сильных мира сего. В этом качестве, заступником перед Сталиным, выступил Максим Горький. Он ходатайствовал за него, например,

в октябре 1932-го, <когда> Л. Б. Каменев был снова исключен из ВКП(б) и сослан. 27 ноября 1932 г. Горький из Сорренто писал Ромену Роллану: «Буржуазная пресса сообщила об аресте Каменева и Зиновьева, это — неверно. Они оба исключены из партии, как раньше, в 28 г., были исключены из ее Центр. Комитета. Зиновьев — болен и лежит в Москве, в частной больнице, Каменев — выслан в Тобольск. Он будет продолжать работу в издательстве „Академия“[115], где он — мне кажется, — более на своем месте, чем в политике». В мае 1933 г. Каменев под безусловным нажимом Горького был освобожден из ссылки и возвращен в Москву, где принят Сталиным [ФРЕЗИНСКИЙ (I). С. 13]. <…>

В июне 1933 г. Горький в письме Сталину рекомендовал именно Л. Б. Каменева назначить вместо себя главным докладчиком на готовившемся Первом съезде советских писателей. Сталин этого не одобрил и на трибуну писательского съезда Каменева не выпустил, но Горький все-таки настоял на избрании Каменева в Правление вновь созданного Союза писателей [ФРЕЗИНСКИЙ (I). С. 14]. <…>

В декабре его восстановили в партии и назначили директором издательства «Academia». Поощряемый Горьким, Каменев делал все, что было в его возможностях для издательства «Academia» — в короткий срок оно стало наиболее культурным издательством СССР: по содержанию и ассортименту изданий, по серьезности их литературной подготовки, качеству переводов, наконец, по уровню полиграфии и художественности иллюстраций. «Academia» работала в условиях, до некоторой степени привилегированных; в других издательствах, например, в ГИХЛе, политический режим был более жестким; но и там случалось, что авторитетное «советское» предисловие могло открыть книге дорогу к читателю. Каменев, не ограничивавший себя литературной работой для издательства «Academia», когда к нему обращались с предложением написать предисловие-паровоз, в этом не отказывал. Он написал в предисловии к изданию в ГИХЛе второй книги воспоминаний Андрея Белого, что «автор воспоминаний ничего существенного не видел, не слышал и не понимал в воссоздаваемой им эпохе». <…> сегодня, зная советскую жизнь 1930-х гг., как мы ее знаем, нельзя не согласиться с непредвзятым выводом ученого: «Вторая книга воспоминаний Белого вышла в свет только благодаря тому, что издательское предисловие к ней написал Л. Каменев» — в 1935 г. издание такой книги уже непредставимо [ФРЕЗИНСКИЙ (I). С. 13].

Также по настоянию Горького после смерти Луначарского последовавшей 26 декабря 1933 года, Каменев одновременно

стал директором Пушкинского дома. Ввиду запущенного состояния последнего Каменеву вначале пришлось заняться вопросами мытья окон и полов, а также починки замков. Затем он также возглавил Институт мировой литературы, носивший с 4 мая 1934 года имя Горького. Алексей Максимович лично предложил Каменева на эту должность, и тот использовал свое положение для того, чтобы помогать видным ученым. Например, он материально поддерживал сосланного в Саратов Д. Б. Рязанова, бывшего руководителя Института К. Маркса и Ф. Энгельса [ЮРГ. С. 264].

Последний — уже отчаянный крик о помощи Каменева, по всей видимости, до Горького не дошедший, прозвучал из застенков НКВД.

1 декабря 1934 г. был убит Киров. В начале декабря того же года Горький из Тессели отправил Каменеву два деловых письма (первое из них кончалось строчкой «Совершенно ошеломлен убийством Кирова»). Но 16 декабря Каменев был арестован по обвинению в руководстве контрреволюционной группой «Московский центр», подготовившей убийство Кирова. Похоже, что свое последнее письмо Горькому Каменев отправил уже из тюрьмы 17 января 1935 г., на следующий день после вынесения ему приговора: к пяти годам заключения (суд прошел в Ленинграде, Каменеву было вынесено самое легкое наказание, — Зиновьев получил десять — как «менее активному участнику указанной выше группы»; отбывать наказание заключенных отправили в Верхнеуральский полити-золятор). Из последнего письма Каменева Горькому опубликовано три фразы. Первая: «К тяжести переживаемого мне было бы бесконечно горько добавить мысль, что Вы имеете право усомниться в правдивости и искренности моего поведения с Вами, в правдивости того, что я говорил Вам при наших встречах». В коротких второй и третьей <фразе> речь идет о второй жене Каменева Т. И. Глебовой, которую Горький хорошо знал: «Ей будет тяжело. При нужде поддержите ее духовно, подкрепите ее бодрость». Неизвестно, разрешили Горькому прочесть это письмо или нет. 18 января «Литературная газета» продолжила публикацию его статьи «Литературные забавы», в которой сказано: «Вот — мерзавцы убили Кирова, одного из лучших вождей партии <…> Убили Кирова — и обнаружилось, что в рядах партии большевиков прячутся гнилые люди, что среди коммунистов возможны „революционеры“, которые полагают, что если революция не оканчивается термидором, так эта — плохая революция <…> Не удалось убить Димитрова — убили Кирова, собираются убить Тельмана…» Это неопределенная фраза, странная. Никаких фамилий и конкретных обвинений Горький не называет, а цепочка Димитров — Киров — Тельман лишь путает планы Сталина. В любом случае, расстрелять Каменева при жизни Горького вождь не решился; он сделал это сразу после смерти писателя[116] [ФРЕЗИНСКИЙ (I). С. 14].

Совсем иные отношения складывались у Горького с двумя другими большевистскими вождями еврейского происхождения, членами знаменитой в будущем «левой» или «троцкистско-зиновьев-ской оппозицией» Григорием Зиновьевым и Львом Троцким. До Революции их личные контакты носили случайный и достаточно поверхностный характер. Зиновьев играл роль «оруженосца» Ленина и его представителя в различных социалистических организациях. Когда «богостроители» создали партийную школу в доме Горького на острове Капри, Ленин в противовес им открыл такую же школу в парижском пригороде Лонжюмо. Зиновьев по поручению Ленинв стал её руководителем. Социалист М. П. Якубович пишет о Зиновьеве в своих воспоминаниях:

Многие удивлялись тому, что Ленин его выдвигает, меньшевики относились к нему с большим раздражением, потому что Зиновьев был истинным учеником Ленина. Ленин резко полемизировал со своими идейными противниками, никогда не любил говорить примирительно, не любил сглаживать противоречия, категорически выделяя те разногласия, которые у него были с другими партийными деятелями <…>. Но Зиновьев, усвоив эту резко категорическую манеру Ленина, шел еще дальше. И в его полемике было еще больше таких обостренных формулировок. И меньшевики, можно сказать, ненавидели Зиновьева, относились к нему как к «цепному псу», которого Ленин натравливал на меньшевиков. Вот какое отношение было к Зиновьеву перед Первой Мировой войной. Все рассматривали его как воспитанника Ленина, как его ученика, которого Ленин вывел на политическую арену. Да так оно и было…[РусИБ (I)].

Статьи Зиновьева в «Правде» и других большевицких изданиях отличались резкостью и грубостью. Оригинальности и теоретической самостоятельности он, однако, не проявлял. Тем не менее, именно он был соавтором Ленина в важном теоретико-публицисти-ческом сборнике «Против течения»[117]. Вот как характеризовали личность Зиновьева современники:

Лазарев Е. Е.: Ленин <…> стал разливать свой яд через обычный канал — через своего послушного и верного лакея — энергичного, циничного, деревянного и бессердечного опричника — «товарища Зиновьева» [ФРОЛОВА].

Троцкий Л. Д.: В агитационном вихре того периода, большое место занимал Зиновьев, оратор исключительной силы. Его высокий теноровый голос в первый момент удивлял, а затем подкупал своеобразной музыкальностью. Зиновьев был прирождённый агитатор <…>. Противники называли Зиновьева наибольшим демагогом среди большевиков <…>. На собраниях партии он умел убеждать, завоёвывать, завораживать, когда являлся с готовой политической идеей, проверенной на массовых митингах и как бы насыщенной надеждами и ненавистью рабочих и солдат. Зиновьев способен был, с другой стороны, во враждебном собрании, даже в тогдашнем Исполнительном комитете, придавать самым крайним и взрывчатым мыслям обволакивающую, вкрадчивую форму, забираясь в головы тех, которые относились к нему с заранее готовым недоверием. Чтобы достигать таких неоценимых результатов, ему мало было одного лишь сознания своей правоты; ему необходима была успокоительная уверенность в том, что политическая ответственность снята с него надёжной и крепкой рукою. Такую уверенность давал ему Ленин [ТРОЦКИЙ Л. (III)].

Бажанов Б. Г.: Зиновьев был человек умный и культурный; ловкий интриган, он прошёл длинную ленинскую дореволюционную большевистскую школу. Порядочный трус, он никогда не склонен был подвергаться рискам подполья, и до революции почти вся его деятельность протекала за границей. <…> Трудно сказать почему, но Зиновьева в партии не любят. У него есть свои недостатки, он любит пользоваться благами жизни, при нём всегда клан своих людей; он трус; он интриган; политически он небольшой человек; но остальные вокруг не лучше, а многие и много хуже. Формулы, которые в ходу в партийной верхушке, не очень к нему благосклонны (а к Сталину?): «Берегитесь Зиновьева и Сталина: Сталин предаст, а Зиновьев убежит» [БАЖАНОВ].

В годы Гражданской войны, когда Зиновьев, назначенный на посты председателя Петроградского Совета, председателя Совнаркома Петроградской трудовой коммуны, председателя Совнаркома Союза коммун Северной области (май 1918–февраль 1919) и председателя Комитета революционной обороны Петрограда, стал с одобрения Ильича и других Вождей Революции, проводить жестко репрессивную политику по отношению к «буржуазии». Горький же, оставшийся жить в Петрограде, занял позицию нелицеприятного критика эксцессов зиновьевской власти и заступника за притесняемых ею людей. Как вспоминала Екатерина Желябужская:

В тот период… к Алексею Максимовичу стекалось все, что было тяжелого, трудного, иногда отрицательного. Мы, младшее поколение, называли в шутку квартиру 5/16 по Кронверкскому, 23, где жили в то время Алеша и мама, «Центржалоба». И действительно, жаловаться сюда приходили все: академики, профессора, всякие обиженные интеллигенты и псевдоинтеллигенты, всякие князья, дамы из «общества», ущемленные российские капиталисты, еще не успевшие сбежать к Деникину или за границу, вообще те, чью хорошую жизнь дерзко нарушила Революция. Зайдешь утром до работы повидать маму и в передней, столовой, зале у стен сидят хмурые люди и ждут. Ну, прямо приемная учреждения, а не частная квартира. И все эти жалобщики! Одному есть нечего, другому топить нечем, у третьих реквизировали квартиру или забирают в музей картины, фарфор, стильную мебель, а вон та пришла просить за арестованного отца, мужа, брата, сына [БЕЛОУСОВА].

В 1918 г. Горький публиковав в своей газете «Новая жизнь» цикл обличительных статей против новой власти, которые, собранные воедино, в 1919 г. были им изданы в виде отдельной книжки. В этих статьях, поддерживая в целом Революцию, он, тем не менее, жестко критиковал действия социалистов и в первую очередь своих товарищей — большевиков.

Нужны вожди, которые не боятся говорить правду в глаза. И если бы социалистическая пресса обличала не только буржуазию, но и ведомых ею, она от этого выиграла бы в дальнейшем. Надо быть суровым и беспощадным не только с противником, но и с друзьями. В Библии сказано: «обличай премудра, и возлюбит тя».

В силу целого ряда условий у нас почти совершенно прекращено книгопечатание и книгоиздательство и, в то же время, одна за другой уничтожаются ценнейшие библиотеки. <…> Кто-нибудь из «реальных политиков» воскликнет с пренебрежением ко всему указанному: — Чего вы хотите? Это — социальная революция! Нет, — в этом взрыве зоологических инстинктов я не вижу ярко выраженных элементов социальной революции. Это русский бунт без социалистов по духу, без участия социалистической психологии.

Дальше — больше. Большевики произвели Октябрьский переворот — Горький во всеуслышание назвал его «авантюрой», которая «погубит Россию», и горой встал на защиту «буржуев», притесняемых своими товарищами по партии.

В Москве арестован И. Д. Сытин, человек, недавно отпраздновавший пятидесятилетний юбилей книгоиздательской деятельности. Он был министром народного просвещения гораздо более действительным и полезным для русской деревни, чем граф Дм. Толстой и другие министры царя. Несомненно, что сотни миллионов сытинских календарей и листовок по крайней мере наполовину сокращали рецидивы безграмотности. Он всю жизнь стремился привлечь к своей работе лучшие силы русской интеллигенции, и не его вина, что он был плохо понят ею в своем искреннем желании «облагородить» сытинскую книгу. <…> За пятьдесят лет Иван Сытин, самоучка, совершил огромную работу неоспоримого культурного значения. Во Франции, в Англии, странах «буржуазных», как это известно, Сытин был бы признан гениальным человеком и по смерти ему поставили бы памятник, как другу и просветителю народа. <…> В «социалистической» России, «самой свободной стране мира», Сытина посадили в тюрьму, предварительно разрушив его огромное, превосходно налаженное технически дело и разорив старика. Конечно, было бы умнее и полезнее для Советской власти привлечь Сытина, как лучшего организатора книгоиздательской деятельности, к работе по реставрации развалившегося книжного дела, но — об этом не догадались, а сочли нужным наградить редкого работника за труд его жизни — тюрьмой. Так, матерая русская глупость заваливает затеями и нелепостями пути и тропы к возрождению страны, так Советская власть расходует свою энергию на бессмысленное и пагубное и для нее самой, и для всей страны возбуждение злобы, ненависти и злорадства, с которым органические враги социализма отмечают каждый ложный шаг, каждую ошибку, все вольные и невольные грехи ее [ГОРЬКИЙ(VI)].

Отношения Горького с большевистскими Вождями и даже с первым среди «равных» –

с «дружищем» Лениным портились день ото дня[118]. Ленин относился к интеллигенции в лучшем случае равнодушно. Например, он предлагал разрешить петроградским профессорам иметь лишние комнаты для кабинета или лаборатории, мотивируя это тем, что Питер стал городом «архипустым». (Правильно: из голодного Петрограда бежали все, кто мог: за границу, в более сытые губернии.) В худшем случае он называл мозг нации просто «г…», о чем, не смущаясь, написал Горькому в связи с В. г. Короленко. Он лично распорядился использовать интеллигенцию в виде заложников, «живого щита», во время наступления на Петроград Юденича [БАСИНСКИЙ (II). С. 60].

Горький яростно полемизировал с Лениным в частной переписке. Вот, например, его письмо к Вождю мирового пролетариата в защиту представителей российского научного сообщества от 19 сентября 1919 г.:[119]

Дорогой мой Владимир Ильич!

Что такое русская интеллигенция — я знаю не хуже Вас и — если Вы помните — был одним из первых литераторов России, который отнесся к ней резко отрицательно, так же отношусь до сей поры и не вижу причин изменить мое отношение в будущем.

Но, сударь мой, надо же, наконец, понять разницу между политиканствующей интеллигенцией и представителями интеллектуальных, научных сил страны, надо же провести черту разделения между говном Павла Милюкова и головой профессора Деппа, надо же понять, что одна цена Дану, другая — Бушу, что людишки из «Бесов» Достоевского — мелкосамолюбивые, завистливые, способные на всякие преступления ради честолюбия, покоя и уюта своего, не имеют ни йоты общего с проф. Туркиным, который произвел открытием своим полный переворот в деле книго- и хромопечатания. Человек, устраняющий совершенно свинцовый шрифт и всю современную типографскую технику, которая отравляла и убивала рабочих сотнями тысяч, — такой человек стоит не меньше любого реформатора в области политики.

Черт вас дери! — Надо знать, что Крогиус кадетом никогда не был и что он искренне большевик, а если не лезет к власти, к сытному куску, так это — из брезгливости, это потому, что около власти группируются профессора из черной сотни, авантюристы, жулики.

Из того, что Сергей Ольденбург[120] был когда-то секретарем Василеостровского района к<онституционно>-д<емократической> партии и даже министром при Вр<еменном> Правительстве> — не следует, что он и сейчас — кадет; это крупнейший ученый, превосходный работник, человек, умеющий смотреть на события объективным взглядом историка, и, зная его отношение к Советской Вл<асти>, я утверждаю, что он — не враг, а хороший помощник.

Поймите же, что на той, на белой стороне, — порядочных людей почти нет, ни одного крупного человека из мира ученых — все они остались по эту сторону, и не ради заговоров, а в искренней надежде, что новый строй даст им широкую возможность работать. И они — работают, за совесть, да!

Велите К<омиссариату> Нар<одного> П<росвещения> дать Вам краткий перечень открытий и изобретений, сделанных за время существования С<оветской> В<ласти>, и Вы убедитесь, что я прав, прав! Будучи опубликован, перечень этот имел бы огромное агитационное значение не токмо у нас, но и за границей, в Антанте.

Да, я невменяем, но я не слеп, я — не политик, но — не глуп, как — часто — бывают глупы политики. Я знаю, что Вы привыкли «оперировать массами» и личность для Вас — явление ничтожное, — для меня Мечников, Павлов, Федоров — гениальнейшие ученые мира, мозг его.

Вы, политики, — метафизики, а я вот, невменяемый художник, но — рационалист больше, чем вы.

В России мозга мало, у нас мало талантливых людей и слишком — слишком! — много жуликов, мерзавцев, авантюристов. Эта революция наша — на десятки лет; где силы, которые поведут ее достаточно разумно и энергично? Рабочий класс истребляется, — крестьянство? До сей поры оно еще не делало революций социалистических, — Вы думаете, сделает? «Блажен, кто верует, — тепло ему на свете», — а я в мужика не верю, считая его непримиримым врагом рабочего и культуры.

Ученый человек ныне для нас должен быть дороже, чем когда-либо, именно он, и только он, способен обогатить страну новой интеллектуальной энергией, он разовьет ее, он создаст необходимую нам армию техников во всех областях борьбы человеческого разума с мертвой материей.

Я говорю — сделайте подсчет всего, что совершено людьми науки за время существования С<оветской> Вл<асти> — вы встретите в этом перечне и уплотнение ткани рыбацких сетей, и открытие бациллы испанской болезни, революцию в области цветного печатания, интереснейшие домыслы в области химии пищевых веществ и т. д. и т. д. — Вас удивит количество и качество работы, совершенной людьми полуголодными, которых выселяют из квартир, оскорбляют всячески, таскают в тюрьмы.

Понятно недоверчивое и даже подозрительное отношение к представителям гуманитарных наук, но отношение к людям положительного знания я считаю варварским, дурацким, крайне вредным делу революции. Это — социальная революция, стало быть, пере<о>ценка всех ценностей — ну, да, я понимаю! Но, сударь мой — ценность положительного знания для Вас, марксиста, должна быть непререкаема, и Вам должно быть памятно и ясно, что именно положительное знание являлось, является, явится силою наиболее революционной; только разум, направленный в эту сторону, энергично двигает людей вперед, организуя их желания, потребности и бесконечно расширяя их.

Вот в чем дело. А искоренять полуголодных стариков-ученых, засовывая их в тюрьмы, ставя под кулаки обалдевших от сознания власти своей идиотов, — это не дело, а варварство.

И еще раз: одна вещь Викторьен Чернов[121], другая — доктор Белоголовый или Манухин[122]. Нет, Вы должны оценить иначе — выше — лучший мозг страны. И не смешивайте интеллигенцию политиканствующую с творцами интеллектуальной — научной энергии.

Деппа — выпустили, очень рад и благодарен. Освободите Терешина, Осипова — один из лучших хирургов, — Буша, Ольденбурга, Щербу и вообще — ученых.

Засим — пребываю невменяем до конца дней и крепко жму руку вашу. Вы тоже невменяемый господин.

А<лексей> П<ешков>[123]

В конце концов, Ленин и Горький до того разругались, что перестали общаться. Но после покушения на Ильича, устроенного эсеркой Фанни Каплан, их личные отношения возобновились и никогда уже больше не прерывались. Если временный разрыв с Лениным никак не отразился на статусе и бытовании Горького, то ссора с Зиновьевым, вылившаяся в откровенную вражду, стоила ему много испорченной крови и нервов. Все началось в том же 1918 году. Горький в печати не на шутку схлестнулся с Зиновьевым, который, заметим, вполне разумно, предостерег Горького от поношения крестьянства и деревни. Кроме того, «властелин Петрограда» был недоволен смакованием, как ему представлялось, Горьким эксцессов Революции, т. е. диких безобразий, повсеместно чинимых примкнувшими к большевикам солдатами и матросами. Сам Зиновьев вполне разделял горьковские взгляды на крестьянство, как реакционный, мелкобуржуазный класс, враждебный пролетариату. Но в условиях Гражданской войны, когда коммунисты опирались и на крестьянство, выступая под лозунгом союза с бедняком и середняком, публичные высказывания Горького ему, как политику, казались неуместными. Зиновьев посчитал своим долгом одернуть Горького-публициста, а тот огрызнулся и в своих «Несвоевременных мыслях» начал публичную полемику, весьма грубую по тону:

У него <Зиновьева — М. У] нет никакого права болтать ерунду о моих якобы «презрительных плевках в лицо народа». То, что ему угодно называть «презрительными плевками», есть мое убеждение, сложившееся десятками лет<…> я никогда не восхищался русской деревней и не могу восхищаться «деревенской беднотой», органически враждебной психике, идеям и целям городского пролетариата. Разумеется, вполне естественно, что, отталкивая все далее от себя рабочий класс, «немедленные социалисты» должны опереться на деревню, они первые и заревут от ее медвежьих объятий, заревут горькими слезами и многочисленные Горловы, которым необходимо учиться и слишком рано учить.

Г. Зиновьев сделал мне «вызов» на словесный и публичный поединок. Не могу удовлетворить желание г. Зиновьева, — я не оратор, не люблю публичных выступлений, недостаточно ловок для того, чтоб состязаться в красноречии с профессиональными демагогами. Да и зачем необходим этот поединок? Я — пишу, всякий грамотный человек имеет возможность читать мои статьи, так же как имеет право не понимать их или делать вид, будто не понимает.

Г. Зиновьев утверждает, что, осуждая творимые народом факты жестокости, грубости и т. п., я тем самым «чешу пятки буржуазии».

Выходка грубая, не умная, но — ничего иного от г.г. Зиновьевых и нельзя ждать. Однако он напрасно умолчал пред лицом рабочих, что, осуждая некоторые их действия, я постоянно говорю — что: рабочих развращают демагоги, подобные Зиновьеву;

что бесшабашная демагогия большевизма, возбуждая темные инстинкты масс, ставит рабочую интеллигенцию в трагическое положение чужих людей в родной среде;

и что советская политика — предательская политика по отношению к рабочему классу. Вот о чем должен бы рассказать г. Зиновьев рабочим [ГОРЬКИЙ (VI). С. 9].

В статье, касающейся «юдофобских прокламаций», изданных каким-то «Центральным Комитетом Союза христианских социалистов», напечатанной в формате «Несвоевременные мысли» 2 июня (20 мая) 1918 года, вместе с гневной отповедью провокаторам-антисемитам Горький опять-таки жестко цепляет Зиновьева, вместе с ним и Володарского, которые, по его мнению,

упрямо забывают, что их бестактности и глупости служат материалом для обвинительного акта всех евреев вообще [АГУРСКИЙШКЛОВСКАЯ. С. 270].

После такого рода «товарищеской» полемики вполне дружелюбные ранее отношения Горького с всесильным главой Петросовета перешли в фазу перманентной личной конфронтации. Зиновьев — человек злопамятный, двуличный и к тому же ловкий интриган

старался вредить Горькому где мог и как мог [ХОДАСЕВИЧ (II)]. Ходили слухи, что именно с подачи Григория Евсеевича Ленин приказал закрыть горьковскую газету «Новая жизнь»; что продукты, вещи, дрова, с трудом добытые Алексеем Максимовичем для ученых и творческой интеллигенции, по указанию главы Петросовета перехватывались и передавались в другие организации и т. п. Горький неоднократно жаловался наркому Луначарскому на подчиненных Зиновьева, которые не давали возможности нормально работать Оценочно-антикварной комиссии. Те часто конфисковывали коллекции, на которые имелись охранные грамоты Наркомпроса. Или, заселяя организации и жильцов в национализированные особняки и квартиры, оставляли им антикварную мебель, картины и фарфор, которые новые хозяева либо ломали, либо распродавали. Мало того, при реквизиции дворцового имущества без какого-либо разрешения они изымали откуда только можно было драгоценные камни, после чего «предметы роскоши» продать с аукциона было невозможно. Пытаясь найти управу на Зиновьева, Горький не однажды обращался к Ленину. Но неугомонный Григорий Евсеевич увещевания Ильича попросту игнорировал [БЕЛОУСОВА].

В те годы красавец Петроград являл собой печальное зрелище:

Город был мертв и жуток. По улицам, мимо заколоченных магазинов, лениво ползли немногочисленные трамваи. В нетопленых домах пахло воблой. Электричества не было [ХОДАСЕВИЧ (II)].

Впрочем, сам Горький отнюдь не бедствовал. В его 11-комнат-ной квартире «на Кронверкском»[124] порой проживали более тридцати человек. Для угнетаемой большевиками петроградской интеллигенции это место, как пишет в своих воспоминаниях Екатерина Желябужская было «Центрожалоба», для близких Горького, его прихлебателей и большевистских культуртрегеров из числа правящей элиты — бомонд.

Все это <горьковское> окружение ело, пило, танцевало, играло в лото и в карты, обязательно на деньги. Пели какие-то странные песни. В большом ходу были среди них разные издания «для старичков», порнографические романы XVIII века, главным образом переведенные с французского, маркиз де Сад и прочее. Разговоры иногда бывали такого характера, что у меня, молодой женщины, горели уши, и все называлось открыто… <…> Зиновьев (председатель Петроградского совета) и Каменев (уполномоченный Совета рабоче-крестьянской обороны) <тоже> бывали на Кронверкском, иногда бывала также Злата Ивановна, жена Зиновьева. <…> В феврале 1919 года А. М. Горький и М. Ф. Андреева возглавили Оценочно-антикварную комиссию Народного комиссариата торговли и промышленности. Члены этой комиссии — а Горький привлек к работе 80 лучших питерских специалистов — отбирали вещи, имеющие художественную или историческую ценность, из имущества, конфискованного во дворцах и особняках знати, в банках, антикварных лавках, ломбардах и т. п. Часть отобранного должна была попасть в музеи, а часть собирались продать с молотка за границей. После Февральской революции в Петрограде шла бойкая антикварная торговля. Распродавали семейные реликвии и раритеты покидавшие Россию состоятельные люди; сбывали награбленное в царских дворцах революционные матросы, комиссары и воры. В покупателях, в том числе и иностранных, недостатка не было. Датский коммерсант Эрик Плуме собрал в ту пору прекрасную коллекцию (308 предметов), украшением которой были драгоценные безделушки императриц Елизаветы и Екатерины II, но переправить ее на родину не смог. <…> Весной 1919 года доверенные лица Плуме <…> предложили наркому А. В. Луначарскому приобрести коллекцию для музея. По оценке антиквара А. К. Фаберже, сына знаменитого ювелира, она стоила одиннадцать миллионов рублей. Коллекцию, находившуюся на частной квартире, несколько раз осматривали Луначарский, Горький и Андреева. Затем члены горьковской комиссии <…> и сотрудники отдела изобразительных искусств Наркомпроса <…> после экспертизы отобрали для покупки вещей на восемь миллионов рублей. Но 31 мая 1919 года чекисты арестовали <продавцов> обвинив их в спекуляции. Якобы они хотели получить фантастическую прибыль на продаже коллекции, красная цена которой два миллиона рублей. (Кто оценил коллекцию в эту сумму, осталось неизвестным.) Расследование, проведенное следователем Назарьевым, выявило «вопиющие» факты: «В деле продажи коллекции громадное значение имели завтраки, которые устраивали спекулянты членам Экспертно-Художественной комиссии во время осмотра коллекции. Эти завтраки по теперешнему времени вполне могут быть названы пиршествами, так как на них подавались совершенно недоступные честным гражданам голодного Петрограда кушанья, а именно: пироги, кулебяки, бисквиты и прочее. … На этих пиршествах подавалось и вино — дорогие старые вина, как, например, коньяк времен Наполеона, появление которого на столе вызвало всеобщее удивление и, вероятно, восхищение и неизбежную признательность почетных гостей радушным спекулянтам…перед соблазнами мира сего не устояли не только члены Экспертно-Художественной комиссии во главе с маститым художником Александром Бенуа, но даже такие испытанные борцы Революции, как председатель этой комиссии Максим Горький и Народный Комиссар по просвещению Луначарский, которые также приняли участие в одном из пиршеств <этот обед продолжался шесть часов!> и у которых не хватило мужества с негодованием отвергнуть антикварный коньяк времен Наполеона. Если бы они в этот позорный момент вспомнили о трагических страданиях рабочего класса, в особенности здесь — в голодном Петрограде, они, несомненно, устыдились это сделать, но они злоупотребили доверием народных масс. За свои деяния они должны дать отчет, и заслуженная ими кара призовет их к революционному порядку, иначе при безответственности неизбежно последуют новые и худшие падения». А далее следователь Назарьев предлагал: «Весь состав Экспертно-Художественной комиссии во главе с Максимом Горьким и Народным Комиссаром Луначарским привлечь к ответственности за злоупотребление властью». Рядовой следователь ЧК не решился бы замахнуться на Горького и Луначарского, не имей он поддержки сверху. Не исключено, что в получении компромата на «буревестника революции» и аресте продавцов коллекции был заинтересован председатель Петросовета Григорий Евсеевич Зиновьев. Участие Горького в пирушке Зиновьев вряд ли мог счесть достойным компроматом. Он сам поесть был не дурак, да так разъелся в голодающем Питере, что заработал прозвище «ромовой бабы». Другое дело, если ему стало известно о том, что какие-то вещи Плуме Горький хотел заполучить для своей коллекции. <…> О коллекции Алексея Максимовича писала в своем дневнике Зинаида Гиппиус: «Горький жадно скупает всякие вазы и эмали у презренных „буржуев“, умирающих с голоду…

Квартира Горького имеет вид музея или лавки старьевщика…» Тут же встречается упоминание о том, что Алексей Максимович скупает «порнографические альбомы». <…> …при расследовании антикварного дела доказательств личной корысти Горького добыть так и не удалось <…>. Неудача с компроматом главу Петросовета, видимо, не слишком огорчила, так как внакладе он не остался. Во-первых, коллекция Плуме была конфискована, т. е. досталась государству задарма. Во-вторых, Григорию Евсеевичу удалось хорошо поживиться за счет Агафона Фаберже, <у которого чекистами была изъята> огромная коллекция почтовых марок и свыше 1700 драгоценных камней… <…> взято много старинных икон в дорогих окладах, тонкой работы фигурок из разных камней, несколько небольших картин, гравюр и миниатюр. <…> Фаберже попал в концлагерь, устроенный в Чесменской богадельне. 44-летний моложавый мужчина через год вышел оттуда седовласым старцем. До самой смерти он не мог понять, в чем он был повинен. Ведь его оценку коллекции Плуме подтвердили сотрудники Оценочно-антикварной комиссии и Наркомпроса, а устройство завтраков и обедов для крупных клиентов практиковал любой уважающий себя антиквар… Горького и К° по антикварному делу даже не допрашивали. Нет никаких сведений о том, узнал ли Ленин о съеденных ими кулебяках. В начале 1920 года Луначарский официально разрешил Горькому для пополнения экспортного фонда скупать частные коллекции. Члены горьковской комиссии также не пострадали. <…> …В 1920 году <они> отбыли с секретным заданием в Европу. Они должны были наладить контакты с тамошними антикварами. М. Ф. Андреева уехала вначале в Швецию, а затем перебралась в Берлин, где помогала устраивать аукционы по распродаже антиквариата и музейных ценностей (в том числе и шедевров Эрмитажа), которые она презрительно называла «старьем» и «хламом»… [БЕЛОУСОВА].

Зиновьев, посещая, как бы по-дружески, посиделки на квартире Горького и в тоже время постоянно ставя палки в колеса его активности по спасение как культурных ценностей, так и «мозга нации» — русской интеллигенции. Можно полагать, что таким образом он утверждал свое видение отношений в связке «советский вождь (власть) — художественная интеллигенция». Конфликты Горького с Зиновьевым и другими петроградскими большевиками, выступавшими в суровые годы Гражданской войны против его «буржуазной мягкотелости», стали привычной рутиной. Горький кипятился и ездил в Москву жаловаться лично Ленину, а то и Троцкому, который, будучи сам недюжинным литератором и историком культуры, по-видимому, доброжелательно выслушивал жалобы Горького. Верховным арбитром во всех этих разборках все же выступал Ильич, как правило, бравший сторону Горького. Однако на деле многие обещания Ленина, касающиеся жизни тех или иных лиц, за которых ходатайствовал Горький, оказывались на лишь ничего не значащими словами в утешение старого друга. Все эти люди оказались расстрелянными в застенках ВЧК. Как пишет Екатерина Желябужская:

Очень тяжелое впечатление произвел на него расстрел великих князей Павла Александровича, Николая и Сергея Михайловичей. <…> Пистелькорст, морганатическая жена Павла Александровича, обратилась к Алексею Максимовичу, он даже специально ездил в Москву за помилованием, уговаривал Ильича — а их расстреляли в ночь, когда он ехал из Москвы в Петроград. Председатель Чека, в то время, кажется, т. Медведь, предвидя результат ходатайства Алексея Максимовича, привел приговор в исполнение, не дожидаясь, пока он вернется. Я помню утро, когда это случилось: маму <М. Ф. Андрееву> вызвала к телефону Пистелькорст, и я слышала, как мама говорила: «Да нет, уверяю вас, что этого быть не может. Алексей Максимович только что вернулся из Москвы, Владимир Ильич обещал…» Еще более тяжелое впечатление произвел на Алексея Максимовича расстрел Николая Гумилева. <…> С Гумилевым, как говорил мне Женя (Е. Г. Кякист, племянник М. Ф. Андреевой) <…> повторилось то же, что и с великими князьями: Алексей Максимович поехал в Москву, уговорил Ильича, а Гумилева расстреляли до его возвращения с помилованием… [БЕЛОУСОВА].

Не исключено, что во всех этих эпизодах «заступничества» Горького, который тогда еще не вполне осознавал, что «если враг не сдается, то его уничтожают»[125], была задействована все та же лицемерная схема «псевдопомощи» Вождей революции, описанная выше на примере отношения Льва Каменева к отдельным просителям. Ходасевич, однако, полагает:

что Ленин старался прийти ему на помощь, но до того, чтобы по настоящему обуздать Зиновьева, не доходил никогда, потому что, конечно, ценил Горького, как писателя, а Зиновьева — как испытанного большевика <и безоговорочно преданного ему лично человека — М. У.>, который был ему нужнее [ХОДАСЕВИЧ (III). С. 228].

Лев Троцкий в этой связи пишет:

свою заботу о товарищах Ленин подчинял интересам дела, — того самого, которое и собрало вокруг него товарищей, — это-то уж совершенно бесспорно. От такого сочетания деловой заботы с личным участием внимание к человеку отнюдь не делалось менее человечным, а политическая целеустремленность Ленина становилась еще более напряженной и, так сказать, полнокровной. Не видя этого, Горький явно не понял судьбы многих своих ходатайств перед Лениным за того или другого из «пострадавших» [ТРОЦКИЙ (IV)].

У других большевистских вождей, несмотря на то, что все они не очень любили персонально друг друга, а Зиновьева в особенности, заступнические акции Горького тоже вызывали неодобрительное раздражение, о чем косвенно свидетельствует все тот же Троцкий:

Пострадали от революции, как известно, многие, и ходатайств Горького было тоже немало, в том числе и вовсе несуразных. Достаточно вспомнить, например, аляповато-высокопарное предста-тельство Горького за социалреволюционеров во время большого московского процесса [ТРОЦКИЙ (IV)].

Поэтому обстановка вокруг Горького все время была накаленной. По воспоминаниям В. Ходасевича, в личном разговоре, такая влиятельная во властных структурах персона, как Каменева, прямо сказала ему:

Удивляюсь, как вы можете знаться с Горьким. Он только и делает, что покрывает мошенников — и сам такой же мошенник. Если бы не Владимир Ильич, он давно бы сидел в тюрьме! [ХОДАСЕВИЧ (III). С. 226]

Со своей стороны, Зиновьев, ощущая себя полновластным хозяином в своей петроградской вотчине,

не унимался. Возможно, что легкие поражения, которые порой наносил ему Горький, даже еще увеличивали его энергию.

<…>

Арестованным, за которых хлопотал Горький, нередко грозила худшая участь, чем если бы он за них не хлопотал. Продовольствие, топливо и одежда, которые Горький с величайшим трудом добывал для ученых, писателей и художников, перехватывались по распоряжению Зиновьева и распределялись неизвестно по каким учреждениям.

<…>

Дерзость его доходила до того, что его агенты перлюстрировали Горьковскую переписку — в том числе письма самого Ленина. Эти письма Ленин иногда посылал в конвертах, по всем направлениям прошитых ниткой, концы которой припечатывались сургучными печатями. И все-таки Зиновьев каким-то образом ухитрялся их прочитывать — об этом впоследствии рассказывал мне сам Горький. Незадолго до моего приезда Зиновьев устроил в густо и пестро населенной квартире Горького повальный обыск. В ту же пору до Горького дошли сведения, что Зиновьев грозится арестовать «некоторых людей, близких к Горькому».

Время от времени у Горького собирались петербургские большевики, состоявшие в оппозиции к Зиновьеву, большею частью лично им обиженные<…>. Однако им приходилось ограничиваться злословием по адресу Зиновьева, чтением стихов, в которых он высмеивался, и тому подобными невинными вещами. У меня создалось впечатление, что они вели на заводах некоторую осторожную агитацию против Зиновьева. Но дальше этого дело не шло, для настоящей борьбы сил не было.

Вскоре, однако, на горизонте оппозиции блеснул луч света. Общеизвестна расправа, учиненная Зиновьевым над матросами, захваченными в плен во время кронштадтского восстания. <…> Уцелевшие матросы в переодетом виде ходили к Горькому, и, наконец, в руках у него очутились документы и показания, уличавшие Зиновьева не только в безжалостных и бессудных расстрелах, но и в том, что самое восстание было отчасти спровоцировано. Каковы были при этом цели Зиновьева — не знаю, но о самом факте провокации Горький мне говорил много раз. С добытыми документами Горький решился ехать в Москву. По-видимому, он надеялся, что на этот раз Зиновьеву не сдабривать.

В Москве, как всегда, он остановился у Екатерины Павловны Пешковой, своей первой жены. У нее же на квартире состоялось совещание, на котором присутствовали: Ленин, приехавший без всякой охраны, Дзержинский, рядом с шофером которого сидел вооруженный чекист, и Троцкий, за несколько минут до приезда которого целый отряд красноармейцев оцепил весь дом. Выслушали доклад Горького и решили, что надо выслушать Зиновьева. Его вызвали в Москву. В первом же заседании он разразился сердечным припадком — по мнению Горького симулированным (хотя он и в самом деле страдал сердечной болезнью). Кончилось дело тем, что Зиновьева пожурили и отпустили с миром. Нельзя было сомневаться, что теперь Зиновьев сумеет Алексею Максимовичу отплатить [ХОДАСЕВИЧ (III). С. 226, 227, 230].

Горький, по его собственному утверждению, был «человек страстный». Не желая принимать условия «мирного сосуществования», навязываемые ему большевиками, он кипятился, публично манифестировал свое неприятие эксцессов политического произвола — в их числе преследований большевиками сионистов и ивритской культуры. Здесь, как уже говорилось, он схлестнулся с оголтелым борцом с еврейским национализмом Самуилом Заксом-Гладьевым, являвшимся ко всему прочему еще и зятем Зиновьева. Это, естественно, повышало градус неприязни к нему Зиновьева, который продолжал методично травить писателя. Их личные отношения

с каждым днем ухудшались. Доходило до того, что Зиновьев устраивал у Горького обыски и грозился арестовать некоторых людей, к нему близких [ХОДАСЕВИЧ (II)].

Усмирить Горького Зиновьеву так и не удалось, но он немало поспособствовал тому, чтобы писатель вынужден был покинуть на время молодую страну Советов. Под его нажимом Ленин, в конце концов — см. [ХОДАСЕВИЧ (II)], решил, что Горький — колеблющийся и неблагонадёжный мыслитель, со своей критикой и всезаступничеством стал серьезной помехой в деле строительства социалистического государства, и жестко — «А не поедите, — вышлем» — предложил ему отбыть на «лечение» за границу[126]. К давлению Зиновьева и дружескому совету Ильича добавился еще скандал с Промголом.

Уже с весны <1921 года> сделалось невозможно скрывать, что в России, в особенности на Волге, на Украине, в Крыму, свирепствует голод. В Кремле, наконец, переполошились и решили, что без содействия остатков общественности обойтись невозможно. Привлечение общественных сил было необходимо еще для того, чтобы заручиться доверием иностранцев и получить помощь из-за границы. Каменев, не без ловкости притворявшийся другом и заступником интеллигенции, стал нащупывать почву среди ее представителей, более или менее загнанных в подполье. Привлекли к делу Горького. Его призыв, обращенный к интеллигенции, еще раз возымел действие. Образовался Всероссийский Комитет Помощи Голодающим, виднейшими деятелями которого были Прокопович, Кускова и Кишкин. По начальным слогам этих фамилий Комитет тотчас получил дружески-комическую, но провиденциальную кличку: Прокукиш. С готовностью, даже с рвением шли в писатели, публицисты, врачи, адвокаты, учителя и т. д. Одних привлекала гуманная цель. Мечты других, может быть, простирались далее. Казалось — лиха беда начать, а уж там, однажды вступив в контакт с «живыми силами страны», советская власть будет в этом направлении эволюционировать, — замерзший мотор общественности заработает, если всю машину немножечко потолкать плечом. Нэп, незадолго перед тем объявленный, еще более окрылял мечты. В воздухе пахло «весной», точь-в-точь, как в 1904 году. Скептиков не слушали. Председателем Комитета избрали Каменева и заседали с упоением. Говорили красиво, много, с многозначительными намеками. Когда заграницей узнали о возрождении общественности, а болтуны высказались, Чека, разумеется, всех арестовала гуртом, во время заседания, не тронув лишь «председателя». При этой оказии кто-то что-то еще сказал, кто-то успел отпустить «смелую» шуточку, а затем отправились в тюрьму. Горький был в это время в Москве — а может быть, поехал туда, узнав о происшествии. Его стыду и досаде не было границ. Встретив Каменева в кремлевской столовой, он сказал ему со слезами:

— Вы сделали меня провокатором. Этого со мной еще не случалось. Вернувшись в Петербург <…>, Горький, наконец, понял, что пора воспользоваться советами Ленина, и через несколько дней покинул советскую Россию [ХОДАСЕВИЧ (III). С. 232, 233].

6 октября 1921 года состоялся отъезд M. Горького в Германию, в бессрочный, оплачиваемый за счет государства, «лечебно-реабилита-ционный» отпуск. А с июня 1922 года по прямому указанию Ленина, в рамках борьбы с инакомыслием началась компания высылки из Советской России представителей интеллигенции, включая многих известных философов и мыслителей. В отличие от комфортного отбытия из страны Максима Горького, высылка «инакомыслящих» носила грубый, насильственно унизительный характер: всем им разрешалось взять с собой лишь две пары кальсон, две пары носков, пиджак, брюки, пальто, шляпу и две пары обуви на человека; все деньги и остальное имущество высылаемых подвергались конфискации. Поездами и пароходными рейсами — знаменитые «философские пароходы», из страны было выдворено более 160 выдающихся представителей интеллигенции, включая многих известных философов и мыслителей: Н. Бердяев, С. Булгаков, Б. Вышеславцев, И. Ильин, Н. Лосский, П. Сорокин, Ф. Степун, С. Трубецкой, Л. Франк и др. В числе писателей находился и хороший знакомый Горького Михаил Осоргин (Ильин). Таким образом, Горький знаково отметился и в истории русской эмиграции «первой волны», оказавшись в числе русских знаменитостей, покинувших страну сразу же после окончания Гражданской войны. Однако в отличии от большинства изгнанников он находился на довольстве у советского правительства и Вожди революции, несмотря на его декларируемую в первые годы пребывания на Западе оппозиционность, не оставляли его своим вниманием. Касалось это и Григория Зиновьева — казалось бы, злейшего врага, совсем еще недавно нещадно травившего писателя. Уже в июле 1923 года Григорий Зиновьев, по-прежнему процветающий в Петрограде, как ни в чем не бывало по-дружески пишет Горькому в Берлин:

Пишу под впечатлением сегодняшнего разговора с приехавшим из Берлина Рыковым. Еще раньше Зорин мне говорил, что Вы считаете, что после заболевания В. И<льи>ча у Вас нет больше друзей среди нас. Это совсем, совсем не так, Алексей Максимович. <…> Весть о Вашем нездоровье тревожила каждого из нас чрезвычайно. Не довольно ли Вам сидеть в сырых местах под Берлином? Если нельзя в Италию <…> — тогда лучше всего в Крым или на Кавказ. А подлечившись — в Питер. Вы не узнаете Петрограда. Вы убедитесь, что не зря терпели питерцы в тяжелые годы. Я знаю, что вы любите Петроград и будете рады увидеть улучшения. <…> Дела хороши. Подъем — вне сомнения. Только с Ильичом беда [БАСИНСКИЙ (II). С. 66].

Примирительно-дружелюбный тон письма Зиновьева можно объяснить спецификой межличностных отношений в ближайшем ленинском окружении. Подружиться со вчерашним оппонентом и даже обидчиком, но человеком важным для успеха «нашего» дела и изъявляющим готовность стать соратником, считалось в нем правильным, политически целесообразным решением. Ренегатство жестко порицалось, но искреннее желание примкнуть к партии большевиков, — которая на самом деле до Революции была партией ультрарадикальной меньшинства, принималось охотно, вполне в духе христианской традиции, как «торжество правды, прощающей и чрез то побеждающей». В борьбе за единоличную власть в партии и стране Сталин, теоретически опираясь на ленинский тезис о том, что

сопротивление эксплуататоров начинается д о их свержения и обостряется после с 2-х сторон [ЛЕНИН. Т. 39. С. 261, 262],

— уничтожил «весь старый руководящий слой партии, государства и армии». Зиновьев, как виднейший представитель этого слоя, одним из первых попал в опалу и вскоре оказался за решеткой. Единственный человек на воле, которого он мог просить заступиться за него перед Сталиным, был Горький. Хорошо зная,

что в обычае Горького прощать своих врагов и помогать им в безнадежных ситуациях, — он из тюремной камеры шлет ему отчаянное письмо:

Алексей Максимович! Искренно прошу Вас, простите мне, что после всего случившегося со мной я вообще осмеливаюсь писать Вам. У меня давно не было с Вами ни личного, ни письменного общения, и мне, по правде говоря, часто казалось, что я лично не пользовался Вашими симпатиями и раньше. Но ведь Вам пишут многие, можно сказать, все. Причины этого понятны. Так разрешите и мне, сейчас одному из несчастнейших людей во всем мире, обратиться к Вам. Самое страшное, что случилось со мною: на меня легло гнуснейшее и преступ-нейшее из убийств, совершившихся на земле, — убийство С. М. Кирова, того Кирова, о котором Вы так прекрасно сказали, что «убили простого, ясного, непоколебимо твердого, убили за то, что он был именно таким хорошим и — страшным для врагов»[127]. Конечно, раньше мне никогда и в голову не приходило, что я могу оказаться хоть в какой-то степени связанным с таким, по Вашему выражению, «идиотским и подлым преступлением». А вышло то, что вышло. И пролетарский суд целиком прав в своем приговоре. Сколько бы ни пришлось мне еще жить на свете, при слове «Киров» мое сердце каждый раз должно почувствовать укол иглы, почувствовать проклятие, идущее от всех лучших людей Союза (да и всего мира). Два дня суда были для меня настоящей казнью. До чего дошло дело, я здесь увидел целиком впервые. Описать мне то, что пережито за эти дни, нет сил. Да для этого нужно и перо другой силы. В душе настоящий ад. Болит каждый нерв. Страшно даже пытаться это описывать. Страшно это бередит. Вы — великий художник. Вы — знаток человеческой души, Вы — учитель жизни, Вы знаете и хотите знать всё. Вдумайтесь, прошу Вас, на минуточку, что означает мне сидеть сейчас в советской тюрьме. Представьте себе это конкретно. Помогите, Алексей Максимович, если сочтете возможным! Помогите, и, я думаю, Вам не придется раскаиваться, если поможете. Живите счастливо, Алексей Максимович, живите побольше — на радость всему тому, что есть хорошего на земле. Того же от всего сердца я желаю Иосифу Виссарионовичу Сталину и его соратникам. Если позволите, жму Вашу руку. г. Зиновьев Я кончаю это письмо 28 января 1935 г. в ДПЗ, и сегодня же меня, как мне сказано, увозят… Куда — еще не знаю. Самое страшное: книг, которые мне переданы родными, я не получил. Мне их не дают пока. Я полон по этому поводу ужасной тревоги. Помогите! Помогите!

Ни письмо Зиновьева, ни письмо Каменева с такой же просьбой о помощи, посланные из тюрьмы, не были переданы Горькому. Это были гласы вопиющих в пустыне, «увы, не безлюдной», как любил говорить Горький [БАСИНСКИЙ (II). С. 5].

Вторым Вождем русской Революции еврейского происхождения был Лев Троцкий, личность уникальная и многогранная: теоретик марксизма, публицист, культуролог, военачальник, один из основателей и идеологов Коминтерна, создатель и главный теоретик IV Интернационала и основоположник «троцкизма» — леворадикального направления в марксизме. Библиография работ, посвященных жизни и деятельности Льва Троцкого исключительно обширна — см., например, Lubitz TrotskyanaNet: URL: http://www.trotskyana.net/. Пожалуй, никому другому, кроме как может быть В. И. Ленину, не уделялось столько внимания в публицистике, художественной и исторической литературе, как Троцкому. При этом, в отличие от Ленина, уже в период жизни самого Троцкого. Как писал А. В. Луначарский, многие видные партийные деятели, вообще были

склонны видеть в нем подлинного вождя русской революции.

<…>

Не надо думать, что второй великий вождь революции во всем уступает своему коллеге; есть стороны, в которых Троцкий бесспорно превосходит его; он более блестящ, он более ярок, он более подвижен. Ленин как нельзя более приспособлен к тому, чтобы сидя в председательском кресле Совнаркома, гениально руководить мировой революцией, но, конечно, он не мог бы справиться с титанической задачей, которую взвалил на свои плечи Троцкий, с этими молниеносными переездами с места на место, этими героическими речами, этими фанфарами тут же отдаваемых распоряжений [ЛУНАЧАРСКИЙ (V). С. 73, 78].

Для характеристики личности Троцкого приведем его литературный портрет, мастерски написанный сером Уинстона Черчилля — человеком совсем с другой стороны, но являющимся не менее значительной политической фигурой в истории ХХ в., и то же литератором, причем удостоившимся за свою грандиозную документально-историческую эпопею «Вторая мировая война» Нобелевской премии (1953 г.). Этот буржуазный демократ и несгибаемый борец против любых форм тоталитаризма писал в книге «Мои великие современники» (1939 г.) о своем классовом враге и политическом антагонисте следующее:

И все-таки в Троцком, индивидууме, так далеком от обычных человеческих привязанностей и чувств, так резко возвышающемся, давайте скажем так, на фоне рядовой паствы, так прекрасно подготовленном для выполнения своей задачи, был один элемент слабости, который с коммунистической точки зрения был особенно серьезен. Троцкий был амбициозен, и амбициозен в самом обычном смысле этого слова. Никакой коллективизм в мире не мог отнять у него чувство эгоизма, который стал в нем болезнью, и болезнью роковой. Он не только должен разрушить государство, он должен затем управлять тем, что от него останется. Он ненавидел любую систему управления, если она не предусматривала его в качестве командира или, по крайней мере, первого заместителя. <…> Это вело к проблемам. Друзья начинали завидовать. Встав во главе Красной армии, которую он сам же и реконструировал, несмотря на неописуемые трудности и опасности, Троцкий <…> использовал свой исключительный талант в полном объеме. Офицеров и солдат армии нового типа кормили, одевали лучше, чем кого бы то ни было еще в России, соответственным было и отношение к ним. Офицеров царской армии тысячами уговаривали вернуться. «К черту политику, давайте спасать Россию». Было восстановлено отдание чести. Возвращены знаки различия и старшинства. Командирам вернули их полномочия. Старшие офицеры и генералы обнаружили, что эти коммунистические выскочки относятся к ним с таким уважением, которого они никогда не чувствовали в кабинетах царских министров. А когда союзники оставили русское патриотическое движение, эти меры увенчались победой легкой, но полной. В 1922 году военные настолько высоко ценили Троцкого за его личное отношение к армии и ее строительству, что они могли сделать его диктатором России, если бы не одно роковое обстоятельство. Он был евреем. Он все еще был евреем, и ничего с этим нельзя было поделать. Перенести тяготы судьбы, бросить семью, опозорить свой народ, наплевать на религию отцов, объединить еврея и гоя в общей ненависти — и все это для того, чтобы по такой глупой причине упустить столь великий трофей?! Действительно трудно смириться с таким фанатизмом, такой пошлостью, таким ханжеством. А это бедствие вело за собой еще большие неприятности. Разочарование повлекло за собой катастрофу [ЧЕРЧИЛЬ-НГ].

Как публицист Лев Троцкий создал целую галерею литературных портретов товарищей по борьбе: Ленина, Сталина, Луначарского, Красина и др., экспрессивных и, одновременно, лаконичных по форме. Кроме того, им было опубликовано немало ярких критических статей о его современниках-литераторах: Льве Толстом, Глебе Успенском, Мережковском, Бальмонте, Леониде Андрееве и др. Как ни странно, среди них не встречается имя Горького — литератора, казалось бы, наиболее близкого ему по духу, партийному «товарищу» и соратнику по борьбе за «освобождение рабочего класса».

До Октябрьского переворота Лев Троцкий писал о Горьком несколько раз. Так, в 1909 г. увидела свет его статья «Кое-что о философии „сверхчеловека“», в первую очередь, касающаяся темы ницшеанства Горького — о ней см. в Гл. 1.

В декабре 1909 г. руководство российской социал-демократии было серьезно обеспокоенно тем, что газеты Франции («L’Eclair», «Le Radical»), Германии («Berliner Tage-blatt») и России («Утро России», «Речь», «Русское Слово», «Новое Время») смакуют самую сенсационную новость: исключение Горького из социал-демократической партии [ЛЕНИН (II)]. Практически одновременно Троцкий и Ленин выступили в печати с решительным опровержением этих слухов. Оба политика, в первую очередь, стремились разоблачить «цель сплетни-ческой компании» буржуазных партий, которым по их мнению

хочется, чтобы Горький вышел из с<оциал>-д<емократической> партии. Буржуазные газеты из кожи лезут, чтобы разжечь разногласия внутри с.-д. партии и представить их в уродливом виде. <…> Пользуясь случаем, либеральные журналисты всех оттенков пошлости выносят на свет божий глубокомысленнейшие суждения о несовместимости художественного творчества с партийной дисциплиной, об инквизиционной нетерпимости марксистов и о многом другом. <…> Пламенно сочувствуют Горькому, — а из сочувствующих уст сочится ядовитая слюна ненависти к партии пролетариата. Их ненависть — у них для нее достаточные причины: она — незаконная дочь их нечистой совести…[ТРОЦКИЙ (IV)].

При этом, если Ленин решительно брал своего друга Максима Горького под крыло, ручаясь за него перед партией, то его партийный соратник красочно пропагандировал образ Горького-революционера:

Революция не была для него историческим эпизодом, — мечом она пронзила его душу, ему уж не было возврата назад. После разгрома революции, в тот период, когда всякие приблудные к нам поэты и поэтессы стадами возвращались на более сочные пастбища буржуазного литературного рынка, Горький остался с нами. Прекрасный талант свой он призвал на службу самому большому делу, которое существует на земле, и тем нерасторжимо связал свою личную судьбу с судьбою партии… [ТРОЦКИЙ (IV)].

Ко времени написания этого панегирика Лев Троцкий и Горький были уже лично знакомы. Впервые они встретились весной 1907 г. на V Съезде РСДРП в Лондоне.

Инициатором знакомства был Горький, как-то в коридоре остановивший Троцкого словами: «Я — ваш почитатель». Горький имел в виду памфлеты, написанные Троцким в петербургских тюрьмах. Троцкий ответил, что также является почитателем писателя. Вместе с Горьким и Андреевой он вновь осматривал достопримечательности Лондона, где был второй раз [ЧЕРНЯВСКИЙ].

Затем они, по всей видимости, не встречались и на Капри Горького Троцкий не посещал. Однако:

Когда в феврале 1908 года Ленин, редактировавший в Париже газету «Пролетарий», предложил Горькому вести в ней литературно-критический отдел, писатель, уклонившись, рекомендовал Ленину в качестве достойного пера Троцкого. (Ленин ответил, что сам думал об этом, но «позер Троцкий» не согласился) [ФРЕЗИНСКИЙ (III)].

В 1914 г. Лев Троцкий в своей яркой разгромной, но в литературном отношении тяготеющей к примитивному социологизму, статье «К. Чуковский», грудью встает на защиту чести и достоинства Максима Горького, которого, Чуковский, по его мнению, выбрал

как одну большую мишень <…> для своего преследования, <ибо тот> был ему ненавистен как социалист и был ему доступен как художник [ТРОЦКИЙ (IV). С.74].

Возражая Чуковскому, отметившему в своем литературно-критическом анализе,

что Горький, в сущности, не имеет веры, а меняет абстракции. Сперва Горький «пел» индивидуализм, потом провозгласил анафему личности и спасение усмотрел в коллективе, в одухотворенной массе («Исповедь»), а потом охаял будто бы массу и свою веру в нее («Окуров»),

— Лев Троцкий горячо убеждает читателя, что подмеченные критиком особенности горьковского самовидения не есть идейные колебания, что:

На самом деле, между индивидуализмом и коллективизмом Горького глубокая внутренняя связь, и Горький изменил бы себе, если б не совершил той эволюции, в какой верхогляды усматривают одни только формальные противоречия. Горький поднял знамя героического индивидуализма, когда совершался в стране процесс высвобождения личности из глубин каратаевщины, которая не в мужике только, но и в рабочем, и в интеллигенте сидела еще страшной косной силой. Индивидуализм против «святой» безличности, против традиций и унаследованных авторитетов был огромной прогрессивной силой, и Горький психологически не противопоставлял себя народу, эгоистически не отчуждал себя от него, — наоборот, в своем творчестве он давал лишь окрашенное романтизмом выражение пробудившейся в народных массах потребности личного самоутверждения. А по мере того как индивидуализм становился в известных общественных кругах не только противокаратаевским, но и вообще антисоциальным, себялюбиво-ограниченным, буржуазно-эгоистическим, Горький с ненавистью отвращался от него, — душою он оставался с той народной личностью, которая сбрасывала с себя старые духовные путы — для того чтобы свободно и сознательно вводить себя в рамки нового коллективного творчества. Как ни резок был на вид у Горького перелом от босяцки-ницшеанского индивидуализма к коллективизму, но психологическая основа тут одна. В «Окурове» Горький рисует страшную российскую всеуездную отсталость, залежи каратаевщины, социального варварства. Горький ищет — теми методами, какие имеются в распоряжении художника, — причин крушения великих ожиданий, в конечном торжестве которых он не сомневается нимало. Тут нет ни покаяния, ни отречения, а есть нравственное и художественное мужество, которое не прячет своей веры от испытаний, а идет им навстречу. А Чуковский по этому поводу засовывает вилкой два пальца в рот и свистит и улюлюкает: Горький «клеймит свою недавнюю деятельность!» — и из-за спины поэта пытается ошельмовать все революционное движение как мещански-хулиганское…

Отвратительны по внутренней своей лживости эти злорадно-покровительственные страницы, посвященные мнимому горьковскому отречению. Здесь весь Чуковский и вся его эпоха! Скверная эпоха, чтоб ей пусто было, подлая эпоха! [ТРОЦКИЙ (IV). С.74].

Со столь ненавидимой им эпохой Лев Троцкий разобрался самым радикальным образом: организовал Октябрьский переворот, спровоцировав тем самым кровавую Гражданскую войну, раскол русского культурного сообщества, массовое бегство и изгнание интеллигенции из страны и образование миллионной русской эмигрантской диаспоры в Западной Европе и Америке. Став парией в созданной им стране Советов, он как загнанный зверь метался по миру, пока не был уничтожен в своем логове по приказу другого «пламенного революционера» и партийного соратника. Корнея Чуковского же Бог миловал: он сдружился с Горьким, перестал «свистеть и люлюкать», из опасной области литературной критики перебрался в тихую заводь советской детской литературы и там пересидел все истребительные для писательского сословия периоды сталинизма: «Большой террор», «борьбу с космополитизмом» и «ждановщину». Что касается Горького, который, как и все художники, был чувствителен как к поношениям, так и славословиям в свой адрес, то в дореволюционный высокая оценка Троцким его творчества не могла, естественно, ему не импонировать. И хотя Троцкий, как человек амбициозный, напористый и дерзкий не очень-то располагал к себе сторонних людей, Горький, не сходясь с ним близко, стремился, однако, использовать его литературный талант в своих целях. В свою очередь Троцкий тоже «всячески пытался наладить добрые отношения с Горьким <…>, приблизить писателя к себе»[ФЕЛЬШТИНСКИЙ, ЧЕРНЯВСКИЙ]. Но при этом в их переписке не проскальзывает ничего личного, все имеющиеся в научном обороте письма носят сугубо деловой характер. В годы революции отношения между Горьким и Троцким стали весьма прохладными, хотя и не носили явно конфликтный характер, как в случае с Зиновьевым. Известно, что со своими просьбами Горький обращался также и к Троцкому. По большому счету

ни тогда, ни впоследствии Горький не выступал против Л. Троцкого. Напротив, он всегда давал ему самую высокую оценку <…>. Со своей стороны Троцкий платил Горькому взаимностью. Бен-Цион Кац, со слов одного еврейского издательского работника, который присутствовал на заседании Политбюро в 1919 г., где обсуждался вопрос о сохранении издательства З. Гржебина, фактически контролировавшегося Горьким, сообщил, что председатель ВЧК Ф. Дзержинский потребовал закрыть издательство, так как с подозрением относился к З. Гржебину. Но тут вмешался Троцкий, обвинив Дзержинского в непонимании значение Горького для России. После выступления Троцкого Ленин прекратил обсуждение, и Горький получил необходимую поддержку (см. Б.-Ц. Кац <…> «Воспоминания», Тель-Авив, 1963, стр. 263, иврит) [АГУРСКИЙШКЛОВСКАЯ. С. 18].

В своем первом интервью на Западе, после выезда из Советской России в 1922 году, Горький без обиняков заявляет:

Троцкий, по-моему, гений [АГУРСКИЙ-ШКЛОВСКАЯ. С. 306].

Однако в своей публицистике 1920-х годов Л. Троцкий критикует выступления Горького против большевистского насилия над культурой. Считая, как Ленин и все остальные Вожди Революции, ее эксцессы диалектически «закономерными», он презрительно списывает все горьковские «колебания» на счет его оппортунистической интеллигентности. При этом Лев Троцкий заявляет, что

марксизм, <…> в противовес субъективному идеализму, опирается не на веру в разум масс, а на логику материального процесса, которая в последнем счете, подчиняет себе «разум масс». <…> и на этом пути разбивается немало посуды, в том числе и культурной. И вот <этого> Горький не выносит. По его мысли, надлежит любоваться посудой культуры, а не бить ее. <…> Горький <…> превратился в отчаявшегося псаломщика культуры. Ах, ах, ужас и варварство! Большевики разобьют все исторические горшки, цветочные, печные, ночные и всякие иные. А Ленин отвечал ему: сколько понадобится — разобьем, а если разобьем слишком много, то вина будет на интеллигенции, которая обороняет необоронимые позиции [ТРОЦКИЙ (VI)].

В сборнике литературно-критических статей «Литература и революция», где имя Горького упоминается весьма часто, Л. Троцкий не раз критически поддевает «друга Ленина», хотя одновременно и советует молодым пролетарским писателям у него учиться. Более того, Троцкий так же как и Горький признает известное значение общечеловеческого в художественной культуре, проявляется и в том, что главную задачу пролетарской интеллигенции на ближайшие годы он видит не в формировании абстракции новой культуры — при отсутствующем для нее пока еще фундаменте, а в конкретном культурничестве. Он считает, что необходимо систематическое, планомерное, критическое усвоение отсталыми массами элементов уже существующей культуры, что необходимо овладеть важнейшими элементами старой культуры, чтобы проложить дорогу новой. В этом же сборнике перепечатана его статья «К. Чуковский», в которой он поет Горькому осанну. Находясь в изгнании, Троцкий явно предпочитал за лучшее не касаться личности Максима Горького в своих публикациях. Лишь в некрологе «Максим Горький», написанном 9 июля 1936 года — через три недели после смерти писателя, он дает ему как писателю нелицеприятную, но точно выверенную оценку:

В советской печати едва остывшую фигуру Горького стремятся завалить горами неумеренных и фальшивых восхвалений. Его иначе не именуют, как «гением», и даже «величайшим гением». Горький наверняка поморщился бы от такого рода преувеличений. Но печать бюрократической посредственности имеет свои критерии: если Сталин с Кагановичем и Микояном возведены заживо в гении, то, разумеется, Максиму Горькому никак нельзя отказать в этом эпитете после смерти. На самом деле Горький войдет в книгу русской литературы, как непререкаемо ясный и убедительный пример огромного литературного таланта, которого не коснулось, однако, дуновение гениальности.

<…>

< Горькому> не хватало ни подлинной школы мысли, ни исторической интуиции, чтоб установить между собой и культурой должную дистанцию и тем завоевать для себя необходимую свободу критической оценки. В его отношении к культуре всегда оставалось немало фетишизма и идолопоклонства [ТРОЦКИЙ (V). С.74–75].

Что же касается оценки фигуры Горького-большевика, то здесь образ «Буревестника Революции» у Льва Троцкого вполне описывается фразой «С нами, но не наш», которая, как известно, является характеристикой его собственной персоны, данной ему, по словам Горького, якобы Лениным.

Напомним, что ленинский отзыв о Троцком:

— А все-таки не наш! С нами, а — не наш. Честолюбив. И есть в нем что-то… нехорошее, от Лассаля…

— появился лишь во втором варианте[128] горьковского очерка «В. И. Ленин», вышедшем в Москве отдельной книгой в 1931 г., когда Вашей статьей о Ленине мы очень дорожим. Но мы просим Вас ее пересмотреть и проредактировать, учтя наши замечания. Вы знаете, как осторож-сам Троцкий уже был изгнан из СССР, а Сталин делал последние шаги к вершине советского абсолютизма. Другими словами — это был «подарок» Сталину, знак признания со стороны Горького его особы в качестве второго после Ленина и единственного Вождя мирового пролетариата. Приводимое Горьким высказывание Ленина о Троцком, ставшее в советское время «штампом», звучит, если вдуматься, достаточно одиозно. В кругах социалистов личность, давным-давно почившего в Бозе Лассаля, была окружена ореолом почитания, как одного из организаторов немецкого рабочего движения и основателя социал-де-мократической партии Германии. Кроме того, было известно, что он оказывал финансовую помощь вечно нуждавшемуся в деньгах Карлу Марксу. После трагической смерти Лассаля от ранения, полученного им на дуэли, Маркс, высказавшись резко критически о его неуместном бретерстве [ВоМиЭ. С. 297], тем не менее, заявил:

Он был одним из тех людей, которых я очень ценил [МАРКС и ЭНГЕЛЬС. С. 555][129].

Поэтому, несмотря на недостаточный радикализм этого немецкого социалиста, его имя для Ленина отнюдь не являлось бранным. Более того, оно было внесено в список подлежащих увековечению имен выдающихся борцов за права трудового народа, утвержденный им лично (sic!), и выбито на памятном постаменте у стен Московского Кремля, в Александровском саду в 1918 г.[130]

Сопоставление радикального большевика Троцкого с социалистом-соглашателем Лассалем — как политического деятелей, в устах Ленина, несомненно, могло иметь только положительное но мы относимся к каждому слову о Ленине, и Вы не осудите нас за то, что мы вынуждены обратиться к Вам с этой настоятельной просьбой.

Горький откликнулся на эту просьбу и приступил к работе над второй редакцией очерка, в которой учел как замечания критиков, так и пожелания «сверху». В новой редакции очерк под названием «В. И. Ленин» был опубликован в московском Государственном издательстве художественной литературы (ГИХЛ).

звучание. В случае, когда подразумевался некий определенный тип личности — тоже. Лассаль был фигурой яркой, разносторонней, амбициозной и кроме того одним из самых блестящих ораторов XIX в. [КЛАССЕН]. Эти черты, очень сближают его с Троцким, однако никак не в негативной коннотации.

Таким образом, атрибут «нехорошее» семантически явно выпадает из контекста ленинского высказывания! Скорее всего, это была редакторская вставка, с которой Горький согласился, понимая, что только в таком виде фраза встретит одобрение у Генерального цензора — тов. Сталина.

Первый вариант очерка Горького «Владимир Ленин»[131], в котором Троцкий характеризовался Ильичем только положительно, увидел свет сразу же после кончины Ленина. Реакция на него со стороны партийных вождей была неоднозначной, а со стороны в Троцкого — главного на тот момент претендента на роль руководителя партии и страны, а также ведущего теоретика марксизма — резко критической. В своей статье «Верное и фальшивое о Ленине: Мысли по поводу Горьковской характеристик» он жестко, с грубым сарказмом выступает против стремления писателя превратить, как ему представлялось, живой образ великого революционера в безжизненно-символический лик. Троцкий без обиняков утверждает, что горьковский «В. И. Ленин» — это портрет, написанный «сомнительным марксистом» с привлечением «не революционного, а обывательски-морализующего подхода» к воссозданию ленинского облика. Поэтому все:

То, что написано Горьким о Ленине, очень слабо. Ткань характеристики как бы составлена из самых разнообразных нитей. Нет-нет, да и мелькнет ниточка художественного проникновения. Но несравненно больше нити банального психологизма и весьма-таки мещанского мора-лизирования. В общем, ткань неприглядная. <…>

В результате не революционного, а обывательски-морализующего подхода ленинский образ, столь исключительно цельный, оказывается у Горького расколотым [ТРОЦКИЙ (VI)].

Активно подчеркивая факт своего личного многолетнего общения с покойным Вождем и определив «правильное» видение его гениальной личности в исторической ретроспективе, Троцкий одновременно болезненно задевает самого Горького, характеризуя его по существу как типичного мелкобуржуазного интеллигента:

С коммунистами Горький расходится, как он пишет, по вопросу об оценке роли интеллигенции. <…> Горький мирится с большевиками лишь в том периоде, когда большевизм не выходил из стадии лабораторной подготовки первых своих интеллигентских и рабочих кадров. Ему близок большевик 1903–1905 гг. Но большевик октябрьский, т. е. созревший, возмужавший, большевик, который непреклонной рукой совершает то, что лишь смутно намечалось полтора десятилетия назад, чужд Горькому и враждебен.

Сам Горький, с его постоянным стремлением к высшей культуре и интеллектуальности, как-то умудрился застрять на полдороге. Он не мирянин и не поп, а какой-то псаломщик культуры. Отсюда его высокомерие к разуму масс и заодно к марксизму…

<…>

Но еще хуже обстоит дело, когда Горький переходит к политике в собственном смысле слова. Тут что ни фраза, то недоразумение или жестокая фальшь. «Человек изумительно сильной воли, он был, во всем остальном, типичным русским интеллигентом». Это Ленин-то типичный русский интеллигент! Разве же это не курьез, не насмешка и при том чудовищная? Ленин — типичный интеллигент!

<…>

…Горький наделял Ленина интеллигентской расколотостью и столь высоко почитавшейся в свое время «больной совестью», этим драгоценным нарывом староинтеллигентского радикализма. Но все это фальшиво. <…> В Ленине, наконец, и это крепче и сильнее всего — воплощен дух молодого русского пролетариата, и не видеть его, а видеть интеллигента, значит, ничего не видеть [ТРОЦКИЙ (VI)].

Троцкий гневно клеймит Горького также и за то, что в своем литературном портрете Ленина писатель представляет его якобы не типично русским человеком.

Основную черту ленинского характера Горький правильно называет воинствующим оптимизмом. И прибавляет: «Это была в нем не русская черта». Вот так-то! Но ведь типичный интеллигент из земских подвижников есть архирусское, архитамбовское явление. Каким же это образом Ленин, с его основными «не русскими» чертами: железной волей и воинствующим оптимизмом оказывается типичным русским интеллигентом? И нет ли тут ненароком огульной клеветы на русского человека? Талант водить вошь на аркане есть, правда, бесспорный русский талант, но, благодарение диалектике, не вечный и не неизменный. Увенчавшаяся керенщиной эсеровщина была высшим политическим выражением старорусского искусства вождения вши на аркане. Но Октябрь был бы невозможен, Алексей Максимович, если б в русском человеке уже задолго до Октября не зажегся огонь нового характера. Ленин стоит не только на переломе русской истории, но и на переломе национального русского «духа». Главные черты Ленина будто бы «не русские» черты. Главные черты Ленина будто бы «не русские» черты. А партия большевиков, разрешите вас спросить, русское явление или, может быть… голландское? Вот эти пролетарии-подпольщики, боевики, твердокаменные уральцы, партизаны, красные комиссары днем и ночью с пальцами на браунинге, сегодня заводские директора и трестовики, готовые завтра сложить головы за освобождение китайского кули, эта вот раса, это племя, этот вот орден, это что же, позвольте осведомиться, не русская печь пекла? Нет, не русская-с. Или, если угодно, и вся Россия XX века (и ранее того) уж не «русская» Россия, провинциальная, окуровская, а новая, международная, с металлом в характере. Большевистская партия есть отбор этой новой России, а Ленин — величайший ее отборщик и воспитатель [ТРОЦКИЙ (VI)].

Лев Троцкий был убежден, что «Гений есть, прежде всего, преодоление ограниченности». Но столь бурный выплеск «национальной гордости великоросса» у еврейского большевика, человека декларативно отказавшегося от своего национального «эго» во имя интернационализма, несомненно, свидетельствует о том, что с самого начала политической борьбы за власть в Советской России принадлежность Вождя к титульной нации играла немаловажную роль.

Как утверждает Троцкий, Ленин послал Горького за границу «понюхать снова, чем пахнет капиталистическая культура», и от этого тот должен был «выздороветь», «выпрямиться», т. е. безоговорочно принять послеоктябрьский большевизм и Советскую Россию. Ленинский замысел удался на 100 %, но «выздоровление» Горького случилось несколькими годами позже, в объятиях заклятого врага Троцкого — тов. Сталина. Свидетельством этому в частности явилось горьковское дополнение во втором издании очерка «В. И. Ленин», явно бросавшее нездоровую тень на отношение к Троцкому всячески превозносимого им Ильича.

Не приходится сомневаться, что эта вставка должно была больно уязвить самолюбие опального революционера. По этой причине, видимо, и он, со своей стороны, не удержался от сарказма в своем по форме вполне хвалебной статье-некрологе «Максим Горький», перебросив в аллюзивной форме камешек в огород ушедшего в мир иной писателя:

Незачем говорить, что покойного писателя изображают сейчас в Москве непреклонным революционером и твердокаменным большевиком. Все это бюрократические враки! К большевизму Горький близко подошел около 1905 года, вместе с целым слоем демократических попутчиков. Вместе с ними он отошел от большевиков, не теряя, однако, личных и дружественных связей с ними. Он вступил в партию, видимо, лишь в период советского Термидора. Его вражда к большевикам в период Октябрьской революции и гражданской войны, как и его сближение с термидорианской бюрократией слишком ясно показывают, что Горький никогда не был революционером. Но он был сателлитом революции, связанным с нею непреодолимым законом тяготения и всю свою жизнь вокруг нее вращавшимся. Как все сателлиты, он проходил разные «фазы»: солнце революции освещало иногда его лицо, иногда спину. Но во всех своих фазах Горький оставался верен себе, своей собственной, очень богатой, простой и вместе сложной натуре. Мы провожаем его без нот интимности и без преувеличенных похвал, но с уважением и благодарностью: этот большой писатель и большой человек навсегда вошел в историю народа, прокладывающего новые исторические пути [ТРОЦКИЙ (V). С.74–75].

Напомним, что один из авторитетнейших свидетелей времени — эмигрантский писатель Марк Алданов, утверждал будто бы Горький обо всех коммунистических вождях, кроме Ленина, якобы

отзывался самым ужасающим образом — только разве что не употреблял непечатных слов (он их не любил) [АЛДАНОВ (IV)].

Судя по имеющимся ныне в научном обороте документальным материалам, обсуждавшимся выше, все было не так однозначно. Действительно, после Октябрьского переворота Горький рассорился до вражды с Григорием Зиновьевым, а и ко Льву Троцкому никогда не питал особой симпатии. Можно также согласиться с Алдановым [АЛДАНОВ (IV)], что не любил их Горький как личностей, а не страха ради иудейска. Впрочем, ссор из избы Горький предпочитал не выносить и, выехав на Запад, об обоих Вождях отзывался в положительных тонах, а Троцкого так даже называл — см. выше, гением.

Что касается Льва Каменева, Алексея Рыкова, Николая Бухарина или большевистских руководителей более низкого ранга — Анатолия Луначарского и Леонида Красина, которого Горький считал вторым (после Ленина) человеком в партии «по уму и таланту» [ГОРЬКИЙ. Т. 20. С. 553], то здесь, напротив, имели место и тесные политические связи, и близкие личные отношения, которые «не отличаясь интимностью, носили очень дружественный характер».

Об этом в частности свидетельствует их недавно извлеченная из подвалов спецхрана переписка, а также дошедшие до нас воспоминания современников[132].

С Рыковым Горький познакомился еще до Революции, в 1910–1911 годах, когда тот, обретаясь большей частью во Франции, приезжал к нему погостить на Капри.

Алексей Иванович Рыков до революции вёл подпольную работу в России, был и с Лениным в эмиграции. После революции он стал министром внутренних дел, но эта работа явно не для него: революции нужна Чека, стенка, «Алмаз». Рыков же человек мирный, толковый и способный технократ. Он становится председателем Высшего Совета Народного Хозяйства, а после смерти Ленина номинальным главой правительства. У него есть слабость: он любит выпить. Население, впрочем, называет водку «рыковкой». Это его обижает. Выпивши в тесном кругу советских вельмож, он говорит, заикаясь как всегда: «Не п-понимаю, почему они называют её р-рыковкой[133]?» Ни особенных талантов, ни особенных недостатков у него нет. Здравый смысл есть

В Москве событие — выпустили 30° водку, которую публика с полным основанием назвала «рыковкой». Отличается она от царской водки тем, что на десять градусов она слабее, хуже на вкус и в четыре раза её дороже [БУЛГАКОВ].

несомненно. Он его и погубит, когда Сталин затеет свою кошмарную коллективизацию. Несмотря на свою умеренность и осторожность, Рыков не может согласиться с таким разгромом деревни и сельского хозяйства. Тогда он вступит на путь оппозиции, а при Сталине этот путь ведёт в лубянский подвал; туда он и придёт в 1938 году после всех унизительных комедий, которыми Сталин наслаждается при истреблении своих жертв [БАЖАНОВ. С. 39].

В годы гражданской войны занимался организацией экономики, снабжением Красной армии. Будучи одним из создателей системы «военного коммунизма», он не стал её активным приверженцем. В своих работах военного периода Рыков, как отмечает современный исследователь его государственной деятельности, «предстаёт перед нами скорее практиком, внимательно присматривающимся к окружающей действительности, не впадающим в крайности, готовым к компромиссу…». После смерти Ленина Рыков сменил его на посту председателя Совнаркома. Возглавляя правительство, Рыков, объективно, в силу занимаемой должности, обладал значительной властью, держал в своих руках важнейшие механизмы управления страной. При всём желании Политбюро и Сталин не могли полностью контролировать деятельность СНК, тем более, что по сложившейся в 20-е годы традиции правительственные органы обладали значительной самостоятельностью. Определённую роль играло и то обстоятельство, что Рыков по национальности был русским, выходцем из крестьянской семьи, и в силу этого куда больше подходил на роль лидера крестьянской России, чем Сталин и его закавказские соратники. <…> Несмотря на политическое поражение, Рыков старался вести себя осмотрительно, но с достоинством. Осуждая свои прошлые ошибки в выступлениях на различных партийных собраниях (например, на XVI съезде партии), он пытался не переступить определённой грани, сохранить политическое лицо. Окружённый многочисленными «комиссарами» Сталина, он старался поддерживать с ними хорошие отношения. Испытывая растущий нажим со стороны аппарата ЦК партии, находившегося под полным контролем Сталина, Рыков не доводил дело до конфликтов, но при каждом удобном случае проявлял характер, отстаивал свои права главы правительства [ХЛЕВНЮК. С. 7].

Летом 1922 года в Москве начался судебный процесс над правыми эсерами, которым было предъявлено обвинение в причастности к попыткам покушения на В. И. Ленина, Л. Д. Троцкого, Г. Е. Зиновьева и др.

К процессу 1922 года привлечены были деятели революционного движения с безупречным прошлым, долгие годы проведшие в дореволюционных тюрьмах и на каторге, где они сталкивались с теми, кому на суде отведена была роль обвинения. Обвинению в судебном разбирательстве предшествовало длительное пребывание (с 1920 г.) лидеров партии социалистов-революционеров в тюрьме, без предъявления соответствующего обвинения. Извещение о суде было всеми без различия партийной принадлежности воспринято как предупреждение о неминуемой казни старых революционеров и как предвестие нового этапа в ликвидации социалистического движения. Это, в свою очередь, совпало с международным признанием Советской России, переговорами в Генуе и намеченным на апрель 1922 г. в Берлине совместным конгрессом трёх Интернационалов — всех течений социал-демократии Европы. Во главе общественной борьбы против предстоящей расправы над эсерами оказались лидеры меньшевистской партии, находящиеся в эмиграции в Берлине, — во главе с Ю. О. Мартовым, с первых дней Октябрьской революции последовательно выступавшие против террора и требовавшие отказа от смертной казни [ФЛЕЙШМАН. с. 341].

Горький, высланный «на лечение» из Советской России, в это время находился в Берлине. Под влиянием своего старого знакомого и бывшего друга Ильича Юлия Мартова, он активно примкнул к компании протеста против этого позорного судилища. Горький списался с очень авторитетным в те годы в Европе Анатолем Франсом, а также послал письмо Рыкову, который в тот период, из-за болезни Ильича, фактически возглавлял Советское государство.

А. И. Рыкову. Москва.

Алексей Иванович! Если процесс социалистов-революционеров будет закончен убийством — это будет убийство с заранее обдуманным намерением, гнусное убийство. Я прошу Вас сообщить Л. Д. Троцкому и другим это мое мнение. Надеюсь, оно не удивит Вас, ибо за все время революции я тысячекратно указывал Советской власти на бессмыслие и преступность истребления интеллигенции в нашей безграмотной и некультурной стране. Ныне я убежден, что если эсеры будут убиты, — это преступление вызовет со стороны социалистической Европы моральную блокаду России.

Максим Горький

1 июля 22 [Ю. О. МАРТОВ.].

Во многом благодаря авторитету Горького

Компания протеста была поддержана всем мировым социалистическим движением. Под давлением общественного мнения социалистической Европы представители Коминтерна на апрельском совещании трёх Интернационалов Н. Бухарин и К. Радек дали письменное заверение, что смертный приговор не будет вынесен на предстоящем процессе и даже не будет затребован обвинителями. В. И. Ленин нашёл это соглашение ущемляющим суверенность России, а нарком юстиции Д. И. Курский публично заявил, что берлинское соглашение нисколько не связывает московский суд. Открывшийся в начале июня суд, который по предварительным сообщениям, должен был завершиться в течение двух недель, проходил 50 дней. Видные представители западного социалистического движения, явившиеся, по берлинскому соглашению, в Москву, для защиты подсудимых, подверглись организованной травле и были вынуждены 22 июня оставить судебное разбирательство. Вслед за ними покинули зал суда и русские адвокаты. Обвиняемые остались без формальной юридической защиты. Стало ясным, что смертный приговор лидерам социалистов-революционеров — неотвратим [ФЛЕЙШМАН. С. 342–343].

Что же касается обращения Горького к Рыкову, то недееспособный, казалось бы, Ленин — в тогдашнем официальном сообщении о состоянии его здоровья он был даже назван «бывшим председателем Совета народных комиссаров» — был им сильно уязвлен:

7/IX. 1922. т. Бухарин!

Я читал (в «Социалистическом Вестнике») поганое письмо Горького. Думал было обругать его в печати (об эсерах), но решил, что, пожалуй, это чересчур. Надо посоветоваться. Может быть, Вы его видаете и беседуете с ним? Напишите, пожалуйста, Ваше мнение [ЛЕНИН. Т. 54. С.279].

Письма Горького, несомненно, сыграли важную роль в последующей замене смертного приговора, вынесенного по результатам судебного процесса 12 членам Центрального Комитета партии эсеров, пятилетним тюремным заключением и ссылкой.

Позднее в том же 1922 году, Горький и Рыков дружески встречались в Берлине, куда партийный вельможа приезжал подлечиться, и вели доверительные беседы.

Даже в письмах тридцатых годов [СУРОВЦЕВА (I)], когда Рыков, став «оппозиционером», находился в опале и вынужден был выступать покаянными речами, Горький неизменно обращался к нему как к человеку, которого он уважает и ценит. Ну, а в 1938 году на третьем и последнем открытом процессе по делу «Антисоветского право-троцкистского блока» Генеральный прокурор СССР А. Я. Вышинский в частности — т. к. подсудимые[134] обвинялись в самых разных чудовищных преступлениях против страны, ВКП(б) и ряда ее руководителей, часть из которых была ими якобы по приказу Льва Троцкого злодейски умерщвлена — заявил:

Я считаю совершенно доказанными и установленными следующие факты, из которых вытекает только один вывод — вывод об участии Рыкова в подготовке умерщвления Алексея Максимовича Горького [СТАРИКОВ. С. 106].

Обвиняемые, «несгибаемые большевики», революционеры с громадным стажем, прошедшие тюрьмы и каторги, признались во всем или почти во всем, что им инкриминировал суд, несмотря на явную абсурдность всех обвинений. Большинство из них, в том числе ближайшие сподвижники Ленина и друзья Горького — Алексей Рыков и Николай Бухарин (Зиновьев и Каменев были расстреляны раньше — после первого открытого процесса по делу «Троцкистско-зиновьевского террористического центра», который проходил в августе 1936 года).

Что касается Бухарина, то его дружба с Горьким продолжалась совсем недолго, т. к. завязалась лишь в начале 1920-х годов [ПРИМОЧКИНА].

Из дневника Р. Роллана видно, что между Горьким и Бухариным была настоящая дружба. Они обменивались тумаками. «Уходя, Бухарин целует Горького в лоб. Только что он в шутку обхватил руками его горло и так сжал его, что Горький закричал».

В<севолод> В<ячеславович> Иванов пишет: «Бухарин бывает у Горького на завтраке и остаётся у него на целый день до чая — в тот же день позже приедет Сталин со своей свитой. Мой отец как-то застал Бухарина и Горького за оживлённым разговором. Горький с воодушевлением объяснил ему, что они обсуждали план беспартийной газеты, которую будут издавать».

<…>

Начало особым, дружественным отношениям писателя и политика положила поездка Бухарина в 1922 г. в Германию … Бухарин лечился в том самом санатории и в то же самое время, когда там находился Горький. <…> …возможно, Ленин специально послал Бухарина в тот же санаторий, где лечился Горький, так как с писателем, уехавшим из России осенью 1921, всё же надо было помириться, чтобы иметь возможность каким-то образом влиять на его взгляды и его выступления в западной прессе, дабы добиться политического признания Советской России, а Бухарин обаятельный, блестящий собеседник, для этой цели подходил как нельзя лучше [СУРОВЦЕВА (II)].

Итак, можно подвести невеселый итог, свидетельствующий, в частности, и о прозорливости Горького, который еще в 1918 году, в полемике с Зиновьевым предсказывал:

Где нет уважения к человеку, там редко родятся и недолго живут люди, способные уважать самих себя.

Так оно, увы, и случилось. Все вельможные друзья Горького в начале 1930 годов — т. е. к моменту, когда он сам окончательно переселился в СССР, оказались в опале и писатель сам уже выступал в качестве «крыши», всеми силами стараясь отвести от их голов карающий меч нового Верховного Владыки. Усилия Горького, пока он был жив, конечно же, сдерживали намерения Сталина физически расправиться с его друзьями-приятелями, которых он считал своими заклятыми врагами. Но как только Горького не стало, все они были уничтожены.

К числу вождей большевиков, хотя и не первого ранга, с которыми у Горького были дружеские отношения и которым посчастливилось умереть в своей постели и тоже, кстати говоря, сравнительно молодыми, относятся только Леонид Красин и Анатолий Луначарский, о коих уже речь шла выше.

Однако об Анатолии Васильевиче Луначарском — самом разносторонне образованном и эрудированном из всех большевистских руководителей, когда-либо отвечавшим на правительственном уровне за развитие культуры в СССР, следует сказать еще несколько слов. С Луначарским, которого Ильич, шутя, называл «Миноносец „Легкомысленный“» — за склонность к ярким, взрывным, но часто весьма поверхностным суждениям, у Горького были очень близкие отношения (они познакомились в 1905 г.). В течение первых двенадцати лет — вплоть до 1929 года, Луначарский занимал пост Наркома просвещения и практически единолично осуществлял политику государства в области культуры. Им написано множество статей о Горьком в форме рецензий на его пьесы (1905–1909), предисловия к собранию сочинений (1928), воспоминаний и панегириков. Именно он от лица коммунистической партии одним из первых, как политик и одновременно литературный критик, сформулировал ее отношение к Горькому-художнику:

Не может быть двух мнений о колоссальной значительности Горького. Он занял одно из первых мест в мировой литературе, а в русской литературе не так уж много писателей, о которых мы могли бы с уверенностью сказать, что они являются общепризнанными мировыми писателями. Писатель, который является, бесспорно, мировым, писатель, который уже при жизни должен, бесспорно, быть причислен к классикам литературы русского язык.

<…>

Несмотря на то что Горький подвергался нападкам за то, что будто бы он слишком много отдавал места публицистике, на самом деле Горький не принадлежит ни по своим идеям, ни по своей практике к числу писателей, о которых я говорил, что у них публицистика живет непосредственно рядом с художественной тканью их художественных произведений. <…> Горький принадлежит к иной школе, к иному устремлению, — он хочет быть художником показывающим. Но он является представителем художественного показа в глубочайшем смысле идейного. <…> Он хочет потрясти своих слушателей и читателей вестью о жизни, как она есть, какой она могла бы быть и какой она должна быть, — потрясти их воспроизведением жизни в ее стонах, воплях, жалобах, кошмарах, в ее падении, поражении, в ее стремлении к лучшему и в победах. Горький хочет дать не просто образ жизни, он хочет истолковать ее как глубочайшую обиду по отношению к большинству людей, дать величайший призыв к обиженным — и покончить со всяким безобразием усилиями самих обиженных. Он дает угнетенных как образ тех сил, которые противостоят эксплуататорскому строю, как образ того, чем жизнь могла бы быть, какие возможности имеются в человеке. <…>

Горький пишет не для того, чтобы понравиться, а для того, чтобы подействовать на волю людей, подействовать на их сознание, заставить их бороться за более высокий общественный строй. И хотя в литературе нашего языка не мало писателей, которые подходили к литературе с такими же целями, тем не менее можно сказать, что равного Горькому по интенсивности этого стремления мы не имеем ни среди его современников, ни среди писателей предшествующих. Горький — великий реалист. В его методе основное: насытившись жизненным опытом, из колоссального запаса своих переживаний создать систему образов, которые прежде всего поражали бы своей правдивостью или своей необыкновенной правдоподобностью. В этом отношении его можно сравнивать с Толстым [ЛУНАЧАРСКИЙ (I). С.119, 122, 139].

Итак, Горький, как никто другой из русских писателей был нужен большевистским Вождям, любим и ценим ими. Со своей стороны, и он тянулся к ним и в них сильно нуждался. Дело тут даже не в золотом дожде, который пролила на него сталинская власть, и не в тщеславии. По иронии судьбы «Великий пролетарский писатель Максим Горький» как тип деятельной личности вполне подпадает под характеристику, данную златоустом Анатолием Луначарским «Великому пролетарскому революционеру Льву Троцкому»:

он совершенно не дорожи<л> никакими титулами и никакой внешней властью, ему бесконечно дорога <была>, и в этом он честолюбив, <лишь> его историческая роль. Здесь он, пожалуй, личность <…> и готов был бы вероятно, принести какие угодно личные жертвы, конечно, не исключая и самой тяжелой из них — своей жизнью, для того, чтобы остаться в памяти человечества [ЛУНАЧАРСКИЙ (V)].

Глава III. Горький и еврейская литературная волна в России начала ХХ века

Но в наши дни, когда под бременем скорбей

Ты гнешь свое чело и тщетно ждешь спасенья,

В те дни, когда одно название «еврей»

В устах толпы звучит как символ отверженья, —

Когда твои враги, как стая жадных псов,

На части рвут тебя, ругаясь над тобою, —

Дай скромно встать и мне в ряды твоих борцов,

Народ, обиженный судьбою.

С. Я. Надсон

В данной главе мы ограничимся лишь общими сведениями, касающимися участия евреев в литературной жизни России конца ХIХ — начала ХХ веков. Акцент здесь будет сделан на темах, все еще не затронутых или не раскрытых должным образом в горьковедении: роль Горького в популяризации еврейской литературы на русской культурной сцене, поддержка им пришедших в русскую литературу писателей из еврейской среды, активное участие в публицистической полемике о «евреях в русской культуре», отношение к теме «чистоты русского языка». В обширных исследованиях, посвященных евреям в царской России — как запальчиво-публицистических, наполненных неприязненными, а то и уничижительными коннотациями по отношению к этому некогда многочисленному и самому образованному (в процентном отношении) народу «империи сотен языцев» [СОЛЖЕНИЦЫН], [КОЖИНОВ], [ШАФАРЕВИЧ], [СОЛОНЕВИЧ], так и сугубо научных, претендующих на всесторонний исторический анализ [РЕКу], [РЕДи], [МиКр], [МиКр], [ИсКРВЕ], [РОСИ] — отмечается, что в начале ХХ в. ассимилированные евреи массово устремились в русскую литературу, главным образом в журналистику и издательское дело. В социальном аспекте это явление подпитывалось тремя факторами: энергичным процессом русификации еврейской интеллигенции, отсутствием правовых препятствий заниматься литературно-издательской деятельностью на фоне повсеместного ограничения евреев в правах и резким повышением статуса «журналист» в России. Профессия журналиста, из разряда «щелкопер» превратившегося к этому времени в уважаемую и общественно значимую персону, в крупных российских периодических изданиях стала высокооплачиваемой, а издательское дело весьма доходным предприятием. В этой связи представляется вполне закономерным, что образованная еврейская молодежь, в совершенстве владевшая не только идишем и русским, но и европейскими языками (главным образом — немецким), охотно подвизалась на ниве литературного труда, где можно было самовыражаться, критиковать реалии российского бытия и одновременно недурно зарабатывать. Владимир Жаботинский, печатавшийся как в русских, так и еврейских газетах и журналах пишет, например, в своей автобиографической книжке «Повесть моих дней»:

… Алексей Суворин, сын известного издателя «Нового времени», твердыни российского антисемитизма, <…> не пошел по стопам своего родителя, основал радикальное обозрение «Русь» и думал сделать его средоточием молодых сил; меня он тоже приглашал сотрудничать, издалека или на месте его издания, как мне будет угодно. <…> Он назначил мне жалованье, о существовании которого я даже не подозревал: 400 рублей в месяц за две статьи в неделю (половину из них он, правда, не печатал, но жалованье платил с педантичной точностью)[135]. Так решились бытовые вопросы на этом этапе моей новой жизни… [ЖАБОТИНСКИЙ (III)].

Эта «еврейская волна» привнесла в русскую литературу новые темы, чувствования и точки зрении. В первую очередь, здесь следует указать, конечно, саму еврейскую проблематику и декларирующие ее еврейские персонажи. До начала ХХ в. «еврей» в русской художественной литературе существовал исключительно как отрицательный знаковый типаж — см. статью «Русская литература» в [РОСИ].

По утверждению Достоевского «гений народа русского, может быть, наиболее способен, из всех народов, вместить в себе идею всечеловеческого единения» <…> быть русским означает быть «братом всех людей, всечеловеком, если хотите». <…> Приписывая всечеловечность русскому народу и русскому национальному поэту — Пушкину, Достоевский придает обоим богоподобные черты [МУРАВ].

Однако, судя по всему, всечеловечность русского народа у Достоевского на евреев не распространялась:

<В> устных и печатных замечаниях Достоевского 1880 года евреи не имеют отношения к русской национальной идее: «Для настоящего русского Европа и удел всего великого арийского племени так же дороги, как и сама Россия, как и удел своей родной земли…»Акцент на принадлежности русских к «великой арийской расе», кажется, исключает евреев. Евреи не могли быть проводниками этой эмоцииональной привязанности русских к арийской расе [МУРАВ].

С этими расистскими концепциями, которые, будучи позаимствованы на германской почве, прижились на русском черноземе и расцвели в годы Революции, Горький яростно полемизировал в «Несвоевременных мыслях». Цитируя одну из их листовок «христианских» — как это не дико звучит! — «социалистов», которые разъясняли русскому народу, что:

Арийская раса — тип положительный как в физическом, так и в нравственном отношении, иудеи — тип отрицательный, стоящий на низшей ступени человеческого развития, — он с возмущением писал, обращаясь к разуму соотечественников: Вы подумайте — «и к остальным людям», кроме евреев, нельзя относиться одинаково! Кто же эти остальные люди? Может быть, германцы, представители «арийской расы», — «тип положительный в нравственном отношении», что не мешает этому «типу» расстреливать массами безоружных русских мужиков, а также и евреев? А, может быть, кроткие славяне, те русские люди, которые ныне так бессмысленно и жестоко грабят и убивают друг друга. <…> Когда читаешь все эти глупые мерзости, подсказанные русским головотяпам бессильной и гаденькой злобой, становится так стыдно и страшно за Русь, страну Льва Толстого, создавшую самую гуманную, самую человечную литературу мира [ГОРЬКИЙ (VI). С. 9].

Интересно в этой связи, что четырьмя годами раньше в статьях «О „карамазовщине“» и «Еще о „карамазовщине“» (1913 г.) Горький дает жесткую, нелицеприятную характеристику другому гению «самой человечной литературы мира» — Федору Достоевскому, личность которого он характеризует как «великий мучитель и человек больной совести»:

Достоевский <…> является одним из основоположников «зоологического национализма», который ныне душит нас; <…> и враг вообще «Запада», трудами и духом которого мы живем по сей день; <…> он — ярый шовинист, антисемит, проповедник терпения и покорности, — но при всем этом его художественный талант так велик, что покрывает все его прегрешения против справедливости, выработанной лучшими вождями человечества с таким мучительным трудом.

По числу персонажей-евреев среди русских писателей классиков лидирует А. П. Чехов. «Образы евреев и евреек у <него, как правило,> носят отрицательный характер, они вызывают смех и жалость, часто они алчны и отталкивающи» [БАРТОВ]. В 1886 г. Чехов публикует рассказ «Тина», написанный в стереотипно-антисемитской тональности.

Итак, претендующая на всечеловечность-всемирность русская литература не нашла для еврея в ХIХ в. ни малейшего доброго слова, ни капли сочувствия[136]. В этой связи ХХ в. еврейские национально ориентированные публицисты

неоднократно констатировали своего рода антисемитскую традицию в русской литературе, от Пушкина до Чехова[137]. Некоторые из них в

Из переписки Т<ургенева> видно, что в жизни он относился с величайшей симпатией к очень многим евреям и с отличавшей его добротой помогал им и хлопотал о них, доставал молодым учащимся евреям стипендии и т. д. (см., например, его письмо к Полякову об одном русском еврее в «Первом Собрании писем И. С. Тургенева», СПб., 1884, стр. 387) [ВОДОВОЗОВ].

недоумении останавливаются перед тем фактом, что гуманная по своим задачам русская литература лишь в евреях не видела людей и изображала их только лишь в смешном или отвратительном виде.

<…>

Вся подлинная жизнь еврейства оставалась для русской интеллигенции книгой за семью печатями. <…> Салтыков мог рекомендовать русской публики для ознакомления с этим миром только рассказ польской писательницы («Могучий Самсон» Элизы Ожешко): «Те, кто хотят знать, сколько симпатии таит в себе замученное еврейство, и какая неистовая трагедия тяготеет над его существованием, — пусть обратятся к этому рассказу, каждое слово которого дышит мучительною правдою».

Впрочем, евреи не представляют в этом отношении исключения. Многое ли сделала русская литература для изучения других «инородцев», населяющих Россию?[ГОРЕВ. С. 5 и 10].

Ответ неутешительный — практически ничего. Классическая русская литература в том состоянии, которое к началу ХХ в. позволило ей именоваться «великой», в целом неизменно выказывала удивительное равнодушие ко всему не русскому, к тому огромному этнокультурному разнообразию, с которым сосуществовал великоросский этнос. Максим Горький — первый и, пожалуй, единственный русский писатель, обративший внимание общественности на этот факт в истории русской литературы[138].

Из ста с лишним народов, проживавших бок о бок с великороссами в Российской империи[139], не один (sic!) не удостоился серьезного внимания со стороны русских писателей. Даже все «украинское», несмотря на Гоголя и Короленко, оказывается на периферии русской литературы, как сугубо орнаментальное, симпатичное, но по сути своей не заслуживающее серьезного вдумчивого внимания явление культуры и духовной жизни. Белорусский этнос в русской литературе и вовсе обойден вниманием. Занятые поисками корней своего национального самосознания, русские писатели лишь краем глаза зацепили тему кавказских горцев, отметив присущие этим народам пылкость и романтизм, да окарикатурили ближайших «соседей по квартире» — поляков, немцев и евреев [БЕРЛИН П.].

Отметим также, что культурные элиты российских окраин, в первую очередь тех, которые имели древние письменные традиции, например, армянская и грузинская, а также прибалты, не выказывали особой активности в представлении своей национальной культуры, в т. ч. и современной литературы русскоязычному читателю. И лишь евреи — самый многочисленный (более 5 миллионов человек) и в тоже время униженный в правах неславянский этнос Российской империи, начиная с конца ХIХ в., стали очень активно заявлять о себе на русской литературной сцене. Здесь не место глубоко исследовать побудительные причины этого явления. Несомненно, что оно было связано с общей тенденцией пробуждения национального самосознания «малых» европейских народов, проживавших в состав многонациональных империй, а в случае евреев с идейно-просветительскиме общественно-культурным течением «Хаскала»[140]. Возникшее в Европе во второй половине ХVIII в. оно через сто лет докатилось и до России. В относительно либеральную эпоху царствования Императора Александра II (1855–1881) просвещенные и активные в общественном отношении представители российского еврейства, порвав с многовековой религиозно-этнической изоляцией, устремились на авансцену общественно-экономической деятельности страны. Евреи также старались избавиться от навязываемого им веками клише «исторического анахронизма», утвердить себя в российской «семье народов» в качестве полноценного этноса со своей древней религией и интересной самобытной культурой. Подобного рода активность официально дискриминируемого народа, вполне естественно, должна была столкнуться с настороженно-недоброжелательной реакцией русского сообщества, занятого своими собственными сложными и болезненными проблемами. В подобной ситуации еврейским интеллектуалам требовался надежный и авторитетный покровитель, способный поддержать их усилия выйти на русскую культурную сцену. Таким человеком — по самому большому счету! — выступил «кумир наших дней, властитель дум»[141] русского «Серебряного века» — Максим Горький.

В деятельности Горького по популяризации еврейской культуры можно выделить три основных направления: издание переводной еврейской художественной литературы, поддержка русскоязычных писателей еврейского происхождения на российской литературной сцене и привлечение русской интеллектуальной элиты к изучению и публичной репрезентации еврейского культурного наследия (об Горького в организации и работе «Русского общества изучения еврейской жизни» см. в главе IV).

Очевидно, первой публикаций Горького на еврейскую тему была «Легенда о еврее», напечатанная в Самарской газете в 1896 г., несомненно написанная под влиянием небольшой книжки А. Гаркави об Иегуде Галеви. В первом еврейском рассказе Горького отразились в религиозно-сионистские идеи.

<…> …совсем не исключено, что Горький знал кое-что ранним палестинофильском движении. Ведь в том же 1896 г. Горький в качестве корреспондента начал сотрудничать в газете «Одесские новости» <…>, где некоторое время спустя стал работать и Владимир Жаботинский. Одесса была центром раннего палестинофильском движения, и Горький вполне мог познакомиться с его идеями, читая те же «Одесские новости».

<…>

… 23 июля 1896 г. Горький послал в Одессу корреспонденцию с Нижегородской ярмарки, в которой подробно описал экспозицию павильона общества «Для распространения просвещения между евреями в России»[142].

<…>

В начале 1899 г. появляется в печати новый рассказ Горького на еврейскую тему «Каин и Артём» <…>, <который> имел большой успех у еврейского читателя и был быстро переведено идиш и иврит

<…>

В этом же году Горький, тогда еще начинающий литератор, выступив с открытым письмом, схватился с влиятельнейшим журналистом и издателем крупнейшей русской правоконсервативной газеты «Новое время» А. С. Сувориным — см. Гл. I. В письме М. Горького шла речь о статьях А. С. Суворина, в которых он осуждал студентов за забастовки, происшедшие 8 февраля 1899 г., и оправдывал драконовские распоряжения царского правительства по поводу этих «беспорядков», также как и о гнусном отношение «Нового времени» к «делу Дрейфуса» и равнодушии, выказанном газетой в отношении фактов армянской резни, устроенной османскими турками.

Решающий шаг в сторону сближения с еврейским миром Горький сделал в 1901 г. Во-первых, он опубликовал рассказ «Погром» в сборнике «Помощь евреям пострадавшим от неурожая» (С. Петербург, 1901). Во-вторых, став, по существу, хозяином газеты «Нижегородский листок», Горький начал печатать там переводы на русский язык произведений еврейских писателей — ШоломАлейхема, Ицхака Лейбуша Переца, Давида Пинского, Шолома Аша <…>. Трудно сказать, кто был инициатором этих публикаций. У Горького давно были связи с одесскими еврейскими кругами. Но в самом Нижнем Новгороде сформировалась время кружок еврейских студентов, которые <…> собирали для Горького эти произведения и, по-видимому, сами же их переводили. Кроме того, Горький решает писать пьесу «Жид», героем которого должен был быть сионист. Это пьеса, по-видимому, была написана осенью 1901 г. и отправлена в Москву, но точно о ее судьбе ничего не известно. По косвенным свидетельством она была направлена В. И. Немировичу-Данченко в Московский Художественный театр [АГУРСКИЙ-ШКЛОВСКАЯ. С. 9 и 10].

Горький М. — Пятницкому К. П.

1 или 2 [14 или 15] октября 1901, Н. Новгород.

Завтра я начну другую пьесу. Её я назову «Жид». Эту — я напишу! Я её здорово напишу, клянусь Вам! Пари — она Вам понравится. Она будет поэтична, в ней будет страсть, в ней будет герой с идеалом, — Вы понимаете? Семит — значит — раскалённый темперамент! — семит, верующий в возможность счастья для своего забитого народа, семит, карающий, как Илия! Ей-богу, это будет хорошо! Егова, если он ещё существует, будет доволен мной! А героиня — дочь прачки — демократка! — была на курсах, жена присяжного поверенного, презирающая ту жизнь, которой она живёт! Вокруг этих лиц — целое общество провинциального города! Земец, купец, журналист, товар[ищ] прокурора, земский начальник, доктор… Вы понимаете? — всё сволочь! всё мещане… Я охвачен неким пламенем! Хочу работать, хочу — страстно. <…> <…> Вообще — прекрасная штука — жизнь! Я всё больше проникаюсь этим убеждением [ГОРЬКИЙ (II). Т. 2. С. 64].

Горький М. — Поссе В. А.

до 14 [27] октября 1901, Н. Новгород.

Пишу ещё пьесу. Герой — еврей-сионист, героиня — жена присяжного поверенного, бывшая курсистка, дочь прачки. Издаю сборник «Рассказы еврейских беллетристов». Интересная будет вещь! Какие чудесные ребята есть среди писателей-евреев! Талантливые, черти! Видел ты сборник в пользу голодающих евреев — «Помощь»? Недурная вещь. Вообще за последнее время я очень сошёлся с еврейством, думаю сойтись ещё ближе, изучить их и — нечто написать [ГОРЬКИЙ (II). Т. 2. С. 66].

В 1900-ом году Горький был приглашен участвовать в издании сборника в пользу евреев, который назывался «Помощь евреям пострадавшим от неурожая». Горький согласился и дал в сборник очерк «Погром». В этом сборнике наряду с известными русскими именами — В. Короленко, В. Вересаев, И. Сеченов, К. А. Тимирязев, М. Лохвицкая и др., принял участие знаменитый немецкий писатель, идеолог сионизма Макс Нордау. По просьбе составителей он написал статью «Сионизм», опубликованную в переводе, в предисловии к которому было особо оговорено, что взгляды Нордау на сионизм и его противников являются сугубо его личной точкой зрения. Редактором и автором предисловия сборника был Владимир Петрович Потемкин — будущий дипломат, действительный член академии наук СССР, народный комиссар просвещения РСФР (1940–1946), а тогда молодой ученый-гебраист, чья докторская диссертация о еврейских Пророках публиковалась в виде отдельных статей в журнале «Восход» (1904–1905 гг.). Потемкин в предисловии заявил, что это издание является одной из попыток загладить законную несправедливость нашу по отношению к евреям. Он писал:

Пусть не говорят евреям, что только отрекшись от своих национальных особенностей могут они мирно вступить в семью арийских народов. Высшее выражение еврейской национальности всегда было общечеловеческим: с этой стороны пресловутая «ассимиляция» в действительности есть давно свершившийся факт. Разве не стали предания веры древнего Израиля книгой христианского мира? [АГУРСКИЙШКЛОВСКАЯ. С. 86].

Упоминая здесь незаслуженно забытое имя академика В. П. Потемкина, подчеркнем, что несмотря на все колебания линии партии в отношении «еврейского вопроса», этот высокопоставленный сталинист всегда выказывал себя как филосемит.

С 1901 и вплоть до 1903 года Горький носился с идеей издания сборника переводов еврейских писателей — см. его письмо К. П. Пятницкому от 19–24 ноября (2–7 декабря) 1901 года, и привлек к этому проекту таких авторитетных исполнителей, как гебраист В. П. Потемкин, известный еврейский адвокат О. Б. Гольдовский, писатель Шолом-Алейхем. Кстати, именно В. Потемкин обратил внимание Горького на творчество двух гениев еврейской литературы — ивритоязычного поэта Хаима Нахмана Бялика и писавшего на идиш прозаика Шолом-Алейхема.

М. Горький — К. П. Пятницкому между 19 и 24 ноября (2 и 7 дек.) 1901 г.

План сборника таков:

Мое предисловие — несколько скромных ругательств

Краткий очерк изящной еврейской литературы.

Рассказы и стихи еврейских авторов, иллюстрированные еврейскими художниками.

Гарно? Миленький дяденька! Очень возможно, что этот сборник будет лучшим моим дельцем, если только я не увязну в технических подробностях, коих — боюсь [ГОРЬКИЙ (III). Т. 28. С. 200].

Опасения Горького, к сожалению, оправдались. По самым разным причинам, в том числе невозможности самому Горькому, из-за незнания еврейских языков, участвовать в отборе материалов и неудовлетворительного качества многих переводов, сборник, что называется «не сложился», и Горький отказался от намерения его напечатать. Это привело к его ссоре с Гольдовским и Потемкиным. Интересно, что даже по прошествии тридцати лет — согласно воспоминаниям видного деятеля сионистского движения Нахума Гольдмана — В. Потемкин, в то время уже крупный советский партийный и государственный деятель, которому благоволил сам Сталин[143], упомянул в разговоре с ним об этой истории:

Владимир Петрович Потемкин был тогда послом СССР в Париже, а позднее стал зам. народного комиссара по иностранным делам, а ещё позднее — народным комиссаром просвещения. Это был замечательный человек, потомок князей Потемкиных, идеалист и человек широкого образования и замечательного обаяние, большой барин, но при этом убежденный коммунист и исключительно ловкий дипломат. У него было действительно трогательная любовь ко всему еврейскому. В молодости он хотел быть богословом, изучал иврит. Он мог читать наизусть целые главы из трактата Мишны «Пиркей авот», про который он говорил, что ему нет равных по мудрости в мировой литературе. Он рассказывал мне, что однажды он поссорился с Максимом Горьким, другом своей молодости, из-за того, что тот отказался от их общего плана опубликовать наиболее важные произведения современной литературы на иврите и идише в русских переводах. Он мечтал стать профессором древнееврейской литературы, когда оставит политику. Потемкин был просионист и утверждал что можно повлиять на Сталина чтобы тот поддержал это движение[144] [АГУРСКИЙШКЛОВСКАЯ. С. 515].

Несмотря на провал идеи издания горьковского сборника на русском книжном рынке массово появляется переводная еврейская художественная литература — книги Менделе Мойхер Сфорима, Ицхака-Лейбуша Переца, Шолом-Алейхема, Шолома Аша и др., а в русской литературе возникает и становится достаточно актуальной «еврейская тема». Последняя главным образом развивается пришедшими в ряды русских литераторов писателями еврейского происхождения — Семеном Юшкевичем, Давидом Айзманом, Лазарем Карменом («Одесский Горький»), Александром Кипеном, Владимиром Жаботинским и др. Все они в большей или меньшей степени были знакомы с Горьким и пользовались его поддержкой.

В сборниках издательство «Знание» Горький начинает выпускать произведение русскоязычных еврейских писателей Давида Айзмана и Соломона Юшкевича. В том же 1904 г. происходит его знакомство с Шолом-Алейхомом. <…> В 1907 г. Горький познакомился с еврейским писателем Шоломом Ашем, писавшем на идиш. Аш Горькому понравился, он стал публиковать <его> произведения в сборнике «Знание» и это принесло Ашу всероссийскую известность [АГУРСКИЙШКЛОВСКАЯ. С. 13, 14].

Первое письмо Горького об Ш. Аше, с которого, можно считать, начинаются их личные отношения, касается его драмы «Бог мести»:

М. Горький — И. П. Ладыжникову не ранее 11 февраля 1907 г, Капри.

Драма Аша — вещь сильная по фабуле, но ее русский перевод сделан отвратительно, а потому вопрос о печатании её в сборниках «Знания» — я не решаю[145]. Пожалуйста, посоветуйте aвтору вот что: пусть он пошлет русский перевод Айзману или кому-нибудь другому из литераторов-евреев, хорошо знающих русский язык, — пусть пошлет и просит их исправить возможно лучше русский перевод. Посоветуйте ему также дать эту пьесу Комиссаржевской или Московскому художественному театру, но — укажите, что и для сцены перевод должен быть исправлен, а в этом виде — пьеса проигрывай. Он, должно быть, талантливый человек этот Аш, его «На пути в Сион» — тоже интересная вещь…[146] [АГ (I). С.156].

Следует отметить, что Горький, призывая к активному отношению к жизни, крайне резко относился пессимистическому настрою современной ему литературы. По этой причине он не любил русскоязычного писателя Давида Айзмана, который и сам имел мрачный характер, а в своих произведениях, по словам Горького,

все стонет, плачет, отрицает, подчеркивает страшное, жестокое, не видит за единичными проявлениями борьбы за жизнь ее великий процесс (Письмо Д. Я. Айзману от 21 апреля 1908 года [ГОРЬКИЙ-МиИ. С. 341–342]).

Напротив, Шолом Аш как писатель импонировал ему тем,

что он показывает евреев не как только великомучеников, что уже надоело и что, на мой взгляд, обессиливает авторов, сочиняющих разнообразно скучные плачи на реках русских…[АГ (I). С. 234]

Вот еще два отзыва Горького об этом писателе.

М. Горький — К. П. Пятницкому около 20 мая (2 июня) 1908 г., Капри.

Дорогой друг —

я очень рад, что Ш.-Аш переходит к нам. На мой взгляд, это самый даровитый из современных писателей-евреев, которые, как это видно, уже надоели русскому читателю своим непрерывным плачем на реках вавилонских. Аш изображает евреев как людей, они у него сами дерутся, и — очень недурно. В нем есть тяготение к общечеловеческому… [ГОРЬКИЙ (II).Т. 6. С.246–247].

М. Горький — А. В. Луначарскому после 27 декабря 1907 года (9 января 1908 года), Капри

..сегодня был у меня Шолом Аш, — или это человек, способный писать очень крупные вещи, или я совершенно ничего не понимаю. Это — древний еврей — настоящий древний еврей по настроению. И — это парень который говорит удивительные вещи о Христе, любят его, утверждает, что современная еврейская молодежь по чувству суть христианская[147]. Хочет писать трилогию Давид, Христос, Савва-Цеви[148]. Прескверно говорит по-русски и превосходно доказывает необходимость для искусства приобщиться примитивов Библии, Магабхароты[149] — прозе и стихам предрекает углубление в романтизм, театру — мелодраму!!! (600) Каково? По сим причинам — зову его жить на Капри[150] [АГ (II). С.34].

На протяжении всех последующих лет, когда Аш, покинув Россию, жил на Западе, Горький неизменно выказывал свою симпатию по отношению к этому прозаику и драматургу, который был исключительно глубоко привязан к еврейскому наследию. Что же касается эксцессов недовольства или раздражения, связанных с личностью этого еврейского писателя, то, как отмечалось выше, они не выходили за рамки интимной переписки с друзьями. Начав свою писательскую деятельность как реалист-бытовик, певец еврейского местечка, Аш затем связал мир литературы на идиш с главными течениями европейской и американской культуры. Наряду с Шолом-Алейхемом он стал одним из первых представителей этой литературы, не только завоевавшим всемирное признание, но и пользовавшимся широкой популярностью у нееврейского читателя [ЭЕЭ, article/10363]. Напомним здесь также про интервью, которое Горький дал Шолому Ашу в Берлине в 1921 году и которое тот в переводе на идиш опубликовал в американской еврейской газете «Форверст». Тогда оно стало литературной «бомбой» и послужило поводом для обвинений в адрес Горького. С советской стороны было гневно заявлено, что «от дерзаний буревестника» писатель скатился «к болоту обывателя», см. в [АГУРСКИЙ-ШКЛОВСКАЯ.

С. 485–493][151] одноименную разгромную статью в журнале «Жизнь национальностей» И. П. Трайнина — бывшего богостроителя и сотоварища Горького по группе «Вперед», впоследствии академика-правоведа, а тогда сотрудника сталинского Наркомата национальностей. Выступив с публичными разъяснениями своей позиции, Горький, отметив неточности, возникшие из-за переводов слов на другой язык, тем не менее, ни в чем не упрекнул лично Шолома Аша. Последний раз они встречались друг с другом во время празднования 60-летнего юбилея Горького СССР в 1928 году. Аша в СССР пригласили — вопреки противодействию функционеров Евсекции, по личному настоянию Горького. От этой встречи сохранилась, ставшая в силу своего высокого портретного качества, весьма известной фотография Шолом Аш и Максим Горький на Красной площади. Благодаря Горькому в СССР Шолома Аша, несмотря на его неприязненные отношения с еврейскими коммунистами, до 1930-х и после 1960-х годов печатали18 и его имя можно было упоминать в позитивных тонах — см, например, одноименную статью о нем в «Краткой литературной энциклопедии»[152] [КрЛЭ. Т.1. С.380]. Впоследствии, однако же, из всех еврейских идишевских писателей Горький особенно выделял Шолом-Алейхема, чьи произведения, насыщенные горьким юмором и одновременно оптимизмом, ему очень нравились. Знакомство с Шолом-Алейхемом у него завязалось еще при подготовке к изданию сборника переводов еврейских писателей.

М. Горький — Шолом-Алейхему

Вторая пол. дек. 1901 (янв. 1902)

Милостивый государь

Соломон Наумович!

В целях ознакомления русской публики с еврейской жаргонной литературой мною, вместе с компанией лиц, издававших, наверно, известный Вам сборник «Помощь», предпринято издание сборника рассказов еврейских авторов. Доход создание, — если таковой окажется, — будет употреблен в пользу евреев западных губерний.

Прошу Вас об участии в сборнике. Форму участия Вашего, как и вознаграждение за труд, будьте любезны определить сами…[ГОРЬКИЙ (III). Т. 28. С. 209].

В ответ на это письмо-предложение Шолом-Алейхем в письме от 30 декабря 1901 года ответил согласием на участие в задуманном издании и сообщил своему адресату:

Через несколько дней я Вам пришлю копию с некоторых моих вещей, уже переведенных с еврейского жаргона. Я хочу, чтобы Вы познакомились с характером моих писаний, и поэтому просил бы Вас покорнейше уделить им несколько минут внимания.

Затем позвольте пожать Вам дружески руку и пожелать Вам Нового года и полного восстановления сил на пользу неблагодарного человечества [АГУРСКИЙ-ШКЛОВСКАЯ. С. 94].

Несмотря на то, что проект издание сборника не осуществился, отношения между обоими писателями оставались вполне дружескими. Об этом свидетельствует в частности письмо Шолом-Алейхема своим детям от 15 ноября 1904 года, в котором дается подробное описание внешности русского писателя и его манеры общения с незнакомым человеком.

Дорогие дети!

Пишу вам всем под свежим впечатлением моего первого визита к кумиру наших дней, властителю дум, Максиму Горькому. Он принял меня по-товарищески. После первых же слов он оглядел меня с головы до ног и пригласил в столовую выпить чаю. И пошел у нас разговор о делах литературы вообще и в частности о еврейской. Не успел я, право, оглянуться, как прошёл час (с 11 до 12). Он просил приходить к нему запросто. Сам взялся познакомить меня с лучшими представителями прессы, одним словом, был дружелюбен, совсем не как некоторые другие! Внешность его вовсе не такая, какой мы себе ее представляем. Интересный человечище, русский человек в полном смысле слова, с хорошим, открытым, ясным лицом и широким носом. Сам высокий, крепкий (совсем не больной), мягкий, хотя немного угловатый, разумеется, и в высоких сапогах… [АГУРСКИЙ-ШКЛОВСКАЯ. С. 102].

В 1910 году начало выходить первое издание собраний сочинений Шолом-Алейхема на русском языке. Горький, живший тогда на Капри, получив и прочитав первый том этого собрания, в который вошла повесть «Мальчик Мотл» — в тогдашнем русском переводе «Дети черты», и другие рассказы, написал Шолом-Алейхему трогательно-дружеское письмо.

М. Горький — Шолом-Алейхему

21. IV.1910 г., Капри.

Искренне уважаемый собрат!

Книгу вашу получил, прочитал, смеялся и плакал. Чудесная книга! Перевод, мне кажется, сделан умело и с любовью к автору. Хотя местами чувствуется, что на русском языке трудно передать печальный и сердечный юмор оригинала. Я говорю — чувствуется. Книга мне сильно нравится. Ещё раз скажу — превосходная книга! Вся она искрится такой славной, добротной и мудрой любовью к народу, а это чувство так редко в наши дни. Искренне желаю Вашей книге успеха, не сомневаюсь в нём.

Крепко жму руку [АГУРСКИЙ-ШКЛОВСКАЯ. С. 129].

Шолом-Алейхем, страдавший туберкулезом легких, в это время пребывал в Нерви — рыбацкой деревушке неподалеку от Генуи, которая считалась местом, особо подходящим тем, кто страдает заболеваниями легких. Как видно из нижеприводимого письма его дочери, чувствовал он себя в это время плохо, и теплое письмо Горького было ему в радость.

Ляля Кауфман — М. Горькому

22 апреля 1910, Нерви.

Многоуважаемый Алексей Максимович

Пишу под диктовку моего отца, Шолом-Алейхема.

Ваша короткое, но выразительное и прочувственное письмо застало его в постели, как раз во время сильного недомогание, постигшего его вследствие наступившей у нас неслыханной жары. Потребовались консультации врачей, вызов профессора и прочая бестолочь, которым, по мнению больного, грош цена. Братски выраженное Вами мнение подействовал на него, говорит он, лучше всяких велемудрых профессоров и хитро придуманных лекарств.

Папа просит передать Вам, что, по словам американских еврейских газет, Вы собираетесь будто к будущему сезону с супругою на гастроли в собственном театре, где будут играть исключительно Ваши пьесы на английском и русском языках. Папа сообщает вам это потому, что те же газеты в прошлом году чуть не похоронили его в развалинах Мессины. Так что приходилось ему писать опровержение, что благодаря счастливой случайности Нерви лежит далёконько от Мессины и что поэтому он чудом спасся от землетрясения.

Примите рукопожатия от дочери Шолом-Алейхема, которая является Вашей, неведомой Вам, поклонницей [АГУРСКИЙ-ШКЛОВСКАЯ. С. 130].

В начале ноября 1910 года Горький в своем письме к Амфитеатрову отмечает: «И хорош III-й том Ш. Алейхема». Амфитеатров, со своей стороны, также высоко оценил этот новый том собрания сочинений Шолом-Алейхема, в который вошли рассказы «Маленькие люди» с предисловием автора — см. «Одесские новости». — 1910. № 8070. — 20 марта (2 апр.). Их переписка продолжалась и последующие годы.

Шолом-Алейхем — Горькому М.

Дорогой Алексей Максимович!

18 октября 1912 г.

Если Вас не затруднит, Будьте добры сообщить, Действительно ли бывают на Капри зимою, как говорят, сильные ветры? Это раз. Второе — название отель-пансиона (лучшего) и цена какая приблизительно.

Четыре зимы провел я в Нерви. Хотя я и выздоровел окончательно, но на декабрь-февраль, когда здесь выпадает снег, я бегу на Ривьеру. <…> [ШОЛОМ-АЛЕЙХЕМ (II). Т. 6. С. 668].

До конца жизни Шолом Алейхем сохранял чувства симпатии к Горькому и преклонения перед его дарованием. В уста одной из дочерей своего знаменитого персонажа Тевье-Молочника он вложил следующие слова: «Горький нынче почти первый человек в мире…»

13 мая 1916 года, в разгар Первой мировой войны, в Нью‐Йорке подошло к концу земное странствие Шолом‐Алейхема — «главного еврейского писателя» и одного из основателей еврейской литературы на идише. Тысячи людей, пришедших проститься с ним, прощались с эпохой, воспетой им в произведениях, ставших сегодня мировой классикой. Шолом‐Алейхем был похоронен на бруклинском кладбище Маунт‐Небо в Нью‐Йорке, почти как просил писатель в литературном завещании: «Похороните меня среди бедняков, чтобы памятник поставят на моей могиле, украсил простые могилы вокруг меня, а их простые могилы украсили мой памятник». С того времени миновало столетие. Исчезли воспетые Шолом‐Алейхемом еврейские местечки — штетлы, Вторая мировая война и Холокост практически уничтожили идишскую Атлантиду — идишланд. Однако интерес к творчеству Шолом‐Алейхема не ослабевает и по сей день, а в русской культуре оно традиционно занимает одно из почетных мест. Книги Шолом‐Алейхема на русском языке выходят почти каждый год. Более того, «главным еврейским писателем» его провозгласили именно в СССР. <При этом> большую роль в канонизации Шолом‐ Алейхема сыграла оценка Максима Горького [ЭДЕЛЬШТЕЙН].

Горький не написал ни статьи о Шолом-Алейхеме, ни некролога, но в своем заключительном слове на 1-ом Всесоюзном съезде советских писателей 1 сентября 1934 года он, провозгласив: «нет такой маленькой страны, которая не давала бы великих художников слова» и, упомянув для примера несколько «крупнейших» имен, — «огромные фигуры Гамсуна, Ибсена» у норвежцев, «мощного поэта Райниса» у латышей, Эйно Лейно у финнов, сказал также:

У евреев <…> был исключительно талантливый сатирик и юморист Шолом Алейхем [ГОРЬКИЙ (I). Т. 27. С. 352].

Другим «крупнейшим» еврейским именем, по его словам, был «недавно умер<ший> почти гениальный поэт Бялик». Особо отметим, что эти слова прозвучали на фоне резких оскорбительных высказываний советских писателей в адрес сионизма и лично Бялика. Так:

Официальная Советская газета на идише «Дер Эмес» опубликовала по поводу <сообщения о смерти Бялика — М. У.> клеветническое статью, написанную редактором Моисеем Литваковым[153], в которой, в частности, говорилось:

«После Октябрьской революции, в тот час, когда сионизм стал одним из самых главных столпов гибнущего империализма-фашизма, Бялик превратился в активного лидера фашистской интервенции против Советского Союза. Бялик возглавил фашистскую подстрекательскую кампанию против т. н. „инквизиции“ [преследование сионизма и изучения иврита — М. У.] в Советском Союзе. Бялик был одним из первых, кто приветствовал Гитлера, как „бича божия“, который должен зогнать евреев обратно „домой“. „Национальный“ поэт сионистский „пророк“ стал центральной личностью еврейского фашизма в Палестине. Путь от „Сказание о погроме“ до Гитлера это печальный постыдный путь самого важного буржуазного национального поэта, Хаим Нахмана Бялика».

Еврейские поэт Ицик Фефер в своем выступлении на [Первом] съезде [писателей] повторил, хотя и в более мягкой форме директивы «Дер Эмес». Горький же, невзирая ни на это и следуя своим многолетним убеждениям, назвал в своей речи Бялика почти гениальным поэтом. И после съезда, вплоть до 1935 года, он безуспешно настаивал на том, чтобы в издательстве «Academia» было опубликовано новое издание произведений Бялика на русском языке [АГУРСКИЙШКЛОВСКАЯ. С. 21–22].

К словам Горького советские идеологи всегда внимательно прислушивались, но его оценки принимали с большим отбором. Поэтому писавший на идиш — «языке еврейских трудящихся», Шолом-Алейхем при советской власти был официально почитаем. А вот Хаим Натан Бялик, основоположник современной еврейской литературы на иврите, вопреки высочайшей оценки, которой удостоил его Горький, был зачислен в лагерь идеологических врагов и по этой причине в СССР его не печатали[154]. Горький же, с момента знакомства с лирикой Бялика и до своей кончины, неизменно оставался горячим почитателем этого поэта. Ему импонировало в частности, что

Хаим-Нахман Бялик вовсе не считал еврейский народ «обиженным судьбою»: скорее всего, его мучили обида, боль за то, что «рабский страх пред бичом, пыль вседневных забот», «гнет цепей вековых» иссушили ум народа, и он потеряет веру «в грядущий рассвет». Уныние — грешно. Смирение с унижениями, безмолвие — непростительны. Цена расплаты за это — высокая: евреи черты оседлости в XVI веке познали гайдаматчину, в XVII — жесточайшие погромы, чинимые казаками Богдана Хмельницкого. Бялик каждым своим словом поэта-пророка призывал свой народ к возрождению, к борьбе [ГЕЙЗЕР].

В 1912 г. в своих письмах к жене и сыну с Капри Горький называет Х. Н. Бялика гением. Первое же публицистическое высказывание Горького об этом еврейском поэте — его восторженная, выражено филосемитская статья «О X. Н. Бялике», опубликованная в сионистском журнале «Еврейская жизнь», в номере, посвященном юбилею 25-летней литературной деятельности Бялика (№ 14–15, от 3 апреля 1916 года). В ней Горький, с присущей ему горячей пафосностью, однозначно заявил:

Для меня Бялик — великий поэт, редкое и совершенное воплощение духа своего народа, он — точно Исаия, пророк наиболее любимый мною, и точно богоборец Иов. Как все русские, я плохо знаю литературу евреев, но поскольку я знаю ее, мне кажется, что народ Израиля еще не имел, — по крайней мере на протяжении XIX века, — не создавал поэта такой мощности и красоты. На русском языке стихи Бялика вероятно теряют половину своей силы, образности, но и то, что дают переводы, позволяет чувствовать красоту гневной поэзии Бялика.

Кто и что я?

Сам Бог разрешил мою кровь,

В целом мире я — будто на плахе…

Брызни, кровь моя, лей, заливая поля,

Чтоб осталась навеки, навеки земля,

Как палач, в этой красной рубахе[155].

Так может говорить только человек исключительной духовной силы, человек святого гнева, и — да возбудит этот гнев гордость народа пламенным сердцем поэта. Но как все крупнейшие поэты, Бялик обще-человечен, и когда читаешь некоторые его стихотворения, — до отчаяния жалко становится уже не еврея, а весь свой народ и себя самого.

Не родится меж вами, в день кары большой,

Муж великих деяний, с великой душой,

Чей огонь проникал бы как молния в грудь

И глаза, как звезда, озаряли ваш путь, —

Рыцарь совести, правды и дерзкой борьбы

С беззаветной враждой против рабьей судьбы

И с великой, как скорбь, и огромной, как срам,

И, как море, бездонною жалостью к вам.

Чтоб ярилась, бушуя, в нем буря Любви

И клубился пожар ненасытный в крови

И над вами гремел его голос сквозь тьму:

«Подымись! Созидай! Не родиться ему…»

И далее:

…погиб мой народ, срама жаждет он сам,

Нет опоры стопе, нет мерила делам;

Сбились люди с дороги, устали бродить

И пропала в веках путеводная нить.

Рождены под бичом и бичом вскормлены, —

Что им стыд, что им боль, кроме боли спины?

Эти слова великого отчаяния падают раскаленными углями не только на сердце еврея, нет, не только… Одним из наиболее сильных стихотворений Бялика является для меня «Сказание о погроме», — безжалостно карающее палача и справедливо — жертву, за ее покорность палачу. Сквозь сердце Бялика прошли все муки его народа, и сердце поэта глубоко и звучно, как большой колокол. Скорбь и гнев свой он выражает карающей речью пророка, но ему не чуждо и простое, милое-человеческое; когда он может, он является прекрасным лириком. Он, вообще, широкий настоящий человек, которому ничто в мире не чуждо, он любит народ свой до отчаяния, он говорит с ним языком мстителя, оскорбляет его, кричит голосом Байрона:

Пусть умру средь молчанья: не пятнайте слезами Мою память во гробе! Семь пожаров Геенны, что прошел я при жизни, Пусть найду и в могиле, Лишь бы худшей из пыток — вашим плачем на тризне Вы меня не казнили. Дайте гнить без помехи, глядя мыслью бессонной, Как гниете вы сами, И обглоданной пастью хохотать о бездонной Вашей муке и сраме…

Но это гнев любящего, великий гнев народного сердца, ибо поэт — сердце народа. Сквозь вихрь гнева, скорби и тоски пробивается ярким лучом любовь поэта к жизни, к земле и его крепкая вера в духовные силы еврейства.

Мы — соперники Рока, Род последний для рабства и первый для радостной воли!

Эта вера Бялика не вызывает сомнения у меня — народ Израиля — крепкий духом народ, — вот он дал миру еще одного великого поэта… [АГУРСКИЙ-ШКЛОВСКАЯ. С. 251–253].

Здесь, в контексте нашей темы, еще раз подчеркнем, что Хаим Нахман Бялик, столь высоко оцениваемый и любимый Горьким, был убежденный воинствующий сионист[156]:

Вопреки мнению Ленина <и еврейских социалистов — бундовцев — М. У.>, считавш<их> ассимиляцию евреев в России процессом не только прогрессивным, но и единственно перспективным, Бялик в течение всей своей жизни испытывал искреннее презрение к ассимиляции. В предисловии к книге о художнике Л. Пастернаке (Берлин, 1924) он пишет: «Душа <ассимилированных евреев> была отрезана от своего народа. Кров их народа представляется им чересчур бедным и тесным, чтоб поселить там свою широкую душу, и, выйдя искать великие дела вне его границ, они забыли его стезю навеки. Единственная дань, которую они отдали своему народу, была только несколько капель крови при обрезании, вскоре после рождения, и холодный труп — могиле на еврейском кладбище под конец, после смерти. Все остальное, все, что между этим: свет их жизни, мощь своей молодости, избыток духа и изобилие силы, крики души и биения сердца, все сокровенное и дорогое, накопившееся в их крови силой поколений и заслугами предков, — все это они принесли добровольно, как всесожжение на жертвеннике Бога чужого народа» [ГЕЙЗЕР].

В том же 1916 году Горький от имени комитета РОИЕЖ написал Бялику письмо следующего содержания:

Горький М. — Бялику Х. Н.

28 декабря 1916 г.

Дорогой Бялик. Я обращаюсь к Вам с предложением написать для детей книгу о Моисее, — его историю в связи с историей еврейского народа. Я не знаю никого, кто мог бы сделать эту книгу лучше, чем сделаете Вы, поэт, которого я считаю гениальным. Вы, конечно, понимаете, как необходима эта книга именно для русских детей, Вы понимаете, что с эмоциями, на почве которых возникает антисемитизм, нужно бороться, начиная с детского возраста. Напишите эту книгу, Бялик, Вы сделаете прекрасное дело для русских и евреев! [АГУРСКИЙ-ШКЛОВСКАЯ. С. 254–255].

По каким-то личным причинам Бялик уклонился от предложения Горького, несмотря даже на то, что Зиновий Гржебин, заправлявший делами горьковского издательства, заверил его, что написанный им текст будет качественно переведен с иврита на русский. Отношения между писателями отнюдь не испортились из-за этого инцидента и именно к Горькому в 1921 году Бялик едет в Москву, просить его о помощи — поспособствовать его эмиграции из Советской России[157]. В письме к Максимилиану Волошину от 14 марта 1921 года Марина Цветаева сообщает: «Сейчас в Москве Бялик и еврейский театр „Габима“, режиссер Станиславский».

Х. Н. Бялик — жене

30 марта 1921 г., Москва.

Дорогая Маня!

Вот мы сидим здесь почти месяц, а вопрос наш двигается очень медленно. Только сегодня виделись с Горьким, который вернулся в Москву позавчера. Он уверяет, что поможет нам, чем только может. Понятно, что нам придется просидеть в Москве определенное время, до того, как нам удастся довести дело до конца [АГУРСКИЙШКЛОВСКАЯ. С. 296].

Горький не подвел и, надавив на Ленина, получил от него «добро» на отъезд Бялика и его друзей — литераторов-сионистов. Отметим, что по-настоящему тяжелую неприязнь к Бялику, единственному еврейскому поэту, завоевавшему признание у русского читателя[158], питали его соплеменники — евреи-коммунисты из Евсекции. И это несмотря на то, что писатель всегда неизменно всегда декларировал: идиш и иврит — две неразрывно связанные и единые в Духе ветви еврейской идентичности. Из-за противодействия руководства Евсекции пришлось даже отменить прощальный вечер в «Доме искусства», подготовленный Горьким с одобрения наркома просвещения Луначарского. Дошло даже до того, что руководители Евсекции пригрозили Луначарскому партийным судом. Бялик, мечтавший поскорее уехать с любимой родины, упросил Горького не идти на конфликт, и вечер был отменен. Известный сионистский деятель Моше Коэн писал в своих воспоминаниях «Бялик и Горький»:

Всем известно, как Горький восхищался Бяликом. Ничем не увенчались усилия присяжных обвинителей из Евсекции, для которых Бялик был никем иным, как контрреволюционеров. В последние годы Горький избегал деятельности в защиту сионизма и преследуемого иврита, видно, сдался и принял официальную партийную позицию. Но во всех случаях, когда речь касалась лично Бялика или же какой-нибудь просьбы, которая исходила от него, Горький всегда собирался с силами и передавал такую просьбу по необходимым каналам наверх. Горький публично заявил в России, что Бялик гений в поэзии и это позволило многим говорить о Бялике, то, что они действительно думали, и при этом руководители Евсекции не могли их обвинить. Это он дал возможность Бялику и вместе с ним нескольким другим ивритским писателям спасти свою жизнь и свое творчество. И с его помощью и при содействии Бялика удалось спасти многих людей, осужденных на тяжёлые сроки российскими властями. И не было почти ни одного случая, чтобы не удалось Бялику при помощи Горького добиться желаемого. Не исключено, что во всех этих случаях играл роль не только Горький, но имя Бялика, у которого было много почитателей среди русской интеллигенции. Так или иначе, немало людей было спасено с помощью Бялика и Горького от страданий и даже от смерти. Я хочу рассказать об одном из таких случаев, так как по воле судьбы, и я оказался причастным к такому делу, но лишь как пассивный свидетель.

Дело было в те дни, когда преследования раввинов в России приняли широкий размах[159]. Поступали пугающие тревожные вести о <…> преследование религии и изучения Торы в частности. Рассказывали о страшных фактов тяжёлых и жестоких приговоров за изучение Пятикнижия с детьми и даже просто за изучение иврита, за обрезание младенцев, родившихся в семьях коммунистов, и так далее.

<…>

Я получил заказное письмо на моё имя под одной общины из Тель-Авива. Я тогда жил в Каунасе, бывшем в то время столицы Литвы. В этом письме лежал 2 конверт, а в нём большое письмо, написанное по-русски. К этому письму была приложена записка от имени общины в Тель-Авиве и в ней было сказано следующее:

«Мы берем на себя смелость побеспокоить вас и передать вам приложенной к нему письмо, в котором идет речь о спасении человеческой жизни. Так как любой письмо, поступающие в Россию прямо из Израиль, вызывает там сомнения и подозрения, можно, поэтому, опасаться того, что это письмо не дойдёт до дорогого нам адресата или придёт слишком поздно и найдёт еврейскую душу уже ушедший из мира сего. Поэтому мы решили послать это письмо обходным путём, через Каунас, Чтобы избежать любого доносы подозрения, и, быть может, нам удастся таким образом спасти эту душу. Мы просим Вас, не упуская ни минуты, препроводить это письмо адресату как можно скорее…»

….письмо лежало в незапечатанном конверте, что <….> давало мне право заглянуть в него. Что меня поразило, что оно было послано Х. Н. Бяликом русскому писателю Максиму Горькому и в нём говорилось о раве[160] Абрамском из Слуцка Минской области, который был приговорён к принудительным работам. Я знал его имя как имя одного из ультраортодоксов, которые резко противились сионизму и любой новой культуре и боролись со всем этим с большой воинственностью. И вот этот рав, которого, кажется, арестовали за то, что он тайно продолжал сохранять ишиву[161], заподозрен в грехе контрреволюции и получил такой тяжкий приговор! Всё Письмо было написано рукой Бялика, мелкими убористыми буквами. Оно начиналось похвалами в адрес рава Абрамского, сообщением, что он велик в знаниях Торы, что он замечательный знаток «Тосефеты»[162], о которой он написал большой труд, в котором сделал важные открытия и т. д. Только в конце <письма Бялик> перешел к существу дела, а именно к тому, что рав этот обвинён в контрреволюции и получил тяжкий приговор, и что он, Бялик, поражен этим. Что общего между этим равом и контрреволюцией, как можно выслать этого рава в Сибирь на принудительные работы? А его научная работа по «Тосефете», что же будет с ней и тогда-то талмудическая литература потеряет великого исследователя, который в будущем может пролить много света на неосвещенную сторону этой литературы! И поэтому он обращается к дорогому Максиму Горькому с просьбой сделать всё, что в его силах, чтобы спасти этого рава, который вовсе не контрреволюционер, и вернуть его к работе над «Тосефетой». Свое письмо Бялик закончил словами: «Сердце говорит сердцу!»

Бялик, вероятно, не знал точно, в чём обвинён рав Абрамский, и нашел нужным не говорить об этом, а, избрав язык мудрецов, подошел к проблеме с совершенно другой стороны, а именно со стороны значение приговорённого для науки и таким образом предложил Горькому роль спасителя культурного и научного деятеля. Не очень-то я верил в успех этого письма.

«И в чём ценность — думал я про себя — всей „Тосефеты“ в глазах властей в России, что для них, если один из толкователей ее уйдет из этого мира, а с ним и все его глубокие научные толкования». Но подобные мысли не помешали мне, разумеется, выполнить мой долг <…>. В этот же самый день я выяснил адрес Горького и переслал ему письмо. Про несколько дней и <…> я прочел в газетах сообщение о раве, который только что выехал из России и которого ожидают в Англии. Это был рав Абрамский <…> Только тогда я понял, как велико влияние Максима Горького в правительстве Советской России[163] и как велико влияние Бялика на Горького. Да, большие сердца были у этих двух людей, и когда сердца их «говорили друг другу» — они спасали людей от гибели страданий в этом мире. Да будет воспоминания об этом свечой, зажженной Во имя их душ! [АГУРСКИЙ-ШКЛОВСКАЯ. С. 506–507, 14][164].

С другом и переводчиком Х. Н. Бялика, выдающимся еврейским политическим и общественным деятелем и крупным русским публицистом Владимиром (Зевом) Жаботинским у Горького были весьма сложные по своей структуре отношения. Горький, приметив Жаботинского в массе молодых публицистов, стал активно продвигать его провокативные литературные произведения. Например:

Через свое издательство «Знание» Горький лично распространяет почти весь запрещенные цензурой тираж поэмы Жаботинского об убийце Марата «Бедная Шарлотта» [АГУРСКИЙ-ШКЛОВСКАЯ. С. 13, 14].

Отметим так же, что Жаботинский в молодости был довольно последовательным социалистом, начавшим свою деятельность еще в Италии, в газете «Avanti!», а затем в русских «Жизни» или «Освобождении» [КАЦИС (V)]. До 1903 года он даже являлся членом Одесского комитета РСДРП, но затем вышел из этой партии. Таким образом, они с Горьким весьма сходились в политико-миро-воззренческом плане. Что же касается еврейской «ноты», то именно Жаботинский открыл в 1910-х годах для Горького поэзию Бялика. Он сумел, во многом благодаря совместной работе с автором стихов, столь блестяще перевести его на русский язык[165], что Бялик стал любимым современным поэтом Горького.

Трогательно <звучит> своей искренностью и беззащитной наивностью первое письмо <Жаботинского> к Горькому. К самому знаменитому тогда в России и европейски известному писателю обращается 23-летний молодой литератор, <у которого, однако,> имеется уже солидный стаж литературной работы. <…> В 18 лет Жаботинский стал корреспондентом двух одесских газет — сперва в Берне, потом в Риме. Вернувшись в 1901 г. в Россию, становится ведущим фельетонистом «Одесских новостей» — ежедневной газеты, издававшейся с 1884 по 1917 г. Отличавшиеся злободневной тематикой фельетоны Жаботинского из жизни еврейской «черты» имели большой резонанс и тяготели к широким обобщениям. Но он чувствует в себе призвание писателя, тяготиться газетной поденщиной, мечтает о серьёзной литературной работе, надеясь, что некоторые «местных» фельетонов имеют более широкий масштаб и могут составить книгу. С этим предложением он обращается Горькому [ВАЙНБЕРГ (II). С. 285–286].

Жаботинский В. — Горькому М. 28.07.1903, Одесса.

Многоуважаемый Алексей Максимович, после долгих колебаний решаюсь послать вам как руководителю товарищества «Знание»[166] сборник моих фельетонов с просьбою издать их отдельно.

Я попал в газету и никогда, по-видимому, не вырвусь. Поэтому лица, прежде предсказывавшие мне хорошие вещи, теперь думают, что я погиб. Я не хочу так думать, потому что знаю, что на иные из моих фельетонов я просадил много страсти и бешенства. Мне было бы больно примириться с тем, что они за свое газетное происхождение обречены забвению. Не откажите пробежать некоторые из них: может быть, Вы тоже найдете это несправедливо. Характерными считаю: «Древле», «Рыжик», «Два предателя», «Хуже Иуды», «Караморий». Вы их найдете в начале.

Я пишу впопыхах, накануне отъезда за границу[167]. Я не успел окончательно всё просмотреть и устранить все слишком «местное» из этих статей. Но это легко было бы сделать в корректуре, если бы в принципе за тов<арищество> «Знание» приняло сборник. Прошу не отказать мне в ответе[168] по адресу: Одесса, Полицейская, 30, Терезе Евгеньевне Жаботинской. Она перешлёт мне, в Базель. Глубоко Вас уважающий Владимир Жаботинский (Altalena[169]), сотр<удник> «Одесск<их> Нов<остей>» [ВАЙНБЕРГ (II). С. 292, 294].

Несмотря на то, что в «Знание» Жаботинский не печатался, после того, как он в начале 1904 года перебрался в Петербург, у него установились деловые контакты с Горьким и Пятницким, см. об этом [ВАЙНБЕРГ (II). С. 286]. Теплые отношения существовали между Жаботинским и другом Горького Александром Амфитеатровым, который очень высоко ценил национально-романтический пафос его литературных произведений. Эмигрировав как и Горький после 13 писателей, все расходы по изданию политических брошюр, так же выпускаемых в этой серии, Горький взял на себя. После отъезда в 1906 г. Горького за границу деятельность издательства пошла на спад, цензурные конфискации подорвали материальную базу «Знания», большинство из писателей-«знаньевцев» покинули издательство. В 1909 г. Пятницкий, в связи с возбуждением против него как издателя уголовных дел, эмигрировал из России, а когда в 1913 г. он, как и Горький, вернулся на родину, Горький порвал с ним деловые отношения и издательство практически прекратило своё существование.

Первой русской революции в Италию, Амфитеатров вскоре познакомился там с Жаботинским. 20 августа 1910 года он писал Горькому:

Читали Вы Вл. Жаботинского «Чужбину»[170]?Если нет, я Вам пришлю. Эта вещь меня страшно потрясла и заставила вновь пережить прилив острой жалости к еврейству русскому. Таких отчаяний самоотречения, кажется еще ни одна раса не выделяла. Страшная книга. И так как слышен несомненный талант, то читать ее жутко.

Горький М. — Амфитеатрову А. В.

Август, не ранее 22, 1910 г., Капри.

Жаботинского — не читал. Я не поклонник его озлобленного, истерического таланта, хотя, разумеется, понимаю причины озлобления и считаю Жаб[отинского] весьма талантливым. Милость будет — пришлите его книжку, возвращу.

Амфитеатров выслал Горькому свой экземпляр пьесы и сообщил:

Амфитеатров А. В. — Горькому М.

21 сентября 1910 г., Феццано.

Жаботинский отказался от идеи публиковать свою пьесу[171] — кажется, под влиянием моего письма, в котором я ему указывал, что ему придется пьесу эту защищать и от с. д., и от глупой части интеллигентного еврейства, а вряд ли он найдет орган печати, достаточно смелый, чтобы открыть свои страницы под защиту от двух таких сил. А «Новое время», которое далеко не дурак, искусственно влюбится в «Чужбину», использует ее для травли «жида» и потопит Жаботинского своими симпатиями. Ведь надо же сознать ясно: бытовые обличения «Контрабандистов»[172], даже пьесы Юшкевича и Ш. Аша, — детский лепет сравнительно с этим плачем Иеремии [ГОРЬКИЙ и ЖУРНАЛИСТИКА. С. 215].

Ознакомившись с пьесой, Горький резко изменил свою оценку таланта Жаботинского:

Горький М. — Амфитеатрову А. В.

Сентябрь, не ранее 23, 1910 г., Капри.

Дорогой Александр Валентинович!

Не попросите ли вы Жаботинского — от моего имени — прислать мне «Чужбину»?[173] Я понял из вашего письма, что в продажу книга эта не поступит, а иметь ее — необходимо! Хорошая книга! Наши эдак редко пишут и совсем не умеют писать так теперь, когда надо бы!

Мне, знаете, жаль, что не выйдет «Чужбина» в публику, жаль! Конечно, Вы — правы, «Н<овое> в<ремя>» — оближет ее своим гнусным языком, и многие другие сукины сыны ликовать будут, но — есть же где-нибудь на Руси здоровые, честные люди? Это книга — для них.

<…> Не сомневаюсь, что по скорости попаду к вам, а когда — не знаю еще.

Поклон

А. Пешков

По всей видимости, Горький перечитывал присланный ему Амфитеатровым экземпляр «Чужбины», поскольку по прошествию недели он вновь взволнованно пишет ему:

Горький М. — Амфитеатрову А. В.

Конец сентября 1910 г., Капри.

Дорогой Александр Валентинович!

Книга Жаботинского — хорошая книга, самая талантливая вещь из всей антиреволюционной литературы. Много в ней верного, еще больше такого, с чем я никогда не соглашусь, а спорить не стану из чувства глубокого уважения к автору — душе пламенной и полной гневной скорби. Талантливый он человек и — превосходный еврей, да пребудет же таковым во все дни своя! Читал — смеялся горько и почти ревел от ярости, от нестерпимой жалости к Моте, Макару и другим, слишком хорошо знакомым мне людям. Сколько их, разбитых, проходит предо мною, и немалое число удаляются туда, «иде же несть печалей».

Умирают они — виновато улыбаясь. Мученики — виновато улыбаясь! Молчание. Тяжело говорить [ГОРЬКИЙ и ЖУРНАЛИСТИКА. С. 218].

В эти же сентябрьские дни Горький, находясь под сильным впечатлением от прочитанного, делится чувствами со своим адвокатом, знаменитым еврейским общественным и политическим деятелем Оскаром Грузенбергом:

14/27 сентября 1910 г., Капри. Читали вы комедию Жаботинского «Чужбина»? Превосходная вещь, и вообще Жаботинский удивительно интересный, умный, искренний человек в своих трудах. Комедия его взволновала меня — отчаянно, и я всем рекомендую ее как образец искренно написанной книги [ГОРЬКИЙ (II). С. 1008].

Личная переписка Горького и Жаботинского продолжалась долгие годы — об этом речь пойдет в главе IV.

В ранней журналистике Жаботинского выделяется литературно-критический аспект, впоследствии из зрелого его творчества за редкими исключениями исчезнувший. Мы привыкли видеть этого блестящего человека журналистом и писателем, прежде всего политическим, а также автором стихов, переводов, новелл, пьес и романов. <…> И тем не менее с самого начала его журналистской деятельности можно отметить, среди прочих стремлений, и равнение на серьезную, академическую литературную критику [ТОЛСТАЯ Е. (II). С. 206].

Никто из русских литераторов того времени не привлекает к себе столь пристального его внимания, как Горький. Их обоих тогда роднило, почерпнутая у Ницше «любовь к созидательному и неустанному активизму», мечта о Новом Человеке. О своем восприятии Горького как ницшеанца Жаботинский позднее поведал и в мемуарах, написанных на иврите [ВАЙСКОПФ (I)]. Тема «Жаботинский — критик Горького» весьма подробно раскрывается в работах Елены Толстой [ТОЛСТАЯ Е. (II) и (III)]. Из них явствует, что первая его большая критическая работа — статья «Антон Чехов и Максим Горький. Импрессионизм в русской литературе», появилась в декабре 1901 года в итальянском литературном ежемесячнике «La nuova antologia». В этой статье Жаботинский аргументировано провозглашает Горького провозвестником нового человеческого типа в русской литературе.

«Чехов преображает в атмосферу унылую скуку жизни» — пишет в ней Жаботинский и противопоставляет Чехову Горького, открывшего новый социальный класс и нашедшего в нем настоящую живую жизнь — жизнь тех, кто убежал от мира скуки; его «бывшие люди» «сорвали с себя этикетку принадлежности к определенному сословию, сбросили путы, мешающие свободному проявлению жизненных сил, они умеют желать, не признавая препятствий морального или другого свойства» — по контрасту с «расслабленными чеховскими героями, чувствующими, думающими, мечтающими в полдуши!» Примером служит Челкаш из одноименного рассказа, «вор, пьяница, но — личность» [ТОЛСТАЯ Е. (II)].

Будучи в то время, как и Горький, марксистом[174], Жаботинский, пожалуй, одним из первых отметил,

что к небывалой популярности Горького привели не только художественный достоинства его произведений: в «Челкаше», где показано моральное превосходство вырвавшегося из рабства босяка над крестьянином, молодые марксисты увидели подтверждение своих идей — и создали Горькому славу, которую до него ни один русский писатель не приобретал за такой короткий срок. Понятно, что они ошиблись, приняв Горьковского босяка за пролетария: он также далек от пролетария, как и крестьянин. Тем более что Горький вскоре показал, что люди, занятые на производстве, столь же мелки и ничтожны, как и работающие в поле («Двадцать шесть и одна»). Только вольный бродяга способен, считает Горький, но душевный порыв, на яркую мысль, меткое слово, как Мальва или босяк Серёжка, мечтающий «на сем свете заваруха развести». Для Горьковских босяков морали не существует. Они способны на всё, «и писатель не скрывает, а подчёркивает это; за читателем же остается право задуматься: уж не лучше ли быть способным на всё, чем неспособным ни на что, как дядя Ваня и иже с ним».

<…>

Максим Горький рисует совсем других героев, чем Чехов:

«Не анемичных, дряблых, рахитичных, близоруких, страдающих хроническим насморком и несварением желудка, а налитых здоровой кровью, способных на сильные страсти и дерзкую решимость, свободных и живущих живой жизнью даже в грязи. Да, это жизнь зла, но изнуренное бледной немочью современное человечество, чтобы переродиться физически и морально, нуждается в притоке злой крови, горячей красной. Слишком уж много развелось среди нас очкариков, в прямом и переносном смысле».

Даже если «горьковские типы выдуманные — и такие они способны внушить нам святую зависть к их силе».

<…>

Свои мысли о Горьком Жаботинский преобразил в оригинальную теорию, располагающуюся на стыке социологии, психологии и морфологии литературного сюжета.

<…>

Жаботинский отметил убыль фантазии в современной беллетристике. Фантазию он отличает от воображения как способности ярко представлять себе известные образы; фантазия же есть способность комбинировать эти образы в сложную связную фабулу.

<…>

Они предпочитают упереть все свое внимание в одну маленькую деталь жизни и копаться в ней, устремляясь елико возможно «вглубь» и силясь найти там, в глубине, трагическую сущность жизни. Желая показать трагизм нашего существования, они бессильны показать этот трагизм в настоящих крупных конфликтах жизни, а показывают «бурю в стакане воды». <…> Даже когда Горький интересуется босяками, жизнь которых сама по себе изобилует «фабулой <…> и тут он <…> оставля<е>т в стороне фабульный элемент и предпочита<е>т сосредоточиться на одной какой-нибудь мелочи»[175]. <…> Впоследствии, в 1917 г., < Жаботинский > разовьет эти идеи в статье «Фабула» в «Русских ведомостях». [ТОЛСТАЯ Е. (II). С. 210–212].

Молодого Жаботинского особо привлекает тот факт, что Горький — человек действия. Это редкое для типового — мечтательно рассудочного, русского характера очень привлекает его в Горьком, ибо, по его глубокому убеждению

Через пять лет в борьбу за фабулу, в противовес «язве психологизма и диктата „быта“» в русской литературе присоединится Осип Мандельштам — статья «Литературная Москва. Рождение фабулы» (1922 г.), а за ним теоретик опекаемых Горьким «Серапионовых братьев» Лев Лунц.

нужно не спорить об идеях, а их осуществлять. А поскольку для этого нам не достает веры и силы, мы слушаем голос Горького, придающий нам силу и настраивающий на борьбу.

В свое следующей статье о Горьком — «Мещане» Горького (1902 г.) он сравнивает тогдашнее «бескрылое» время с эпохой немецкого романтизма, утверждая при этом, что

романтизм исчез, его разоблачили и лишили блестящего ореола, а он опять возродился. Самым ярким представителем нового романтизма автор считает Максима Горького. Ряд созданных им типов — романтического происхождения, они поражают нас красивыми речами о свободе, о воле, о жизни среди природы, непосредственной, великой. Это иллюзии, но человек хочет бодрости, душевного подъема и готов принимать фантомы за действительность. Романтизм поет свою победную песню в то время, как кругом лежат побежденные, и им кажется, что песню эту поют приближающиеся полки собратьев… В современной русской литературе такую победную песню, уже несколько лет восхищающую читателей, поет Максим Горький. Он — признанный поэт бодрости, надо бы только, чтобы эта бодрость вытекала из самой жизни, из недр ее; ан этого-то нет [ТОЛСТАЯ Е. (II). С. 215].

Здесь автор уже начинает свой спор с Горьким, обращаясь к пьесе «Мещане», он весьма иронично говорит о Ниле:

Среди своих босяцких типов Горький ищет настоящего героя, такого, который «научил» бы жить и интеллигенцию. Сейчас в «Мещанах» он нам выставил Нила, машиниста, которым все почти персонажи пьесы захлебываются от восторга, неизвестно только почему. Горький объявляет всю интеллигенцию «мещанской», считая, что она вся, пожалуй, должна идти насмарку. Но, спрашивает автор, что такое его «„новый“ человек Нил и стоит ли из-за него копья ломать?». Оказывается, что этот персонаж все ненавидит и постоянно ругается, громя мещан, но в его поступках нет не только ничего героического, но и ничего «нового». Нилу кажется, что человек «портит жизнь», что сама по себе жизнь прекрасна. <…> Итак, начав с реверансов Горькому, автор деконструирует Нила полностью. Тот имеет свое особое credo — он желает вмешаться в «гущу жизни». Но «гущи» бывают разные <…>, из иных и не вылезешь: затянут, как болото гнилое, так что стремиться <…> в гущу жизни не всегда резонно. Единственная мысль Нила справедливая, но немного unzeitgemäs-sig[176], как сказал бы Ницше, выражена у него во фразе: «Да, хозяин тот, кто трудится»… Но новизной и эта мысль не отличается. Итак, что дает такого Нил, из-за чего стоило бы сдать всю мещанскую интеллигенцию в архив? Ничего или очень мало, отвечает автор. Вывод автора противоположен горьковскому — что мещанская интеллигенция нужна: романтизм бывает хорош, когда подымает дух упавшего гражданина, когда зовет его к борьбе. Но романтизм, который не щадит рядовых великой армии прогресса, бесполезен, а иногда и вреден. Автор предлагает «симпатичному певцу босячества» оглянуться на пройденный путь. На этом пути у него есть уже два предостережения: одно называется «Мужик», а другое — «Мещане» [ТОЛСТАЯ Е. (II). С. 216].

В статье «Максим Горький и интеллигенция» (1902 г.) Жаботинский подмечает фальшь в восхищении общества горьковскими босяками:

Мужик со своими лаптями, онучами, прокисшим запахом полушубка казался дорогим и близким; в нем видели брата, которого при встрече не только стыдиться не надо, а наоборот, которым гордишься… К босяку такого отношения мы не замечаем. Им восхищаются, приходят в восторг от его мощи, удали, «размаха руки», но никто не идет жить в его среде, никто не чает найти там спасения, никто, наконец, не подумает взаправду делиться мыслями, чувствами и благами жизни с этими «огарками» человека, этими «бывшими людьми».

Жаботинский резонно утверждает, что маргиналы Горького при всей своей личной свободе — люди по своему существу не деятельные, ни к чему путному в социальном отношении не пригодные. Он пишет:

Босячество есть протест против наших несовершенств. Но неправильно делать из этого вывод, что оно разумнее и привлекательнее жизни, что рядом с ним автор ни одного порядочного интеллигента не подставил.

<…>

Герои Горького в конце концов в своей свободе удовлетворения не находят. Это ведь свобода мнимая, свобода от обязанностей и прав, свобода от моральных уз и обязательств перед обществом; такая свобода — явление ненормальное, патологическое, и Горький прекрасно понимает это.

<…>

«И тесно все-таки!» — эти слова уничтожают все то удивительно красивое здание босяцкой свободы, которое создавал так неутомимо талант Горького. Точно взойдя на вышку возведенного им же здания, он увидел, что в сравнении с бездной у подножья его оно бесконечно мало и ничтожно [ТОЛСТАЯ Е. (II). С. 217].

Утверждая, что новые вещи Горького, где он пытается найти «того, кого он мог бы назвать хозяином жизни по справедливости», ему не удаются, Жаботинский, тем не менее, не свергает Горького «соколиного полета». В статье «Карьера Максима Горького» он возглашает:

когда никто не смог сказать, что России нужно, Горький ответил: «— Нам нужны прежде всего люди „соколиного полета“. И попал в точку. Все мы почувствовали, что это именно то слово, которое нужно. <…> Мы забыли обличье сильного человека. Горький его напомнил. <…>

И тогда Горький стал „властителем дум“ — вождем поколения».

Жаботинский называет Горького «любимцем богов»:

«Только любимцу своему боги открывают то, что простым смертным неведомо: самое важное и самое нужное слово нынешнего дня. Горький понял это слово, произнес его и стал повторять, вколачивая его молотом крупного таланта в наше сознание… Раз! Два! Три! Одна за другой ударяли, как молнии, его могучие поэмы» [ТОЛСТАЯ Е. (II). С. 218].

Пожалуй, это самая возвышенная и романтическая характеристика из комплиментарных эпитетов, которыми одарила Горького русская литературная критика «Серебрянного века»! Впрочем, одновременно Жаботинский без обиняков, чем вызвал возмущение со стороны других критиков, заявляет

Как писатель Горький жив, Горький в расцвете жизни и таланта — да, и в расцвете таланта, ибо эти бедные «Мещане», право, не в счет. Но как глашатай нового слова — Горький отжил. Это только и хотел я сказать. Как провозвестник нового слова русскому обществу Максим Горький отжил — и отжил самым почетным образом: отжил потому, что сделал свое дело. Он пришел учить нас новой грамоте. И обучил. Значит, больше нас грамоте учить не требуется. Ясно, как день..

Затем он пишет весьма критический отзыв о пьесе Горького «На дне» (13.04.1903), в которм эмоционально полемизирует с мыслями писателя, вложенными в уста главного ее персонажа — Сатина:

Неправда! в том месте, где пьяный Сатин говорит:

— Человек! Это звучит великолепно.

<…>

Почему же он на дне, а не в ярусах жизни, где место всем тем, у кого есть плечи и язык? Потому, что он там не удержался. Не постоял за себя. <…> Обидела его судьба, а он ей поддался. <…> Жизнь — это ратоборство; он не выдержал его до конца и струсил. Так разве он человек? и разве имя человек, произнесенное им в этой обстановке, может звучать великолепно?

<…>

Что ему человек, что он человеку? Сатин падший, Сатин труп. Труп и человек — как Северный полюс и Южный, и нет такой точки, где бы они слились. Не может быть человек на дне. Если жизнь есть море, то пловец, упавший за борт, барахтается в воде, борется, кричит, хватается за соломинку. Но не идет на дно. Ибо когда он пошел на дно, он уже, значит, захлебнулся и задохнулся, он уже умер, он уже не пловец, а труп. Живые не идут на дно, и лежат на дне только мертвые. — Человек! Это звучит великолепно! О да, это звучит великолепно, но потому великолепно, что человек не значит падший и труп не значит человек! Великолепно звучит слово «человек», настоящее слово «человек», потому что великолепно его значение. <…> Борец — его значение! Не обманывайтесь! Нельзя пасть на дно и оставаться человеком. <…> Человек не сдается, не ждет милости, пощады, поддержки со стороны [ТОЛСТАЯ Е. (II). С. 220–221].

Статья «Вскользь», до предела насыщенная призывными лозунгами, пламенный накал которых даже для эмоционального Жаботинского звучит чересчур набатно, вышла свет через неделю после разразившегося в Кишинёве небывалого еврейского погрома.

Весьма вероятно, что 12 апреля вечером он послал статью в редакцию уже из Кишинева — телеграммой или по телефону. Но даже если это и не так, все равно эмоциональным фоном статьи не мог не быть Кишинев, и за «мертвецами» угадываются не оказавшие сопротивления жертвы — те самые, которых заклеймил мертвецами Бялик в своем «Городе резни»[177]. Следовательно, и великий перевод бяликовской поэмы, сделанный Жаботинским, возник из тех же чувств, что и статья о Сатине [ТОЛСТАЯ Е. (II). С. 221].

Подводя итог периоду русского рефлексивного недеяния, выразившегося, по мнению Жаботинского, в духовном настрое прозы Антоны Чехова и как бы закончившегося с его смертью, критик писал в одном из своих «Набросков без заглавия» (XVIII) — цикл статей, которые он публиковал в 1904 г. в петербургской либеральной газете «Русь»:

«Прошлое поколение, в массе, подходило к Чехову совсем не с той стороны, с которой надо было, то есть совершенно не поняло его, не заметило и не оценило его громадного исторического значения. Один господин написал даже целое дознание под заглавием: „Есть ли у г-на Чехова `идеалы`?“. Было бы жаль, если бы теперь и мы, которым досталась скорбь пережить его, забыли признать его роль в духовном повороте, переживаемом Россией и на его могиле низко поклониться не только праху поэта, но и памяти учителя».

<Давая> характеристику восьмидесятых <годов, Жаботинский писал>: что это «был действительно целый „потоп разговоров“, но оставалось все по-прежнему, ибо разговаривающие были сами по себе, а явь — сама по себе. В результате, получалась непролазная бездна между идеями и практической жизнью. Это сильно облегчило „идеям“ их полет: не имея никакой связи с земной жизнью, следовательно, и никаких уз, „идеи“ помчались головокружительным вихрем. Но делать ничего было нельзя:

Психика нескольких поколений была дрессирована бездельем — и эта дрессировка могла привести только к одному результату, и действительно привела: к упадку энергии. Поколение Чехова не знало энтузиазма, порыва, импульса и, когда встречало энтузиаста, не могло удержаться от насмешливой улыбки, и даже как бы конфузилось за чужую наивность. Никогда еще не было более исковерканного поколения в России».

Тогда и возник Чехов. С того дня, как он впервые нашел себя самого, до мгновения кончины — его песня была сплошным молением о бодрости, о силе, о полете и порыве? Он ни о чем никогда не говорил,

основная мысль поэмы. Призыв Бялика к сопротивлению воодушевил еврейскую молодежь на самооборону и борьбу за обновление жизни народа («Бялик Хаим Нахман» [ЭЕЭ]).

кроме нашей серой жизни, серой и унылой насквозь от «оврагов» до вершин. И становилось понятно, что так больше жить нельзя, что такая жизнь — не жизнь и такие люди — не люди, а нужна жизнь яркая и творческая. Чем больше мы слушали Чехова, тем яснее становилось, о чем мы тоскуем: мы, бессильные, тосковали о силе. Сильная личность стала нашим идолом.

<…>

М. Горький пришел и словно в волшебном фонаре, рассыпал перед нами те именно образы, которых мы ждали, по которым скучали, — образы цельной силы, глубокого порыва. Правдиво ли списал он эти образы с реальной жизни — что за дело! потому что не в босяках было дело, и даже, может быть, и босяков-то никаких не было. Он явился просто сказочником. Но в этих небылицах и лежал секрет обаяния — эти-то небылицы и сослужили российской интеллигенции великую решительную службу: яркими чертами обрисовали то, чего ей недоставало и к чему ее томительно влекло, и завершили, и закрепили ее духовное перерождение.

<…> …редко удавалось человеку настолько вовремя прийти, найти так удачно и метко то именно слово, которого ждет эпоха, окрасить цветом своей личности целый исторический поворот и поистине, хоть на час, стать вождем поколения и властителем его дум. Жаботинский сравнивает Горького «с недавно умершим Теодором Герцлем, предводителем сионистов»: оба за несколько лет «изумительно переродили настроение своих аудиторий, вдохнули в них как бы новую психику» — и предлагает пересмотреть «наши правоверные учения о ничтожестве личности в истории» [ТОЛСТАЯ Е. (II). С. 223–224].

В своих последующих статьях:

Жаботинский уже все меньше готов обсуждать продукцию Горького с литературной точки зрения. В августе 1904 года в статье «Десять книг», где обсуждаются отбор из всей мировой литературы наиболее ценных и нужных книг и речь идёт о Горьком, Жаботинский предлагает устами одного из персонажей «подождать, переждать два — три поколения, прежде чем окончательно установить за данным писателем ту или другую художественную оценку. <…> Что касается <…> Горького, <…> то его общественное значение выяснилось уже теперь, и это значение, без спора, громадно. <…> Но относительно чисто художественной оценки Горького, оценки его таланта и его права на вечную память во храме всемирной словесности, в этом вопросе <…> не замечается единомыслия <…>. Тем более что тут ослепляет беспримерная, подавляюще-огромная общественная роль, сыгранная этим писателем, и не дает трезво и холодно всмотреться в самое зерно его таланта, очищенные, беспримесное, и определить без ошибки, что за сорт — первый или второй. Кто знает: может быть, пройдет лет двадцать, и яркое красочность, которые мы восторгаемся, потускнеет и останется просто среднего качества беллетристика».

<…>

То есть Горький сыграл общественную роль, но не его искусство. И, наоборот, в случае Чехова высокую общественную роль сыграло само чеховское искусство. Можно суммировать: О раннем Горьком много писали авторитетнейшие критики: Минский и Дорошевич, Михайловский и Меньшиков. Жаботинский в своих оценках раннего Горького, так же как и эти <…> критики, совмещает общественный энтузиазм с художественным неприятием безвкусицы, монотонности и тенденциозности Горького.

<…>

Жаботинский возражает, наперекор всем, что комплиментарная ложь Сатина, от которой пришла в экстаз общественность, — вредна человеку, в отличие от раздражившей прогрессистов лжи Луки — лжи во спасение, дающей надежду. Молодой автор, «похоронивший Горького», оказался вне «прогрессивного» лагеря (как когда-то Волынский) — а с правыми он не имел ничего общего. Превознося Горького за общественную роль, он <…> в то же время сражался <…> с консерватизмом корифеев направленческой журналистики — за индивидуализм, за право на собственное мнение <…> и утверждение самоценности искусства [ТОЛСТАЯ Е. (II). С. 226].

Став адептом борьбы за освобождение человечества, Жаботинский перенес акцент с абстрактных понятий — всечеловеческого, классового, на сугубо земную, конкретную цель — национально-освободительную борьбу своего собственного народа. Уйдя из марксизма и русской культуры, он полностью посвятил себя только «одной, но пламенной страсти» — сионизму. И, будучи национальным гением своего народа, как никто другой на этом поприще преуспел.

1904–1914 годы прошли для Жаботинского под знаком многогранной деятельности среди еврейства России. Хотя не все с ним соглашались, популярен он был необычайно. Публицистический дар и ораторская мощь Жаботинского достигли в этот период расцвета. Его статьи вызывали многочисленные отклики, и залы, в которых звучали его речи, были забиты до отказа. Блестящий пропагандист, он всколыхнул сердца еврейской молодежи, и в ряды сионистской организации влились десятки тысяч молодых людей, увидевших в сионизме свой идеал. Уже в 1903 году у Жаботинского

в статье «Тоска о патриотизме» прежняя его ницшеанско-горьков-ская риторика вводится в русло национальной идеологии: «Мир закис в мещанской инертности. Интеллигенты всех стран и народов в один голос молят у неба одной благодати: дела, применения для энергии, рвущейся наружу. Это есть тоска по работе. Она стала для всех теперь лозунгом. Только для интеллигента-еврея тот же лозунг звучит иначе: тоска о патриотизме. Но нахлебник не может быть патриотом: нужна родина. Оттого наша тоска о патриотизме так мощно превратилась в тоску по родине. Говорят, что это мечта, которая не сбудется. Робкие, близорукие люди, вскормленыши мещанства, которым не дано предугадать, что самая смелая фантазия есть только слабое предчувствие завтрашнего факта. Если бы люди не мечтали, они не достигали бы; мечта, подобно Авроре, всегда предшествовала восходу солнца, настоящего, пламенного, животворящего солнца. И нам, народу, который после колоссальнейшего из исторических путей в последний раз стоит теперь над пропастью; которому завтра, если не найдется убежища, грозит вырождение, послезавтра — исчезнование с лица земли и который уже сегодня начинает гнушаться самим собою и себя самого оплевывать — нам нет третьего выбора: или мечта… или ничто» [ВАЙСКОПФ].

В контексте выявления отношений «Горький — Жаботинский», отметим, что не только литературный критик-еврей и будущий знаменитый сионист превозносил на все лады русского писателя, но и тот в свою очередь отзывался о нем в восторженных тонах, высоко оценивал его произведения и, поскольку они часто попадали под цензурный запрет, занимался их распространением. Были они знакомы и лично — где-то уже с 1904 года, однако каких-либо упоминаний в литературе об их встречах нами не обнаружено. Корней Чуковский — старый друг Жаботинский, которого тот ввел в литературу, вспоминал:

«От всей личности Владимира Евгеньевича шла какая-то духовная радиация. В нем было что-то от пушкинского Моцарта да, пожалуй, и от самого Пушкина… В. Е. писал тогда много стихов, и я, живший в не-интеллигентной среде, впервые увидел, что люди могут взволнованно говорить о ритмике, об ассонансах, о рифмоидах… Но вот прогремел в Кишиневе погром. Володя Жаботинский изменился совершенно. Он стал изучать родной язык, порвал со своей прежней средой, вскоре перестал участвовать в общей прессе. Я и прежде смотрел на него снизу вверх: он был самый талантливый, самый образованный из моих знакомых, но теперь я привязался к нему еще сильнее… Что человек может так измениться, я не знал до тех пор». В 1930 г. известный русский писатель Михаил Осоргин писал в парижском «Рассвете»: «В русской литературе и публицистике очень много талантливых евреев, живущих — и пламенно живущих — только российскими интересами. При моем полном к ним уважении, я все-таки большой процент пламенных связал бы веревочкой и отдал вам в обмен на одного холодно-любезного к нам Жаботинского». <…> «У Жаботинского врожденный талант, он может вырасти в орла русской литературы, а вы украли его у нас, просто украли…» — выговаривал А. Куприн одному из корреспондентов-сионистов. <…> На встрече в YIVO Institute[178] прозвучало, что, по собственному признанию Жаботинского, у него в душе хранились два ключа: один — к русской литературе, и другой — к судьбе своего народа. Он взял ключ к русской литературе и отбросил его так далеко, как только мог [АЛАВЕРДОВА].

А в 1908 году в статье «Ваш новый год (письмо на родину)» Жаботинский разъяснял русским читателям побудительные мотивы своего ухода из русской культуры в мир иной:

Я когда-то сильно чувствовал красоту свободного нерядового человека, «человека без ярлыка», человека без должности на земле, беспристрастного к своим и чужим, идущего путями собственной воли через головы ближних и дальних. Я и теперь в этом вижу красоту. Но за себя я от нее отказался. В моем народе был жестокий, но глубокий обычай: когда женщина отдавалась мужу, она срезала волосы. Как общий обряд, это дико. Но воистину бывает такая степень любви, когда хочется отдать все, даже свою красоту. Может быть, и я бы мог летать по вольной воле, звенеть красивыми песнями и купаться в недорогом треске ваших рукоплесканий. Но не хочу. Я срезал волосы, потому что я люблю мою веру. Я люблю мою веру, в ней я счастлив, как вы никогда не были и не будете счастливы, и ничего мне больше не нужно [ЖАБОТИНСКИЙ (IV)].

Говоря словами из концовки знаменитого стихотворения Франсуа Вийона «Баллада о дамах минувших времен», которое Жаботинский перевел в ранней молодости на русский с исключительным мастерством:

— Но где вы, Былого талые снега?

— отметим то, что кажется нам несомненным. Быть или не быть русским журналистом — едва ли вопрос этот когда-либо стоял перед молодым Жаботинским. Он был журналистом от Бога и журналистика навсегда стала не только его уделом, но и самой его жизнью. В дореволюционной России его публиковали в «Одесских новостях» и «Одесском листке», в «Русской мысли» и «Вестнике Европы», в «Восходе» и «Руси»…

…Жаботинский никаких сыновних чувств к российскому отечеству не питал и заявлял об этом по разным поводам и в разных контекстах; самый известный, по-видимому, — заключительная глава романа «Пятеро»: «К России был равнодушен даже в молодости: помню, всегда нервничал от радости, уезжая за границу, и возвращался нехотя» [МАРКИШ Ш.].

Живя на Западе, он — при том, что «владел полностью и целиком» восьмью языками, включая идиш, тем не менее, больше всего публиковался по-русски, но не в русской эмигрантской прессе, а в русскоязычном еврейском журнале «Рассвет», где

он был «номером первым» в редакционной коллегии, фактическим главою еженедельника, определявшим и его общую линию, и, говоря условно, все детали поведения. А главное — печатался так много, как это возможно только «у себя». И то сказать: за всю свою долгую жизнь в русском и русско-еврейском журнализме хозяином «дома» Жаботинский был лишь в парижском «Рассвете» [МАРКИШ Ш.].

Таким образом, в послереволюционный период Жаботинский навсегда ушел из русской журналистики, хотя отнюдь не порвал с русской словесностью. В 1927 году им были опубликованы на русском языке два крупных литературных произведения — исторический роман «Самсон Назорей» и автобиографический роман «Пятеро» (1936 г.) [ВАЙСКОПФ (II)]. С учетом вышеприведенных отзывов о Жаботинском-литераторе таких крупных русских писателей, как Горький, Куприн и Осоргин, можно не сомневаться, что и в эмиграции на русской культурной сцене он был бы как никогда ранее востребован. Не был ли его отказ от столь чтимой еврейством «великой русской литературы» горькой ошибкой? В качестве ответа на сей риторический вопрос здесь можно привести точку зрения В. В. Розанова, которую он выказал в январе 1913 года в письме М. Гершензону:

Мне кажется, евреи делают великую ошибку, ошибку для своего счастья, ошибку для своего развития, затормозившись в русскую жур-налистику….великое еврейство могло бы идти параллельно русскому народу, неся «сосуд с маслом на голове» и отнюдь не переходя в русский кабак и русскую журналистику [ПЕРЕПИСКА РОЗ-ГЕРШ. С. 236].

Сам Жаботинский вполне солидаризуется с приведенным мнением русского мыслителя-националиста. В статье, посвященной переводе на идиш последнего романа Семена Юшкевича «Эпизоды» (1921–1922), скончавшегося 12 февраля 1927 года в Париже, он писал, что

«национально настроенный еврейский читатель» всегда относился к Юшкевичу несколько прохладно, видя в нем очернителя еврейского народа, не желающего замечать светлых сторон нашего быта, и что «вина в этой размолвке была на стороне читателя». В самом деле, не менее мрачными тонами рисуют своих единоплеменников Щедрин и Достоевский, Синклер Льюис и Теодор Драйзер, однако же никакой размолвки между ними и интеллигентным читателем не было и нет. «У нас же Юшкевич все еще ждет признания в качестве большого еврейского писателя». Причин тому много, Жаботинский приводит главные. Юшкевича сразу и слишком тепло приняли в «общерусской литературе, и у нас получилось впечатление, что он „пишет для чужих“. Манерой письма Юшкевич резко отличался от привычных читателю бытописателей еврейства, и „читатель решил: это не еврейская жизнь“. Но еще важнее, главнее то, что еврейский читатель, даже ощущающий свою национальную настроенность и „уже тридцать лет повторяющий, что еврейский народ живет для себя, а не для соседей, никому не обязан нравиться, ни пред кем не намерен отчитываться и ни на кого не желает оглядываться“, этой нравственной независимости еще далеко не достиг. Оно хотя и объяснимо („мы живем среди чужого переулка, и отвлечься от этого факта нелегко“), но даже в чужом переулке пора уже усвоить, что отношение к нам соседей меньше всего зависит от нашей репутации „хороших“ или „нехороших“ людей. Эта истина теперь ясна, кажется, даже ассимиляторам; доказывать ее поэтому считаю лишним. Уж наверное знают ее националисты. Тем не менее и они часто шарахаются, когда взойдет на кафедру свой человек и расскажет при соседях, что есть у нас в быту Леон Дрей[179]. Эта черта у нас — пережиток ассимиляторства и апологетики. От нее пора отделаться».

<…>

Существует ли у нас Леон Дрей и «все другие бесчисленные уроды портретной галереи Юшкевича?» — спрашивает Жаботинский и отвечает решительно: «Наивный вопрос. Неужели мы, евреи, так-таки и не „представлены“ ни в том сословии юных красавцев, которое живет на заработки проституток, ни в цехе торговцев живым товаром? А дурные болезни существуют или нет? В витринах на главной улице их, понятно, не показывают. А вы сходите в клинику…» В еврейской клинике кого только нет! От «союза воров-евреев» до типа, которого даже Юшкевич, насколько помню, успел лишь мимоходом коснуться, так как расцвел он уже после войны: еврей-чекист, еврей-палач или подстрекатель палача.

<…> «Не следует от всего этого „шарахаться“. Во-первых, тут совершенно нечего — ибо некого — стыдиться. Уж пред соседями-то краснеть абсолютно нечего. Один пастор в Уайтчепеле, произнося речь перед евреями, сказал так: „С глубоким сожалением вижу, что нравственный уровень среди евреев с каждым годом падает. Вы, друзья мои, становитесь все хуже да хуже. Вы почти уже стали такими же скверными людьми, как ваши соседи христиане“. <…> Правду писал Юшкевич. Не всю правду, я согласен; но и не брал он на себя такой энциклопедической задачи. Если угодно, он делал ту же работу, которую делали мы, сионистские публицисты его времени. Мы тоже не писали „всей правды“ об ассимиляции. Как во всяком массовом явлении, было в ней много сторон прекрасных и возвышенных: но их мы обходили, а вытаскивали на свет Б-жий только стороны отрицательные — и были совершенно правы, ибо наша миссия была бороться против развала и дезертирства. Юшкевич, хотя ни к какой партии не приписанный, никакой миссии не присягнувший, инстинктивно служил тому же устремлению своего времени. Он прошел через разрушенное гетто и сфотографировал развалины; проследил яд ассимиляции до последних, до клинических последствий его действия; проделал работу мучительную и громадную по общественной ценности; и от тех, для кого (и уже в последние годы вполне сознательно) работал, т. е. от нас с вами, самодовольных борцов за новое еврейство, не получил ни слова признания».

Заканчивает Жаботинский <свою статью — по существу некролог — М. У.> изъявлением надежды, что перевод на идиш приблизит Юшкевича к еврейскому читателю, который ощутит его «евреем, писавшим о евреях для евреев». «Тогда Юшкевич добьется своего заслуженного места в ряду писателей — граждан нашего народа и поколения: правдивый и скорбящий обличитель того процесса, который называется ассимиляцией и грозит превратить еврея в насекомое без крыльев, в сгусток обнаженных аппетитов, если не остановит его переворот национального возрождения; и потому — один из крупных и серьезных воспитателей народа на пороге возрождения» [МАРКИШ Ш.].

Семен Юшкевич — первый русско-еврейский прозаик, который:

В свое время <…> пользовался всероссийской известностью, и этому в известной мере способствовал Горький, пригревший его в начале его литературной карьеры. Чуть ли не из книжки в книжку Горький печатал его рассказы в столь популярных в те далекие дни сборниках «Знание», основателем и идейным руководителем коих он был. Радикально, по тогдашним понятиям, настроенное «Знание» стало затем выпускать и собрание сочинений Юшкевича, причем в связи с этим начинанием Горький писал официальному директору издательства Пятницкому: «Мы помогаем жить Чирикову, Леониду Андрееву, почему не помочь Юшкевичу? Он, на мой взгляд, неизмеримо талантливее Чирикова и нужнее Андреева». Приблизительно в то же время, то есть сразу после первой революции, сам Андреев в письме к Горькому острил: «Когда нет под рукой Юшкевича, то необходим хоть океан, чтобы не заглохло в душе чувство величественного!».

Да, Юшкевич, которого поначалу привлекала социальная проблематика, был во многом в линии Горького. Он живописал городские низы, мещан и к горьковским интонациям примешивал одесские арготизмы. Это пленяло Горького, который был всегда падок на то, чего не знал.

К своему протеже Горький начал остывать, только когда тот несколько изменил свой первоначальный тон и перешел на натуралистическое бытописательство, в которое вводил — иногда гуще, иногда менее густо — импрессионистические краски. В конце концов Юшкевич распрощался с угасавшим «Знанием» — оно его и не задерживало — и вкупе с Буниным, Куприным, еще кое-какими из бывших «знаньевцев» обрел «вольную» и стал печататься в альманахах с более широким горизонтом и более терпимых к проявлениям модернизма — таких, как, например, «Шиповник» или «Земля».

Кто тогда не слышал имени Юшкевича? Кто его не читал? Ведь не было как будто ни одного либерального (тогда этот эпитет имел другое значение, чем сегодня) литературного начинания, которое обходилось бы без того, чтобы в список сотрудников не было включено имя Юшкевича. Не будучи московским жителем, он был даже кооптирован в пресловутую московскую писательскую «Среду», сыгравшую, как известно, немалую роль в литературной жизни начала века.

Но, вероятно, главное, что сделало популярным имя Юшкевича, было то, что Художественный театр поставил две или три его пьесы, из которых наибольшим успехом пользовалась драма с мистическим уклоном «Мизерере». Настолько она пришлась тогда по вкусу публике и критике, что после наделавшей столько шуму «Анатэмы» ее знаменитого из знаменитых автора, Леонида Андреева, обвинили чуть ли не в плагиате у Юшкевича. Словом, это были знаки отличия, для публики более убедительные, чем любые «ордена». [БАХРАХ].

Ранний Юшкевич писал в стиле сурового реализма Горького и даже посвятил ему повесть «Евреи» (1906 г.), напоминавшую горьковскую повесть «Трое», а пьеса Юшкевича «Король» была напечатана под одной обложкой с «Врагами» Горького. Вышедшее в 1904 году первое собрание его рассказов разошлось за год в количестве шести тысяч экземпляров. Сочинения в семи томах (1903–1908), а затем и полное собрание сочинений в четырнадцати томах (1914–1918) пользовались неизменным успехом.

Внимательно следивший за писательским ростом Юшкевича Чехов в 1903 году он писал В. Вересаеву: «По-моему, Юшкевич умен и талантлив, из него может выйти большой толк». Сам же Юшкевич предпочитал определять себя русским писателем еврейской темы, вопреки установившейся в еврейской литературной критике традиции, согласно которой всякий пишущий на русском языке еврей автоматически зачисляется в ряды русско-еврейской литературы. Нельзя не учитывать и мнение современников, таких, как Жаботинский, заявивший: «он наш», и Ш. Аша, утверждавшего, что Юшкевич писал по-еврейски, ибо вложил в свое творчество «еврейскую душу, еврейское сердце, еврейские нервы и еврейский ум» [ПОРТНОВА].

Отношения Горького с Юшкевичем всегда были дружеские, и временами настолько «близкими», что порой начинали в бытовом плане утомлять. 7 (20) июня 1910 года Горький писал с Капри Екатерине Павловне Пешковой:

Вчера уехал Юшкевич, чему я очень рад. Он чувствует себя великим писателем и ужасно надоел длиннейшими словословиями собственной персоне своей. Однако он написал недурную вещь — «Miserere», она принята в Худож. театр. Это — из лучших его работ. Он, вероятно, порвет со «Знанием» окончательно, счастливец [ГОРЬКИЙЖУРНАЛИСТИКА. С. 203].

Иногда у Горького — как все писатели, человека настроения, прорывалось желчное раздражение в адрес своего старого приятеля:

Горький М. — Амфитеаторову А. В.

Конец мая — начало июня 1910 г., Капри.

Навалился ли на вас Юшкевич? Как нравится? После Скитальца — это самый невежественный человек в русской литературе. Мне он кажется очень талантливым, но некультурен — убийственно. Может говорить — и яростно! — о необходимости «преодолеть Пушкина». Притворяется милым ребенком, но очень хитер, к литературе — равнодушен, жаждет успеха — будет иметь его. Делает «хорошую прессу» для «Miserere». Читал он вам эту вещь? Мне показалось, что из всех писавших «о воле к смерти» он написал наиболее талантливо, наиболее искренно. Вообще — очень сложная, весьма интересная фигура, Юшкевич этот, но — Господи! сохрани и помилуй литературу русскую от людей, подобных Семену Соломоновичу [ГОРЬКИЙ-ЖУРНАЛИСТИКА. С. 202].

Интересно отметить, что незадолго до этого Корней Чуковский в своей рецензии, посвященной изданию рассказов С. Юшкевича (1908 г.), писал:

Еврейский же интеллигент, оторвавшийся от своего родного народа, отрывается и от единственно доступной ему правды; приставая к народу русскому, к русскому языку и русскому искусству, он новой правды не обретает; он усваивает, но не творит; он копирует, но не рождает. Это страшная трагедия еврейского интеллигента, очутившегося в духовном плену у пушкинской, у толстовской, у чеховской культуры — и пусть он будет гениален, как десять Шекспиров, он не создаст ничего, он беспомощен и бессилен, потому что русский пафос — не его пафос… [ИВАНОВА Е. С. 47].

Такой отзыв о Юшкевиче со стороны прогрессивного и даже прозападного критика, каким считался Корней Чуковский в дореволюционной России, относится к разряду высказываний, являвшимися типичными для тогдашней русской прессы. На протяжении всего «Серебряного века» в ней велась неумолчная дискуссия о роли, которую играют евреи на поле русской культуры, в первую очередь в литературе — «этой священной коровы русской интеллигенции». В полемической публицистике по «врейскому вопросу» эта тема стала у сугубых националистов своего рода «притчей во языцех», постоянным поводом для обличительно-оскорбительных инвектив и погромных призывов с их стороны. Охранительская ультраправая

пропаганда использовала не только листовки и слухи. Иногда рупором черносотенцев становились вполне респектабельные епархиальные «Ведомости»: «Все гнусные пороки, которыми страдает русский человек… пьянство, воровство и прочая безнравственность, все это плод жидовской деятельности». С точки зрения «союзниче-ских» публицистов, «такой народ безмерно опасен для всех народов. Ему ничего сделать нельзя — он все может». Европейские народы заражены не только еврейской кровью, но и еврейским духом. Западноевропейские авторы, такие как Х. Чемберлен <и ему подобные правые антисемиты>, питали черносотенную прессу. Не православное, а католическое и протестантское наследие лежало в основе этнофобии русского правого радикализма. Поразительно, но именно борцы за чистоту веры внесли в церковную публицистику микробы европейского антисемитизма под видом научного знания [ХИЖИЙ. С. 155].

Против антисемитской журналистики, поддерживаемой властями, широким фронтом выступали как русские газеты и журналы либерально-демократического и социалистического направлений, так и различные еврейские издания. На «еврейском поле» литературная борьба быстро переходила в политическую и тогда любой, казалось бы, сугубо литературно-художественный дискурс сразу получал общественно-политическое звучание.

Хорошим примером такого рода положения вещей являются жаркие баталии М. Горького и правых публицистов газеты «Новое время», начатые с 1899 г. в марксистском журнале «Жизнь» и достигшие апогея во время кишиневского погрома 1903 г. Полемика Горького с правыми публицистами-«нововременцами» 1899–1903 годов заложила теоретическую основу, на которой сформировалось его выражено филосемитское мировоззрение, см. Гл. IV.

Существует мнение, что общественно-публицистическая дискуссия по поводу

решени<я> еврейского вопроса конца XIX — начала XX веков представляла собой своего рода «информационную войну», в которой участвовали русские и еврейские литераторы в целях создания достойных преставлений о евреях с помощью разных видов печатных изданий. Еврейские литераторы работали в двух направлениях, с одной стороны, информируя «внешнее» русское общество, о проблемах евреев, о еврейской культуре, существование которой не признавала правая пресса, и, с другой стороны, пропагандируя во «внутреннем» еврейском обществе идею объединения евреев. На этих двух фронтах определенную роль выполнял Шолом-Алейхем, пользуясь своим могучим орудием — массовой, часто газетной, литературой. А русские литераторы либерального и демократического лагерей вели свои информационные сражения против правой печати, то расходясь, то соединяясь с еврейской и русско-еврейской журналистикой. <…> в ходе <этой> борьбы постепенно укреплялось представление о евреях как национальной или народной единице, имеющей соответствующие права и культуру [НАКАГАВА],

В консервативно-охранительском лагере было немало крикливых, но, как показало время, незначительных в литературном отношении имен. Однако правые публицисты пользовались всесторонней поддержкой царского правительства, выражавшейся, в первую очередь в благосклонности к ним Цензурного комитета, неусыпно отслеживавшего «крамолу» в писаниях либеральных демократов и благожелательно пропускавшего самые одиозные и оскорбительные с точки зрения элементарной политкорректности статьи правых ксенофобов.

Так, например, Василий Васильевич Розанов — самый талантливый, глубокий и одновременно противоречивый выразитель консервативно-охранительских взглядов, обращаясь к мыслящей части русского сообщества, вопиял:

Услуги еврейские, как гвозди в руки мои, ласковость еврейская, как пламя обжигает меня, ибо, пользуясь этими услугами, погибнет народ мой, ибо обвеянный этой ласковостью, задохнется и сгниет мой народ

(«Опавшие листья: Короб первый»)

<…>

Сила евреев в их липкости. Пальцы их — точно с клеем, «и не оторвешь», все к ним прилипает и они ко всему прилипают. «Нация с клеем».

<…>

Евреи делают «успех в литературе» и через это стали ее «шефами». Писать они не умеют, но при этом таланте «быть шефом» им и не надо уметь писать. За них все напишут русские. Вся литература «захватана» евреями. Им мало «кошелька» они пришли «по душу русскую». («Опавшие листья: Короб второй и последний»)[180].

Принимать за чистую монету декларативную юдофобию Василь Васильича, конечно, не приходится[181], он, как говорится, и грешил, и каялся. Тем не менее, в таких опусах как «Обонятельное и осязательное отношение евреев к крови» [РОЗАНОВ (II). С. 273–413] он явно выступает как политический провокатор, подливающий масло в огонь омерзительной антисемитской компании в связи с «делом Бейлиса». Вот мнение на сей счет его современников. Дмитрий Философов, многие годы тесно общавшийся с Розановым, писал:

О, конечно, в статьях Розанова нет ни звука о «кровавом навете», о деле Ющинского, о ритуальных убийствах[182].

Розанов отлично знает цену этим нелепым наветам. Но тем ядовитее его статьи, тем ужаснее их внутренняя бесчестность. Еще А. А. Столыпин доказывал, что в ритуальные убийства никто из русских не верит и что легенда эта создается благодаря особой атмосфере, пропитанной ненавистью к евреям. Розанов эту атмосферу сгущает и, толкуя изо дня в день о тайнах еврейской религии, подбавляет к тяжелой нововременской атмосфере еще особо ядовитые пары своей тайнописи. Если такая тайнопись, ничего не доказывающая, а лишь вселяющая сомнение, бесчестна сама по себе, то розановская тайнопись бесчестна вдвойне [ФИЛОСОФОВ].

Благородную и великую нацию еврейскую я мысленно благословляю и прошу у нее прощения за все мои прегрешения и никогда ничего дурного ей не желаю и считаю первой в свете по назначению. Главным образом за лоно Авраамово в том смысле, как мы объясняем это с о. Павлом Флоренским. Многострадальный, терпеливый русский народ люблю и уважаю [ПОСЛ-ДНИ. С. 87–88].

С другой стороны, этот «большой писатель с органическим пороком» (П. Б. Струве), культивирующий политическую беспринципность, вкупе с «фетешизмом мелочей»(Аким Волынский), как никто другой в русской культуре, исхитрился всех и вся «вразумить». И «консерваторам» и «прогрессистам», и евреям и русским, и даже инославным мало не показалось. Особенно досталось Православной церкви. В 1911 г. будущий священномученик Гермоген, тогда епископ Саратовский ходатайствует перед Святейшим Синодом о предании «явного еретика» Розанова анафеме, а нынешний «святой праведный Иоанн Кронштадтский», которого при жизни В. Розанов весьма чтил, молитвенно просит:

Господи, запечатлей уста и иссуши пишущую руку у В. Розанова[183].

Современная Розанову русская общественность, — что показательно с точки зрения духовной атмосферы тогдашнего российского общества! — восприняла выступления Розанова как однозначно юдофобские и в глазах либерально-демократической интеллигенции писатель оказался персоной нон грата. Тем не менее, В. В. Розанов является единственным писателем из правого национал-охранительского лагеря, которого, отметим еще раз, высоко ценил и поддерживал Максим Горький и чье имя, несомненно, находится в списке крупнейших русских писателей эпохи «Серебряного века».

Куда более плоскими и грубыми были юдофобский наскоки другого звонкого публициста и старейшего (1868–1917 гг.) литературного критика — Виктора Буренина, обосновавшегося в ведущем органе консервативно-охранительского лагеря газете «Новое слово», принадлежащей А. Н. Суворину. Заслужив прозвище «вурдалака русской газетной критики», Буренин, по мнению Корнея Чуковского, в тоже время являлся «одним из самых даровитых писателей правого лагеря» (см. «Чукоккала». С. 180 [ЧУКОВСКИЙ]).

Кстати, Буренину удалось один раз по-настоящему сильно куса-нуть Горького.

Весной 1903 года ＜…＞ накануне христианской Пасхи в Кишиневе был учинен небывалый по тем временам еврейский погром. По просьбе сионистского деятеля Якова Бернштейна-Когана Горький опубликовал воззвание, в котором резко осудил этот погром и возложил ответственность за него на антисемитскую прессу, действительно создавшую в России предпогромную обстановку. Среди журналистов, виновных в антисемитской пропаганде, Горький назвал сотрудника «Нового времени» Виктора Буренин. В ответ на это в Буренин обвинил Горького в том, что тот сам способствовал Кишиневскому погромы своим культом босяков, поскольку участниками погрома, по утверждению в Буренина, в основном были люди подобные известным героям рассказов Горького. Напомним фразу босяка Орлова из рассказа «Супруги Орловы» о его желании «перерезать всех жидов до единого». Несомненно, статья в Буренина больно задела Горького. Во всех последних изданиях рассказ «Супруги Орловы» Горький исключил эту фразу [АГУРСКИЙШКЛОВСКАЯ. С. 12].

Еще более программным юдофобом являлся другой известный нововременский публицист М. О. Меньшиков, считающийся идеологом русского этнического национализма, который он обосновывал, во многом опираясь на труды Хьюстона Стюарта Чемберлена, где евреи выступают как негативная расовая сила, разрушительный и вырождающийся фактор истории. В своей статье 1909 г. «Правительство и евреи» он писал, например:

При всевозможных условиях еврей — ростовщик, фальсификатор, эксплуататор, нечестный фактор, сводник, совратитель и подстрекатель, человеческое существо низшего, аморального типа. Он ненавидит христианство не потому, что держится своей первобытной и грубой религии. Он органически чужд христианству, то есть по прирожденным нравственным, вернее — безнравственным инстинктам. Книжные метафизики этого не видят, а простонародье, в которое евреи вкраплены, на своей шкуре чувствует эти неизменяемые в веках еврейские недостатки. Так называемые гонения на евреев были вызваны не чем иным, как нестерпимым засильем еврейским и их хищничеством. Уже второе столетие всюду в Европе под влиянием метафизического законодательства нет и тени гонений, но паразитизм евреев именно теперь дошел до невероятной степени [ИРЭН].

В своей литературной критике нововременцы хулили русских реалистов, в первую очередь Горького «за нездоровое пристрастие к изображению „мути и грязи жизни“» и бичевали вредные иностранные влияния, на которые столь падки были интеллектуалы «Серебряного века», в первую очередь, конечно, символисты. В распространении западных модернистских идей и декадентских настроений они, на сей раз не безосновательно, опять-таки обвиняли

евреев. Так, например, в просветительской активности известного в начале 1910-х гг. писателя, драматурга и публициста-сатириконца Осипа Дымова, занимавшегося помимо прочего переводами венских импрессионистов — А. Шницлера, Альтенберга и Гофманисталя, он видел «проявление „жидовских извращений национального русского духа“» [ХАЗАН (I). С.75].

Антиеврейский дискурс велся не только в среде национал-патриотов, но и во враждебных им кругах так называемых декадентов. Здесь он носил завуалированный, якобы сугубо метафизический характер. Такие звезды первой величины из стана русских символистов, как Блок, Белый, Эмилий Метнер и др., были, образно выражаясь, насквозь пропитаны теоретической юдофобией, идеями расовой борьбы арийцев и семитов на европейской культурной сцене, в основном почерпнутыми из визионерских трудов Рихарда Вагнера и упомянутого выше Х. С. Чемберлена [БЕЗРОДНЫЙ (I)], [ЛОБАНОВА]. Вот один только пример, касающийся личности Александра Блока:

Литературовед Илья Груздев рассказывал Роману Гулю о «Дневниках» Блока, над рукописями которых он работал в 1920-е гг. для их издания: «Нельзя полностью издать, ну никак нельзя, — ты себе не представляешь, какой там густопсовый антисемитизм»[БУДНИЦКИЙ (I)].

Весьма примечательна в этом контексте и статья Андрея Белого «Штемпелеванная культура» (1909 г.), в которой автор выступил против повсеместной, как ему представлялось тогда, «иудеизации» русской культурно-общественной жизни.

Разве вы не замечаете ужасающего роста интернациональной прогрессивно-коммерческой культуры во всех областях искусства, где проявляется гений (т. е. квинтэссенция народного духа). Рост книгоиздательств, единственная цель которых — нажива, централизация книжного и музыкального дела в одних руках, так что некоторые литературные и музыкальные предприятия становятся чуть ли не интернациональными, вместе с тем страшное падение литературных нравов, продажность прессы, понижение уровня критики и все большая ее гегемония в вопросах творчества, выступление на арену творчества сомнительных господ, наконец, фабричное производство идей и фальсифицированные гениальности… <…>

Вырастает ужасная цензура в недрах этих предприятий: переводится, рекламируется и распространяется только то, что угодно королям литературной биржи; выпускается на эстраду только то, что угодно королям биржи музыкальной, а их идеал — интернациональное искусство, одинаково доступное и понятное интеллигентному плебисциту всего мира, равно оторванному и от здоровой земли народной, и от верхов умственной аристократии…

«Проштемпелеванный» (т. е. прошедший сквозь цензуру «биржевиков») интернационализм с пафосом провозглашается последним словом искусства морально шаткой и оторванной от почвы критикой. А духовно отравляемые интеллигентные массы всего мира наивно продолжают верить, что в этой бирже в и этом хаосе понятий совершается таинство служения культуре.

Кто же эти посредники между народом и его культурой в мире гениев? Кто стремится интернациональной культурой и модерн-искусством отделить плоть нации от ее духа так, чтобы плоть народного духа стала бездушна, и дух народный стал бесплоден? Кто, кто эти оско-пители? Странно и страшно сказать, но приходится. Это — пришлые люди; обыкновенно оторванные от той нации, в недрах которой они живут; количество их увеличивается, а влияние критики и культурных начинаний увеличивается в обществе; главарями национальной культуры оказываются чуждые этой культуре люди; не понимают они глубин народного духа, в звуковом, красочном и словесном выражении. И чистые струи родного языка засоряются всякого рода безличным эсперанто из международных словечек, и далее: всему оригинальному, идущему вне русла эсперанто, бессознательно (а иногда и сознательно) объявляется бойкот. Вместо Гоголя объявляется Шолом Аш, провозглашается смерть быту, учреждается международный жаргон, точно так же, как наряду с Бетховеном фигурирует Мейербер, наряду с Врубелем — Матис<с>. Сила интернационализма в том, что: 1) во всех странах Европы идет последовательное завоевание всех тех областей, где наиболее мощно выражается индивидуальность культур, т. е. завоевание областей искусства, 2) рать критиков и предпринимателей в значительной степени пополняется однородным элементом, вернее, одной нацией, в устах интернационалистов все чаще слышится привкус замаскированной проповеди самого узкого и арийству чуждого национализма: юдаизма.

Бесспорно, что упорство воли и страстность, свойственная семитской расе проявляется у евреев в форсированном интересе одновременно к искусству всех культур… Но, но и но… Интерес «ко всему культурному» порождает эклектизм; вместо глубокого проникновения в одну нацию (нация эта не родная) рождается поверхностный интерес ко всем нациям; так возникает международный базар искусства (нечто среднее из искусств всех наций), а отсюда, само собою, привносятся уже совершенно коммерческие соображения: устанавливается международная связь равно далеких от народа, но равно (ниционально) близких друг другу издательств и фирм: вносится капитал, организуются журналы, газеты, и — пошла писать «штемпелеванная культура»!

Бесспорна отзывчивость евреев к вопросам искусства; но равно беспочвенные во всех областях национального искусства (русского, французского, немецкого) евреи не могут быть тесно прикреплены к одной области; естественно, что они равно интересуются всем, но интерес этот не может быть интересом подлинного понимания задач данной национальной культуры, а есть показатель инстинктивного стремления к переработке, к национализации (юдаизации) этих культур (а, следовательно, к духовному порабощению арийцев); и вот, процесс этого инстинктивного поглощения евреями чуждых культур (приложением своего штемпеля) преподносится нам как некоторое стремление к интернациональному искусству: вы посмотрите списки сотрудников газет и журналов России; кто музыкальные, литературные критики этих журналов? Вы увидите почти сплошь имена евреев; среди критиков этих есть талантливые и чуткие люди, есть немногие среди них, которые понимают задачи национальной культуры, быть может и глубже русских; но то — исключения. Общая масса еврейских критиков совершенно чужда русскому искусству, пишет на жаргоне «эсперанто» и терроризирует всякую попытку углубить и обогатить русский язык. Если принять, что это все «законодатели вкусов» в разных слоях общества, то становится страшно за судьбы родного искусства. То же и с издательствами: все крупные литературно-коммерческие предприятия России (хорошо поставленные и снабжаемые каталогом) или принадлежат евреям, или ими дирижируются: вырастает экономическая зависимость писателя от издателя и вот — морально покупается за писателем писатель, за критиком критик. Власть «штемпеля» нависает над творчеством, национальное творчество трусливо прячется по углам: фальсификация шествует победоносно.

И эта зависимость писателя от еврейской или юдаизированной критики строго замалчивается: еврей-издатель, с одной стороны, грозит голодом писателю, с другой стороны, еврейский критик грозит опозорить того, кто поднимет голос в защиту права русской литературы быть русской и только русской [РуПоЕ. С. 36]

В знаменитом романе А. Белого «Петербург» критики также обнаруживают

помимо традиционного, «политически-бытового» антисемитизма, <…> «глубокознаменательное умонастроение „мистического антисемитизма“», которое очень показательно для переживаемого времени и все более и более охватывает круги «кающихся интеллигентов» [БЕЗРОДНЫЙ (I)].

Горький активно включился в этот «русско-еврейский» дискурс и вместе с В. Г. Короленко стал главным рупором проеврейских настроений либеральной интеллигенции, выступавшей, подчеркнем еще раз, в первую очередь против идеологии русского охранитель-ского консерватизма.

При этом нельзя не отметить, что активность еврейских литераторов в пропаганде идущих с Запада модернистских веяний раздражала также и Горького. Однако в его случае негативные эмоции и соответствующие им высказывания в адрес моденистов никогда не имели в своей «подкладке» национальной подоплеки.

«Теоретический» же антисемитизм младосимволистов — Белый, Блок, Эллис, Юлий Метнер (о нем см. «Русский Мефистофель. Жизнь и творчество Эмиля Метнера» [ЮНГГРЕН]), группировавшихся вокруг издательства «Мусагет»[184], внимания Горького к себе не привлекал, поскольку декларировался он в отвлеченно-метафизической форме и главным образом в их узком элитарном кругу. При этом не вызывает никакого сомнения, что «метафизика» самого Метнера, который

к началу 1910-х гг. <…> приходит к идее сакрализации культуры, развив идею сверхчеловечества и Богочеловечества в идею «германизма/гетизма» ‒ некое «аристократическое» единение гениев культуры, основу которого составляет религия Гете [ЛАГУТИНА С. 447–448].

— были ему крайне чужды, а в силу их агрессивного германофильства, и враждебны.

Однако реальная картина умонастроений в так называемом прогрессивном лагере также была отнюдь не идиллически-розовой. Бурно развивавшийся процесс русско-еврейского взаимодействия, во многом катализируемый общественной деятельностью Максима Горького, в своей «фазе насыщения» вылился перманентную полемику «о евреях в русской литературе и о национальном лице» в ней [КАЦИС (IV)].

В либерально-демократическом лагере заварил кашу молодой, но очень зубастый критик Корней Чуковский, выступив со статьей «Евреи и русская литература» (1908 г.).

Критическая деятельность Чуковского была окружена атмосферой дискуссий и словесных перепалок, почти вокруг каждой из его новых статей возникали скандалы разной степени тяжести. <…> В своих статьях Чуковский неизменно стремился увидеть те или иные явления под непривычным углом зрения.

Современному читателю трудно бывает понять, почему с таким ожесточением набрасывались на его статьи «братья во литературе», — многое из того, о чем писал Чуковский и что приходилось ему защищать и отстаивать буквально с пеной у рта, стало сегодня общим местом. Если даже безобидная на сегодняшний взгляд статья Чуковского «О Владимире Короленко» (1908) вызвала возмущенный окрик Горького, то чего он должен был ожидать, публикуя в том же 1908 году статью «Евреи и русская литература».

<…> Лично его <эта тема> не задевала, потому что в своей исконной принадлежности к русской культуре он никогда не сомневался, в первую очередь потому что все силы его души были отданы русской литературе и никакой другой культуры за своими плечами он не ощущал. <…> Чуковский ни из какой культуры ни в какую не переходил: его культурное рождение и формирование произошли в лоне русской культуры.

<…>

Странным может показаться уже сам факт, что начинающий свою карьеру в столице провинциальный литературный критик, не слишком к тому моменту известный, вдруг обращается к литераторам-евреям с советом, какой культуре им лучше служить, и вдобавок печатает все это на страницах газеты, где, как на это сразу ему укажут, и фактический редактор и многие авторы были евреями [ИВАНОВА Е. С. 136].

В своей статье Чуковский поставил ряд неприятных вопросов типа: «Отчего евреи утаивают от русского читателя свою литературу», где по слухам «народилась плеяда молодых еврейских писателей», а вместо этого «полчищами устремляются <в русскую литературу>, обманутые широко раскрытыми воротами»?

Одновременно он с насмешливой иронией, хотя и комплиментарно отозвался о еврейском идишевском писателе Шоломе Аше, преуспевавшеготогда на русской литературной сцене при поддержке ведущих литературных критиков — Амфитеаторова, Волынского, Горенфельда и патронаже со стороны Максима Горького:

Лучше всех мы теперь знаем Шолом Аша. Он кажется мне волшебником, заколдованным человеком. Его «поэму из еврейской жизни в Польше» «Городок» я готов перечитывать тысячу раз. Скучная жизнь, повседневная жизнь, рутинная жизнь, мелочи, мелочи и мелочи, а из всего этого рождается щемящая поэзия. Стоит только Шолом Ашу подойти к вещам, и они оживают, и улыбаются, и дивно расцветают, а он просто не знает, куда от них деваться: ведет из них хороводы и ласкает их как детей. Мы теперь говорим: «смерть быта» — и очень этому радуемся, но как чаруют эти бодрые, восторженные, неустанные касания неожиданно прекрасного Шолом Аша к быту. Это какая-то еврейская Илиада, где тысячи подробностей еврейского быта восторженно воспеваются Гомером «Городка». И восторг не торжественный, а особый, интимный. Это не «чуден Днепр при тихой погоде», а внимательное, любовное всматривание во все «вещи», на которых отложило еврейство свои черты, и улыбчивое их описание. Евреи молятся, торгуют, венчаются, прогорают, хоронят, влюбляются — и все случаи их жизни сопровождаются дорогими прекрасными образами, интимно родными молитвами, и все это идет по заранее предопределенному плану, и то, что этот план заранее предопределен, делает его умилительным и близким. Жизнь не страшна, древняя культура обволакивает ее со всех сторон, и пусть только человек не оторвется от нее, не отойдет от нее ни на шаг. Словно старым, бабушкиным одеялом прикрыт Шолом Аш родным бытом и — это такое для нас, русских, небывалое явление — не клянет этого быта, не рвет его на клочки, не отрекается от него, а все крепче и крепче обматывается им [ИВАНОВА Е. С. 144–145].

Кроме Аша Корней Чуковский зацепил в своей статье еще целый ряд болезненных для евреев вопросов.

.. может быть, главная трагедия русского интеллигентного еврея, что он всегда только помогает родам русской культуры, накладывает, так сказать, на нее щипцы, а сам бесплоден и фатально не способен родить. Он так близок к литературе русской — и все же не создал в ней вечной ценности. Это почти загадочно: Толстой, Тургенев, Достоевский, Писемский, Лесков, Андреев — среди них нет ни одного еврея. Пушкин, Тютчев, Полонский, Фет, Брюсов, Бальмонт — ни одного еврея. Полевой, Белинский, Добролюбов, Григорьев, Писарев, Михайловский — ни одного еврея. Какой-то незримый градоначальник, фантастический <…> какой-то, словно раз навсегда запретил евреям въезд в заветный круг русской литературы, установил черту оседлости там, где, казалось бы, нет никаких преград, шлагбаумов и таможен. А они все же полчищами устремляются сюда, обманутые широко раскрытыми воротами, но волшебный круг, начертанный чьей-то рукой, отбрасывает их прочь, отталкивает, со страшной силой сопротивления, и они отхлынывают обратно и идут в компиляторы, переводчики, рецензенты, в репортеры, интервьюеры, хроникеры. <…> Вы думаете, что достаточно выбросить из своего прошлого две тысячи лет, забыть талес, и тору, и микву, и шолом-алейхем, и выучить наизусть:

Птичка Божия не знает, — чтобы сделаться Достоевским или Тютчевым? Нет, чтобы только понять Достоевского, вам нужно вернуться назад по крайней мере на десять веков — ни годом меньше! — и поселиться, по горло в снегу, средь сосновых лесов, и творить с дикими «гоями» их язык, их бедную эстетику, их религию, ходить с ними в деревянные церкви и есть кислый хлеб — и только тогда прийти на Невский проспект и понять хоть крошечку изо всего, что здесь делается. Я утверждаю, что еврей не способен понять Достоевского, как не способен понять его англичанин, француз, итальянец, иначе либо Достоевский не Достоевский, либо еврей не еврей. И я не уважал бы еврея, не считал бы его личностью, если бы было иначе. <…> Еврей, вступая в русскую литературу, идет в ней на десятые роли не потому, что он бездарен, а потому, что язык, на котором он здесь пишет, не его язык; эстетика, которой он здесь придерживается, не его эстетика [ИВАНОВА Е. С. 136]

Задиристое выступление Чуковского, естественно, вызвало полемику. По нему, как говорится, вдарили и справа, и слева.

Так, например, известный литератор, лингвист, этнограф и общественный деятель Владимир Тан-Богораз возражая Чуковскому, заявил, что ему лично (он был крещеный еврей) в русской литературе уютно, он чувствует себя к ней неразрывно привязанным и настаивает на важном вкладе евреев, пишущих по-русски в русскую литературу.

Утверждения ассимилированного еврея Тана высмеял, вступивший в дискуссию как еврей-сионист Владимир Жаботинский, заявивший в открытом письме «О евреях и русской литературе»:

В наше сложное время «национальность» литературного произведения далеко еще не определяется языком, на котором оно написано. <…> Решающим моментом является тут не язык и, с другой стороны, даже не происхождение автора, и даже не сюжет: решающим моментом является настроение автора — для кого он пишет, к кому обращается, чьи духовные запросы имеет в виду, создавая свое произведение.

<…> Дело тут не в языке, а в охоте. Я прекрасно понимаю, что нелегко требовать этой охоты от писателя, знающего по-русски. Он может писать для русской публики, это гораздо заманчивее — и аудитория неизмеримо больше, и жизнь шире, многообразнее, богаче. Искушение слишком велико. Оторваться от этого простора и сосредоточить свои мысли на переживаниях еврейства — это жертва, для некоторых и большая жертва. Из малороссов, одаренных сценическим талантом, большинство пока уходит на великорусские подмостки, и причина та же: аудитория шире и культурнее, репертуар лучше, общественное признание куда серьезнее… Одного заметного столичного публициста недавно убедили стать во главе органа, посвященного еврейским интересам; и он через месяц ухватился за первый повод и ушел, высказавшись так: «У меня все время было такое чувство, точно я из громадного зала попал в чулан…»

<…>

Я этим никого не ругаю, я человек трезвый и не вижу в дезертирстве никакого позора, а простой благоразумный расчет: на этом посту мне, интеллигенту, тяжело и тесно, а там мне будет легче и привольнее — вот я и переселяюсь. Вольному воля. Мало ли, что в чулане осталась толпа без вождей и без помощи — ведь никто не обязан быть непременно хорошим товарищем. Счастливой дороги. Но не рядите расчета в принципиальные тряпки, не ссылайтесь на возвышенные соображения, которых не было и не могло быть у людей, что покинули нас в такой неслыханной бездне и перетанцевали на ту сторону к богатому соседу. Нас вы этими притчами не обманете: мы хорошо знаем, в чем дело, знаем, что мы теперь культурно нищи, наша хата безотрадна, в нашем переулке душно, и нечем нам наградить своего поэта; мы знаем себе цену… но и вам тоже!

<…>

Русская печать никогда не умела уважать чужих святынь; не помню такой независимой ноты — ни в политике, ни в критике, ни в искусстве, — на которую она бы не откликнулась свистом и издевательствам наши национальные искания, рожденные из нечеловеческого горя и хотя бы уже потому достойные другого отношения, она встретила на первых шагах пинками, ошельмовала сионизм <…> и национальные лозунги Бунда <…>. Это вошло в ее традицию, и не нам под силу против этого бороться; мы никогда не верили в чужую ласку, и не в чем нам разочаровываться. Знаю по личному опыту, как тяжело, чуждо и нехорошо в русской печати человеку, пришедшему со своим особым богом; ни одной услуги, ни пальцем о палец помощи не жду ни от нее, ни от народа, мысли которого она выражает, и все чаще испытываю нестерпимое желание уйти прочь, отобрать и то незаметное, что ей отдаю, зарыться с головою в наше дело, в жаргон, в атмосферу гетто, не встречаться с вами, не знать ни вас, ни о вас, пока не настанет иное время и все не переменится[185] [ИВАНОВА Е. С. 175].

Как бы возражая ему, Михаил Гершензон в своем письме к Василию Розанову от 18 января 1912 года выказывал противоположную точку зрения:

всякое усилие духа идет на пользу людям, каково бы оно ни было по содержанию или по форме: благочестивое или еретическое, национальное или нет, если только оно истинно-духовно; постольку же идет на пользу русскому народу всякое честное писательство еврея, латыша или грузина на русском языке. Больше того: я думаю, что такая инородная примесь именно «улучшает качество металла», потому что еврей или латыш, воспринимая мир по особенному — по-еврейски или по-латышски, — поворачивает вещи к обществу такой стороной, с какой оно само не привыкло их видеть. Вот почему, сознавая себя евреем, я, тем не менее, позволяю себе писать по-русски о русских вещах [ПЕРЕПИСКА РОЗ-ГЕРШ. С. 228].

Переписка Розанова с Гершензоном [ПЕРЕПИСКА РОЗ-ГЕРШ] является яркой иллюстрацией точек зрения с двух сторон — русской (охранительской) и еврейской (ассимилянтской[186]), в дискурсе на тему «Евреи в русской культуре» и «Русский еврей»[187].

Для уточнсения позиции русско-еврейских деятелей культуры того времени в вопросе об использовании ими русского языка приведем мнение

Выдающ<его>ся русско-еврейск<ого> мыслител<я> Аарон<а> Штейнберг<а> <…>, который владел не только ивритом и идишем, но и русским, немецким, английским, французским языками. Он совершенно свободно чувствовал себя в стихии немецкого языка и философии. Но русский язык ему, рожденному в России и получившему образование в классической русской гимназии, одному из ведущих организаторов Вольной философской ассоциации в Петрограде в 1919–1922 гг., был особенно близок. На нем он написал важнейшие свои философские и литературные произведения. Чрезвычайно показательны в этом отношении его высказывания о русском языке: «Пишу по-русски, на языке, сопровождающем меня и сопровождаемом мною с самого начала моего сознания, сознания моего Я. В его объятиях сердце мое легко согревается, в выемках его, в мягких его складках и наслоениях я нахожу удобные углубления для самоощущения и даже более требовательного самоощупывания» [СОЛОНОВИЧ Л. (I)].

Показательно, что Горький в этой полемике однозначно взял сторону Жаботинского — см. его письмо к Пятницкому от 20 мая 1908 года с Капри, где он прямо говорит:

Публицистика Тана не токмо истерична, но и неумна, в доказательство чего сошлюсь на полемику с Жаботинским, — который, добавим, помимо всего прочего заявил также, что евреи пока ничего не дали русской литературе, а дадут ли много впредь — не ведаю [АГУРСКИЙ-ШКЛОВСКАЯ. С. 128].

А вот еще один пример реакции на статью Корнея Чуковского — уже стана русских символистов. Литературный критик и переводчик Зинаида Венгерова писала К. И. Чуковскому (22 января 1908 года):

О Вашей статье в прошлый понедельник неприятно говорить — как о каком-то неприличном поступке человека, с которым привык считаться как с корректным знакомым. Поднять с пола оплеванное, гадкое орудие национальной вражды и биться им — рядом с Бурениным и осененным его крестом (да и крест ли это!) — чтобы свалить с ног какого-то Юшкевича? — да еще в Ваши горячие молодые годы!.. Разве можно комментировать такой поступок? Бедный Шолом Аш! Ведь всерьез, перед лицом большой литературы, вы его не любите. Я это знаю — и понимаю, так же как и одобрение его в надлежащих пределах. Но Вам он понадобился, чтобы замахнуться им как дубиной на других. Жаль молодой литературы, жаль — действительно, искренно жаль, — что Вы способны на такую маленькую пошлость [ИВАНОВА Е. С. 155].

Но обвинения благородной литературной дамы, как показало время, были беспочвенными. Талантливый литературный критик Чуковский, как говорится, зрил в корень. Еврейская активность на русской литературной сцене и в частности ее яркий представитель Шолом Аш, действительно, вызывали у русских писателей либерально-демократического лагеря глубоко неприязненные чувства. Нужен был только подходящий случай, чтобы они бурно выплеснулись наружу. И он не заставил себя ждать, явившись в форме так называемого «Чириковского инцидента», — см. [ТАРН], названного так по имени одного из главных его участников, писателя и драматурга из горьковского круга товарищества «Знание» Е. Н. Чирикова, автора декларативно юдофильской пьесой «Евреи» (1904 г.), имевшей большой успех на театральной сцене России, Германии и Австро-Венгрии. Правая, националистическая печать обвиняла Е. Н. Чирикова в «тайном иудействе», ходили слухи о готовящемся на него покушении со стороны членов черносотенных организаций [КЕЛЬНЕР]. И вот такой человек вдруг дал повод быть обвиненным со стороны еврейских коллег в антисемитизме!

Страсти разгорелись, в сущности, на пустом месте, но запальчивость, с которой велась полемика в печати и частной переписке, свидетельствовала о высоком градусе накопившейся в русском литературном сообществе досады и раздражения в связи с энергичным вхождением в него «чужеродной прелести».

Суть инцидента состояла в том, что 18 февраля 1909 года в петербургской квартире актера Н. Н. Ходотова[188] в присутствии большого числа видных представителей литературного сообщества происходило авторское чтение русскоязычного варианта пьесы еврейского писателя и драматурга Шолома Аша «Голубая кровь» («Белая кость»). Пьеса эта, написанная на идиш, представляла собой бытовую драму из еврейской жизни. После чтения — а, надо отметить, что Шолом Аш, будучи польским евреем, весьма плохо говорил по-русски, да и перевод был сделан не ахти как — началось обсуждение пьесы. Все выступавшие дружно хвалили автора, пока слово не взял Е. Н. Чириков, позволивший себе заметить, что его лично удивляет такое восторженное отношение присутствующих литературных критиков к чисто «бытовой» пьесе, в то время как он сам в их статьях нещадно критикуется именно за «низменное бытописательство».

Пьеса прекрасная, но вот что меня удивило здесь: один из объявивших смерть быту, г. Дымов, не только перевел эту исключительно бытовую пьесу, притом далеко не с демократическими тенденциями, а еще произнес хвалебное слово. Другой могильщик быта, похоронивший нашего великого национального художника Репина, теперь изо всей мочи хвалит бытовую пьесу[189]. А третий[190], не читавший пьесы, превозносит автора и его бытовую пьесу. Что ж, господа, это значит? Может быть, наш русский быт умер, а еврейский не может и не должен умирать? [КЕЛЬНЕР].

Возражение автора пьесы, заявившего, что для уяснения ее сути «надо три пуда соли съесть с евреями», Чириков парировал тем, что, однако же, и его бытовые пьесы, критикуются в основном рецензентами-евреями, которые, следуя логики Шолома Аша, также не способными понять его как русского. Здесь он явно метил в Акима Волынского, очень авторитетного критика, апологета модернизма, выступавшего с позиций «метафизического идеализма» против писателей бытовиков, развивавших традиции русского «критического реализма».

Напомним, что Аким Волынский является одним из самых ранних иделогов русского модернизма. Статьи Волынского о «русских критиках», печатавшиеся в «Северном вестнике» в период 1890–1895 гг. под общим названием «Литературные заметки» (и потом вышедшие отдельной книгой: «Русские критики», Литературные очерки, СПб., 1896), резко восстают против всякого позитвизма в искусстве и в системе художественной мысли. В них он декларировал пришедшийся по сердцу русских символистов «метафизический индивидуализм», который в его представлении порождает «импрессионизм». Импрессионизм же принимал мир только через ощущения художника, отрицая всякую реальность вне такого субъективного его восприятия. Исчезает народническая вера в «просветительное» искусство, в искусство-истину, искусство морально-демократических заданий. Идёт искусство, отворачивающееся от «вопросов суетной политики» и целиком окунувшееся в мистические глубины субъективных переживаний. В этом контексте вопрос о быте, в глазах Волынского и русских символистов в целом, полностью изжил себя в литературе — см. [ТОЛСТАЯ Е. (I)], [КОТЕЛЬНИКОВ]. Что касается темы еврейского быта в пьесе Аша, то со стороны Волынского были, вроде бы, даны разъяснения: мол-де, традиционный еврейский быт весь привязан жестко к сложной ритуально-символической системе. В этом смысле его представление у Шолома Аша ни есть «писание с натуры», а «раскрытие», выявление некоего идеального содержания повседневного бытия. Русская стороны эти аргументы, по-видимому, или не услышала, или не захотела принимать во внимание. В результате литературный дискурс перерос в оскорбительную перебранку.

С еврейской стороны было заявлено, что Чирикову, как русскому писателю не дано понять еврейский национальный характер, на что Чириков не без резона заявил, что в таком случае литераторы-евреи не в состоянии постичь характер русского человека. К Чирикову присоединился К. Е. Арабжин [ХАЗАН (I). С. 73].

Дальше — больше. На следующий день в петербургской еврейской газете «Дер Фрейнд» (1909, № 47, 19 февр./4 марта) было опубликовано открытое появилось за подписью Ш. Аша, О. Дымова, А. Волынского и А. Шайкевича, обвиняющее Е. Чирикова в антисемитизме. Вот как сам Евгений Чириков изложил обстоятельства этого дела в письме к Л. Н. Андрееву от 19–13 марта 1909:

Милый Леонид Николаевич, <…> Приехать не могу: завтра делают операцию дочери <…>.

А тут еще еврейский погром, устроенный Волынским, Дымовым и Шайкевичем. Телефон в Москву в руках сродственника Дымова г. Руманова[191], и им отлично пользуются для извращений и клеветы… Дело, не стоящее выеденного яйца, раздули до события громадной важности, и посему нельзя быть <не в> этой пакости, хотя устал я от нее невыносимо. Эти господа сперва напечатали через 3-лицо анонимную заметку в еврейской газете «Фрайнд», затем протелеграфировали ее в Москву, потом, когда клевета разрослась, напечатали за своей подписью в «Фрайнд» письмо, что они подтверждают заметку с некоторыми небольшими изменениями. Вдохновляет, конечно, Волынский. Ну и сволочи же эти Господа! Не ходи «в гости»! Твой Евгений [ХАЗАН (I). С. 75].

Явно несправедливое в персональном плане осуждение Чирикова вызвало бурную полемику в печати. Сначала оно было категорически отвергнуто другими присутствовавшими. За него в частности в открытом письме заступился очень авторитетный в дореволюционной России еврейский общественник Яков Тейтель — добрый знакомы Горького. Затем сам Чириков тоже выступил с полемическим заявлением «Благодарю, не ожидал» («Русское слово», 1909, 3 марта), вслед за которой появились две редакционные реплики на нее. Во второй из них, «Культурные антисемиты», сообщалось о дальнейшем развитии инцидента:

На этих днях состоится второе собрание группы литераторов, в котором будут продолжаться дебаты по вопросам, поднятым Чириковым и Арабажиным.

С резким осуждением Чирикова и поддержавших его писателей выступил, как ни странно, большевик В. В. Воровский в статье «В загнившем омуте» [ВОРОВСКИЙ].

С сионистской стороны подал голос Владимир Жаботинский — добрый знакомый Арабжина по газете «Одесские новости», обнаруживший в этом инциденте, где эмоции явно пересилили доводы рассудка, знаковые черты кондового русского национализма. Мол, им — русским, на вас — евреев и вашу культуру, наплевать, вы им глубоко безразличны. И нечего евреям лезть на русскую литературную сцену, куда их не приглашали, а теперь, того и гляди, погонят в три шеи.

Когда евреи массами кинулись творить русскую политику, мы <здесь — сионисты — М. У.>предсказали им, что ничего доброго отсюда не выйдет ни для русской политики, ни для еврейства, и жизнь доказала нашу правоту. Теперь евреи ринулись делать русскую литературу, прессу и театр, и мы с самого начала с математической точностью предсказывали и на этом поприще крах. Он разыграется не в одну неделю, годы потребуются для того, чтобы передовая русская интеллигенция окончательно отмахнулась от услуг еврейского верноподданного, и много за эти годы горечи наглотается последний: мы наперед знаем все унизительные мытарства, какие ждут его на этой наклонной плоскости, конец которой в сорном ящике, и по человечеству и по кровному братству больно нам за него. Но не нужен он ни нам, ни кому другому на свете, вся его жизнь недоразумение, вся его работа — пустое место, и на все приключения его трагикомедии есть у нас один только отзыв: туда и дорога [ЖАБОТИНСКИЙ (I)].

Разобравшись с евреями-ассимилянтами, Жаботинский, повернул, образно говоря, копье в обратную сторону и тут же обвинил передовую русскую интеллигенцию в эксплуатации ассимилированной еврейской интеллектуальной элиты:

«Никогда еще эксплуатация народа народом не заявляла о себе с таким невинным цинизмом…» Эксплуатируемые евреи тут для Жаботинского — не более чем пример; ведь отношение русской интеллигенции к другим народам — не лучше. Это она «…руками своих лучших и устами своих первых щедро оделила ударами и обидами все народы от Амура до Днепра…» И далее, совсем уже беспощадным кнутом: «Мы <интеллигенты-евреи> проглядели, что в пресловутом, и нас захватившем культе „святой и чистой“ русской интеллигенции, которая-де лучше всех заграничных и супротив которой немцы и французы просто мещане, — что во всем этом славословии о себе самих, решительно вздорном и курьезном, гулко звучала нота национального самообожания. И когда началось освободительное движение и со всех трибун понеслась декламация о том, что „мы“ обгоним Европу, что Франция реакционна, Америка буржуазна, Англия аристократична, а вот именно „мы“, во всеоружии нашей неграмотности, призваны утереть им нос и показать настоящее политическое зодчество, — наша близорукость и тут оплошала, мы и тут не поняли, что пред нами взрыв непомерно вздутого национального самолюбия… <…> Русскому национализму не за что бороться — никто русского поля не занял, а напротив: русская культура, бессознательно опираясь на казенное насилие, расположилась на чужих полях и пьет их материальные и нравственные соки» [ТАРН].

Публичная полемика продолжалась не один год. В 1911 году она, вроде бы, была завершена иронической формулой обозревателя газеты «Еврейский мир»:

«Евреи» останутся, а от «инцидента» ничего не останется,

— но «инцидент» все же остался в исторической памяти — как яркий пример болезненной реакции «коллективного бессознательного» на проникновение в его среду чуждого культурного элемента. Отметим, что в современной Европе не только «свой еврей» не в счет, но и любой писатель-инородец, на высоком уровне подвизающийся, например, в английской, французской или голладской литературе, — явление вполне обыденное. В России же и по сей день тема «евреи в русской литературе» звучит достаточно актуально. Возвращаясь же к истокам «Чириковского инцдента», напомним, что успех Шолома Аша на русской литературной сцене начала ХХ в. был явлением, несомненно, беспрецедентным, заставившим неприязненно поморщиться многих его русских коллег. Однако по настоящему болезненно «национальную гордость великороссов» задевало утверждение Чуковского в статье «Евреи и русская литература», что

если бы не евреи, русская культура едва ли существовала бы. Пойдите в любую библиотеку, читают почти сплошь евреи. Театр, выставка, публичная лекция, митинг — везде евреи, изучающие, спорящие, слушающие, работающие. Много ли без них расходилось бы русских книг, журналов, газет и могли бы говорить о русской литературе, о русской опере, о русской революции, если бы не поддержка, не помощь, не сотрудничество этого культурнейшего народа? [ИВАНОВА Е. С. 138].

А вот что говорит статистика:

… за 1886–1896 гг. на читателя-еврея приходилось 5 изданных на идише и иврите книг, с учетом же «русско-еврейской книжной продукции» не менее 6 книг, а средний показатель для «нееврейского населения» составил 2,7 экземпляра [ЭЛЬЯШЕВИЧ. С. 24–25, 569].

«Где оскорбленному есть чувству уголок»? — естественно, в частной переписке. Здесь, как сегодня можно увидеть, страсти кипели особенно бурно, а высказывания были куда откровенней и грубее, чем в публичной полемике. «Лучшие люди России», говоря от имени своего национального «Я», демонстрировали в целом одну и ту же точку зрения: «Каждый сверчок, знай свой шесток». Отметим, что с этих позиций в своей статье выступал и прогрессивно мыслящий либерал Корней Чуковский, и — в жестко-декларативной форме, левый сионист Жаботинский. Горький, обретавшийся в то время на Капри, и получавший информацию из России, что называется из вторых рук, видимо, не сразу взял в толк, в чем собственного говоря, состояла суть конфликта.

Горький М. — Амфитеатрову А. В.

Капри. 22 или 23 марта 1909 г.

Вообще же: жизнь земная — презабавное занятие, и лучше оного — что могу себе представить?

В газете «Рус<ское> сл<ово>» Чириков Евгений доказывает, что он не антисемит, а Дорошевич отвечает ему — хитришь, брат! Разыгрался, видимо, довольно безобразный скандал на чтении пьесы Шолом Аша, где Чириков говорил некую речь. Арабажин жеего поддерживал. Евреи-писатели обижены, ругаются.

Богородица! Сколь трудно ныне быть писателем на Руси! Своя своих совершенно разучились познавать, идет какая-то мутная чепуха, и ежедень, открывая газету, ждешь чего-либо о писателе, но ничего хорошего прочитать — не ждешь.

Скорбно! [ГОРЬКИЙ-ЖУРНАЛИСТИКА. С. 143].

«Дорогой и большущий друг» Горького Александр Валентинович Амфитеаторов, также оказавший в это время на итальянской земле в качестве политического эмигранта, был весьма импозантной личностью. Окончив юридический факультет Московского университета, он не пошел в юриспруденцию, а стал учиться оперному пению в Италии и России. Пел два года на российской провинциальной сцене, затем в 1889 году оставил ее и отдался всецело журналистике. В 1882–1886 годах он печатался в «Будильнике», где познакомился с А. П. Чеховым. Затем сотрудничал в «Русских ведомостях», был корреспондентом газеты в Милане, потом московским корреспондентом суворинского «Нового времени», где публиковался под псевдонимом Old gentleman. Как корреспондент этой газеты, он находился в Болгарии, освещал балканские и славянские проблемы, которые в конце XIX века были особенно острыми. Вместе с В. М. Дорошевичем основал газету «Россия» и сначала не только интенсивно работал в ней, но и фактически был ее редактором.

В 1902-ом году, под пьяную руку или в припадке радикального задора, написал он фельетон «Обмановы», в котором карикатурно изобразил Императора и некоторых членов Дома Романовых. Фельетон был слабый по форме, гнусный по содержанию, но автор достиг цели: получился всероссийский скандал. Несмотря на то, что газета «Россия» была закрыта, а номер с «Обмановыми» конфискован, фельетон в списках ходил по рукам, его все читали, о нем все говорили… Акции Амфитеатрова в левом лагере поднялись на необычайную высоту. Напротив, в правом лагере акции Амфитеатрова сильно упали: антисемиты числили его юдофилом, проклиная и называя «идеологом иудаизма». И неспроста: Амфитеатров, публицист и писатель прямой и решительный, действительно поднимал темы, режущие юдофобский слух. «Идеолог иудаизма» — это было сказано, конечно, круто, но выступления против самодержавия, притеснявшего и громившего евреев, действительно имели место, как и курс лекций «Еврейство и социализм» в парижском College Russe Etetudes Sociales. Основное содержание этого курса было изложено в его брошюре «Происхождение антисемитизма», где писатель, вопреки господствующему мнению, обвинявшему еврейство в буржуазности, связал «гений иудаизма» с социалистическими идеями и писал о «социалистических статьях Второзакония». Касаясь наиболее болезненного для своего времени пункта о мобилизации евреев революционными движениями, что само по себе звучало для Амфитеатрова как высший комплимент, он утверждал: «Евреи не могут не делать революции — активной или пассивной, потому что социальные революции во имя закона справедливости — их характер, их назначение, их история среди народов. В этих бесконечных революциях они потеряли все: национальную территорию, политическую самостоятельность, храм, язык — все вещественное, что связывает собою народы, и все-таки остались народным целым, может быть, непоколебимым и недробимым более, чем все другие народные целые, которые очень заботятся о своих национальных территориях, политической самостоятельности, храме, языке».

Почитая еврейский народ, чья целостность опирается не на политические границы а на религиозные и философские идеи, т. е. на некие духовные, интеллектуально-ментальные категории, Амфитеатров на первый план выдвигал стремление евреев к преобразованиям, реформаторскому началу. «Да, еврейство — революционная сила в мире. <…> И это не потому только, что евреям худо живется среди народов в своем рассеянии и что они изнемогают в бесправном страдании от подозрительных гонений. Еврейское революционерство далеко не простой и грубый ответ на преследование еврейства. Те, кто угадали в погромах, в чертах оседлости, в разновидностях гетто — с одной стороны, в еврейском революционерстве — с другой, элементы классовой борьбы, глубоко правы. Еврей осужден на революционерство потому, что в громах Синая ему заповедано быть социалистическим ферментом в тесте мира, видоизменяющего типы буржуазного рабства. Евреи никогда не были довольны ни одним правительством, под власть которого отдавала их историческая судьба. И не могут они быть довольны и не будут, потому что идеал совершенной демократии, заложенный в душе их, нигде еще не был осуществлен. А борьба за этот идеал — вся их история. Притом борьба без компромиссов. Еврейский народ — мученик, тысячелетиями отдававший свое тело на растерзание и испытания, покупавший себе возможность дышать и жить самыми мучительными и унизительными условиями физического рабства, но не позволивший зачеркнуть хотя бы йоту в своем идеале. Он знал компромиссы слабеющей плоти, но не знал компромиссов духа, социалист по натуре, социалист до мозга костей, он на целые века вынуждался законом самосохранения завертываться в грубо буржуазные оболочки — настолько густо и ловко, что возникали даже целые учения — не говоря уже о предрассудках! — целые социологические теории о врожденной буржуазности как типическом расовом признаке еврейства».

Амфитеатров одним из первых русских писателей обратился к сионистской тематике [ХАЗАН (II). Т. 1. С. 52–53],

— и, добавим к этому, являлся большим поклонником творчества Шолом-Алейхема, которого в письмах к Горькому, постоянно нахваливал. Вот, например:

Очень хорош Шолом Алейхем. Прочтите томик[192]. Многое от Диккенса! (Амфитеаторов — Горькому, Кави. 25 марта 1910 г.),

— или:

Шолом Алейхем присылал чудесный рассказ и пишет другой для третьей книжки (Амфитеаторов — Горькому, Fezzano. 23 ноября 1910 г.) [ГОРЬКИЙ-ЖУРНАЛИСТИКА. С. 99 и 234][193].

Однако в «Чириковском инциденте» юдофил Амфитеаторов высказался вполне в русопятском духе: А ну, мол, их к черту! И чего они к нам лезут!?

Амфитеатров А. В. — Горькому М.

Кави. 8 или 9 января 1910 г.

Слушайте! А Шоломов Ашей довольно! Ну, ей богу же, довольно. Надоело это все — ну, пуще горькой редьки. <Кагальщики — М. У.> эти, не знающие русского языка. Старо — хуже, чем — как мир. Старо, как пять лет назад. И какое нам, в конце концов, дело?

Вполне в унисон ему отвечает и Горький.

Горький М. — Амфитеатрову А. В.

Капри. Январь, не ранее 9, 1910 г.

Шолом Аши должны много, оттого их и печатают. Мне они тоже осточертели[194]. И — увы! — я понимаю настроение А. Белого, понудившее его закатиться в антисемитизм. В самом деле: вы посмотрите, какая это бестактная и разнузданная публика, все эти Мейерхольды, Чуковские[195], Дымовы, Ол’д’Оры[196] и другие, им же имя — легион! В литературе русской они кое-как понимают слова, одни слова, но дух ее — совершенно чужд им. И отсюда такие лозунги, как — долой быт! Это в России! Вводят и ввозят из Европы «последние крики», озорничают, шумят, хулиганят. И в конце концов от всей этой их суеты выигрывают только антисемиты. Факт! И давно бы следовало указать на этот источник антисемитизма [ГОРЬКИЙ и ЖУРНАЛИСТИКА. С. 183].

Столь сильное раздражение против «евреев в русской литературе» двух патентованных русских филосемитов может быть в определенной степени понятно, если рассматривать пустяшный по существу «Чириковский инцидент», в общей связи с

не только собственно русско-еврейскими коллизиями, но и ориентацией Дымова, Ш. Аша, Волынского и Шайкевича на западный мир и его художественные влияния и ценности [ХАЗАН (I). С. 72]

Но даже и в этом случае нельзя не удивиться, что у Горького такие общечеловеческие качества, как бестактность, разнузданность и провокативность, выступают в роли характеристик национально-культурной специфики и, как следствие, представляют собой «тот источник антисемитизма». Ведь сам же он, нещадно бичуя косность, лень, распутство и другие человеческие пороки в русском народе, отнюдь не был склонен объявлять их коммуникативными характеристиками «русскости», а значит возможным источником русофобии. Так же в ответе Горького явно звучит одобрение выражено статьи А. Белого «Штемпелеванная культура» [РуПоЕ. С. 36–37], а значит и косвенное согласие с точкой зрения ее автора о тотальной «иудеизации» русской и европейской культурной сцены.

Горьковский ответ — классическая иллюстрация того, насколько глубоки и неподдельны были юдобоязнь и юдораздражение даже у юдофильски настроенных русских писателей. <…> «Последние крики», которые, по терминологии Горького, экспортировали в Россию <те> еврейские авторы <…>, для кого «вселенское» не сводилось к «родному», а скорее «родное» выступало в роли «вселенского», <как, например, Дымов>, являлись неопровержимым литературным фактом [ХАЗАН (I). С. 74].

Итак, к моменту возникновения «Чириковского инцидента» полемические эмоции юдораздражения в русском литературном сообществе достигли, так сказать, точки кипения. Именно этим объясняется редкий факт его заединства: русско-еврейских писателей поносили и кондовый «охранитель» Буренин, и символист Андрей Белый, который, по мнению Марка Алданова был:

В модернистской литературе <…> бесспорно лучший во всех отношениях (письмо Алданова — Бунину от 26 июня 1922 года [ПЕРЕПИСКА БУН-АЛД]),

и независимый прогрессист-скептик К. Чуковский, и ведущие реалисты-бытовики Горький и Куприн.

Александр Куприн — один из самых знаменитых в то время русских прозаиков, создававший в своей прозе глубоко трогательные образы евреев, писал 18 марта 1909 г. своему другу, литературоведу Федору Батюшкову:

Чириков <…> — прекрасный писатель, славный товарищ, хороший семьянин, но в столкновении с Шолом Ашем он был совсем не прав. Потому, что нет ничего хуже полумер. Собрался кусать — кусай! А он не укусил, а только послюнил. Все мы, лучшие люди России (себя я к ним причисляю в самом-самом хвосте), давно уже бежим под хлыстом еврейского галдежа, еврейской истеричности, еврейской страсти господствовать, еврейской многовековой спайки, которая делает этот избранный народ столь же страшным и сильным, как стая оводов, способных убить в болоте лошадь. Ужасно то, что все мы сознаем это, но во сто раз ужасней то, что мы об этом только шепчемся в самой интимной компании на ушко, а вслух указать никогда не решимся. Можно иносказательно обругать царя и даже Бога, а попробуй-ка еврея!? Ого-го! Какой вопль и визг поднимается среди этих фармацевтов, зубных врачей, адвокатов, докторов, и, особенно громко, среди русских писателей, ибо, как сказал один очень недурной беллетрист, Куприн, каждый еврей родится на свет божий с предначертанной миссией быть русским писателем. Я помню, что Ты в Даниловском возмущался, когда я, дразнясь, звал евреев жидами. Ты — самый корректный, нежный, правдивый и щедрый человек во всем мире — Ты всегда далек от мотивов боязни или рекламы, или сделки. Ты защищал их интересы и негодовал совершенно искренне. И уж если Ты рассердился на эту банду литературной сволочи — стало быть, охамели от наглости. И так же, как Ты и я, думают, но не смеют об этом сказать, сотни людей. Я говорил интимно с очень многими из тех, кто распинается за еврейские интересы, ставя их куда выше народных, мужичьих. И Они говорили мне, пугливо озираясь по сторонам, шепотом; «Ей-богу, надоело возиться с их болячками!» Вот три честнейших человека: Короленко, Водовозов, Иорданский. Скажи им о том, что я сейчас пишу, скажи даже в самой смягченной форме. Конечно, они не согласятся и ибо мне уронят несколько презрительных слов, как о бывшем офицере, о человеке без широкого образования, о пьянице, ну! в лучшем случае, как об… Hо в душе им еврей более чужд, чем японец, чем негр, чем говорящая, сознательная, прогрессивная, партийная (представьте себе такую) собака. Целое племя из 10 000 человек каких-то айнов, или гиляков, или ороченов, где-то на Крайнем Севере, перерезали себе глотки, потому, что у них пали олени. Стоит ли о таком пустяке думать, когда у Хайки Мильман в Луцке выпустили пух из перины? (А ведь чего-нибудь да стоит та последовательность, с которой их били и бьют во все времена, начиная от времени египетских фараонов). Где-нибудь в плодородной Самарской губернии жрут глину или лебеду — и ведь из года в год! Hо мы, русские писатели <…> испускаем вопли о том, что ограничен прием учеников зубоврачебных школ. У башкир украли миллион десятин земли, прелестный Крым обратился в один сплошной лупанарий, разорили хищнически древнюю земельную культуру Кавказа и Туркестана, обуздывают по-хамски европейскую Финляндию, сожрали Польшу как государство, устроили бойню на Дальнем Востоке — и вот, ей-богу, по поводу всего этого океана зла, несправедливости, насилия и скорби было выпущено гораздо меньше воплей, чем при «инциденте Чириков — Шолом Аш», выражаясь тем же жидовским газетным языком, отчего? Оттого, что и слону, и клопу одинаково больна боль, но раздавленный клоп громче воняет. Мы, русские, так уж созданы нашим Русским Богом, что умеем болеть чужой болью, как своей. Сострадаем Польше, и отдаем за нее свою жизнь, распинаемся за еврейское равноправие, плачем о бурах, волнуемся за Болгарию или идем волонтерами к Гарибальди и пойдем, если будет случай, к восставшим батокудам. И никто не способен так великодушно, так скромно, так бескорыстно и так искренне бросить свою жизнь псу под хвост во имя призрачной идеи о счастье будущего человечества, как мы. И не от того ли нашей русской революции так боится свободная, конституционная Европа с Жоресом и Бебелем, с немецкими и французскими буржуа во главе. И пусть это будет так. Тверже, чем в мой завтрашний день, верю в великое мировое загадочное предначертание моей страны и в числе ее милых, глупых, грубых, святых и цельных черт — горячо люблю ее безграничную христианскую душу. Hо я хочу, чтобы евреи были изъяты из ее материнских забот. И, чтобы доказать Тебе, что мой взгляд правилен, я тебе приведу тридцать девять пунктов. Один парикмахер стриг господина и вдруг, обкорнав ему полголовы, сказал; «Извинит» побежал в угол мастерской и стал ссать на обои, и, когда его клиент окоченел от изумления, Фигаро спокойно объяснил; «Hичего-с. Все равно завтра переезжаем-с». Таким цирюльником во всех веках и во всех народах был жид с его грядущим Сионом, за которым он всегда бежал, бежит и будет бежать, как голодная кляча за куском сена, повешенным впереди ее оглобель. Пусть свободомыслящие Юшкевич, Шолом Аш, Свирский и даже Васька Раппопорт не говорят мне с кривой усмешкой об этом стихийном стремлении как о детском бреде. Этот бред им, рожденным от еврейки, еврея — присущ так же, как Завирайке охотничье чутье и звероловная страсть. Этот бред сказывается в их скорбных глазах, в их неискоренимом рыдающем акценте, в плачущих завываниях на конце фраз, в тысячах внешних мелочей, но главное — в их поразительной верности религии — и в гордой отчужденности от всех других народов. Корневые волокна дерева вовсе не похожи на его цветы, а цветы — на плоды, но все они одно и то же, и, если внимательно пожевать корешок и заболонь, и цветок, и плод, и косточку, то найдешь в них общий вкус. И если мы примем мишуреса из Проскурова, балагуру из Шклова, сводника из Одессы, фактора из Меджибохи, цадека из Кражополя, ходеся из Фастова, басколяра, шмуклера, контрабандиста и т. д. — за корни, а Юшкевича с Дымовым за плоды, а их творения за семена — то во всем этом растении мы найдем один вкус — еврейскую душу, и один сок — еврейскую кровь. А кровь — это нечто совсем особенное, как сказал Гете. У всех народов мира кровь смешанная и отливает пестротой. У одних евреев кровь чистая, голубая, 5000 лет хранения в беспримерной герметической закупорке. Hо зато ведь в течение этих 5000 лет каждый шаг каждого еврея был направлен, сдержан, благословен и одухотворен — одной религией — от рождения до смерти в еде, питье, спанье, любви, ненависти, вере и веселье. Пример единственный и, может быть, самый величественный во всей мировой истории. Hо именно поэтому-то душа Шолома Аша и Волынского и душа гайсинского меламеда мне более чужда, чем душа башкира, финна или даже японца. Религия же еврея — и в молитвах, и в песнях, и в сладком шепоте над колыбелью, и в приветствиях, и в обрядах — говорит об одном и том же каждому еврею: и бедному еврейскому извозчику, и саронскому цветку еврейского гения — Волынскому. Пусть в Волынском и в балагуде ее слова отражаются несколько поразному. Балагуда: еврейский народ — «избранный» божий народ и ни с кем не должен смешиваться; Волынский и Аш: еврейский народ — самый талантливый, с самой аристократической кровью;

Балагуда: но Бог разгневался на него за его грехи и послал ему испытания в среде иноплеменных; Волынский и Аш: исторические условия лишили его государственности и почвы и подвергли гонениям; Балагуда: но он пошлет Мессию и сделает евреев властителями мира.

Волынский и Аш: никакие гонения не сокрушали еврейства, и все лучшее сделано и будет сделано евреями. Hо, в сущности, — это один и тот же язык. И что бы ни надевал на себя еврей; ермолку, пейсы и лапсердак или цилиндр и смокинг, крайний ненавистнический фанатизм, или атеизм и ницшеанство, беспросветную, оскорбленную брезгливость к гою (свинья, осел, менструирующая женщина — вот «нечистое» нисходящими степенями по талмуду), или ловкую теорию о «всечеловеке», «всебоге» и «вседуше» — это все от ума и внешности, а не от сердца и души. Если мы все — люди — хозяева земли, то еврей — всегдашний гость. Он даже, нет, не гость, а король авимелех, попавший чудом в грязный и черный участок кутузки, где нет цветов и что люди, ее наполняющие, глупы, грязны и злы? И если придут другие, чуждые ему, люди хлопотать за него, извиняться перед ним, жалеть о нем и освобождать его — то разве король отнесется к ним с благодарностью? Королю лишь возвращают то, что принадлежит ему по священному, божественному праву. Со временем, снова заняв и укрепив свой 5000-лет-ний трон, он швырнет своим бывшим заступникам кошелек, наполненный золотом, но в свою столовую их не посадит. Оттого-то и смешно, что мы так искренне толкуем о еврейском равноправии, и не только толкуем, но часто отдаем и жизнь за него! Идет, идет еврей в Сион, вечно идет. Конотопский цуриц идет верой, молитвой, ритуалом, страда-ниием. Волынский — неизбежно душою, бундом (сионизмом). И всегда ему кажется близким Сион, вот сейчас, за углом, в ста шагах. Пусть ум Волынского даже и не верит в сионизм, но каждая клеточка его тела стремится в Сион. К чему же еврею, по дороге в чужой стране, строить дом, украшать чужую землю цветами, единяться в радостном общении с чужими людьми, уважать чужой хлеб, воду, одежду, обычаи, язык? Все во сто крат будет лучше, светлее, прекраснее там, в Сионе. И оттого-то вечный странник — еврей, таким глубоким, но почти бессознательным инстинктивным, привитым 5000-летней наследственностью, стихийным кровным презрением презирает все наше, земное. Оттого-то он так грязен физически, оттого во всем творческом у него работа второго сорта, оттого он опустошает так зверски леса, оттого он равнодушен к природе, истории, чужому языку. Оттого-то хороший еврей прекрасен, но только по-еврейски, а плохой отвратителен, но по-всечеловечески. Оттого-то, в своем странническом равнодушии к судьбам чужих народов, еврей так часто бывает сводником торговцем живым товаром, вором; обманщиком, провокатором, шпионом, оставаясь чистым и честным евреем. Hельзя винить еврея за его презрительную, надменную господскую обособленность и за чуждый нам вкус и запах его души. Это не он — не Волынский, не Юшкевич <…> и не цадик, — а его 5000 лет истории, у которой вообще даже ошибки логичны. И если еврей хочет полных гражданских прав, хочет свободы жительства, учения, профессии и исповедания веры, хочет неприкосновения дома и личности, то не давать ему их — величайшая подлость. И всякое насилие над евреем — насилие надо мной, потому, что всем сердцем я велю, чтобы этого насилия не было, велю во имя ко всему живущему, к дереву, собаке, воде, земле, человеку, небу. Итак, дайте им, ради Бога, все, что они просят, и на что они имеют священное право человека. Если им нужна будет помощь — поможем им. Не будем обижать их королевским презрением и неблагодарностью — наша древнее и неуязвимее. Великий, но бездомный народ или рассеется и удобрит мировую кровь своей терпкой, пахучей кровью, или будет естественно (но не насильственно!) умерщвлен. Hо есть одна — только одна область, в которой простителен самый узкий национализм. Это область родного языка и литературы. А именно к ней еврей — вообще легко ко всему приспосабливающийся — относится с величайшей небрежностью. Ведь никто, как они, внесли и вносят в прелестный русский язык сотни немецких, французских, польских, торгово-условных, телеграфно-сокращенных, нелепых и противных слов. Они создали теперешнюю ужасную по языку нелегальную литературу и социал-демократическую брошюрятину. Они внесли припадочную истеричность и пристрастность в критику и рецензию. Они же, начиная от «свистуна» (словечко Л. Толстого) М. Hордау, и кончая засраным Оскаром Hорвежским, полезли в постель, в нужник, в столовую и в ванную к писателям. Ради Бога, избранный народ! Идите в генералы, инженеры, ученые, доктора, адвокаты — куда хотите! Hо не трогайте нашего языка, который вам чужд, и который даже от нас, вскормленных им, требует теперь самого нежного, самого бережного и любовного отношения. И так, именно так, думаем в душе все мы — не истинно, а — просто русские люди. Hо никто не решился и не решится сказать громко об этом. И это будет продолжаться до тех пор, пока евреи не получат самых широких льгот. Hе одна трусость перед жидовским галдением и перед жидовским мщением (сейчас же попадешь в провокаторы!) останавливает нас, но также боязнь сыграть в руку правительству. О, оно делает громадную ошибку против своих же интересов, гоня и притесняя евреев, ту самую ошибку, когда запрещает посредственный роман, — и тем создает ему шум, а автору — лавры гения. Мысль Чирикова ясна и верна, но как неглубока и несмела! Оттого она и попала в лужу мелких, личных счетов, вместо того, чтобы зажечься большим и страстным огнем, И проницательные жиды мгновенно поняли это и заключили Чирикова в банку авторской зависти, и Чирикову оттуда не выбраться. Они сделали врага смешным. А произошло это именно оттого, что Чириков, не укусил, а послюнил. И мне очень жаль, что неудачно и жалко вышло. Сам Чириков талантливее всех их евреев вместе. Эх! Писали бы вы, паразиты, на своем говенном жаргоне и читали бы сами себе вслух свои вопли. И оставили бы совсем-совсем русскую литературу. А то они привязались к русской литературе, как иногда к широкому, щедрому, нежному, умному, но чересчур мягкосердечному, привяжется старая, истеричная, припадочная блядь, найденная на улице, но, по привычке ставшая давней любовницей. И держится она около него воплями, угрозами, скандалами, угрозой отравиться, клеветой, шантажом, анонимными письмами, а главное — жалким зрелищем своей болезни, старости и изношенности. И самое верное средство — это дать ей однажды ногой по заднице и выбросить за дверь в горизонтальном положении.

Целую.

P. S. Сие письмо, конечно не для печати, ни для кого, кроме тебя. P. S. S. Меня просит (Рославлев) подписаться под каким-то протестом, ради Чирикова. Я отказался.

Спасибо за ружье [РуПоЕ. С. 34–36][197].

Письмо Куприна — эмоциональное, искреннее и очень личное, говорит само за себя и в контексте наших рассуждений не требует подробного анализа. Отметим только, что поносимый Куприным и Горьким Осип Дымов был очень контактный и приятный в обращении человек, друживший с большинством знаменитых писателей того времени, а Василий Регинин-Раппорт, Алексей Свирский и Семен Юшкевич всегда входили в круг их литературных единомышленников. С Куприным же Осип Дымов состоял в достаточно близких приятельских отношениях и оставил о нем теплые, глубоко уважительные воспоминания «Александр Куприн, буревестник русской литературы» [ДЫМОВ. Т. 1. С.221–233], в которых в частности имеются такие строки:

Куприн был очень честен в своих убеждениях и в том, как их выражал. Его легко можно было вывести из себя и он легко впадал в бешенство [ДЫМОВ. Т.1. С. 223].

Итак, появления русско-еврейских на русской культурной сцене в начале ХХ в. вызывало протестные настроения в отечественном культурном сообществе по трем основным причинам: религиозной (христианский антисемитизм), расовой и языковой. При этом, если христианский антисемитизм гневно порицался ведущими христианскими мыслителями ХХ в. — В. Соловьев, Н. Бердяев, Д. Мережковский и др., а расовая теория Вагнера-Чемберлена, была «популярна» лишь в очень узком кругу символистов, группировавшихся вокруг ярого германофила Эмилия Метнера [ЮНГГРЕН], то опасения насчет порчи «великого русского слова» выказывались почти всеми русскими писателей независимо от их политических убеждений. В этом вопросе «вскипал» даже Максим Горький, бывший если не инициатором, то уж, несомненно, проводником «еврейской волны» на русской культурной сцене.

Еще Иван Тургенев, в совершенстве владевший несколькими европейскими языками, декларировал, что выразить свою интимную сущность и все потаенные импульсы русской духовности писатель может только на родном ему русском языке.

Во дни сомнений, во дни тягостных раздумий о судьбах моей родины, — ты один мне поддержка и опора, о великий, могучий, правдивый и свободный русский язык! («Русский язык», 1882 г.)

С этой позиции двуязычие евреев-литераторов, не органическое, якобы поверхностное владение ими русским языком, означало невозможность для них соприкоснуться с глубинными сферами русской духовности. Здесь весьма показательно звучит высказывание Зинаиды Гиппиус, которую часто и, судя по всему, без должных на то оснований обвиняли в антисемитизме:

<Аким Волынский > был худенький, маленький еврей, остроносый и бритый, с длинными складками на щеках, говоривший с сильным акцентом и очень самоуверенный. Он, впрочем, еврейства своего и не скрывал <…>, а, напротив, им даже гордился. … Я протестовала даже не столько против его тем или его мнений, сколько… против невозможного русского языка, которым он писал. <…> Вначале я была так наивна, что раз искренне стала его жалеть: сказала, что евреям очень трудно писать, не имея своего собственного, родного языка. А писать действительно литературно можно только на одном, и вот этом именно, внутренне родном языке. … Но этот язык, даже в тех случаях, когда страна — данная — их «родина», то есть где они родились, — им не «родной» не «отечественный», ибо у них «родина» не совпадает с «отечеством», которого у евреев — нет. … Все это я ему высказала совершенно просто, в начале наших добрых отношений, повторяю — с наивностью, без всякого антисемитизма… И была испугана его возмущенным протестом. … Кстати, об антисемитизме. В том кругу русской интеллигенции, где мы жили, да и во всех кругах, более нам далеких, — его просто не было [ГИППИУС].

Интересно, что ни о своем приятеле, двуязычном поэте-символисте литовце Юргисе Балтрушайтисе, ни о немце Юлии Меттнере или знаменитом тогда английском писателе Джеймсе Конраде — поляке родом из Бердичева, Зинаида Гиппиус в контексте своих рассуждений не упоминает[198]. Что же касается Юшкевича, Дымова, Кипена, Айзмана и других русских писателей из евреев, то их критики порой вполне справедливо упрекали в языковых ляпсусах. Но и 100-процентные русаки из числа пишущей братии весьма и весьма часто изобличались теми же литературными критиками в неправильном, неграмотном или устаревшем словоупотреблении. Шутками на данную тему пробавлялись пародисты аж с начала ХХ в. Да и в целом проблема «языка» стояла очень остро в полемике «классицистов» с модернистами, где в качестве примера можно привести категорическое неприятие Иваном Буниным — одним из друзей-соперников Горького за звание «первого» русского писателя, творчества его выдающегося современника Алексея Ремизова. Да и самого Горького литературные критики, в том числе Жаботинский, не раз упрекали в стилистической небрежности.

Массово придя в русскую литературу в конце ХIХ в., евреи поначалу ничего особо значительного на этом поприще не создали. Однако они, несомненно, устраивали «гвалт» на литературной сцене, пробивали тропки для западных веяний, главным образом дувших из Скандинавии, Германии и со стороны «Молодой Вены»[199], т. е. выступали как «обновленцы», борцы с эстетической рутиной. В ситуации литературной борьбы того времени наиболее яркие представители из их среды — Осип Дымов, Аким Волынский, Николай Минский, Семен Юшкевич, — который сам лично, отметим, предпочитал определять себя русским писателем еврейской темы (sic!)[200], — являли собой в глазах консервативно-охранительской критики:

еврейских литературных клопов, зажигающих русскую литературу наглой и бездарной декадентской чепухой, которую теперь выдают за самое модное и за самое превосходное «творчество» [БУРЕНИН].

Резко выступал Буренин и против лексических новаций имевших место в произведениях писателей еврейского происхождения, в чем получал заединую, но как правило негласную поддержку большинства русских писателей критических реалистов.

Что же касается внутренних эмоциональных переживаний еврейских литераторов, решившихся ступить на стезю русской писательской славы, то представление о них можно получить, например, из воспоминаний все того же Осипа Дымова, являвшегося «Серебряного века» очень востребованным и популярным российским сатириком-«сатириконовцем»[201], прозаиком и драматургом. В своих мемуарах «Вспомнилось, захотелось рассказать» он в разделе, посвященном памяти Акима Волынского, столь раздражавшего Горького, Чирикова, Куприна и др. «бытовиков» своими критическими статьями о них, писал, что

Крупная, сильная личность Волынского, его жизнь и деятельность, места, занимаемые в русской литературе, в русской культурной жизни, дает мне возможность видеть моё собственное будущее <…>. Он остался евреем: хотя его зовут Аким, а не Хаим, его волынское сердце[202] трепещет и ноет от боли, когда он слышит о еврейских страданиях. Он протестует пламенными словами и образами, которые заставляют плакать даже гоев[203]— христиан. Но это всё, что он, сын своего народа, дает этому самому народу: свое сочувствие, но не свой труд, свое сердце, но не свой мозг. А свой развитый мозг, недюжинные таланты, начитанность и культуру, накопленные в результате многолетнего тяжкого труда, художественные мечты, успехи и достижения — всё это он дарит чужому народу, чужим людям, чужой цивилизации. Как посторонний он стоит у порога собственного дома и, когда изнутри раздается крик, заглядывает через окно и помогает тем, кто там стонет. В остальное же время он мало обеспокоен тем, что происходит в этом доме. Но, с другой стороны, он ведь творит в области великого и прекрасного искусства и культуры. Разве только во благо культуры русской? Разве имеет значение то, в чью пользу происходит созидательная работа, — главное, что это работа сделана. Его книги и произведенные исследования изложены на русском языке. Они существуют в оригинале на этом языке, но они интернациональны и не принадлежат какой-то единой и определенной географической точке. Значит Волынский прав? Если своим трудом он обогащает русское слово, он обогащает также, покуда его слово ценно, и другие культуры. Разве это не путь для творческой личности, которые хочет, но не может проявить себя в собственных национальных рамках?

<…>

Проблема Евреи в русской литературе, незадолго до этого возникшая, была болезненной для меня лично. Постоянная тревога, глубокие внутренние сомнения, которые грызли меня с того самого момента, когда я впервые взял в руки перо, никуда не исчезали. Я не хотел себе в этом признаваться, пытался делать вид, что это проблемы не существует вовсе. Разве мои еврейские глаза видят не так, как нееврейский? Разве для моих еврейских ушей окружающий мир не звучит так же, как и для нееврейских? Этого не может быть. Результаты своих раздумий я излагаю на русском языке, потому что другого языка не знаю[204], потому что это мой язык. Что может быть плохого или фальшивого в высоком русском слове? Разве русское духовно сросшееся целое?

<Эти вопросы> сами приходили и становились между мной и моими писаниями и не хотели исчезать, не надлежащего ответа. Но какой ответ я мог дать?

<…> Со временем мне стал понятным путь, по которому шел Волынский, и это оказало на меня большое влияние. На примере его жизни я, как волшебном зеркале, мог увидеть возможной будущей жизни своей. Сам он не имел перед собой подобного зеркала, потому что был среди пионеров — первых еврейских юношей, преодолевших стену еврейского гетто: вооруженный талантом, образованием и знанием языка, он окунулся в русскую литературу. Такие случаи были в Германии, Англии, Франции, но в России они выглядели достаточно новыми. Волынский принадлежал к первому поколению, я и мои ровесники — ко второму. С годами я понял, что он тот, кто первым прошел по этому пути «еврея в русской литературе», неся в своем сердце те же мучительные мысли, что терзали меня Он никогда об этом не говорил, но сомнения присутствовали в его художественном сознании. Он пытался продемонстрировать миру, а в еще большей степени самому себе, что еврей чужой литературе столь же силён и столь же уместен, как и нееврей [ДЫМОВ. Т.2. С. 479–480].

В контексте этих рассуждений личный выбор Осипа Дымова — единственного в истории литератора, который, покинув Россию в качестве известного русского прозаика, сатирика и драматурга, на Западе стал сугубо еврейским идишевским писателем — вполне выглядит актом духовно мотивированным. Сегодня при ретроспективном осмыслении русско-еврейских литературных коллизий эпохи «Серебряного века» видно, что страхи русских писателей по поводу еврейского засилья на литературном рынке были сильно преувеличены. В массе своей русско-еврейские писатели, заявляли сугубо еврейские темы, раскрывали перед русским читателем специфику еврейского быта, рисовали реалистические образы евреев и т. п. Их произведения, как правило, носили так сказать этнографически-просветительский характер. Большой литературы — на уровне Чехова, Бунина, Горького, Куприна или же А. Белого, Ф. Соллогуба, В. Розанова, М. Арцыбашева они не делали и, несмотря на известную популярность О. Дымова или С. Юшкевича, конкурировать с маститыми русскими писателями никак не могли.

Что же касается обсуждавшейся выше статьи Корнея Чуковского «Евреи в русской литературе», то в одном ее автор, несомненно, был прав. Евреи до революции, действительно, задавали тон, в таких областях, как журналистская публицистика и литературно-художественная критика. Здесь среди авторов еврейские имена являют собой целый ряд звезд первой величины: Ю. И. Айхенвальд, А. М. Горнфельд, М. О. Гершензон, Аким Волынский, А. Р. Кугель… Все они как критики были очень внимательны к творчеству Горького, но при этом отнюдь не льстили ему. Вот, например, что писал о Горьком проницательный Юрий Айхенвальд:

…в общем он принадлежит к числу тех писателей, которые словно сами себя держат за руку и этой рукой, однако, пишут. Его мысли — на поводу у его умыслов; он ведет сам себя (как в «Случае из жизни Макара» у него в комнату входит человек, «ведя сам себя за бороду») и этим сам себе мешает. И потому в его нецелостном художестве так явственны следы педантического измышления и путы всяческой надуманности и затейливости. <…> Есть у Горького причины сегодняшний день провести в задумчивости разочарования, есть у него причины, кроме своих драм написанных, ощутить и ту свою наибольшую драму неписаную, которая не может не зародиться в его душе от впечатлений русской современности. И его, Горького, горечи есть капля в той горькой чаше, которую пьет нынче наша Россия. И его ошибка чернеет в том черном клубке ошибок, который опутал нынче нашу истерзанную страну. И его, Горького, неправда есть в той демагогической лжи, которая одурманила головы нашего народа. Сознательно Максим Горький был всегда, разумеется, безусловно честен; но достоинства русского простолюдина он безмерно преувеличил. Нередко смеясь над интеллигентами и приват-доцентами, <…> он зато на испитые лица своих босяков налагал словесные румяна. Теперь босяки обуты, теперь приват-доценты обездолены. Стало ли лучше в России? Из-под голубого каприйского неба на русскую почву перенесенные ростки социал-демократической школы, с ректором Горьким во главе, так ли взошли, как об этом мечтал добросовестный садовник?.. <…> Книги Горького проверяет теперь наша реальность. И не без влияния этих книг сложилась она, и в некоторых отношениях, как мы уже сказали, она их продолжает. Значит, писатель-пролетарий имеет редкую возможность увидеть, в какое дело претворилось его слово и чем стали его герои, когда они с печатных страниц сошли в подлинную жизнь [АЙХЕНВАЛЬД].

Имелась еще одна область литературы, где успешно подвизались евреи — сатира и юмор. А. И. Куприн в статье-некрологе, посвященной памяти Саши Черного, писал:

Что и говорить, у нас было много талантливейших писателей, составляющих нашу национальную гордость, но юмор нам не давался. От ямщика до первого поэта мы все поем уныло [КУПРИН].

Вот и стали евреи «веселить» русскую публику — конечно, не одни, а в компании со своими русскими собратьями по перу. Ярким примером такого содружества является журнал «Сатирикон» [ЕВСТИГНЕЕВА], в котором активно сотрудничали О. Л. Д’Ор, Саша Черный, Осип Дымов, Дон Аминадо и др. Таким образом, усилиями русских литераторов «серебряного века», из горьковского товарищества писателей «Знание» (Куприн, Чириков, Л. Андреев и др.) появился в русской литературе не окарикатуренный, а реально выписанный и доброжелательно интерпретированный образ «еврея». Эта была яркая литературная и политическая манифестация той эпохи. В мировоззренческом плане изменилась, так сказать, парадигма видения «еврея», а вместе с этим произошло

укоренение еврейской темы как равноправной среди тематического кругозора бытовой прозы. Собранные в книге «Еврейские силуэты» (СПб., 1900) рассказы К. Станюковича «Исайка», П. Якубовича-Мелынина «Кобылка в пути», Н. Гарина «Ицка и Давыдка», И. Потапенко «Ицек Шмуль, бриллиантщик», А. Яблоновского «Нухим» (ему принадлежит и ряд других рассказов из жизни еврейской городской мелкоты — «Переплетчик», «Приключения умного адвоката», «Хайкино счастье») определили на некоторое время канон изображения еврея в русской литературе, проникнутый демократизмом, но слегка снисходительный или ориентированный на «веселые еврейские анекдоты» <…>. Нравственные ситуации, в которых обнаруживается моральное превосходство еврея, еще служат основой для сюжетного парадокса (рассказ А. Гольдебаева «Жидова морда» — «Ежемесячный журнал», 1903, № 2). Отчасти подключаясь к этой традиции, но отчасти и преодолевая ее, А. Куприн обращается сначала к попыткам анализа психологии местечкового еврейства «Трус», 1902; «Жидовка», 1904), а затем и к образу еврея-художника («Гамбринус», 1907). <…> Психологическое разнообразие евреев-революционеров пытался художественно классифицировать Б. Савинков (Ропшин) в романе «То, чего не было» (1912) — нервно-экзальтированный, возбужденный библейскими цитатами товарищ Давид из еврейской самообороны, расстрелянный жандармами; экстремист и ницшеанец Рувим Эпштейн, скатывающийся к провокаторству; упорный и сильный партиец Аркадий Розенштерн, любовно обрисованный бескомпромиссный мститель кожевник Абрам и другие. <…>

Образ еврея Соловейчика, разъеденного рефлексией и логически пришедшего к самоубийству, предстал перед русским читателем в исключительно популярном в ту пору романе «Санин» (1907) М. Арцыбашева. Не менее значительным для широкого читателя был условный и символизированный образ еврейской жизни в пьесе Л. Андреева «Анатэма» (1909). Проблеме моральной цены отступничества от еврейства посвящена пьеса М. Криницкого (Самыгина) «Герц Шмуйлович» (1909). Некоторые сочинения русских писателей на еврейские темы комплектовались в специализированных сборниках: «Помощь евреям, пострадавшим от неурожая» (СПб., 1901, 1903) — рассказ В. Барятинского «Горе» о мальчике, защищавшем свое национальное достоинство и исключенном из школы, стихотворение Татьяны Щепкиной-Куперник памяти И. Левитана («… он вдохновения ей посвящал святые… И пасынка за то оплакала Россия, как сына своего оплакивает мать…»), стихотворение П. Якубовича «Именем любви» — о сожжении марранов; «Литературнохудожественный сборник» (Одесса, 1906), изданный в пользу еврейских детей, осиротевших во время одесского погрома 1905 г.: очерки В. Татаринова и П. Герцо-Виноградского, стихотворение А. Федорова «Евреям» («Загадочен, как мир, твой сумрачный удел. Восстанешь ли ты вновь, непобедим и смел?»). <…> Погромы стали темой прозы и драматургии <…> А. Серафимовича («В семье», 1906), И. Шмелева, Н. Крашенинникова, П. Невежина и многих других. К 1907 г. можно говорить о становлении особого жанрового подвида — «отчасти ставшего уже шаблонным погромного эскиза» («Еврейская жизнь», 1907, № 1). <…> В период Первой мировой войны трагизм существования местечковой и непривилегированной еврейской массы, усугубленный антисемитской шпиономанией в прифронтовой полосе (стихотворение Саши Чёрного «Легенда», 1915) и потоком из нее евреев-беженцев, нашел отражение не только в прозе (Г. Чулков, Л. Добронравов), но и в поэзии — сонеты «Евреи» Н. Бруни («На тощих шеях хомуты торчат», «Голос жизни», 1915, № 19) и В. Пруссака («Скитается рассеянное племя…», в книге «Деревянный крест», 1917). <…>

Тема «евреев на войне» в 1914–16 гг. весьма популярна у многих русских беллетристов: рассказ С. Глаголя (Голоушева) «Мойше Йохилес» («День печати. Клич», М., 1915) о портном из Шклова, заколовшем в бою германского единоверца и сошедшем с ума; рассказ А. Ершова «Западня» («Свободный журнал», 1914, № 11) о набожном еврее, самоотверженно спасающем пленного русского солдата (из-за очевидной ходульности изложения, отмеченной и в русско-еврейской печати, рассказ не был включен в сборник «Щит»), рассказ Ф. Крюкова «Четверо» («Русские записки», 1915, № 3), где образ Арона Переса вызвал упреки в трафаретности (Л. Лазарев, «Еврейская неделя», 1915, № 13), пять очерков в книге В. Белова «Евреи и поляки на войне. Впечатления офицера-участника» (П., 1915) и многие другие («Русская литература» в [ЭЕЭ/article/13623#05]).

Что касается художественных произведений главного персонажа настоящей книги — Максима Горького, то в них можно выделить целый ряд еврейских мотивов. Они прочитываются в таких его работах, как «Легенда о еврее» (1896 г.), «Каин и Артем» (1898 г.)[205], рассказы из цикла «Публика» (1899–1900 гг.), «Погром» (1901 г.), «Мальчик» (1915 г.), рассказ «Яблоки» из цикла «В больном городе» (1918 г.), повести «Все тоже» и «Ярмарка» (1918 г.), «О первой любви» (1923 г.), «Карамора» (1924 г.). Последний еврейский образ у Горького — это революционерка Рашель (Рахиль Моисеевна Топаз), в новой редакции пьесы «Васса Железнова» (1910 г.), которую писатель сделал в 1935 г. для МХАТ-2 и где в соответствии с духом нового времени отразил противостояние буржуазии — купчиха Васса Железнова и борцов за свободу трудового народа — ее невестка Рашель. Особого внимания заслуживает роман-эпопея «Жизнь Клима Самгина», «которая является не только зеркалом русской жизни, но и зеркалом еврейского вопроса», как в России, так и в Западной Европе. Горький, как упорный критический реалист, символически-положительных героев в романе не создает: «большинство еврейских персонажей романа, как, впрочем, и русских, — характеры отрицательны». Даже Роза Грейман — большевичка, которая, казалось бы, автоматически должна выступать как положительный персонаж, оказывается у него типом революционерки-интернационалистки, расходующей свой революционный запал на слова и призывы, типа «чтобы все думали в международном аспекте» [ГОРЬКИЙ (I). Т. 22. С. 262]. И только сионист Депсамес, прототипом которого, возможно, являлся Владимир (Зев) Жаботинский

изображён умным, деятельным человеком, хорошо понимающим и любящим русскую культуру, но, тем не менее, собирающимся идти по своей еврейской дороге [АГУРСКИЙ-ШКЛОВСКАЯ. С. 21].

Именно Депсамес — этот, в глазах Клима Самгина, «болтливый тонкоголосый крикун», выступает у Горького выразителем его собственных потаенных мыслей о том, что произошло в России:

Вы хотели немножко революции? Ну, так вы будете иметь очень много революции, когда поставите мужики на ноги и они побегут до самых крайних крайностей и сломит вам голову и себе тоже.

<…> — Ну, так это будет — на одной ноге новый сапог, на другой — старый лапоть [ГОРЬКИЙ (I). Т. 21. С. 103–105].

Не вдаваясь в анализ столь сложного и многопланового произведения, как «Жизнь Клима Самгина», отметим все же, что при нестандартной научной верификации его образов в нем неожиданно открываются тематические линии, выводящие, как показывает современный историко-биографический анализ, на еврейских друзей и оппонентов Горького, например, Исаака Бабеля и Владимира (Зеве) Жаботинского — см. [КАЦИС (I)-(III)], [ТОЛСТАЯ Е.].

В заключение напомним, что помимо новых положительных типов евреев-мудрецов, страдальцев, борцов за правое дело и иже с ними, в мифопоэтическом пространстве русской словесности «Серебряного века» присутствовал и архитипический образ еврея-сатаниста — вездесущего, легко меняющего личины, наймита мирового капитала. Этот персонаж украшал своей злодейской импозантностью особый раздел отечественной литературы, который сегодня можно классифицировать как «юдофобское фэнтези». В этом жанре в частности подвизались две благородные дамы — Вера Крыжановская-Рочестер, плодовитая сочинительница оккультных романов «Паутина», «Гнев Божий», «Железный канцлер древнего Египта», «Адони» и др., предсказавшая, в числе прочего, грядущее уничтожение пяти миллионов евреев и последующее создание еврейского государства, и Елизавета Шабельская — автор кровожадных ужастников, в которых расписывалась идея жидо-масонского заговора: «Сатанисты XX века» (1909) и «Красные и черные» (1911). Не менее респектабельными в отношении социального статуса были и мужчины-писатели. Среди них выделяется такая колоритная личность, как Николай Вагнер.

профессор <…> зоологии Казанского (с 1860 г.), а затем Петербургского университета (с 1871 г.), организатор <…> и директор <…> Соловецкой биологической станции, крупны<й> исследовател<ь> фауны Белого моря. В 1877–1879 гг. он издавал и редактировал научно-популярный журнал «Свет», в 1891-м был избран президентом Русского общества экспериментальной психологии. Вершиной научной деятельности Вагнера признается работа 1862 года, ставшая сенсацией в научном мире: «Самопроизвольное размножение гусениц у насекомых». В этой работе впервые в мире было установлено явление педогенезиса (явление детского размножения). В 1869 году французская Академия наук присудила Вагнеру премию имени Бордена. Это, впрочем, не мешало Вагнеру быть сторонником спиритизма и полемизировать по этому вопросу с Д. И. Менделеевым. Особо следует отметить его связи с Ф. М. Достоевским: сохранилась значительная переписка между ними, по большей части касающаяся спиритических сеансов, а также возможного сотрудничества Достоевского в журнале Вагнера «Свет» <…>

Что же касается литературного пути <Вагнера>, то <…> литературную известность ему принес сборник философских сказок и притч «Сказки Кота Мурлыки» (первое издание вышло в 1872 г., а последнее, десятое, уже в советское время — в 1923 г.). Большинство критиков-современников сходилось на том, что по своей глубине, яркости красок, оригинальности замысла и художественной простоте изложения эти «Сказки» должны быть причислены к классике детской литературы. [ДУДАКОВ (III)].

Этот разносторонний интеллектуал, который, к слову сказать, происходил из крещеных в ХVIII в. евреев, привлек к себе также внимание читающей публики очень путанным антисемитским фэнтези — многотомным романом-эпопеей «Тёмный путь» (полностью опубликован в 1890 г.), в котором помимо обличений

племени Иуды, которое «мы» вскормили, воспитали, для которого корысть и хищение — родная стихия, которое восемнадцать веков тому назад убило «любовь человечества», <автор> обращается к читателям со страстным призывом начать борьбу против «темного дела» всемирного кагала [ДУДАКОВ (III)].

Роман Вагнера вызвал возмущение в кругах еврейской интеллигенции в первую очередь потому, что это

жидоедское сочинение вышло из-под пера не представителя желтой прессы типа Суворина или Окрейца[206], а солидного ученого и известного писателя.

<…>

Даже критики «Нового времени» пришли в недоумение. Один из них писал: «Напрасно г. Кот-Мурлыка не воспользовался имевшимся у него материалом для разоблачения всех ужасов, творимых евреями на пагубу бедной, беззащитной России, а воспользовался этим материалом лишь отчасти и неумело, придал фактическому материалу, имевшемуся у него в руках, такой театральный, выдуманный, приподнятый колорит»

<…> Шок, испытанный еврейской читательской публикой, был достаточно силен. В статье-некрологе, написанной А. Г. Горнфельдом, мы находим горькие слова: «Смерть вернула мне Кота-Мурлыку. Милый старый друг далекого раннего детства, он давно умер для меня… тогда, когда уже студентом я прочел его „Темный путь“ и в ужасе отшатнулся от этого знакомого ласкового лица, перекошенного страшной и злобной гримасой» <Горнфельд А. Г. Книги и люди. СПб, 1908. С. 228.>. Далее Горнфельд вспоминает о страшном, болезненном ударе, который он испытал, прочитав новые произведения учителя: «В их диком, исступленном, клеветническом антисемитизме есть что-то безумное, кошмарное». <…>

…маститый критик отметил и то, что антисемитизм Вагнера упал на неблагодарную почву. Ибо его антисемитизм — нелеп, лубочен, слишком отдает психиатрией, чтобы иметь значение вне тех кругов, которым он, в сущности, и не нужен: там едят евреев без идеологии.

<…> В статье «Русская ласка» недобрым словом вспомнил Вагнера — Кота-Мурлыку и Жаботинский <Жаботинский В. Избранное. Иерусалим, 1990. С. 89.[207] [ДУДАКОВ (III)].

Тема «всемирного жидо-масонского заговора» волновала и члена Государственного совета, князя Дмитрия Голицина — передста-вителя «тех кругов», где «едят евреев без идеологии», выступавшего в печати как прозаик под псевдонимом Муравлин.

Вся остросюжетная проза декларативно антисемитского характера, условно проходящая по разряду «изящной словестности», была — в смысле ее художественности, невысокой пробы. Поэтому, при всей своей эпатажной занимательности антисемитские фэнтези никогда не являлись действительно «популярными» в русской читательской среде.

Итак, в эпоху «Серебряного века» евреи, хотя и оставались в отдельных литературных произведениях примерными типажами «злого начала», в целом у Л. Андреева, Арцыбашева, Горького, Короленко, Куприна, Киппена, Айзмана, Юшкевича… они, наконец-то, обрели реальное человеческое лицо, т. е. вошли в русскую литературу в качестве полноценных художественных образов. Из всех тогдашних произведений русских писателей на еврейскую тему к разряду литературных шедевров, однако, можно отнести лишь рассказ «Жидовка» Александра Куприна и его же повесть «Гамбринус». Среди «особого жанрового подвида» — трагической погромной тематики, литературный шедевр появился только в советское время, в 1925 году. Это повесть выдвиженца Горького одессита Исаака Бабеля «История моей голубятни», Горькому же и посвященная.

Несмотря на издательскую поддержку, «еврейская тема», как теперь становится очевидным, не слишком привлекала к себе внимание массового русского читателя. Об этом свидетельствует, например, и высказывание на сей счет Горького в его приведенное выше письме от 20 мая 1908 г. К. П. Пятницкому, который занимался коммерческими вопросами в издательстве «Знание». Возможно, многим читателям эта тема была даже неприятна — чисто психологически. Ибо как-то

..неловко нелепо говорить с евреем, когда он искренно поёт свою любовь людям страны, где ему живется наиболее трудно, где его ставят так унизительно те, которых он любит («Все тоже» [ГОРЬКИЙ (III). Т. 11. С. 395].

И, конечно же, авторский нюх, ориентированный на запросы читательской аудитории эту ситуацию улавливал. Недаром же в конце 1920-х гг., когда в СССР еще можно было публично писать о евреях, а также критически высказываться в отношении Горького[208], один весьма политизированный литературный критик[209] с позиции «обиженных» утверждал, что даже такие декларированные юдофилы, как Горький и Короленко, в своих художественных произведениях скорее все-таки избегали образа «еврея», чем «развивали» его:

Горького и Короленко нельзя обвинять в антисемитизме, во вражде к евреям, даже просто в антипатии к ним. Напротив, хорошо известно, что и Горький и Короленко неоднократно выступали в защиту евреев с хорошими статьями, письмами и манифестами. Их публицистика проникнута очень гуманными и либеральными чувствами к евреям, и нет никаких поводов сомневаться в искренности этих чувств. Но нас не публицистика интересует, а то интимное внутреннее чувство, которое находит выражение свое только в художественном творчестве. Горький и Короленко хорошо знали евреев, и при том евреев различных общественных групп. Молодость Короленко прошла в уездном городе черты оседлости, в гуще еврейского населения. Среди его товарищей по гимназии, университету, по революционной деятельности и ссылке, впоследствии по литературной работе было много евреев. Они мелькают издали в очерках «Ночь», «В дурном обществе», они появляются в автобиографии, где без них нельзя обойтись, но их почти нет в галерее художественных образов. Знаменитый «Иом Кипур» не идет в счет. Это не художественное произведение, а публицистика в якобы художественной форме, тенденциозно-сантиментальная статья на тему о «еврейской эксплуатации». По-настоящему о евреях Короленко избегал говорить. Художественная интуиция его от еврейских образов сознательно или инстинктивно уклонялась. Максим Горький видал в своей жизни великое множество евреев, начиная от евреев-крючников и мелких торгашей в южных портах, до евреев-литераторов, евреев-банкиров и евреев-революционеров. Среди этих евреев были яркие и колоритные фигуры. Но соберите тысячную армию героев Горького — только один бедный, жалкий, трусливый Каин из раннего рассказа Горького бросится вам в глаза. Словно проговорился невзначай писатель этой карикатурной фигурой и затем замолчал, не желая подходить близко к неприятной и неудобной теме. Почему это так? «Душа не лежит», воображение не возбуждается еврейскими мотивами. Или же, как говорит смешному еврею Каину русский богатырь Артем: «Надо все делать по правде… по душе… Чего в ней нет — так уж нет… И мне, брат, прямо скажу, — противно, что ты такой… да!..» Артем не злобствует против еврея, он только не желает занимать им свою душу. То, что складывается в творческой фантазии, остается тайной художника. Было бы крайне интересно знать, какие еврейские фигуры в типичных их характерных чертах встают перед свободным воображением писателя, но нельзя это знать. Писатель не свободен. Он не может сказать то, что хотел бы сказать, и предпочитает молчать. И мы лишены возможности узнать, — как отразился современный многообразный еврей в русской художественной литературе [ЗАСЛАВСКИЙ].

На эти упреки можно возразить, что хотя русские писатели и не уделяли должного внимания еврейской тематике, русско-еврей-ские писатели развивали ее очень активно. А причина равнодушия к ней русскоязычного читателя объясняется, скорее всего, невысоким качеством литературной продукции, где эта тематика развивалась. При советской власти, например, старые русско-еврейские писатели «Одесской школы», отнюдь не были запрещены, однако читательским интересом не пользовались, тогда как «Одесские рассказы» и «Конармия», Бабеля — бесспорно, литературные шедевры — имели большой читательский успех. Молодые советские писатели создали запоминающиеся своей яркой индивидуальностью образы евреев из числа революционеров-большевиков. Здесь, помимо Бабеля, назовем имена Фадеева — Левинсон в романе «Разгром», Шолохова — Штокман в «Тихом Доне», Николая Островского — образы евреев-коммунистов в романе «Павка Корчагин», Багрицкого — комиссар Коган в «Думе про Опанаса», подробно об этом см. «Советская литература» в [ЭЕЭ]. Но уже с начала 1930-х советские писатели, независимо от их происхождения, предпочитали не «подходить близко к неприятной и неудобной теме» раскрытия в русской литературе многопланового образа современного им еврея: как из-за цензурных ограничений, так и просто в силу того, что не «<желали> занимать им свою душу». Последний фактор, видимо играет свою роль и в современном отечественном горьковедении, иначе трудно объяснить, почему при столь детальной научной проработки почти всех горьковских персонажей тема «Образы евреев в прозе Максима Горького» до сих пор остается вне поля зрения исследователей. Как говорил Артем Каину:

Чего в душе нет — так уж нет… И мне, брат, прямо скажу, — противно, что ты такой… Вот так выходит («Каин и Артем» [ГОРЬКИЙ (I). С. 432].

По словам Горького дореволюционная русская литература «была по преимуществу литературой Московской области», т. е. изображала главным образом жизнь центральных областей России и крайне мало интересовалась судьбой многочисленных народов, населявших ее, в том числе «даже к людям древней культуры — евреям, грузинам, армянам». Такой она, в сущности, и осталась. Однако, в отличие от царской России, в советскую эпоху этот ее недостаток компенсировался поступлением на книжный рынок огромных объемов переводных произведений писателей, представлявших титульные народы союзных республик и отдельные этносы, населявшие Российскую Федерацию. Здесь даже можно говорить о существовании в СССР «переводческого бума», который в 1933 году подметил Осип Мандельштам:

Татары, узбеки и ненцы,

И весь украинский народ,

И даже приволжские немцы

К себе переводчиков ждут.

И, может быть, в эту минуту

Меня на турецкий язык

Японец какой переводит

И прямо мне в душу проник.

Этот бум, несомненно, являлся результатом деятельности Горького на ниве культурного единения советских народов. Из доклада А. М. Горького на Первом всесоюзном съезде советских писателей 17 августа 1934 года:

.. я считаю необходимым указать, что советская литература не является только литературой русского языка, это — всесоюзная литература. Так как литературы братских нам республик, отличаясь от нас только языком, живут и работают при свете и под благотворным влиянием той же идеи, объединяющей весь раздробленный капитализмом мир трудящихся, ясно, что мы не имеем права игнорировать литературное творчество нацменьшинств только потому, что нас больше. Ценность искусства измеряется не количеством, а качеством. Если у нас в прошлом — гигант Пушкин, отсюда еще не значит, что армяне, грузины, татары, украинцы и прочие племена не способны дать величайших мастеров литературы, музыки, живописи, зодчества. Не следует забывать, что на всем пространстве Союза Социалистических Республик быстро развивается процесс возрождения всей массы трудового народа «к жизни честной — человеческой», к свободному творчеству новой истории, к творчеству социалистической культуры. Мы уже видим, что чем дальше вперед, тем более мощно этот процесс выявляет скрытые в 170-миллионной массе способности и таланты… <…> …необходимо издавать на русском языке сборники текущей прозы и поэзии национальных республик и областей, в хороших переводах [ГОРЬКИЙ (I). Т.27. С.324–325, 342].

В советскую эпоху эти горьковские установки безукоризненно выполнялись. В центре Москве даже существовал большой книжный магазин, специализировавшийся на презентациях и продаже такого рода литературы. Продавались там так же переводные книги еврейских советских писателей. Что же касается истории русской литературы ХХ в., то в ней навсегда остался заметный «еврейский след». Известен он сегодня главным образом под собирательным названием «Одесская школа», к которой относят русских, еврейских и русско-еврейских писателей[210] эпохи «Серебряного века» и 1920-х годов, которые, так или иначе, были связанны по жизни с одесской субкультурой. Поскольку многие из них печатались в горьковском товариществе «Знание», а сам Максим Горький принимал участи в литературной дискуссии об «Одесской школе» в начале 1930-х годов, мы вкратце коснемся этой темы.

В эпоху «Серебрянного века» Одесса являлась третьей культурной столицей России. Еще до Революции Бабель писал:

Одесса очень скверный город. Это всем известно. Вместо «большая разница» там говорят — «две большие разницы» и еще: «тудою и сюдою». Мне же кажется, что можно много сказать хорошего об этом значительном и очаровательнейшем городе в Российской Империи. Подумайте — город, в котором легко жить, в котором ясно жить. Половину населения его составляют евреи, а евреи — это народ, который несколько очень простых вещей очень хорошо затвердил. Они женятся для того, чтобы не быть одинокими, любят для того, чтобы жить в веках, копят деньги для того, чтобы иметь дома и дарить женам каракулевые жакеты, чадолюбивы потому, что это же очень хорошо и нужно — любить своих детей. Бедных евреев из Одессы очень путают губернаторы и циркуляры, но сбить их с позиции нелегко, очень уж стародавняя позиция. Их и не собьют и многому от них научатся. В значительной степени их усилиями создалась та атмосфера легкости и ясности, которая окружает Одессу.

Одессит — противоположен петроградцу. Становится аксиомой, что одесситы хорошо устраиваются в Петрограде. Они зарабатывают деньги. Потому что они брюнеты — в них влюбляются мягкотелые и блондинистые дамы. И вообще — одессит в Петрограде имеет тенденцию селиться на Каменноостровском проспекте. Скажут, это пахнет анекдотом. Нет-с. Дело касается вещей, лежащих глубже. Просто эти брюнеты приносят с собой немного солнца и легкости. Кроме джентльменов, приносящих немного солнца и много сардин в оригинальной упаковке, думается мне, что должно прийти, и скоро, плодотворное, животворящее влияние русского юга, русской Одессы, может быть (qui sait?[211]), единственного в России города, где может родиться так нужный нам, наш национальный Мопассан [БАБЕЛЬ].

Жизнь и творчество многих еврейских писателей были тесно связано с этим городом. Например, Шолом-Алейхем с семьей поселился там в 1890 году и начал работать в газетах «Одесский листок» и «Одесские новости». Если до приезда в Одессу Шолом-Алейхем писал в основном сентиментальные повести с мелодраматическими сюжетами, то здесь под щедрым одесским солнцем расцвел его талант юмориста. Роман Шолом-Алейхема «Менахем-Мендл» стал первым образцом одесской темы в еврейской юмористике. С начала ХХ в. и вплоть до своего отъезда из России в 1921 году в Одессе постоянно проживал Х. Н. Бялик, здесь же действовало ивритское издательство «Мория», выходил литературный, научный и общественно-политический ежемесячник на иврите «Ха-Шилоах». В Одессе жили Менделе Мойхер-Сфорим, Шаул Черняховский, Иосиф Клаузнер, Ахад-ха-‘Ам и др. видные еврейские литераторы. При всем этом основная масса одесских евреев была вполне обрусевшей. Представление о степени ассимиляции одесского еврейства можно, например, почерпнуть в «Воспоминания детства и юности 1904–1919 гг.» Шмуэля Усышкина, сына видного российского сиониста Менахема Усышкина (1863–1941, Палестина):

«Еврейское население Одессы обладало собственным характером, не похожим на характер евреев из других мест в России. Самым заметным отличием было ослабление традиционной еврейской жизни, бытующей в еврейских местечках. <…> Многие годы, еще до революции, говаривали ортодоксальные евреи: „За 70 верст от Одессы пылает геенна огненная“. <…> Разумеется, и в Одессе было много ортодоксальных евреев, но они не выделялись, и их влияние на общину было ничтожным. Еще один фактор, отличающий еврейскую общину — язык идиш, он не был распространен в Одессе. Для большей части еврейского населения разговорным был русский язык <…>».

Ассимиляция — значительная составная одесской литературной традиции. Она ярко проявилась в творчестве Семена Юшкевича, а затем — Бабеля и Славина. Хотя само понятие ассимиляции обычно распространяют на еврейство, она коснулась и поляка Олеши. В то время, как его семья репатриировалась, он остался в России. Эти авторы были крещены русской литературой. <…> У оставшихся в Союзе авторов-евреев за культурной ассимиляцией последовала идеологическая. За ней не обязательно стоял циничный прагматитизм или страх. Новое искусство всегда революционно, всегда в оппозиции к своим предшественникам [ЯРМОЛИНЕЦ].

Появление на литературной сцене целой плеяды писателей, выходцев из солнечной Одессы — Д. Айзмана, Власа Дорошевича, Л. Кармена («Одесский Горький»), А. Кипена, В. Жаботинского, В. Раппопорта, К. Чуковского, С. Юшкевича, и др., а в советский период — И. Бабеля, Э. Багрицкого, И. Ильфа и Е. Петрова, В. Катаева, С. Кирсанова, Ю. Олеши и др., было воспринято в 1930-х годах как литературный феномен «Юго-запада», в столице которого сложилась самобытная, в том числе и в лексическом отношении, «Южнорусская („одесская“) литературная школа» [КАЦИС (I)], [СЕРДЮЧЕНКО], [СОКОЛЯНСКИЙ], [ЯРМОЛИНЕЦ]. Вот, например,

очень характерный текст Жаботинского 1931 года об Одессе и «одесском языке» <…> «Моя столица» [ЖАБОТНИНСКИЙ (II)]:

«Итальянцы и греки строили свои дома на самом гребне высокого берега; евреи разбили свои шатры на окраине, подальше от моря — еще Лесков подметил, что евреи не любят глубокой воды — но зато ближе к степям, и степь они изрезали паутиной невидимых каналов, по которым потекли к Одессе урожаи сочной Украины. Так строили город потомки всех трех племен, некогда создавших человечество, — Эллады, Рима, иудеи; а правил ими сверху, и таскал их вьюки снизу юнейший из народов, славянин. В канцеляриях распоряжались великороссы, и даже я, ревнивый инородец, чту из их списка несколько имен — Воронцова, Пирогова, Новосельского; а Украина дала нам матросов на дубки, и каменщиков, и — главное — ту соль земную, тех столпов отчизны, тех истинных зодчих Одессы и всего юга, чьих эпигонов, даже в наши дни, волжанин Горький пришел искать — и нашел — настоящего полновесного человека… Очень длинная вышла фраза, но я имею в виду босяков. И еще второго зодчего дала нам Украина: звали его чумаком, он грузил жито у днепровских порогов и, покрикивая на волов „цоб цобэ!“, брел за скрипучим возом по степу до самой Пересыпи — кто его знаете, сколько недель пешего пути, или месяцев.

Итого, считая Екатерину и Дюка, семь народов; и каких!»

А дальше Жаботинский производит значимую подмену, когда выражение lingva franka Средиземного моря, которым был, как известно, итальянский язык, транспонирует в своем тексте в понятие славянского lingva franka уже только для Одессы: «Конечно, была у Одессы и общая lingva franka; и, конечно, был это язык славянского корня; но я с негодованием отрицаю широко распространенное недоразумение, будто это был испорченный русский. Во-первых, не испорченный; во-вторых, не русский. Нельзя по внешнему сходству словаря и правил склонения умозаключать о тождественности двух языков. Дело в оборотах и в фонетике, то есть в той неуловимой сути всего путного, что есть на свете, которая называется национальностью. Особый оборот речи свидетельствует о том, что у данной народности ход мысли иной, чем у соседа; особая фонетика означает, что у этой народности другое музыкальное ухо. Если в Америке человек из города Каламазу (ударение на „зу“) в штате Нью-Йорка вдруг заговорит „по-английски“, его засмеют до уничтожения: говори по-нашему. Да и словарь, если подслушать его у самых истоков массового говора, был не совсем тот, что у соседних дружественных наций, русской и даже украинской. Рыбаки на Ланжероне, различая разные направления и температуры ветра, называли один ветер „широкий“ (итальянцы так произносят „сирокко“ — через „ш“), а другой — „тармонтане“, то есть трамонтана. Особый вид баранки или бублика назывался семитатью; булка — франзолью; вобла — таранью; кукуруза — пшенкой; дельфин — „морской свиньей“; креветки — рачками; крабы — раками, а улитка — лавриком; тяпка — секачкой; бассонный мастер — шмуклером; калитка — форточкой; детей пугали не букой, а бабаем, и Петрушка или Мартын Боруля именовался Ванька Рутютю. На низах, в порту, эта самобытность чувствовалась еще гуще; словарь босячества сохранился, к счастью, в рассказах покойного его бытописателя — Кармена, но я из него мало что помню — часы назывались бимбор, а дама сердца была бароха. И грамматика была не совсем та. „Пальто“ мы склоняли: родительный пальта, множественное число польта. О том, что мы склоняли наречие „туда“, знали и северяне, и очень над этим смеялись — и напрасно. Очень удобный, убористый оборот. Вопрос ведь далеко не всегда в том, куда я направляюсь — туда или сюда: в жизни часто гораздо важнее, кудою легче в то место пробраться — тудою, или, напротив, сюдою? Ведь это проще и короче, чем по-русски „той дорогой“… Я слышал и другие падежи. В гимназии мы тайно печатали школьную газету на гектографе; однажды мне показалось, что белый лист не так лег на желатине, как надо, и я сказал печатающему: „Ты не туда положил“. Он ответствовал: „Не беспокойся — в самую туду“.

Север еще больше смеялся над нашими оборотами речи, и тоже напрасно. Знаменитые „две большие разницы“ беру под свою защиту непреклонно: да как и сказать по-другому, столь же коротко и ясно? Или „без ничего“: куда выразительнее, куда абсолютнее, чем все мыслимые пресные великорусские переводы этого перла. Или возьмем общеизвестную по-русски формулу: „с одной стороны, нельзя не сознаться, с другой стороны, нельзя не признаться…“ Метко, я согласен; но длинно и сложно. У нас это короче: „Чтобы да — так нет“. Вообще наш язык гораздо больше, чем русский, ценил и понимал слово „да“. Странно: лучшее слово на свете, люди когда то жизнь отдавали, чтобы услышать его из уст упрямой красавицы <…>, а пользоваться им мало кто умеет. Мы умели. „Ты ничего не понял. — Неправда, я да понял“. Непереводимо и необходимо…» [КАЦИС (I). С. 295].

Здесь же необходимо подчеркнуть, что сам Жаботинский, писавший на безукоризненно «чистом» русском языке, отнюдь не являлся сторонником внедрения одесского жаргона в русскую лексику. Как и Горький, он в этом вопросе, судя по всему, занимал ригориче-скую позицию.

Но в СССР вплоть до середины 1930-х годов сказ и орнаментальная проза являлись двумя наиболее значимыми стилевыми течениями[212]. В первом номере «Литературной газеты» за 1933-й г. появилась статья Виктора Шкловского «Юго-Запад» [ШКЛОВСКИЙ (II)], которая положила начало разговору: существует ли «Юго-западная», она же «Одесская» литературная школа и, если существует, то где следует искать ее корни? По мнению Шкловского

Южно-русская школа будет иметь большое влияние на следующий сюжетный период советской литературы. Это — литература, а не только материал для мемуаров.

Шкловский, как и Владимир Жаботинский, полагал, что корни этой школы следовало искать в западной, левантинской, средиземноморской культуре. Авторов-одесситов он сравнил с александрийцами, грекоязычными поэтами, жившими в египетской Александрии III–IV веков нашей эры, и, «не cчитавшими себя ни греками ни египтянами» [ЯРМОЛИНЕЦ]. Став объектом критических нападок со стороны партийных культуртрегеров, поддержанных Горьким, которому эта концепция пришлась не по душе, Шкловский признал свою идею ошибочной. В современном же отечественном литературоведении обсуждение этой проблематики продолжается по сей день — см. [КАЦИС (I) и (II)], [ЯРМОЛИНЕЦ]. Не вдаваясь в детали дискуссии, отметим, что помимо собственно писателей-одесситов, Одесса так же тесно связана с творческими биографиями таких знаменитых литераторов, как Бунин, Куприн, живших в этом городе не постоянно, но часто и подолгу. Неприятие этими писателями одесского языкового орнаментализма имело в своей основе причины литературно-эстетические, несмотря на зацепки в плане темы «евреи в русской» литературе, о которых речь шла выше. Но на большинство молодых советских писателей 1920-годов, в том числе и на покровительствуемых Горьким Бабеля и литераторов из объединения «Серапионовы братья»[213], ни он сам, ни Куприн, ни Бунин особо не влияли. С другой стороны:

Советская литература двадцатых годов конечно же, была вовлечена в языковую революцию. Какое-то время казалось, что все классовые барьеры в языке рухнули: коллоквиализмы, диалектизмы, жаргонизмы и просто бесшабашная словесная мешанина выплеснулись на литературные страницы <…>. Не было, к несчастью, человека, мощью и гением равного Пушкину, который столетием раньше совлодал с быстрыми переменами в языке и вывел его на новый уровень. Но даже если бы такой человек нашелся, никто в этом гигантском социальном перевороте не заметил бы его усилий, новым языком пользовались, как правило, писатели без стилистического чутья и слуха (исключение составляли в основном поэты футуристы), сочинения их грешили грубыми стилистическими ошибками. Горький приходил в ярость от неправильного употребления литературного языка, которым сам овладел ценой невероятных усилий и который так сильно любил. Собственные его представления о правильном использовании русского литературного языка кажутся порой наивными, если судить о них с позиции опытного филолога и критика, но мыслил он, безусловно, в правильном направлении. Да и владел языком мастерски, не в пример тем, кто наводнял литературу неудобочитаемыми диалектизмами и жаргонизмами. Горький без стеснения использовал свой авторитет для защиты литературного языка [УАЙЛ (II). С. 105], [WEIL. Р. 117–120]

В статье-обращении «Письма начинающим литераторам» (1930 г.) Горький отмечал:

В работе Вашей желаемое предшествует сущему и торопливость выводов, основанных на материале сомнительной ценности, ведёт к тому, что Вы принимаете «местные речения», «провинциализмы» за новые, оригинальные словообразования, — тогда как материал Ваш говорит мне только о том, что великолепнейшая, афористическая русская речь, образное и меткое русское слово — искажаются и «вульгаризируются». Этот процесс вульгаризации крепко и отлично оформленного языка процесс естественный, неизбежный; французский язык пережил его после «Великой революции», когда бретонцы, нормандцы, провансальцы и т. д. столкнулись в буре событий; этому процессу всегда способствуют войны, армии, казармы. <…>

Мне тоже приходится читать очень много писем рабселькоров, «начинающих» литераторов, учащейся молодёжи, и у меня именно такое

Вениамин Каверин, Михаил Слонимский, Константин Федин, Николай Тихонов, Всеволод Иванов и др.

впечатление: русская речь русская речь искажается, вульгаризируется, её чёткие формы пухнут, насыщаясь местными речениями, поглощая слова из лексикона нацменьшинств и т. д., — речь становится менее образной, точной, меткой, более многословной, вязкой, слова весьма часто становятся рядом со смыслом, не включая его в себя. Но я уже сказал, что это — процесс естественный, неизбежный и, в сущности, это — процесс обогащения, расширения лексикона, но покамест, на мой взгляд, ещё не процесс словотворчества, совершенно сродного духу нашего языка, а — механический процесс [ГОРЬКИЙ (I). Т. 25. С.141–143].

Призывая молодых советских писателей, не злоупотреблять диалектизмами и жаргонизмами, Горький в качестве одного из аргументов указывает, что тем самым они создают большие трудности для перевода своих произведений. В письме к Леониду Леонову от 8 сентября 1925 года он, в целом хвалебно отзываясь о повести «Барсуки», замечает:

Жалею об одном: написана повесть не достаточно просто. Ее трудно будет перевести на иностранные языки. Стиль сказа крайне плохо удается даже искусным переводчикам. А современная русская литература должна бы особенно рассчитывать на внимание и понимание Европы, той ее части, которая искренне хочет «познать Россию» [ГОРЬКИЙ (I). Т. 29. С. 442].

При всем том, став родоначальником советской литературы, Горький, в связи активным взаимодействием русской культуры с культурами всех многочисленных народов СССР, продекларировал тезис и расширении лексической базы современного русского языка — см., например, «Беседа с молодыми ударниками, вошедшими в литературу» (1931 г.):

Мы живём в эпоху революции, когда в язык входят новые слова. Слово «универмаг» стало обычным. Если бы вы сказали его пятнадцать лет назад, на вас бы вытаращили глаза. А сколько таких слов стало теперь! Новые слова будут возникать и впредь. Но рядом с этим не следует забывать и коренного речевого русского языка. Иногда нужно почитывать былины, сказки и вообще хорошо знать язык, которым говорит масса. В нём очень много звучного, ёмкого. Сейчас на всех участках нашей огромной страны происходит этот процесс реорганизации языка, процесс стирания некоторых слов, полного их уничтожения, появления на их месте новых слов. Наряду с этим идёт огромный процесс создания совершенно новых словесных форм, новых пословиц, частушек, басен, анекдотов и пр. Всё это нам следовало бы собрать. Через наших краеведов нужно попробовать это сделать. Вам не мешало бы последовать примеру рабкора Лаврухина: следовало бы записывать выражения, которые кажутся вам значительными своей звучностью, ёмкостью, меткостью. У нас нацменьшинства понемногу вводят свои словечки, и мы их усваиваем, потому что они удобны по своей звучности, ёмкости, красочности. В этом взаимопроникновении языков наш язык будет очень обогащён. Кроме того, мы сами, литераторы, обязательно будем заниматься созданием новых слов, словотворчеством. Это естественное наше дело — организация литературного языка. Этого требует сама действительность. В тот лексикон, которым мы сейчас обладаем, она плохо укладывается. Этот лексикон надо расширить, а также и тон надо поднять, чтобы выразить героику действительности. Это, конечно, создаётся не сразу, не в год и не в два. Относительно публицистики. Раз вас тянет к чисто художественному изображению действительности, а художественная работа — не рассказывание, а изображение действительности в образах, картинах, тогда отметите публицистику в сторону, пишите публицистику параллельно, выносите её на поля рукописи. А может быть, вам удастся сказать такую фразу, так построить её, что она вам пригодится со временем для одного из ваших героев. [ГОРЬКИЙ (I). Т. 26. С. 64].

В целом же Горький, как это с ним часто происходило в советское время, пытался занять место на двух стульях сразу. Наряду с признанием закономерности и неизбежности расширения лексической базы великорусского языка он, явно повинуясь своим внутренним душевным импульсам, одновременно выступал и как застарелый ригорист[214]. В статье «О прозе» (1933 г.), например, он с «классовых позиций» осудил языковые новации и эксперименты и у старого модерниста А. Белого, и у молодых — Б. Пильняка, М. Шагинян или Ф. Гладкова; статье «О языке» (1934 г.) — ударил по «Одесской школе»:

Огромную роль в деле порчи и засорения языка играл и продолжает играть тот факт, что мы стараемся говорить в Тифлисе фонетически применительно к языку грузин, в Казани — татар, во Владивостоке — китайцев и т. д. Это чисто механическое подражание, одинаково вредное для тех, кому подражают, и тех, кто подражает, давно стало чем-то вроде «традиции», а некоторые традиции есть не что иное, как мозоли мозга, уродующие его познавательную работу. Есть у нас «одесский язык», и не так давно раздавались легкомысленные голоса в защиту его «права гражданства», но первый начал защищать право говорить «тудою», «сюдою» — ещё до Октябрьской революции — сионист Жаботинский [ГОРЬКИЙ (I). Т. 27. С. 95].

В отношениях Горького с молодыми советскими писателями прослеживается все та же двойственность: с одной стороны, он, несомненно, поддерживал «племя младое, незнакомое», — писателей из объединения «Серапионовы братья», Бориса Пастернака[215], с которым познакомился еще в 1905 году в доме его отца художника Леонида Пастернака, и своего старого протеже по линии русско-ев-рейской литературы, видного представителя «Одесской школы» Исаака Бабеля[216], а с другой, решительно выступал против их языковых новаций.

Но ведь именно Бабель и был символом того «одесского языка», да еще и восходящего к Жаботинскому, который так выразительно-раздраженно описал Горький в статье «О языке» 1934 года [КАЦИС (I). С. 307]

Впрочем, сусально-патерналистское клише Горького, как «отца-покровителя молодых талантов», не выдерживает проверки фактами. Архивные документы свидетельствуют о том, что, конечно же, в политическом плане Горький «прикрыл» Бабеля в период нападок на него советской критики из-за «Коннармиии» и публично всегда[217] характеризовал его только комплиментарно — см., например, его письмо к Ромену Роллану от 22 февраля 1928 года, где о Бабеле сказано буквально следующее:

Это человек очень крупного и красочного таланта — и человек строгих требований к себе самому [ГОРЬКИЙ И СОВПИС. С. 38].

В реальной же действительности их отношения были достаточно напряженными [BAR-SELLA]. Никакой «национальной подкладки» в этом нет, здесь имела место банальная жизненная ситуация из разряда «Отцы и дети». Советский литературный молодняк до того момента, пока его не загнали в стойло соцреализма, бойко шел своим путем и в наставлениях старого писателя не нуждался. Однако политический авторитет Горького молодые писатели охотно использовали для защиты своих интересов. Сам Горький при всем своем консерватизме был человеком чутким на все художественно значимое и достаточно терпимым, особенно в сравнении с большевистскими культуртрегерами той эпохи. После кончины Горького в рамках развития провозглашенного им «метода социалистического реализма» советские писатели были нужным образом построены и организованы, а произведения благополучно переживших сталинские чистки любимцев Горького из числа «Серапионов» — Вс. Иванова, К. Федина или же Л. Леонова, о котом он прозорливо писал: «Очень талантлив, талантлив на всю жизнь и для больших дел», получили должное стилистическое единообразие.

Глава IV. Филосемит всея Руси: Максим Горький в переписке и воспоминаниях современников-евреев

В начале этой главы представляется необходимым напомнить читателю о полемике по «еврейскому вопросу», развернувшейся в конце XIX века в только что объединенной Бисмарком в Империю (Второй Рейх) Германии[218]. Именно в это время для характеристики отношения христиан к евреям стали использоваться такие понятия, как филосемитизм и его антоним — антисемитизм. Оба эти понятия появились практически одновременно. Немецкий журналист Вильгельм Марр — политический анархист и страстный борец против еврейского засилья, впервые употребил термин «антисемитизм» взамен аналогичных ему понятий «антииудаизм» и «юдофобия» в своем памфлете «Путь к победе германства над еврейством» («Der Weg zum Sieg des Germanenthums über das Judenthum», 1880 г.). Этот термин, несмотря на его псевдонаучность — семитами Марр считал лишь «расовых» евреев (sic!) — прочно вошел в международную политико-публицисти-ческую лексику. Ситуация в бисмарковской Германской империи, где евреи, хотя и были практически уравнены в правах с христианами и официально считались «немцами Моисеева закона»[219], отнюдь не являла собой картину религиозно-национальной терпимости по отношению к еврейскому меньшинству. Напротив, в антисемитизме не видели ничего зазорного. Политические партии, газеты, профсоюзы с гордостью называли себя антисемитскими, поднимали антисемитизм как флаг, даже если их основная программа и цели были куда шире еврейского вопроса. Антисемитизм вместе с национализмом, антикапитализ-мом и христианской религиозностью[220] являлся частью национальной самоидентификации консервативных движений, напуганных ростом капитализма. В этой атмосфере и появилось понятие филосемитизма. Полагают [KARP-SUTCLIFFE], что родилось оно как раз в кругах антисемитов, как презрительное прозвище их оппонентов. Филосемит в устах правых консерваторов означал нечто гнусное и извращенное, поскольку:

Им было очевидно, что тот, кто сопротивлялся антисемитизму, обязательно связан с евреями, не способен устоять перед еврейскими деньгами и властью, всему тому, с чем антисемиты боролись [KARPSUTCLIFFE. Р. 26].

Даже те, кто сопротивлялся национал-шовинизму в имперской Германии, в первую очередь Социал-демократическая партия, в руководстве которой было много евреев и которая осуждала антисемитизм, воленс-ноленс, должны были отмежеваться и от отождествления их с филосемитами. Вслед за своим учителем Карлом Марксом немецкие социалисты полагали

еврейство химерической национальностью. В статье «К еврейскому вопросу» Маркс пишет, что «деньги — это ревнивый бог Израиля, перед лицом которого не должно быть никакого другого бога». Для Маркса мирской культ еврея — торгашество; в еврейской религии содержится презрение к теории, искусству, истории, презрение к человеку как самоцели. <…> Отождествление еврейства с буржуазным началом, общепринятое среди французских социалистов и немецких младогегельянцев, приводит Маркса к парадоксальному выводу, что «эмансипация евреев в ее конечном значении есть эмансипация человечества от еврейства», то есть эмансипация предполагает полный отказ евреев от своего духовного наследия, исчезновение «еврейских начал» из жизни и культуры человечества [ЭЕЭ/article/12641].

Характерный в этом отношении инцидент был спровоцирован активностью американского социалиста Аврама Кагана — в недалеком будущем основателя и главного редактора нью-йоркской еврейской социал-демократической газеты «Форвертс» («Forverts»)[221] и хорошего знакомого Горького. В 1891 году он, молодой североамериканский социалист родом из Российской империи, принимал участие в работе 2-го конгресса Второго интернационала в Брюсселе[222], где добивался принятия резолюции, осуждающей антисемитизм. Лидеры социалистических партий Германии и Австрии яростно сопротивлялись предложению Кагана. Они опасались, что такая резолюция усилит в широких слоях общественности их стран представление о социализме как о сугубо еврейской затее. Кагану удалось провести резолюцию лишь после того, как осуждение антисемитизма дополнили осуждением филосемитизма (sic!). Можно констатировать, что в Западной Европе к началу ХХ в. прослойка интеллектуалов, представители которой заявляли бы себя филосемитами (юдофилами), — т. е. людьми, проявляющими интерес и уважение к еврейской народу, его культуре и религии (иудаизм или иудейство, см. [ЭЕЭ]) и положительно оценивающими роль евреев, как в современности, так и в истории человечества, — в количественном отношении была крайне незначительной. В Российской империи к числу русских мыслителей, декларировавших в это время подобного рода взгляды, можно отнести, пожалуй, только философа Владимира Соловьева и его последователей — русских философов-персоналистов «Серебряного века». Симпатиями и даже прямой поддержкой евреев были отмечены деяния и других выдающихся деятелей Государства российского, официально, напомним, проводившего политику ограничения евреев в гражданских правах и поощрения антисемитских настроений в обществе, см. например, [ДУДАКОВ (II)]. Важно помнить, что В. Соловьев, а затем Н. Бердяев, Д. Мережковский и другие члены Ст. — Петербургского философского общества, выступали в качестве филосемитов, не только как гуманисты, разделяющие идеи, которые утвердили эпоха Просвещения в Декларации прав человека и гражданина от 1789 года для всех без исключения людей — Свобода (Liberté), Равенство (Égalité), Братство (Fraternité), а в первую очередь — с теоретически обосновываемых ими христианских позиций[223]. В принципе их декларативное неприятие антисемитизма отражало новую тенденцию общеевропейского христианского самовидения. С середины ХIХ в. в среде западных христианских экзегетов исконная неприязнь к иудейству все больше замещалась просвещенной терпимостью, стремлением к свободному равноправному и взаимовыгодному интеллектуальному диалогу. Эти веяния, несомненно, ощущались и в России. При всем этом, как и на Западе, в эзотерическом философском дискурсе, который имел место в то время, «крайне напряженное духовное и мистическое состояние интеллектуальных верхов русского общества» подчас стирало грань между фило- и антисемитизмом [КАЦИС (VI)], что с особенной очевидностью проявилось на процессе Бейлиса, в дискуссиях, касающихся ритуального характера убийства христианского мальчика Андрея Ющинского[224]. В них активно участвовали два таких выдающихся мыслителя, как Василий Розанов и о. Павел Флоренский (последний анонимно) — деятель, близкий к кругу символистов из германофильского издательства «Мусагет» [БЕЗРОДНЫЙ (II)]. Ими совместно был опубликован свод антисемитских сочинений[225], в которых взгляды Флоренского последовательно эволюционировали от христианского антииудаизма до расового антисемитизма.

Конечно, убийство Ющинского послужило характерным примером для рассуждений Флоренского, однако угроза, исходящая от евреев, выходила далеко за пределы этого скандального случая. Согласно Флоренскому, в тайне от общественности ежедневно «тысячи Ющинских в гимназиях, школах и университетах» «господами евреями» подвергаются мучениям, соблазняются, отравляются и отвращаются от веры. Однако несравненно более страшной является опасность, грозящая всем народам, — инфекция, переносимая с еврейской кровью. В то время как еврейство стремится сохранить «чистоту» крови по мужской линии, миссия еврейской женщины — любыми возможными способами соединяться с неевреями ради того, чтобы посредством смешения ее крови с кровью прочих народов распространять по всей Земле влияние Израиля. «Таким образом, еврейство, не нося этого имени, внедряется все глубже и глубже в массу человечества и корнями своими прорастает всю человеческую толщу. Секрет иудейства — в том, что есть чисто иудейское, чистокровное, и около него — с неимоверной быстротой иудаизирующая „шелуха“ прочих народов. Теперь в мире нет ни одного народа, совершенно свободного от еврейской крови, и есть еврейство с абсолютно несмешанною кровью. Итак, есть евреи, полуевреи, четверть-евреи, пятая-евреи, сотая-евреи и т. д.[226] И вот, каждый народ с каждым годом увеличивает процент еврейской крови, т. е. разжижается в своей самобытности. <…> И, рано или поздно, процент еврейской крови у всех народов станет столь значительным, что эта кровь окончательно заглушит всякую иную кровь, съест ее, как кислота съедает краску»[227]. Именно еврейская кровь обладает необычайной вирулентностью, или проникающей способностью[228]. «Даже ничтожной капли еврейской крови» достаточно для того, чтобы вызвать «типично еврейские» телесные и душевные черты у целых последующих поколений. «Но что, что с ними <евреями> делать?» — вопрошает Флоренский. «Они размножаются быстрее нас, — это простая арифметика. И что ни делать с ними, настанет момент, когда их станет больше, чем нас. Это, повторяю, простая арифметика, и против этого есть только одно средство — оскопление всех евреев, — т. е. средство такое, применить которое можно только при нашем отречении от христианства». Однако христианину дозволено — и даже приказано Богом — «колотить Израиля»: «От нас Бог хочет, чтобы выколачивали жидовство из Израиля, а от Израиля — чтобы он, своим черным жи-довством, оттенял в нашем сознании — непорочную белизну Церкви Христовой. Своею гнусностью Израиль спасает нас, научая нас ценить благо, нам дарованное. А мы за это должны колотить Израиля, чтобы он опомнился и отстал от пошлости». Бешеная ненависть Флоренского к евреям, доходящая до погромной горячки, апеллирует к таким архаическим представлениям традиционного антииудаизма (с христианской закваской), как «синагога сатаны», «гнездо антихриста» и «враг рода человеческого». Сюда также относится и возникшее в Средневековье обвинение в ритуальных убийствах: соответствующая выдуманная кровавая практика описывается Флоренским с явным воодушевлением. При этом Флоренский был абсолютно «современен», ибо использовал арсенал расистского антисемитизма, содержащий сексуальные импликации, когда указывал на опасность вирулентной еврейской крови и предостерегал неевреев от грозящего им соблазна скрещивания с евреями. И наконец, у Флоренского обнаруживаются почти все юдофобские стереотипы антимодернизма его времени: заговорщическое стремление евреев к мировому господству, их опасное учение о всеобщем равенстве, их разлагающее воздействие на семью, на религиозную жизнь, культуру, нравы, государство, развращающая сила еврейского капитала и еврейской прессы, сатанинские истоки и пагубные махинации жидомасонства — все те «страшилки», которые в то время также фабриковались в России и в собранном виде представлены в «Протоколах Сионских мудрецов» [ХАГЕМЕЙСТЕР].

В связи с «большевизмом» Горького представляется необходимым определить позицию вождей этой партии, прежде всего Ленина, по отношению к евреям и «еврейскому вопросу». Ленин — как верный ученик Маркса, считал, что еврейский народ это по сути своей историческое недоразумение, сохраняющееся с эпохи феодализма дворянством и буржуазией для обслуживания власти капитала. В статье «Критические заметки по национальному вопросу» (1913 г.) он писал:

Еврейская национальная культура — лозунг раввинов и буржуа, лозунг наших врагов <…>. Кто прямо или косвенно ставит лозунг еврейской «национальной культуры», тот (каковы бы ни были его благие намерения) — враг пролетариата, сторонник старого и кастового в еврействе, пособник раввинов и буржуа. Наоборот, те евреи-марксисты, которые сливаются в интернациональные марксистские организации с русскими, литовскими, украинскими и пр. рабочими, внося свою лепту (и по-русски и по-еврейски) в создание интернациональной культуры рабочего движения, те евреи <…> продолжают лучшие традиции еврейства, борясь против лозунга «национальной культуры».

Карл Маркс предрекал — см. «К еврейскому вопросу» (1843 г.), что:

Как только обществу удастся упразднить эмпирическую сущность еврейства, торгашество и его предпосылки, еврей станет невозможным, ибо его сознание не будет иметь больше объекта, <…> ибо конфликт между индивидуально-чувственным бытием человека и его родовым бытием будет упразднён.

Поэтому Ленин и ведомые им большевики считали, что в «не торгашеском» социалистическом государстве, где никакая религия не играет определяющей роли в жизни общества, в условиях полного равноправия всех народов, евреи должны будут постепенно слиться с титульной массой населения.

На этом основании сионистские идеи были категорически отвергнуты всеми русскими большевиками. Не менее яростное неприятие встречали они со стороны других российских социал-демокра-тических фракций, особенно еврейских, группировавшихся вокруг БУНДа. Впрочем, в отличие от большевиков, бундовцы выступали с лозунгом «национальной идишевской культуры», который они сохранили и после Октября 1917 года, когда в массе своей присоединились к большевикам и те, остудив на время свой ассимиляторский пыл, позволили культуре на идиш какое-то «расцветать» среди культур других советских народов. Стремясь перетянуть на свою сторону трудящихся евреев, большевики уже в 1918 г. создают Центральное бюро (ЦБ) Еврейской секции ВКП(б) (Евсекция)[229], в подчинении которой по всей вертикали власти в советских органах находились местные евсекции, образовывая т. о. своего рода пирамиду власти. Руководящие кадры Евсекций комплектовались в основном из перешедших на сторону новой власти бывших бундовцев. Помимо повсеместной борьбы с антисемитизмом, который большевики де-юре объявили вне закона:

Евсекции видели свою задачу в установлении «диктатуры пролетариата на еврейской улице». Еще летом 1918 года появилась в Петрограде брошюра З. Гринберга «Сионисты на еврейской улице», где сионизм был заклеймен как «цитадель реакции» [ИВАНОВ. С. 43],

— т. к. все сионисты России резко осудили Октябрьский переворот и остались верными демократическому Временному правительству.

Что же касается отношения Горького к евреям как к народу, отличному от великороссов, имеющему свою древнюю культуру, религию и традиции, то здесь он выступал не как большевик-ассимилятор или симпатизант БУНДа, коим он себя публично аттестовал во время посещения США в 1906 году (см. ниже), а вполне как сионист. Дело в том, что в большинстве своем российские сионисты отнюдь не отрицали социалистической идеи. Однако при этом они справедливо — как показало дальнейшее развитие истории человечества, считали, что в современном мире националистические настроения масс являются не менее сильным фактором, чем классовый антагонизм. Единственной возможностью сохранения еврейского народа как полноценного этноса сионисты считали воссоздание его государства на территории тогдашней Палестины. Подобного рода воззрения никогда не разделялись Горьким полностью, поскольку — об этом речь пойдет ниже, он, как и многие интеллектуалы того времени, сочувствовавшие еврейству, полагал сионизм утопией. Однако, будучи противником унификации культур малых народов, Горький всегда сочувствовал гебраизму — сионистской культурно-языковой политике.

Естественно, возникает вопрос, каким образом этот коренной русак, волжанин, не имевший контактов с еврейской чертой оседлости и специального образования, связанного с изучением иудаизма, в ситуации жесткого противостояния юдофильской и юдофобской идеологии в тогдашнем русском обществе и ассимиляторской политике его собственной партии оказался убежденным и последовательным филосемитом?

Здесь, естественно, нельзя дать однозначного ответа, поскольку этот вопрос от начала и до конца связан с процессом становления и развития личности. Ему присуща та мирская временная протяженность, в которой проходит все человеческое существование. Впрочем, сам Горький отнюдь не обходил молчанием вопрос об истоках своего филосемитизма. Напротив, в публичных заявлениях он не раз детально объяснял их происхождение, касаясь при этом как обстоятельств биографического характера, так и из чисто духовных аспектов становления его личности. Из всего это следует, что филосемитские убеждения Горького имеют вполне рациональную природу. Они, во-первых, результат осмысления им истории еврейской культуры и религии широком культурологическом контексте, а во-вторых — оригинальный продукт его рефлексивной практики, понимаемый как особого рода «перенесение переживания с внешнего мира на самого себя».

Что касается меня лично, то я уже с самого детства это и глубокую симпатию к еврею. Самое светлое Воспоминание в моей жизни содержит в себе одновременно воспоминания евреев. 14 лет тому работал я в качестве простого работника на Еврейской ферме[230]. Еврейские христианские земледельцы жили между собой очень дружно. Крестьянские дети охотно посещают еврейские училище — других училище там не было. («О Бунде» [АГУРСКИЙ — ШКЛОВСКАЯ. С. 120]).

Из биографии Горького известно, что с лета 1888 по октябрь 1892 года он странствовал «по Руси». За четыре года будущий писатель исходил всю Южную Россию — от Астрахани до Москвы, побывал в Южной Бессарабии, Крыму и на Кавказе. Он батрачил в деревнях, работал на рыбных и соляных промыслах, был мойщиком посуды, служил железнодорожным сторожем и работником ремонтных мастерских.

Ранним летом 1891 года на полпути между Харьковом и Николаевым Горький набрел на колонию «Добрая», находившуюся в одной версте от тогдашней Харьковско-Николаевской железной дороги. Это была еврейская земледельческая колония, в которой тогда проживало примерно 200 еврейских семей. Она возникла в 1807–1809 гг. В нескольких десятках километров от неё находилось еврейское село Яновка, где родился Троцкий.

<…>

Мы не знаем фамилия той семьи еврейских колонистов, в которую Алексей Пешков нанялся сезонным работником, но ее образа жизни произвел на молодого Горького огромное впечатление. Хозяева Горького были обыкновенными еврейскими тружениками, для которых религия являлась органической частью жизни и семейного уклада. Вполне естественно, что работник-нееврей выполнял в этой семье обязанности «шабес-гоя», т. е. гасил свечи и делал всё то, что религиозным евреям в субботу делать нельзя. <По его словам он> был ошеломлен поэзией религиозной и семейной жизни этих евреев [АГУРСКИЙФШКЛОВСКАЯ. С. 7–8].

Через 11 лет Горький впервые[231] рассказал о своей жизни в «Добром» сионистскому деятелю с Украины Цви Коздою, который в качестве еврейского литератора посетил его в Нижнем Новгороде в 1902 году. В том же году Коздой опубликовал это интервью в петербургской еврейской ивритоязычной газете «Хамелиц» (30 октября). По словам Коздоя Горький сказал ему:

Евреи совсем не являются мне чужими, ибо еще в бытность свою простым работником я работал батраком у евреев-колонистов в Херсонской и Екатеринославской губерниях. <…> У меня давно есть сильное желание посетить еврейскую черту оседлости, и мне очень бы хотелось выразить свою признательность за то добро и справедливость, которые еврейский народ проявил по отношению к просвещенному миру, в то время как этот мир преследовал его, причиняя ему всевозможные страдания… Мое самое сильное желание видеть <живой> еврейский народ, <а> не только как полузабытый памятник древности, который способен демонстрировать нам величие и славу древних времен [АГУРСКИЙФ-ШКЛОВСКАЯ. С. 433].

Чтобы увидеть действительное состояние, в котором пребывает еврейский народ, Коздой горячо рекомендует Горькому посетить «такие города, как Вильна, Варшава, Бердичев, Одесса», где он сможет познакомиться с образом жизни «нашего древнего народа, узнать все его лики и оттенки». Со своей стороны, Горький, поблагодарив Коздоя, просит его

передать братьям вашим — писателям, которые живут в этих местах, чтобы они помогли мне, когда я приеду. <Затем Горький поинтересовался — М. У.> какое сейчас состояние сионизма? Каковы результаты большого съезда, который состоялся в <…> в Минске в конце августа 1902 года. — У меня есть кое-какие соображения о сионизме, но я опасаюсь высказывать их публично, <…> поскольку <не имею о нем> верного представления, хотя я иногда читаю об этом <движении — М. У.> в общей прессе. Если у вас есть популярные книги на русском языке, в которых говорится о сионизме подробно, то, пожалуйста, составьте список этих книг, и я сразу их закажу.

— Я готов не только составить список, но и прислать их вам сам. Сегодня я иду на сионистское собрание, послушать отчет делегата, который только что вернулся из Минска; там я попрошу для вас эти книги, чтобы вам их срочно доставить.

— А <…> не можете ли вы устроить так, что позволили мне — «чужому» — придти на собрание? Мне ужасно хочется услышать живую речь участников сионистского движения.

— Мы никогда не скрываем наших дел, а так же всего, что касается сионизма, от глаз ближнего. Пойдемте со мной, господин мой, мы встретим вас с подобающим уважением и я гарантирую, что вам будет интересно послушать просвещенную и ученую женщину-врача, она-то и есть тот делегат, который будет делать отчет тем, кто ее послал [АГУРСКИЙФ — ШКЛОВСКАЯ. С. 435].

Далее Коздой пишет, что они без промедления тут же вместе отправились «в синагогу, где в отделении для женщин было назначено собрание». Там произошел неприятный инцидент, о котором уже упоминалось выше: докладчица доктор Бродская, заявила, — как потом выяснилось, это было ее личное мнение, что якобы

на конгрессе в Минске постановили ни в коем случае не пускать христиан в среду сионистов, так как, добавила она от себя, христианин, какой бы ни был он хороший человек, честный и талантливый писатель, все равно остается врагом евреев, и будет смотреть с презрением на жидов, желающих занять святую для него Палестину, поскольку таково решение еврейских вождей — вновь заселить Палестину[232]. Все собравшиеся почувствовали себя оглушенными, все боялись поднять глаза на замечательного писателя, а ему видно, было стыдно, он то краснел, то бледнел.

Некоторые руководители местной организации выступили и тактично возразили докладчице, а сам писатель Максим Горький сказал взволнованно: «Как вы, сионисты, могли принять такое решение, нуждаясь во внешней помощи и сознавая, что задачи сионизма заключаются в том, чтобы соединять еврейские партии, разрозненные по взглядам и приблизить их к возвышенному идеалу вечного мира и всеобщей солидарности? Вы уже в начале сионистского движения сеете вражду между народами и увеличиваете их взаимную антипатию». <…> было видно по его лицу, <что несмотря на все наши попытки его успокоить и объяснения>, что слова докладчицы вывели его из равновесия и потрясли его сердце. В таком состоянии он попрощался со мной, попросил прийти к нему еще раз завтра [АГУРСКИЙШКЛОВСКАЯ. С. 435].

Когда на следующий день Коздой пришел к Горькому, он принес ему несколько брошюр на русском языке, в которых говорилось о сионизме[233] и по просьбе писателя сообщил ему «имя просвещенного рава Якова Мазе[234] из Москвы, а так же некоторых руководителей сионизма», с которыми писатель мог бы побеседовать и прояснить интересующие его вопросы. Прощаясь, Горький подарил Коздою на память свою фотографию с надписью и сказал:

«Передайте, пожалуйста, от моего имени привет еврейскому народу, который дорог моему сердцу и заверьте его от моего имени — можете сказать об этом публично — что в ближайшее время я покажу публике лучшие стороны евреев, разговоры о плохих сторонах евреев набили мне оскомину. Я сделаю это, чтобы сыны моего народа узнали, как живет еврейский народ. Что он для них значит, и при этом я надеюсь, что это мне легко удастся и что найдутся многие писатели, которые пожелают встать со мной в этом деле».

В заключении Коздой пишет:

Я счел своим моральным долгом рассказать на страницах «Ха-мелиц» моим братьям евреям, что еще не исчезла в мире, что есть еще праведники среди людей, желающих быть защитниками нашего народа и показать всему миру его истинное лицо [АГУРСКИЙШКЛОВСКАЯ. С. 436].

О личных контактах Горького с активистами БУНДа и российского сионистского движения речь подробно пойдет ниже. Здесь же мы отметим, что свою публицистическую деятельность Горький, можно сказать, начал с «еврейской ноты». 26 феврвля 1899 года молодой, никому еще не известный литератор выступил с открытым письмом в адрес всероссийской знаменитости — очень влиятельного в те годы издателя А. С. Суворина, вокруг которого в большинстве своем группировались представители правоконсервативного лагеря[235]. Интересно, что осуждая ксенофобскую линию суворинской га-русском языке. В 1901–1910 гг. Горький передал Нижегородской публичной библиотеке 953 книги из своего личного собрания. Среди этих книг было множество трудов, имеющих отношение к истории сионистского движения [АГУРСКИЙ — ШКЛОВСКАЯ. С. 449], и Бялик Д. А. Личная библиотека А. М. Горького нижегородских лет. Труды Горьковской областной библиотеки им. В. И. Ленина. Вып. 1. Горький: 1948.

зеты «Новое время», Горький ссылался на слова своего корреспондента — сиониста М. А. Ашкинази:

Вы, издатель большой русской газеты, не перестающий сеять в русских умах человеконенавистничество, антисемитизм, англо фобию, ненависть финляндцам, армянам и презрение к добру… [АГУРСКИЙШКЛОВСКАЯ. С.62],

Этим вызывающим демаршем Горький уже в самом начале своей карьеры расставил точки над «i», заявив себяне только радикальным выразителем взглядов лево-демократического лагеря русского общества, но и юдофилом. Недоброжелатели писателя из числа ультра-патриотов утверждают, что свой первый псевдоним — Иегудил Хламида (так Горький подписывал свои статьи и очерки 1899–1896 годов в «Самарской газете»), он взял в то время специально, чтобы его принимали за еврея[236]. Однако они заблуждаются. Псевдоним этот, хоть и с иудейской подоплекой, т. е. ветхозаветный, но при всем том вполне православного толка. Иегудиил (ивр. יהודיאל裚 — Yehudiel «хвала Божия») — в православной традиции — см. [ПрЭ], один из семи архангелов. Согласно «Руководству к писанию икон» «изображается держащим в правой руке золотой венец, как награду от Бога за полезные и благочестивые труды святым людям, а в левой руке бич из трёх чёрных верёвок с тремя концами, как наказание грешным за леность к благочестивым трудам». Он покровитель всех, кто усердно трудится; корона, которую он держит, символизирует вознаграждение за духовный труд; является советником и защитником всех, кто работает во славу Господа, в частности царей, судей. Что касается слова «хламида», то у древних греков оно означало название мужской шерстяной одежды, представшей собой продолговатую мантию, которая накидывалась на шею короткой стороной, причём застёжка укреплялась или на груди, или на правом плече [ЭСБЭ], а в разговорном русском языке так шутливо называют какую-нибудь несуразную, длиннополую одежду. И все же, как ни крути да не ищи скрытого смысла в этом первом горьковском псевдониме, словосочетание Иегудил Хламида для русского уха, по возможности избегающего даже христианских юдаизмов, звучит и странно, и провокативно, ибо сразу наводит на мысль о еврейском происхождении его носителя:

Вас как зовут? — Иегудиил. — Вы разве жид? — Нет, русский… — Ну, значит, врете… («Светло-серое с голубым», 1915 г. [ГОРЬКИЙ (I). Т. 11. С. 136]).

По свидетельствам современников в либерально-демократической русской литературе еврейская тема в целом была окружена известным набором ограничений. Так, например, в рассказе писателя Н. Пружанского «Начистоту» о русском писателе еврее:

Он в литературе принадлежал к тому лагерю, где, по принципу, о евреях вовсе не говорят, а если и говорят, то говорят им одни только комплименты (Еврейская жизнь, 1904, № 1).

В этом отношении особенно интересна критика Горьким показного филосемитизма, распространенного в кругах либеральной русской интеллигенции той эпохи. Вот, например, характерный отрывок из горьковского романа «Жизнь Клима Самгина» представляющий собой как бы квинтэссенцию всех высказываний Горького на эту тему:

Евреи были антипатичны Самгину, но, зная, что эта антипатия — постыдна, он, как многие, скрывал ее в системе фраз названной филосемизмом. Он чувствовал еврея человеком более чужим, чем немец или финн, и подозревал в каждом особо изощренную проницательность, которая позволяет еврею видеть явные или тайные недостатки его, русского более тонко и ясно, чем это видят люди других рас. Понимая, как трагична судьба еврейства в России, он подозревал, что психика еврея должна быть заражена и обременена чувством органической вражды к русскому, желанием мести за унижения и страдания [ГОРЬКИЙ (I). Т. 21. С. 103)].

А вот другой пример — эпизод из известного очерка Горького «Леонид Андреев», иллюстрирующий эту точку зрения[237]:

…в 15-м году, когда из армии хлынула гнуснейшая волна антисемитизма и Леонид, вместе с другими писателями, стал бороться против распространения этой заразы, мы, однажды, поговорили. <…> Он спросил: — Можешь ты сказать откровенно, — что заставляет тебя тратить время на бесплодную борьбу с юдофобами? Я ответил, что еврей вообще симпатичен мне, а симпатия — явление «биохимическое» и объяснению не поддается. <…> — Но все-таки о евреях ты что-то выдумываешь, тут у тебя — литература! Я — не люблю их, они меня стесняют. Я чувствую себя обязанным говорить им комплименты, относиться к ним с осторожностью. Это возбуждает у меня охоту рассказывать им веселые еврейские анекдоты, в которых всегда лестно и хвастливо подчеркнуто остроумие евреев. Но — я не умею рассказывать анекдоты, и мне всегда трудно с евреями. Они считают и меня виновным в несчастиях их жизни, — как же я могу чувствовать себя равным еврею, если я для него — преступник, гонитель, погромщик? — Тогда ты напрасно вступил в это общество[238] — зачем же насиловать себя? — А — стыд? Ты же сам говоришь — стыд. И — наконец — русский писатель обязан быть либералом, социалистом, революционером — черт знает чем еще! И — всего меньше — самим собою [ГОРЬКИЙ (III). Т. 17. С. 56).

Существует авторитетное мнение, что:

В последнем незаконченном произведении «Жизнь Клима Самгина» Горький написал о людях, которые «выдумали себя» и «выдумали плохо». Я, честно говоря, не знаю более сильного, более жестокого упрека всей русской интеллигенции. Но проблема-то была в том, что Горький написал это не свысока, а изнутри. Он сам был одним из этих людей. И вся интеллигенция, как бы она ни относилась к Горькому, всегда знала, что Горький — это «наш человек». Даже если он сидит в кабинете Иосифа Сталина. Горький тоже себя «выдумал». То он был «настоящим человеком из народа», то «большевиком», то «критиком революции и Ленина», то «эмигрантом», то «основоположником социалистического реализма». А по сути, настоящей и крупнейшей фигурой русского Серебряного века. Главной, ключевой фигурой. И Горький «выдумал» себя как-то так, что мы до сих пор не можем Горького забыть… [БАСИНСКИЙ (V)].

Ко всему этому можно добавить, что быть «выдумщиком» — и есть основное и главное писательское качество. Иван Бунин, например, — когда-то близкий человек, затем заклятый враг и главный конкурент Горького на подиуме классиков русской литературы ХХ в., особо гордился и всегда подчеркивал, что все свои произведения он именно «выдумывает», а не списывает с натуры. Возможно, что и известное «двоедушие» Горького — проистекает из его способности выдумывать себя и других. Не исключено, что под давлением обстоятельств он, изменив былым идеалам свободы и человечности, действительно «выдумал» для себя роли «преданного сталиниста» и апологета «социалистического гуманизма» и сыграл их «на разрыв аорты». Но одна его душевная привязанность — еврейство, оставалась при нем неизменной всю жизнь. Всегда и всюду Горький манифестировал свое юдофильство, причем в выражениях столь ярких и страстных, что, пожалуй, не только в русской, но и мировой культуре трудно отыскать нечто подобное! Нельзя при этом, однако, не отметить, что при необходимости он превращал свою харизму «большого друга еврейского народа» в инструмент для решения конкретных политических задач. Наглядным подтверждением такого рода точки зрения, являются обстоятельства его поездки в Горького США.

Горький в Америке

В 1905 г. Горького арестовали по обвинению в написании и распространении воззвания, призывающего к ниспровержению существующего государственного строя. Его арест и пребывание — правда, кратковременное — в Петропавловской крепости. Резонанс был фантастический. В Россию русскому правительству направляются сотни писем протеста представителей передовой общественности — от радикалов до либералов. Во многом благодаря этой протестной компании Оскару Грузенбергу — адвокату Горького (о нем см. ниже), сравнительно быстро удалось вытащить его из Петропавловки. Официально же Горький находился под следствием вплоть до амнистии 1913 г., объявленной царским правительством по случаю 300-летия династии Романовых

Под нажимом своего нового друга — Ленина, Горький ранней весной 1906 года отправился в Америку. Целью визита в США была агитация против займов царскому правительству, пропаганда русской революции и, самое главное, сбор средств в партийную кассу [YEDLIN. Рр. 67–68]. Он писал:

Хочу устроить так, чтобы иностранцы давали деньги мне, а не правительству нашему, обалдевшему от страха [ГОРЬКИЙ (I). Т. 28. С. 408].

Авторитет Горького, только что примкнувшего к большевикам, должен был, по задумке Ленина, также содействовать росту авторитета этой фракции РСДРП в глазах американских социалистов. Сам Горький в своем очерке «В. И. Ленин» следующим образом пишет об обстоятельствах своего американского вояжа:

Идею поездки в Америку для сбора денег в кассу «большевиков» дал Л. Б. Красин; ехать со мною в качестве секретаря и организатора выступлений должен был В. В. Воровский, он хорошо знал английский язык, но ему партия дала какое-то другое поручение, и со мною поехал Н. Е. Буренин, член боевой группы при ЦК(б); он был «без языка», начал изучать его в дороге и на месте. Эсэры, узнав, с какой целью я еду, юношески живо заинтересовались поездкой <…> и предложили собирать деньги не для большевиков, а «вообще для революции». Я отказался от «вообще революции». Тогда они послали туда «бабушку»[239], и перед американцами явились двое людей, которые, независимо друг от друга и не встречаясь, начали собирать деньги, очевидно, на две различных революции; сообразить, которая из них лучше, солиднее, — у американцев, конечно, не было ни времени, ни желания. «Бабушку» они, кажется, знали и раньше, американские друзья сделали ей хорошую рекламу, а мне царское посольство — устроило скандал. Американские товарищи, тоже рассматривая русскую революцию как «частное и неудавшееся дело», относились к деньгам, собранным мною на митингах, несколько «либерально», в общем я собрал долларов очень мало, меньше 10 тысяч. Решил «заработать» в газетах, но и в Америке нашёлся Парвус. Вообще поездка не удалась, но я там написал «Мать», чем и объясняются некоторые «промахи», недостатки этой книги.

Что касается упомянутого Горьким международного марксиста-авантюриста Парвуса, он же Израиль Лазаревич Гельфанд[240], то историю своих взаимоотношений[241] с этим одиозным человеком, сыгравшим, однако, большую роль в европейском социал-демократи-ческом движении, он вкратце также излагает в начале своего очерка:

К немецкой партии у меня было «щекотливое» дело: видный её член, впоследствии весьма известный Парвус, имел от «Знания» доверенность на сбор гонорара с театров за пьесу «На дне». Он получил эту доверенность в 1902 году в Севастополе, на вокзале, приехав туда нелегально. Собранные им деньги распределялись так: 20 % со всей суммы получал он, остальное делилось так: четверть — мне, три четверти в кассу с.-д. партии. Парвус это условие, конечно, знал, и оно даже восхищало его. За четыре года пьеса обошла все театры Германии, в одном только Берлине была поставлена свыше 500 раз, у Парвуса собралось, кажется, 100 тысяч марок. Но вместо денег он прислал в «Знание» К. П. Пятницкому письмо, в котором добродушно сообщил, что все эти деньги он потратил на путешествие с одной барышней по Италии. Так как это, наверно, очень приятное путешествие лично меня касалось только на четверть, то я счёл себя вправе указать ЦК немецкой партии на остальные три четверти его. Указал через И. П. Ладыжникова. ЦК отнёсся к путешествию Парвуса равнодушно. Позднее я слышал, что Парвуса лишили каких-то партийных чинов[242], — говоря по совести, я предпочёл бы, чтоб ему надрали уши. Ещё позднее мне в Париже показали весьма красивую девицу или даму, сообщив, что это с ней путешествовал Парвус.

«Дорогая моя, — подумалось мне, — дорогая».

Помимо Николая Буренина, приставленного большевиками к писателю в качестве охранника и сопроводителя, вместе с Горьким за границу выехала его тогдашняя спутница жизни Мария Федоровна Андреева. В своих воспоминаниях Н. Е. Буренин писал:

Мария Федоровна <принимала живое участие> в делах партии, о чем никому не было известно, за исключением некоторых товарищей из ЦК. Она носила кличку «Феномен», которую дал ей Владимир Ильич Ленин, очевидно потому, что уж очень редким явлением была эта светская женщина, известная актриса — активная революционерка. Связь боевой технической группы ЦК с нею и Алексеем Максимовичем была прочно установлена. Неоднократно я отправлял к ним из Петербурга членов нашей группы с различными, иногда очень ответственными поручениями. Алексей Максимович при всей своей занятости принимал участие в партийных делах. <…> После Декабрьского восстания 1905 года руководящие партийные товарищи, друзья, писатели, ученые, художники усиленно уговаривали Алексея Максимовича уехать за границу. Но он упорно сопротивлялся. Наконец, после многих уговоров, согласился ехать, поставив условием, чтобы с ним поехала Мария Федоровна [БУРЕНИН Н. Е.].

В январе 1906 года Горький беседует с американским корреспондентом, посланным к нему передовыми рабочими Америки, пишет статью для американских читателей о последних событиях в России [ГОРЬКИЙ (I). Т. 28. С. 404–405], а в марте — воззвание «Не давайте денег русскому правительству!», которое было послано И. П. Ладыжникову с просьбой, отправить его в Америку с тем, чтобы оно было опубликовано до приезда туда автора. Однако, напечатать воззвание удалось, по всей видимости, только в Европе — в парижском журнале «Красное знамя» (№ 1, апрель 1906 г.), в органе французской соцпартии газете «Юманите» (№ 722 от 9 апреля 1906 г.) и ряде немецких газет.

Агитируя против предоставления займа царскому правительству, М. Горький основывался на большевистской оценке политической роли внешних займов царского правительства. В 1905 году (газета «Вперёд», номер 13 от 23 марта) В. И. Ленин в статье «Европейский капитал и самодержавие» писал: «Социал-демократическая печать указывала уже неоднократно, что европейский капитал спасает русское самодержавие. Без иностранных займов оно не могло бы держаться». В той же статье В. И. Ленин назвал эти займы «спекуляцией международной буржуазии на избавление России от революции и царизма от полного краха» [ИнРеМГ].

Обращаясь к европейским финансистам, Горький из их среды особо выделил еврейских банкиров, поскольку их собратья из США, категорически отказались кредитовать практикующую государственный антисемитизм Российскую империю:

Не давайте ни гроша денег русскому правительству! Оно не имеет связи с народом, миллионы людей уже осудили его на гибель.

Оно почти триста лет держало русский народ в диком невежестве, создав из него огромный, глупый, тяжёлый кулак, который уже несколько раз поднимался над головами народов Европы в то время, когда они шли к свободе, — поднимался и останавливал их на пути. Этот кулак всё ещё висит над вами, вызывая всюду страшное напряжение милитаризма, бессмысленную трату средств на броненосцы и пушки.

Оно даже из религии создало средство для травли инородцев, дубину для истребления иноверцев.

Понимают ли еврейские банкиры Европы, что они дают деньги в Россию на организацию еврейских погромов?[ГОРЬКИЙ (I). Т. 23. С. 381–385].

Российское правительство, естественно, было обо всем этом осведомлено, и официальной нотой своего посла в Вашингтоне потребовало от американцев воспретить въезд Горького и его спутников в их страну. Хотя для

правительства Америки Россия имела статус «дружественной державы» и политики и дипломаты не желали поддерживать кампанию по сбору денег с целью его свержения [WSwAJ],

— Госдепартамент США оставил ноту российского посольства без внимания.

Приехав, через Финляндию и Швейцарию во Францию, где у Горького было много симпатизантов, в первую очередь — руководство Социалистической партии, поддержавшее его призыв к французским банкирам, не давать займов русскому правительству, путешественники 23 марта (5 апреля) 1906 года в порту Шербурга взошли на борт немецкого трансатлантического гиганта «Фридрих Вильгельм Великий» и отплыли на нем в Америку.

Капитан любезно предоставил Горькому лучшую каюту на пароходе, состоявшую из кабинета с большим письменным столом, гостиной и спальни с ванной и душем, а Марии Федоровне отдельную каюту «люкс». Во время путешествия я мало виделся с Горьким. Во-первых, он ежедневно работал с 7–8 часов утра и выходил только к 6 часам вечера, когда раздавался колокол, возвещающий время обеда, а во-вторых, я, как только выехал в открытый океан, захворал морской болезнью и с утра до вечера лежал в своей каюте. <…> Во время нашего путешествия Алексей Максимович начинал писать свою повесть «Мать», и его особенно интересовала жизнь нашего подполья. Он заставлял меня рассказывать со всеми подробностями о моей подпольной деятельности, о товарищах-подпольщиках, о методах работы, о всяких хитростях, к которым мы прибегали, чтобы обмануть агентов царской охранки, непрерывно нас преследовавших. Сам он почти каждый вечер читал нам то, что написал, и особенно прислушивался к высказываниям Маржи Федоровны, которая очень прямо, а порой даже резко ему возражала. <…> О пароходной нашей жизни мало что можно сказать <…>… на последнем обеде, накануне приезда в Нью-Йорк <…> капитан произнес речь о благополучно кончающемся путешествии и открыл пассажирам парохода, что украшением его был знаменитый писатель Максим Горький и его супруга, известная артистка Московского Художественного театра, любимица московской публики — Мария Андреева, и поднял бокал, предлагая выпить за их здоровье. Раздалось: «Hip! Hiphurrah!» Все встали и приветствовали Горьких. Короткий ответный спич Марии Федоровны на прекрасном немецком языке имел шумный успех. Еще не входя в залив Гудзона, наш океанский гигант был встречен пароходом с крупной надписью «Hudson», до отказа наполненный черной массой людей, махавших руками, шляпами, фуражками, зонтиками, платками. Это была целая туча репортеров со всей Америки, представители всевозможных организаций. С пришвартовавшегося к нам парохода они на ходу выскакивали на спущенный трап и, обгоняя друг друга, спешили подняться на палубу, куда выходили каюты Горького и Марии Федоровны. Редкие из них говорили по-русски, по-английски же никто из нас не говорил, мой французский язык они не понимали. И вся тяжесть беседы пала на бедную Марию Федоровну, прекрасно владевшую немецким языком. Они настаивали на немедленном интервью с Горьким, но по настоянию Марии Федоровны Алексей Максимович категорически отказался давать ответы на их сотни вопросов. Мария Федоровна от его имени поблагодарила всех встречавших, извинилась, сказала, что он очень устал от дороги и от той работы, которой непрерывно был занят в пути. Тем временем наш пароход подошел к причалу, на котором тысячная толпа встречала Горького. Цепь полицейских в серых касках, в синих мундирах, с белыми дубинками в руках окружила толпу. Когда мы спустились на пристань, люди прорывались через кордон охранителей порядка, хватали Горького за руки, целовали его широкую накидку, а женщины обнимали Марию Федоровну, тянулись поцеловать ее. С трудом добравшись до машины, мы наконец смогли доехать до отеля «Бель-клер»[243], где были приготовлены для нас комнаты [БУРЕНИН Н. Е.].

Добавим к этому, что среди встречавших Горького находились, такой аторитетный старый борец с царизмом («дедушка русской революции»), как Николай Чайковский — добрый знакомый Марка Твена, в те годы видный деятель партии эсеров, а также крестник Горького, которого он считал также и приемным сыном, Зиновий Пешков. Последний затем стал исполнять при Горьком роль секретаря и переводчика, т. к. Андреева и Буренин владели только французским и немецким языками. Горький писал на родину:

Встретили меня очень торжественно и шумно, в течение 48 часов весь Нью Ёрк был наполнен различными статьями обо мне и цели моего приезда [ГОРЬКИЙ (II). Т. 5. С. 179].

Из воспоминаний Н. Буренина следует, что:

Мария Федоровна, предвидя посетителей, настояла, чтобы Горькому, самой Марии Федоровне и мне были отведены отдельные номера с помещениями для приемов. Ее предположения на другой же день оправдались. Не только в наших комнатах, но и в вестибюле отеля нельзя было протолкаться. Главным образом одолевали репортеры газет и журналов и огромное количество русских эмигрантов. Телефон звонил непрерывно, подростки негритята в своих коричневых мундир-чиках с золотыми позументами приносили целыми пачками телеграммы и визитные карточки, в которых очень трудно было разобраться. Все хотели лично видеть Горького и с ним говорить. На Марию Федоровну легла тяжелая обязанность переводчицы при разговорах с Горьким. Я удивлялся и восхищался точности переводов и общим внушительным тоном ее ответов американцам. <…> Так продолжалось это дня два или три [БУРЕНИН Н. Е.].

Как явствует из газетных отчетов того времени, освещавших визит Горького в США [YEDLIN], [TCA-MG], жители Нью-Йорка 11 апреля (29 марта) 1906 года, действительно, устраивают писателю восторженную встречу, которую можно было сравнить, как отмечала газета «Нью-Йорк таймс», только со встречей, устроенной в свое время Кошуту и Гарибальди [YEDLIN. Р. 71]. Еврейская социал-де-мократическая газета «Форвертс» в своих выпусках от 11 и 12 апреля 1906 года также подробно освещала прибытие Горького в Нью-Йорк. Эти репортажи, возможно, из-за особенностей их перевода с идиш, звучат сегодня чересчур патетически, а порой и комично. Однако они красноречиво свидетельствуют о том, что главной публичной аудиторией Горького в США были русские евреи:

I

Когда пароход приблизился к Фер-Айленду, от берега отошло специальное судно с корреспондентами и несколькими делегациями, чтобы встретить Горького в открытом море…

…. репортеры и делегации встречающих зашли на пароход и представились Горькому.

Среди них были: А. Каган как — представитель Бунда и «Форвертса», М. Хилквит[244] и г. Уилшер[245] — от социалистов…

На пароходе был также приемный сын Горького Пешков, революционер Иван Народный[246] и <импресарио> Джозеф Манделькерн, который познакомился с Горьким во время своего последнего визита в Россию. Встреча Горького с приемным сыном было очень трогательна. Горький ласково обнял молодого человека, глаза его были полны слез.

«Помнишь ли ты нашу приятельницу Рахиль Каплан[247]? — спросил Горький. — Она, бедная, погибла. Ее случайно разорвал бомбой в Нижнем Новгороде».

Это известие потрясло молодого Пешкова. Рахиль Каплан была близким другом семьи Горького.

II

Услышав приветствие Кагана и Хилквита на русском языке, <Горький> вскочил от радости и тепло начал пожимать им руки. Особенно горячо он приветствовал представителя Бунда: «Я бундист, — сказал он. — Я был очень тесно связан с этой организацией в России». В дальнейшем разговоре со встречающими его первым вопросом было: «Вы бундист?»

<…>

Потом Горький уединился с А. Каганом и М. Хилквитом и говори с ними полчаса. <После этого он> послал за репортерами и обещал ответить на несколько вопросов.

Разумеется, Горький говорил по-русски. Переводил А. Каган.

..Одним из вопросов был следующий:

«Каково будет положение евреев при новом правительстве?»

«Это очень сложный вопрос, — ответил Горький. — Я могу только сказать, что Россия поступила бы хорошо, дав евреям полные права. Это прекрасный и недооцененный народ».

III

… Тысячи еврейских революционеров из России — мужчин и женщин — приветствовали человека, который своим пером приобрел себе мировое имя, который у себя на родине доказал свою преданность народной борьбе за свободу, доказал своим отважным участием в этой борьбе и тем, что отдал часть своей души страданиям за дело борцов, за революцию…

..Приветственные крики начались издалека, потому что док был перекрыт, ввиду того что служители порта сперва должны были проверить багаж пассажиров.

Встречающая толпа стояла по ту сторону ворот. Горький сошел с корабля, сопровождаемый женой, приемным сыном (который жил уже в Америке более года) и делегацией социалистов, выехавшей ему навстречу < на борт корабля>. Когда Горький с сопровождающими приблизились к воротам, восторженное «ура» снова взмыло в воздух. Как только он миновал в ворота, сотни людей бросились к нему. В громких приветствиях были слышны слезы любви к гостю и к революции. Горький пожимал десятки рук, подбрасывал в воздух шапку и повторил слова дружбы и признательности. Его большие серые глаза тоже были полны слез. Люди толкались, кричали «Да здравствует революция!», их лица были необыкновенно возбуждены.

Это был замечательный момент…

.. Горькому представили товарища Лессина, еврейского поэта и поэта Бунда. «Мне знакомо это имя, мне читали и переводили стихи товарища Лессина в России», <— сказал Горький>. Когда Лессин обратился к Горькому на русском языке, тот воскликнул: «Вы знаете русский?! Почему же вы не пишите на русском?» — «Кто же будет писать на идиш?» — спросил его Лессин. «Совершенно правильно, — сказал Горький. — Бунд — замечательная организация и в ней есть замечательные люди».

(На следующий день).

Редактор «Форвертс» вместе с тов. Гуревичем[248], делегатом от Бунда, вчера посетили Максима Горького в его гостиницы и имели с ним длительную беседу. В ней участвовал тов. Хилкуит в качестве представителя Социалистической партии. Беседа касалось различных тем. Представитель «Форвертс» повернул в беседу к еврейскому вопросу. Горький оказался большим знатоком еврейской истории и тех христианских сект, которые празднуют еврейскую субботу исполняют другие еврейские обычаи[249].

Хотите ли вы передать привет местным евреев через наш орган печати еврейских рабочих, т. е. «Форвертс»? — спросил его редактор этой газеты.

Горький поднялся с улыбкой и выражением удивление на лице и ответил:

— Очень рад! Очень рад! Постарайтесь записать мои слова, потом я их просмотрю, чтобы я мог нести ответственность за каждое свое слово.

Так и было сделано. Тов. Горький все просмотрел и к записанному добавил несколько строчек…

..Тов. Горький говорил с тов. Гуревичем о вождях Бунда, с которыми он дружит, в основном об известном «Maксиме»[250] — вожде балтийской революции и балтийской республики, который играл в ней роль президента. «Он чудесный, умный и тактичный человек, — сказал тов. Горький. — Он сыграл огромную роль в этих незабываемых событиях» [АГУРСКИЙ-ШКЛОВСКАЯ. С. 456–451].

Столь восторженная встреча при громадном стечении народа свидетельствовала и о симпатиях американских евреев к русской Революции, и о широкой известности имени Горького в США. И действительно, феноменальный успех, сопровождавший Горького в начале ХХ в., не обошел стороной Северную Америку, которая, стараясь не казаться провинциальной, быстро подхватывала европейские культурные новинки. Об уровне популярности в те годы Горького свидетельствует, например, такой маленький факт. В 1901 г. в Нью-Йорке одновременно в двух издательствах выходят два, как бы конкурирующих перевода романа Горького «Фома Гордеев». Книга, переведенная И. Ф. Хэпгуд, выпущенная издательством «Скрибнер и сыновья» («Charles Scribner’s Sons»), оказалась супербестселлером. До 1905 г. вышло 15 изданий этого перевода. Практически все произведения писателя переводились, что называется с пылу с жару, и издавались в книжной форме, журналы буквально гонялись за его текстами. Пьеса «Дачники», которую в наше время мало у кого имеется желание читать, была напечатана в популярном журнале буквально через несколько месяцев после появления по-русски. О Горьком публикуются многочисленные статьи, авторы которых не скупятся на восторженные эпитеты, в том числе и такие, как «литературный гений». При этом, однако, были критики, которые отмечали, что

Этика Горького остается слишком примитивной. Он не исповедует какого-либо оригинального учения и не предлагает всеобъемлющего решения <социальных вопросов — М. У.> [YEDLIN. Р. 70].

Войдя в отель «Bellclaire» и:

Взглянув на реку, Горький сказал, что чувствует себя будто дома, в Нижнем Новгороде, на берегу Волги. На что один из сопровождавших его нью-йоркцев заметил, что «Новгород» и «Нью-Йорк» — почти одно и то же. Никакой конкретной программы пребывания у Горького не было, она составлялась на живую нитку. Принимавшим его литераторам удалось пригласить на обед в честь гостя Марка Твена. На него возлагалась главная надежда — ожидалось, что он если не возглавит, то войдет в комитет по сбору средств в помощь русской революции. Обед состоялся на следующий вечер после прибытия. Горький был польщен присутствием Марка Твена. Он наговорил ему комплиментов, но не забыл и о главной своей цели. «Я приехал в Америку как чужестранец, — сказал он, — и нашел среди американцев людей, глубоко сочувствующих страданиям моего народа, который борется за свою свободу — свободу, какой наслаждаетесь вы. Пришло время революции. Все, что нам нужно, — это деньги, деньги, деньги».

Марк Твен не остался в долгу и в своей речи выразил полное сочувствие русской революции. «Если мы способны построить российскую республику, — сказал он, — чтобы дать угнетенным людям во владениях царя столько же свободы, сколько имеем мы сами, давайте же займемся этим».

Обед закончился под утро. Литераторы расходились, держа в руках свежеотпечатанные номера газет с репортажем о торжестве. Правда, ни Горького, ни Марка Твена среди них уже не было. Марк Твен сказал, что должен быть в другом месте и откланялся — впоследствии выяснилось, что он торопился на международные соревнования по бильярду в «Мэдисон сквер гарден». А Горький отправился на другой обед, где, помимо него, чествовали недавно прибывшего в Америку Герберта Уэллса[251].

На следующий день Горький и Андреева поехали осматривать город. За ними хвостом увивались журналисты. Буревестник восхищался увиденным. Особенно его поразил тогда только что построенный небоскреб на Таймс-сквер. «Замечательно! Замечательно! — согласно сообщению „Нью-Йорк таймс“, воскликнул Горький. — Не уеду, пока не узнаю, как воздвигли такую штуку». Вечером знатные визитеры посетили цирковое представление

<…>

Все складывалось как будто отлично. На третий после приезда день Горький сам давал прием в своем просторном гостиничном номере. На него явились знаменитости, люди, состоявшие в Обществе друзей русской свободы[АБАРИНОВ], [SHERR. Рр. 160–190].

Но несчастье не дремало, а, как писал в «Конармии» протеже Горького Исаак Бабель, ходило рядом «на мягких лапах». 14 апреля 1906 года на первой полосе газеты «World» появились две фотографии. Под одной было подписано «Семья Горького», под другой было изображение Андреевой с такой подписью: «Так называемая мадам Горький, которая на самом деле вовсе не мадам Горький, а русская актриса Андреева, с которой он живет с момента разделения с женой несколько лет назад». Сенсация была мгновенно подхвачена и растиражирована другими органами печати.

Газеты писали, что Горький якобы обманул американскую публику, назвав Андрееву своей женой, тогда как она «актриса, женщина легкого поведения», а свою законную жену с детьми бросил на произвол судьбы в России и тем оскорбил моральные устои американских граждан. Каким-то образом, несомненно, не без содействия эсеров, появилась в газетах хорошая фотография его жены с двумя детьми, присланная из России, а рядом портрет неизвестной красавицы в легкомысленном эстрадном туалете, и было подписано, что это мадемуазель Андреева, с которой Горький приехал в Америку.

Американская публика верила газетам, и лавина клеветы, грязных инсинуаций обрушилась на Марию Федоровну. Можно было удивляться, как она мужественно и стойко ко всему этому относилась. Из трех отелей Горькие были выгнаны, причем из последнего даже были выброшены их вещи среди ночи. К счастью, это было недалеко от клуба Молодых писателей, в обществе которых Горький накануне обедал с Марком Твеном. При содействии молодого писателя Лерой Скотта удалось устроить Марию Федоровну и Алексея Максимовича в общежитии при клубе, где они подверглись буквально домашнему аресту. Шторы на окнах были спущены, им не позволяли подходить к окнам, не позволяли выходить из клуба.

Алексей Максимович и Мария Федоровна решила игнорировать недостойную травлю, ни в коем случае не сдаваться и остаться некоторое время в Америке[БУРЕНИН Н. Е.].

Возможно, Горький надеялся, что газетная шумиха быстро сойдет на «нет» и все станет на свои места. Существует мнение, что он будто бы очень

рассчитывал на встречу <…> с владельцами банка «Кун, Лёб и К°»[252], с Якобом Шиффом, государственным секретарём по торговле и труду Оскаром Соломоном Штраусом и даже президентом <Теодором> Рузвельтом. Встречу с ними должен был организовать приёмный сын Горького Зиновий Пешков (Свердлов), старший брат бизнесмена, а впоследствии американского банкира Вениамина Свердлова [АБАРИНОВ], [SHERR. Рр. 160–190].

Однако, как об этом сегодня свидетельствуют документальные факты, Теодор Рузвельт отнюдь не горел желанием лично познакомиться с российской литературной знаменитостью. В своем письме от 15 марта 1906 года к Эптону Синклеру, который, по всей видимости, хлопотал о визите Горького в Белый Дом, президент США совершенно ясно высказал свое мнение и о русской Революции, и о личности Горького:

Бесплодность последней революции в России явилась следствием именно того, что слишком большая часть ее руководителей была типа Горького и, следовательно, осуществляло такого рода руководство, которое ни в коем случае не может кого-либо куда-либо привести, кроме как в безвыходное положение[WSwAJ].

Что касается крупнейшего американского финансового магната того времени Джейкоба Шиффа, который, хотя и происходил родом из Германии, очень болезненно воспринимал тяжелое положение евреев в России, то вероятность встреча с ним Горького была весьма реальной. Шифф неоднократно в переговорах с царским правительство России делал попытки побудить его к изменению гражданского законодательства в части положений, ограничивающих права еврейского населения, но безуспешно. По этой причине он относился к нему не менее враждебно, чем Горький и все русские революционеры в целом. Во время русско-японской войны (7 января/9 февраля 1904 — 23 августа/5 сентября 1905) Шифф отказался кредитовать Россию, но в тоже время предоставил крупные денежные займы Японии. В околонаучной литературе весьма популярна точка зрения, согласно которой ненавидевший царизм Якоб Шифф, финансировал будто бы русское революционное движение. Однако никаких документальных фактов, свидетельствующих о правомочности подобного рода утверждения, не обнаруживается. В случае с Горьким ни он, никто из других известных финансистов США не выказал интереса лично познакомиться со знаменитым русским писателем, а у опекавших Горького в США людей не имелось, видимо, возможностей организовать их встречу. Братья Свердловы этому уж точно никак поспособствовать не могли. Зиновий («Зина»), выполнявший при Горьком функции переводчика и секретаря, подвизаясь на побегушках у Г. Уилшера, отнюдь не процветал, а его младший брат Вениамин, хотя и считался «банкиром», авторитетом в финансовых кругах США не пользовался, и вскоре вовсе разорился.

Представлять Горького президенту Т. Рузвельту и другим важным персонам должен был на скорую руку созданный «Комитет знаменитых американцев для помощи русской революции», в который входили писатели Марк Твен, Эптон Синклер, философ Джон Дьюи и другие знаменитости. Однако как только прошел слух об «аморального поведение» Горького, он тут же распался. Горький пытался выправить положение, опубликовав

«Открытое письмо к литераторам свободной Америки» от 10 мая 1906 года, в котором он называет их «рыцарями духа, свободными людьми великой свободной страны», призывает их вспомнить время, когда их предки боролись за свободу, и напоминает им о том, что «в то время одна Россия подала народу Америки руку помощи» [КУРИЛЛА][253],

— но его попытки успехом не увенчались. Писатель считал, что все дело в кознях царской охранки: мол-де, информацию газетам подбросило русское посольство. Николай Буренин, в целом разделяя эту точку зрения, добавляет, что:

Приложили к этому скандалу свою руку и эсеры, <с которыми> Горький наотрез отказался делить собранные им средства, чего они усиленно добивались [БУРЕНИН Н. Е.].

С американской стороны высказывались предположения иного рода. Так, например,

…социалистический журнал «Labor» («Сент-Луис») объяснил причину скандала вокруг писателя закулисной борьбой крупных финансистов, которые увидели в его деятельности помеху «для финансовых разбойников» [СПИРИДОНОВА. (VI)].

Однако на самом деле роковую роль в провале миссии Горького сыграло то обстоятельство, что на одном из приемов он бездумно подписал телеграмму протеста против суда над двумя профсоюзными лидерами-социалистами Вильямом Хэйвудом и Чарльзом Мойером — руководителям «Западной федерации рудокопов», заключённым в тюрьму города Кальдуэль по обвинению в причастности к террористической деятельности. Текст телеграммы:

Привет вам, братья-социалисты! Мужайтесь! День справедливости и освобождения угнетённых всего мира близок. Навсегда братски ваш,

— был опубликован в тот же день, что и фотография «Горького-двоеженца». Несмотря на весь свой огромный интеллектуальный багаж, Горький не имел ни малейшего представления о менталитете североамериканцев. Послав телеграмму такого содержания публичным персонам, на законных основаниях находящимся под следствие, он тем самым:

проявил <непростительную> политическую бестактность и удивительное непонимание американских реалий. Вот этой своей фразой он фактически приравнял американский суд к российскому и выразил надежду не на торжество закона, а на скорое торжество социальной революции, причем мировой революции — «день освобождения угнетенных всего мира близок». И тем самым Максим Горький давал в руки своим оппонентам несомненные козыри, потому что вот наглядное доказательство того, что в Америку прибыл возмутитель спокойствия, носитель идей террора и так далее. <…> Сочувствующие русской революции отнюдь не сочувствовали профсоюзам, которые вели свою борьбу подчас криминальными методами. <…> И не удивительно, конечно, что после этой телеграммы, которая имела определенный резонанс, от Горького могли отшатнуться и либералы, и умеренные социалисты, и это во многом могло обусловить финансовый неуспех его поездки [АБАРИНОВ].

Вот что по поводу обрушившихся на него неприятностей сообщал сам Горький в письме к Пятницкомуот 13(26) апреля 1906 года:

Расскажу, кратко, о скандале, известном вам. Подняла его газета «World», по поручению российского посольства, подхватили уличные газеты и — пошла писать Америка! Я подогрел дело, послав в Колорадо телеграмму безвинно и незаконно арестованным двум социалистам, которых правительство очень желает повесить. Это обидело Рузвельта, который желал видеть меня в Белом доме. Обиделись и буржуа [ГОРЬКИЙ (II). Т. 5. С.171–174].

Вокруг личности Горького и Андреевой разгорелся скандал такой силы, что

нью-йоркские журналисты сравнивали <его с> извержением вулкана <(в те дни как раз ожил Везувий)>. <…> Журналисты рыли носом землю, докапываясь до все новых матримониальных подробностей. Горький больше не показывался на публике. «Даже сам Марк Твен, утверждает Буренин, — в ответ на наши телефонные звонки к нему вдруг занемог и скрылся из виду, а ведь только накануне он обнимал Горького и уверял его в своей необычайной к нему любви». Марка Твена тоже осаждали журналисты, но он никуда не скрывался и не отмалчивался. Он говорил, что знает о том, что в России получить развод исключительно трудно, что Горький остался с прежней женой и детьми от первого брака в прекрасных отношениях и что Екатерина Пешкова, узнав об инциденте, прислала в подтверждение этого телеграмму. Но обычай — деспот меж людей. <…> Марк Твен известил организаторов турне, что отзывает свое согласие участвовать в кампании по сбору средств [АБАРИНОВ].

В защиту Горького из знаменитых писателей публично выступил только Герберт Уэллс, такой же заезжий гость, пребывавший в то время, что и Горький, но без сопутствующего его русскому другу[254] ажиотажа, в США. Однако уже 26 апреля в журнале «Индепендент» вышла статья социолога из Колумбийского университета Франклина Гиддингса «Линчевание Горького», в которой автор сравнивал кампанию против русского гостя со случаем линчевания в Миссури. Интересна в этой связи реакция Марка Твена, писателя и общественного деятеля разделявшего во многом филосемитские и просоциали-стические взгляды Горького. Одна из корреспондентов Марка Твена попросила его высказаться по поводу статьи Гиддингса и скандала с Горьким в целом.

Он написал ей 4 мая, что Гиддингс исказил суть дела: «Проблема возникла именно с Горьким; для Джонса или Смита это было бы чепухой. Он прибыл с дипломатической миссией, требующей такта и уважения к чужим предрассудкам… Он швыряет свою шляпу в лицо публике, а потом протягивает ее, клянча денег. Это даже не смешно, а жалко. Что касается его патриотизма, он пожертвовал высокой целью спасения народа ради пустяка. Он совершил ужасную ошибку и вдобавок отказывается ее признать. Взрослый политик должен понимать элементарные вещи» [ЧЕРТАНОВ].

По этой же причине никто из влиятельных членов американской еврейской общины, не говоря уже о Якобе Шиффе, так же не возвысил свой голос в защиту шельмуемого прессой писателя. Сложившуюся ситуацию очень точно охарактеризовал Марк Твен, сказавший по этому поводу в эссе «Инцидент с Горьким» («The Gorky Incident», 1906 г.):

Если закон в Америке уважают, то обычай свято блюдут. Законы писаны на бумаге, а обычаи высечены в камне. И от иностранца, посещающего эту страну, ждут соблюдения ее обычаев [АБАРИНОВ].

Итак, в кругах американского истэблишмента имидж Горького был достаточно очернен, но в рабочей среде, главным образом, несомненно, — русско-еврейской, популярность писателя оставалась неизменно на очень высоком уровне. Продолжали поддерживать его и некоторые свободомыслящие представители американской интеллигенции. Как вспоминал Николай Буренин:

стали приходить письма, главным образом от рабочих, которые выражали им сочувствие и предлагали приют в своих скромных жилищах. Невозможно было принять такие предложения, так как состояние здоровья Алексея Максимовича резко ухудшилось. У него появилось кровохарканье. Требовался серьезный медицинский надзор.

Среди полученных писем было письмо к Марии Федоровне одной американки, дочери известного нью-йоркского врача госпожи Престонии Мартин. Она писала:

«Я не могу и не хочу позволить, чтобы целая страна обрушилась на одинокую, слабую женщину, и потому предлагаю Вам свое гостеприимство».

Недолго думая, мы решили рискнуть, и я поехал на Статен Айленд (остров в устье Гудзона), где была городская вилла господ Мартин.

Познакомившись с миссис Мартин, произведшей на меня чудесное впечатление, я быстро с ней договорился, и на другой же день мы выбрались из-под домашнего ареста, и началась для нас новая полоса жизни в Америке.

<…>

Миссис Мартин оказалась умной, интеллигентной и культурной женщиной. К тому же она хорошо говорила по-французски, и мы свободно объяснялись друг с другом.

Узнав от меня, из какой семьи происходит Мария Федоровна, в какой среде она росла и воспитывалась, как была избалована вниманием и с какой любовью относилась к ней московская публика, в особенности молодежь, миссис Мартин сразу прониклась к М. Ф. большой симпатией.

Горького миссис Мартин знала по английским переводам его ранних произведений. Она очень ценила его как писателя и, будучи сама писательницей, поняла, что надо прежде всего создать для Алексея Максимовича такие условия, чтобы он по установившейся привычке мог ежедневно работать и чтобы ничто ему не мешало. <…> Желтая пресса не прекращала нападок на Горького, были даже задеты Мартины, их приютившие, и <миссис Мартин> поместила во всех газетах следующую заметку:

«Я считаю, что нам оказана честь тем, что мы принимаем Максима и г-жу Горьких, и мы с удовольствием будем иметь их своими гостями до тех пор, пока им это нравится» (газета «Tribune», 21 апреля 1906 г.).

Двери виллы Мартин наглухо закрылись для всевозможных репортеров и для тех, кто попытался бы увидеть Горького без их согласия.

<…> Наконец травля Горького и Маржи Федоровны прекратилась. Газеты получили из Петербурга сведения о Марии Федоровне, о ее дворянском происхождении, о том, что она дама «из общества», актриса столь же яркая, как Элеонора Дузе или Сара Бернар, и т. п. Большую сенсацию произвела статья в рабочем журнале «Труд», в которой, опираясь на документальные данные, разоблачалась кампания против Горького.

При необыкновенно дружеском участии четы Мартин жизнь наша вошла наконец в нормальное русло. <…> Вскоре <миссис Мартин> предложила нам поехать на все лето к ним в имение в горах Адирондак, на границе с Канадой. Мы согласились. Хотя Горький начал работать еще по дороге в Нью-Йорк над повестью «Мать», всецело отдаться работе он смог только в «Summer Brook» («Летний ручей») — так называлось имение Мартинов[255].

Воспоминания Н. Е. Буренина, написанные в СССР, подавались в идеологически выверенном ракурсе видения и по этой причине нуждаются в корректировке и дополнениях. Например, он «скромно умалчивает», что супруги Мартин были фабианцами[256] и что именно социалисты-фабианцы и подобные им реформисты-оппортунисты типа Хилквита[257] и Уилшира[258], отношение к коим со стороны советского официоза было враждебным, опекали Горького в США. Но при этом те представители американской элиты,

кого сейчас в Америке принято называть «лимузинными социалистами», то есть это люди очень богатые, но придерживающиеся либеральных и даже таких социалистически-постепеновских взглядов,

— а потому сочувствующие борьбе русских социалистов против царизма и способные в реальности поддержать ее большими деньгами, посчитали за лучшее от него дистанцироваться.

Пышные приемы с участием кинозвезд и промышленников отменились. Терять Горькому было уже нечего [АБАРИНОВ],

— и он при поддержке социалистов из среды русских евреев, стал «звездой» публичных выступлений: митингов, лекций и т. п. В Филадельфии Горький выступил на митинге в Большой опере 28 мая с докладом на тему «Царь, Дума и народ». В Бостоне митинг состоялся 30 мая. Горький произнес речь на ту же тему. Оба митинга прошли с огромным успехом [БРОДСКАЯ].

Публика ломилась на его выступления. Он стал кумиром американских феминисток. В одной из газетных заметок того времени говорится, что желающие пожать руку пролетарскому писателю учинили давку. В другой — что администрация женского колледжа Барнард выразила порицание профессору, который допустил на встречу с «двоеженцем» несовершеннолетних студенток. <…> В Барнард-колледж <…> его пригласил и устроил вечер в его честь не кто иной, как Джон Дьюи… крупнейший американский философ первой половины ХХ века. Но Горький, кажется, даже не догадывался, кто его приглашает. Эта встреча никак не отразилась на его концепции Америки, развернутой в его текстах. Насколько известно, Дьюи встречался с Горьким не только в городе Нью-Йорке, но и вот в этом адирондакском поместье, куда его пригласили супруги Мартины. Эта замечательная женщина, Престония Мартин, устраивала там что-то вроде летней школы, куда приглашались интеллектуалы, политические мыслители, литераторы и обсуждались самые актуальные гуманитарные вопросы. И в то время, когда там гостил Горький, там находился и Дьюи. <Не известно>, говорили ли они о чем-либо философическом, но <…> в письмах и сочинениях Горького это никак не отразилось[АБАРИНОВ].

В контексте данной статьи следует особо подчеркнуть, что наиболее значительным из всех публичных акций Горького в США является его выступление на еврейском митинге в Нью-Йорке 12 (25) апреля 1906 г. Перед своими еврейскими слушателями он произнес пламенную речь, которая буквально через два месяца была опубликована на русском языке в парижском журнале «Красное Знамя» (№ 3, 1906), а затем отдельным изданием в брошюре «О евреях» [ГОРЬКИЙ-ОЕ. С. 3–9].

Еврейский вопрос.

Эти два простых слова содержат в себе одну из печальнейших и позорнейших исторических трагедий. Мы привыкли произносить их без острого чувства отвращения и злобы; несмотря на это, эти слова обозначают длинный ряд жестоких несправедливостей; они пропитаны реками пролитый человеческой крови. В них отражается отвратительнейшее черное пятно, оскверняющее разноцветную человеческую жизнь.

Еврейский вопрос, так густо запачканный грязью лжи и клеветы людей, его создавших, по моему мнению, совершенно простой вопрос. Он имеет своим источником психологию того сорта людей, отношение которых к обществу основаны на принципе: мир существует только для того, чтобы доставить мне покой и наслаждение.

Для людей, которые ничего, кроме своего я, не замечают, для которых всё, кроме их собственных грязных потребностей и наслаждений — трын-трава, — для таких людей еврей существо загадочное ненавистное. Они должны ненавидеть еврея за его идеализм, за то, что, по-видимому, никакая сила в мире не уничтожит его удивительно-беспокойного, всё изучающего, всё испытующего духа.

Считаю нужным пояснить свою мысль, чтоб никто не мог сомневаться относительно того, в каком смысле я употребляю слова идеализм и материализм. В данном случае я под идеализмом понимаю не определённое философское мировоззрение, а геройский дух, внушающий человеку взгляд на самого себя, как на сказочного Геркулеса, поддерживающий в нём мужество разрушать всё дряхлое и гнилое и откинуть вон, подобно тому, как Геркулес чистил Авгиевы конюшни и выкидывал вон всякий негодный мусор. Этот идеализм духа вовсе не противоречит материалистическому пониманию человеческой истории, ибо весь этот идеализм и есть творец материалистического учения.

В продолжение всего тяжелого пути человечества к прогрессу, к свету, на всех этапах утомительного пути еврей стоял живым протестом, исследователем. Он всегда был тем маяком, на котором гордо и высоко разгорался над всем миром неослабный протест против всего грязного, всего низкого в человеческой жизни, против грубых актов насилия человека над человеком, против отвратительной пошлости и духовного невежества.

Далее Горький припоминает пророка Исайю его пламенное слова, которые до сих пор «разжигают и вдохновляют огнем человеческую душу», а также героев еврейской истории Маккавеев и Бар-Кохбу — как примеры человеческой доблести и жертвенности во имя своего народа.

В числе других великих представителей еврейского народа им был назван «благородный мудрец» Гиллель. В этой части своего выступления Горький вещает как проповедник нового этического учения на основе иудаизма. По его словам, высказывание Гиллеля: «Если не я за себя, то кто же за меня? А если я только за себя, то что же я?»:

Это лучшая лекция морали, вместе с тем наиполнейшая. Первая часть ее говорит: «Человек! ты сам кузнец своей жизни; в твоих руках твоя судьба и благополучие; не полагайся на других и не причиняй зла другим для того, чтобы увеличить свое благополучие».

Другая часть этой теории получает нас: «если всё, что ты делаешь, ты делаешь только для себя, подумай, какой смысл в твоей работе, какой смысл во всей твоей жизни. Живи так, чтобы твое сердце обнимала весь мир, и чтобы каждый звук в мире, каждая улыбка и каждое горе в нём, заставляли бы и твое сердце биться радостью или горем. Только тогда ты будешь велик и прекрасен!»

Такого рода мораль — прямой вызов враждебной, эгоистической психологии людей, подчиняющихся себе своих соседей, извлекающих наслаждение и своего владычества над ними. Эта простая, но глубокая философия в сильной степени влияла на великого еврея, Генриха Гейне, чье сердце действительно обнимало весь мир и отражало, как чистейший металл, все звуки страдания человечества, трубило на весь мир о скорби, чьи стоны звали человечество к свободе, гнали его из потока грязи и суеверия, которые грозили его уничтожить [АГУРСКИЙШКЛОВСКАЯ. С. 113–114].

Затем Горький высказал достаточно оригинальные для того времени представления, касающиеся происхождения антисемитизма. Он заявил: антисемитизм, мол, возник потому, в частности, что евреи дали миру христианство,

подавившее в человеке зверя и разбудившее в нём совесть — чувство любви к людям, потребность думать о благе всех людей. Владыкам жизни <…> удалось сделать христианство религией рабов, ярмом на шее народа и своим щитом для борьбы со справедливостью. Но в христианском учении жил великий дух идеализма еврейского народа, дух непреодолимый, и, несмотря на все гонение правительства и церкви, это дух не заглох в нём и теперь.

<…>

Этот идеализм, выражающийся в неустанном стремлении к переустройству мира на новых началах равенства и справедливости, — главная, а может, и единственная причина вражды к евреям.

<…>

Я считаю свою теорию непоколебимый: во все эпохи евреи были ненавидимы, так как всегда они оказывались величайшими революционерами в мире.

Говоря всё это, я, естественно, не имею в виду еврейских банкиров: как грибы и другие тому подобные растения, они не имеют нации. Я не верю во вражду рас и наций. Я вижу только одну борьбу — классовую. Я не верю в существование специфической психологии, вызывающей у белого человека естественную ненависть к человеку чёрной расы, или у славян к англичанам, или у русских презрение к евреям.

<…>

В России еврейский вопрос раньше всего вопрос политический. Главный враг русских евреев — это русское правительство.<…> Процент так называемых политических преступников в освободительном движении среди евреев ужасно велик. <…> В России евреи настроены более революционно, чем всюду, так как в России евреи, действительно, поставленные правительством в невыносимое положение. Правительство делает всё для того, чтобы умертвить их физически и подавить духовно[АГУРСКИЙ-ШКЛОВСКАЯ. С. 115].

За день до этого своего выступления перед большой еврейской аудиторией Горький продиктовал Аврааму Кагану текст, который тот напечатал на идиш 12 апреля в своей газете «Форвертс» под заголовком «Приветствие Горького еврейскому населению». На русском языке под названием «О „Бунде“» текст был опубликован в конце этого же года в [ГОРЬКИЙ-ОЕ. С. 10–12].

Речь Горького звучит как здравица во славу евреям, которые, по утверждению Горького «составляют живительный источник в освободительной деятельности революционного движения русского народа».

Передайте мой сердечный привет местным евреем, а в особенности еврейским эмигрантам-революционерам. Будущий русский историк уделит евреям самые блестящие страницы своего труда. Евреи — это люди с высоко поднятым горящим факелом, которым они освещают человеческий путь. Они дали христианам их религию, Они же теперь самые выдающиеся носители и толкователи новой религии — социализма, ибо как бы не рассматривать социализм — с теоретической или философской точки зрения, — он содержит в себе мощный дух и пламя религии. Творческая сила еврейского народа является одним из важнейших факторов его исторической жизни, и эта-то сила дала современным христианам их религиозное чувство, да и теперь еще способствует человечеству проникнуться учением социализма. Трудно себе представить, насколько вся физиономия русского еврейства изменилась под влиянием революционной деятельности Бунда и насколько изменилось, благодаря этому, отношение христиан к евреям. Мир убедился, что еврей — это один из самых замечательных героев, которых когда-либо производил свет. Необычайная отвага, проявляемая евреями в их революционной борьбе, общеизвестна.

<…>

Что касается русского антисемитизма, то это не более как результат недоразумения и неведения. Русский народ попросту не знает правды; умышленно распространяют всевозможные ложные слухи о евреях и играют на самых скверных чувствах и предрассудках русского народа. <…>…руководители антисемитизма в России представляет из себя не что иное, как провокаторов, агентов правительства, искусственно поддерживающих смуты в стране и способствующих наведению страха на население и подавлению революции.

<…>

Что касается меня лично, то я уже с самого детства питаю глубокую симпатию к евреям. Самые светлые воспоминания моей жизни содержит в себе одновременно и воспоминания о евреях.

Не ставя под сомнение искренность филосемитских чувств Горького, нельзя не отметить бросающуюся в глаза однотипность и даже шаблонность его высказываний о евреях. Это всегда панегирик, содержащий много комплиментарных общих фраз, при полном отсутствии какой-либо конкретной информации, а тем более анализа актуального положения еврейства в России. Сегодня все его выступления перед американскими евреями воспринимаются как чистой воды «целевая пропаганда», а утверждение о ведущей роли евреев в русском революционном движении звучат достаточно одиозно. Если бы они исходили тогда не от Горького, известного защитника евреев, то могли бы расцениваться как сознательная провокация, поскольку создавали прецедент, позволявший российским властям, аргументировано обвинять еврейский народ в антиправительственных настроениях. Трудно сказать, насколько сам Горький понимал двойственную сущность своих заявлений. Все надежды получить в США деньги для партии большевиков в тот момент у него были связаны только с доброхотством русских евреев. Поэтому он, стараясь настроить их против царского правительства, не задумываясь, скорее всего о последствиях, зачислял всех русских евреев в стан революционеров, а царское правительство огульно винил в организации еврейских погромов.

Но ни восхваление Горьким еврейских идеалистов-революционеров, ни его мрачные — и, увы, оправдавшиеся в недалеком будущем — пророчества в адрес незавидной доли еврейских банкиров:

История готовит для них заслуженную ими тяжёлую пощечину,

— на жестоковыйных еврейских богачей должного впечатления не произвели, ну а на значительное вспомоществование со стороны евреев-пролетариев при всем их энтузиазме рассчитывать не приходилось. Яркой иллюстрацией отношений, которые сложились у Горького с несоциалистической частью американского общества, являются его высказывания в письма того времени. Вот, например, в первые недели по приезду в США.

Горький — Амфитеаторову

Нью-Йорк, Май, не ранее 19, 1906 г.

Америка — это страна, в которой хочется иметь четыре головы и 32 руки, чтобы работать, работать, работать! Чувствуешь себя бомбой, которая постоянно разрывается, но так, что содержимое вылетает, а оболочка — цела. Ей-богу — это чудесная страна, для человека, который может и хочет работать! [ГОРЬКИЙ-ЖУРНАЛИСТИКА. С. 71].

А вот, например, письма тому же адресату, написанное после всех громких событий:

Горький — Амфитеаторову

Адирондак. Конец июля— август 1906 г.

Теперь они снова начали ругать меня в газетах — я напечатал в одном здешнем журнале статью о Нью-Йорке, озаглавив её «Город Жёлтого Дьявола». Не понравилось. Сенаторы пишут возражения, рабочие хохочут. Некто публично выразил своё недоумение: раньше американцев всегда ругали, уже уехав из Америки, а теперь, даже оставаясь в ней, не хвалят, — как это понять? Вероятно, меня выгонят отсюда, наконец. Но — денег всё-таки дадут. Я — внук очень упрямой бабушки[259] [ГОРЬКИЙ-ЖУРНАЛИСТИКА. С. 77].

Горький — Амфитеаторову

Адирондак. Начало сентября 1906 г.

Работаю. Наблюдаю с жадностью дикаря американскую культуру. В общем — тошнит, но иногда — хохочу, как сумасшедший. Уже теперь чувствую себя в силах написать об Америке нечто такое, за что они меня выгонят. Удивительный народ, знаете! Что бы я тут ни напечатал — они немедленно возражают, при этом наиболее грубые возражения наклеивают на ворота фермы, где я живу. Встречая меня на дороге — скачут в стороны, точно кузнечики. Это очень забавляет. Лучше всего возражают сенаторы [ГОРЬКИЙ и ЖУРНАЛИСТИКА. С. 79].

Будучи несгибаемым оптимистом, Горький не терял надежды на благополучный в финансовом отношении исход своего турне. Однако, несмотря на его личный литературно-общественный успех, Америка теперь уже стала представляться писателю до крайности неприятной страной. Обретаясь почти безвылазно с лета 1906 г., вплоть до своего отъезда из страны, в доме супругов Мартин, Горький напряженно работал над романом «Мать» и по ходу дела публиковал в малотиражном нью-йоркском журнале «Appleton Magazin» писавшиеся им с пылу с жару американские очерки, которые потом составили его книгу «В Америке». Книга сразу же была напечатана в «Сборнике товарищества „Знание“ за 1906 год» (книги 11 и 12), и одновременно за границей: «М. Горький. В Америке (Очерки). Часть первая», издательство И. Дитца, Штутгарт, 1906. Эти очерки, написанные в резко критической и даже очернительской манере:

были изначально рассчитаны на представлявшееся Горькому весьма увлекательным «заваривание каши» в Америке. «Любопытно! — писал Горький. — Говорят — я здесь делаю революцию. Это, конечно, чепуха, но, говоря серьезно, мне удалось поднять шум». Появление в американском журнале очерка «Город Жёлтого Дьявола» вызвало целый поток читательских откликов. В августе 1906 г. М. Горький писал Пятницкому:

«Знаете — в ответ на мою статью в „Аппельтоне“ о Нью-Йорке газеты получили более 1200 возражений! Я скоро напечатаю статью „Страна подростков“ <не написана >, в которой буду доказывать, что американцы, даже когда они лысы, седы и жуют вставными зубами, даже когда они профессора, сенаторы и миллионеры, — имеют не более 13–15 лет от роду. Вероятно, меня задавят возражениями» [КУРИЛЛА. С. 37].

«В Америке» — книга крайне провокативная по своей предвзятости и в целом, с точки зрения характеристики США, несправедливая.

Возникает впечатление, что на немногих страницах, посвященных Америке, Горький хотел передать — конечно, не с бесстрастием социолога, а с экспрессионистическим пафосом — чувство растерянности, испытываемое интеллигентом старой формации перед лицом слепого безумия, во власти которого находится Нью-Йорк — Нью-Йорк не всемирный центр капиталистической эксплуатации, но жуткое пророчество всечеловеческой судьбы. В силу этого мы не можем согласиться с точкой зрения советского литературоведения, которое приписывает горьковским статьям об Америке политическую критику капитализма. Речь идет об экономике как общей судьбе, и сквозь политический памфлет прорывается антропологическое изумление. Допустимо утверждать, что «редкие умы», на которые не способна воздействовать религия труда и золотая лихорадка, рождаются на свет вне зависимости от географического ареала и местных культурных традиций. Необходимо также отметить удивительное сходство в описании города и труда с другими итальянскими и европейскими писателями той эпохи. Темы города-чудовища, спрута, машинной цивилизации, воспринимаемой как хаос, чувство тоски, выражаемое «криком», типичны для писателей-экспрессионистов тех лет. Для посвященных Америке страниц А. М. Горького характерны мотивы, свойственные этому литературному направлению, а также общие всем эпохам, эти мотивы в начале 900-х гг. определялись скорее как авангардистская тенденция, чем принадлежность к организованному авангарду. На этих страницах романтический реализм А. М. Горького приближается по тону к экспрессионистическому надрыву и в форме сюрреалистического бреда сквозь увеличительное стекло показывает чудовищность нашего образа жизни. <…> <В очерках>, жители Нью-Йорка предстают как аморфная масса, безымянная и безликая, и здесь уместно напомнить о критическом замечании Д. Философова, сделанном еще в 1907 г.: «…он бессознательно гораздо больше верит в человека, чем в класс». Горький оказывается далек от ясного классового сознания и изображает он не фабричный пролетариат, а бесформенную амальгаму мещан, ремесленников и городских люмпенов. Отношение Горького к городу значительно изменится в последующие годы, особенно в связи с тем, что город является колыбелью промышленного пролетариата, город победит деревню, к которой Горький будет испытывать постоянный страх и глубокое недоверие. Однако в целом горьковские очерки об Америке следует считать не проявлением еще одного горьковского противоречия, а закономерным этапом развития мысли европейского интеллигента, который живет и отражает в своем творчестве эпоху глубокого кризиса ценностей [ЧОНИ (III)].

Интеллектуальная провокация Горькому удалась, но результат ее был совсем не тот, на который он надеялся. Своими антиамериканскими — по самовидению и настроению, очерками он сильно пошатнул свое литературное реноме в глазах американского общества, что и сегодня прослеживается в том равнодушие, что выказывают в целом американские слависты к его жизни и творчеству. «Больших денег» Горький в США тоже не получил: уезжая из Америки в октябре 1906 года, он вез для Ленина всего около 10 тысяч долларов. Сам он в очерке «В. И. Ленин» писал об этом следующее:

В Америке весьма часто видел Мориса Хилквит, который хотел быть мэром или губернатором Нью-Йорка <…> — видел очень многих и очень много, но не встречал ни одного человека, который понимал бы всю глубину русской революции, и всюду чувствовал, что к ней относятся как к «частному случаю европейской жизни» и обычному явлению в стране, где «всегда или холера или революция», по словам одной «гэн-сом лэди»[260], которая «сочувствовала социализму».

Впрочем, точная сумма денег, которые собрал Горький за время своего американского турне неизвестна [YEDLIN. Р. 81]. Поднятый Горьким в Америке «шум» по прошествии десяти лет был «услышан»

и высоко оценен <в СССР>. После октября 1917 года очерки Горького «В Америке», включавшие «Город Желтого дьявола», входили во все собрания сочинений писателя, на 38 протяжении долгих десятилетий формируя общественное мнение его страны и отношение его соотечественников к Соединенным Штатам вообще и к народу этой страны в частности. Взгляд на Америку, впервые намеченный Горьким, будет развит такими различными писателями, путешествовавшими в США после русской революции, как Сергей Есенин, Владимир Маяковский, Борис Пильняк, а потом Илья Ильф и Евгений Петров. Но об этих путешествиях известно намного больше [КУРИЛЛА. С. 37].

В Америку Горький больше никогда не ездил. Его первая эмиграция 1906–1913 годов ограничивалась пребыванием в Европе, в основном на итальянском острове Капри. Второй раз Горький вынужден был покинуть Россию в конце 1922 г. Опять-таки по «настоятельной» просьбе Ильича, он уезжает лечиться на Запад. Находясь в Берлине, он в апреле 1922 года дал специальное интервью своему хорошему знакомому еврейскому идишевскому писателю Шолому Ашу, эмигрировавшему в 1909 г. из России в США. Шолом Аш находился в Берлине как корреспондент той самой нью-йоркской социал-демократической газеты «Форвертс», в которой 16 лет назад Горький опубликовал свое обращение к евреям Нью-Йорка и где по-прежнему заправлял делами Абрахам Каган, желавший, по всей вероятности, ознакомиться с точкой зрения такого филосемита, как Горький, на ситуацию, сложившуюся для евреев при Советах. Это интервью было опубликовано в форме статьи под названием «Шолом Аш беседует с Горьким об антисемитизме в России». В ее вводной части, ссылаясь на свидетельства неких очевидцев, Аш рассказывает об ужасах голода в Советской России и лютой ненависти, кипящей в сердцах русских людей в отношению к евреям.

Все, кто приезжает из России, будь то друзья Советов или враги, говорят об одном. Страшный голод. Двадцати миллионам населения грозит от него погибнуть. Евреи в России страдают не меньше, во многих местах даже больше русских. Но страшнее голода для них антисемитизм. Он распространился в такой степени, что весь еврейский народ сидит там как на горячих угольях. Не только в реакционных кругах, но и в Красной Армии такой дикий антисемитизм, что только благодаря железной военной дисциплине и угрозе смертной казни кое-как сдерживаются инстинкты

<…>

..антисемитизм обвился змеей вокруг еврейского горла. <…> Из всех глаз — будь то русский мужик или солдат Троцкого, поп или городской житель — выглядывает ядовитый огонёк ненависти к еврею.

<…>

Огонь антисемитизма полыхает в России, как никогда, и стоит только пошатнуться большевистской цитадели, как будет принесено в жертву всё еврейское население.

Русские говорят о евреях: «они отомстили, рассчитались за все годы угнетения и преследования, рассчитались за сотни лет порабощения. Но мы у них в долгу не останемся».

Я хотел более основательно узнать о причинах этой ненависти. Услышав, что в Берлине находится Горький, Я обратился к нему, как к старому другу, прося объяснить причины антисемитизма в России и, в частности, в Красной Армии.

<…>

ПРИЧИНОЙ ТЕПЕРЕШНЕГО АНТИСЕМИТИЗМА В РОССИИ ЯВЛЯЕТСЯ БЕСТАКТНОСТЬ ЕВРЕЙСКИХ БОЛЬШЕВИКОВ. Еврейские большевики, не все, но безответственные мальчишки, участвуют в осквернение святыни русского народа. Они превратили церкви в кинематографы и читальни, они не посчитались с чувствами русского народа. Еврейские большевики должны были эти дела оставить для русских большевиков. Русский мужик хитёр и скрытен. Он тебе на первых порах состроит кроткую улыбку, но в глубине души затаит ненависть к еврею, который посягнул на его святыни.

<…>

Ради будущего евреев России надо предостеречь еврейских большевиков: держитесь поодаль от святынь русского народа! Вы способны на другие: более важные дела. Не вмешивайтесь в дела, касающиеся русской церкви и русской души!

<…>

Несомненно, — добавил Горький, — среди евреев много талантливых людей. Троцкий, по-моему, гений. Восстановление экономической жизни в России евреи играют величайшую роль… Так что если бы еврейские большевики занимаюсь только теми делами, на которые они способны, их бы в России любили. Но на сегодняшний день, благодаря безответственным поступкам еврейских мальчишек-большевиков, несмотря на то, что судьба евреев так печальна, Россия кричит о том, что еврейский народ оскверняет русские святыни.

— Я бы хотел предостеречь евреев, чтобы они одумались, все знают мою точку зрения. <…> В Петербургской синагоге евреи молились за моё здоровье. В России считают меня евреем, как и всех большевиков с Лениным во главе. Моя установка в отношении к евреям известна, так что я не боюсь, что меня обвинят в несправедливости.

Я обратил его внимание на то, что еврейский большевики не щадят не только русских святынь, но также и еврейских. Он сказал, что знает об этом и считает, что борьба с древнееврейским языком, синагогами, тем более, с лучшим театром в России, древнееврейским театром «Габима» — есть не что иное, как идиотство и варварство. Но это ещё можно понять. Что же касается русских церквей, еврейские большевики, безусловно, должны подобные действия предоставить русским большевикам.

<…>

В новом экономическом возрождении России евреи играют очень важную роль и способны играть еще более важную роль, будь для этого благоприятствующие условия. Россия неможет быть восстановлена без евреев, потому что они там являются самой способной, активной и энергичной силой. Только, ради Бога (он берет меня за руку с подлинно горьковской теплотой), обратитесь, Аш, к еврейским большевикам, чтобы они перестали вмешиваться в русские религиозные дела!

Я смутился, глядя на него, на его по-детски просящие глаза, на его бесконечно милое лицо. Я сказал:

— Вас они скорее послушают. К Вам они будут иметь больше уважения. Обратитесь к ним через газету «Форвертс».

— Я охотно это сделаю. Я знаю «Форвертс» и мне известно ее влияние[261]. <…> Он рассказал мне о его «Всемирной литературе»[262], которую он сейчас редактирует для России. Он сказал, что намерен многое из еврейской литературы перевести на русский язык. Горький осведомлен не только о еврейской литературе, но также знает обо всем, что написано на древнееврейском языке. Зато, как все в Европе, он очень мало знает о еврейских писателях в Америке и о том, что они написали за последние годы.

Я ему об этом рассказал, и он искренне радовался новым явлениям в еврейской литературе и просил меня снабдить его списком новых еврейских книг, вышедших в Америке и рекомендовать произведения для его «Всемирной литературы».

<…>

На прощание он меня попросил передать еврейским читателем Америки сердечные приветы, сердечную благодарность за всё, что они сделали для России. Он также благодарит читателей «Форвертс» за письменные принадлежности которые они прислали для русских школ, за помощь хлебом и одеждой, организованную еврейскими рабочими[263]. Хотя многое разворовали, но определенная часть попала по назначению. <…> Удивительное дело! Россия так и измывалась над евреями, но не смогла уничтожить их любовь к ней, — заключает он. Я ему рассказал о большой компании, которую предприняли американские евреи, чтобы помочь России, о том, что Джойнт[264], который представляет все еврейские организации помощи, будет теперь кормить 800 000 детей на Украине, независимо от их вероисповедания. Снова его глаза увлажнились, и он сказал: — Немало народу умрёт там с голоду. Но не только хлеб нужен России. Самое важное, в чём России сейчас нуждается, это конструктивная помощь, чтобы восстановить экономику. А это может быть сделано лишь еврейской помощью. Мы простились и я почувствовал в своей руке руку друга [АГУРСКИЙ-ШКЛОВСКАЯ. С. 303–306].

Это интервью, увидевшее свет в «Форвертс» 29 апреля 1922 года, произвело впечатление разорвавшейся бомбы как в России, так и на Западе — главным образом в эмигрантской среде. Основное внимание критиков различных ориентаций было обращено на то, что Горький осудил действия тех евреев-большевиков, которые, в его представлении, вмешиваются в такие чувствительные для русского самосознания политические акции советского режима, как изъятие церковных ценностей. Эта кампания проводилась с официально озвученной целью собора средств на приобретение продовольствия для населения голодающего Поволжья, и большевики-евреи участвовали в ней наравне со своими русскими товарищами. Будучи атеистами и интернационалистами, они, естественно, не видели ничего бестактного в их активности во имя государственных интересов, и уж тем более, никак не связывали ее с национальным вопросом. Но в восприятии Горького такого рода поведение евреев-большевиков являлось грубой бестактностью, глубоко задевавшей национальное достоинство великороссов.

Вместе с этим Горький — после «подсказки» Аша, осудил также и деятельность большевистских функционеров из Евсекции на сугубо еврейском поле, где евреи-большевики, яростно борясь с «буржуазным еврейским национализмом», подвергали гонению культуру на иврите, в частности еврейский театр «Габима». Однако тут для него мотивы их действий были понятны: свои обижали своих. То обстоятельство, что все антирелигиозные акции санкционировались партийным руководством, одинаково враждебным ко всем религиозным деноминациям страны, Горьким в расчет не принималось. Не учитывался этот фактор и мировой общественностью, которая с подачи белоэмигрантской антисемитской пропаганды охотно валила все прегрешения большевиков на евреев. Да и сам Горький отметил, что в понятийном клише «большевик — это еврей», он, как Ленин и другие видные русские большевики, также причисляется к еврейскому племени. Нельзя не отметить, что, будучи активным сторонником равноправия евреев, Горький, тем не менее, не приветствует их участие в управлении страной, ограничивая круг еврейской социальной активности в Советской России лишь экономикой. Это его видение еврейского участия в жизни страны, несомненно, было учтено Сталиным и последующими руководителями СССР. В их политике по отношению к советским евреям, последним дозволено было выказывать свои способности только в научно-промышленной и культурной сферах, да и то с определенными ограничениями, и не как собственно «евреям», что практиковалось по отношению к грузинам, армянам и др. народам, а исключительно в качестве «советских людей». Поскольку газета «Форвертся» читалась не только в Америке и Западной Европе, но СССР, в целом все комментарии можно разделить на две группы: резко отрицательные — советская (журнал «Жизнь национальностей») и русско-еврейская эмигрантская печать (например, журнал «Еврейская трибуна» от 22 июля и 7 сентября 1922 г.) и одобрительно — различного рода сионистские издания.

Крайне враждебной была реакция Советской и идишистской прессы. Одна из руководителей Евсекции Эстер Фрумкинаупрекала Горького за «участие в… заграничной травле евреев коммунистов за их самоотверженную борьбу против тьмы и фанатизма» (см.: Э. Фрумкина. Долой раввинов. М.: 1923. С. 40).

В Харькове был даже организован (по-видимому, Евсекцией) показательный заочный суд над Горьким, обвинивший его в антисемитизме (см.: «Суд над Горьким» в журнале «Сибирь — Палестина». Харбин: 1923, № 8, 23 февраля). Официальный орган наркомата национальностей, которым тогда руководил Сталин, еженедельник «Жизнь национальностей», тоже отреагировал на интервью, данное Горьким Ашу. Один из его редакторов И. Трайнин опубликовал в № 11 за июнь 1922 г. статью «От дерзания Буревестник к болоту обывателя». Он практически пересказывает все горьковское интервью подвергая его резкой критике [АГУРСКИЙ-ШКЛОВСКАЯ. С. 307–308].

Горький, не желая, видимо, обострять отношения с Москвой, обратился с разъяснительным письмом в «Форверст», в котором, однако, не опроверг ничего «крамольного» из того, что было озвучено с его слов Ашем, а только подтвердил свое негативное отношение касательно участия большевиков-евреев во «вскрытии мощей, ликвидации монастырских общин» и других «актах антицерковного и антирелигиозного характера», которые он характеризует как «бестактность» и которые, по его мнению, влекут за собой рост антисемитизма в среде обывателей и крестьян. При этом Горький винит в появлении подобного рода эксцессов в первую очередь антисемитов, «которых немало и среди коммунистов». «В распространении юдофобства», по мнению Горького:

Плохую роль сыграло и участие евреев в продотрядах, работа по разверстке. <…> …весьма значительную роль играют евреи-спекулянты, общим характером своей деятельности. Им помогают правоверные коммунисты евреи своим враждебным отношением к преподаванию древнееврейского языка в школах <…> и вообще к деятельности евреев не коммунистов в области культуры <…> немалую роль играют в развитии отрицательного отношения к евреям и те остроумцы любители «красного словца», которые творят еврейский анекдот и бесчисленном количестве. Есть еще целый ряд явлений и причин, расширяющих в русской народной массе рост антисемитизма. Люди привыкли искать друг в друге наиболее худшее, и рост гнилой плесени антисемитизма не может быть остановлен даже такими, очевидными и для слепого, свидетельствами бескорыстной и талантливой работы на пользу русского народа, какова работа Л. Д. Троцкого и других евреев коммунистов [АГУРСКИЙ-ШКЛОВСКАЯ. С. 307–308].

Это разъяснительное письмо редактор «Форвертс» А. Каган решил не публиковать и передал его Абрахаму Лессину — в то время редактору популярного в Америке среди еврейской интеллигенции иди-шевского журнала «Цукунфт» и тоже старому знакомому Горького. Но и Лессин публиковать его не стал, и оно попало в архив, где было обнаружено еврейским публицистом Гершоном Светом (1893–1968, Н.-Й.) и опубликовано в нью-йоркской газете «Новое русское слово» 2 декабря 1954 года. Однако и в мае 1922 г. значительные выдержки из этого письма всё же были опубликованы, т. к. Горький послал его телеграммой также в нью-йоркскую еврейскую коммунистическую газета «Фрайхайт», которая опубликовала его текст, опустив при этом ту его часть, которая касалась преследования в Советской России гебраизма.

По-видимому, чтобы не осложнять свои отношения с Горьким, А. Каган 14 мая 1922 года опубликовал в «Форвертс» короткую заметку Якова Лещинского, авторитетного в еврейских кругах ученого-статистика, «Максим Горький подтверждает свою беседу с Шолом Ашем» [АГУРСКИЙ-ШКЛОВСКАЯ. С. 311]. В ней говорилось, что в личной беседе с Лещинским Горький подтвердил основные положения своего интервью Ашу. Он опять подчеркнул, что участие евреев-большевиков в компаниях по изъятию церковных ценностей и реквизиции хлеба у крестьян приводит к росту антисемитизма в широких слоях русского народа. По его мнению, раньше антисемитизм был силён только в городах, потому что русские обыватели видели в еврее слишком сильного конкурента. Но сейчас антисемитизм стал распространяться также и в деревнях. То, что евреев назначают на самые опасные и ответственные должности Горький относит на счет злого умысла большевиков-антисемитов. Он даже полагает, что в ВЧК пролезло достаточно черносотенцев и именно их стараниями самые опасные и неприятные с точки зрения народного недовольства посты получают евреи. Далее у Лещинского Горький говорит, что зависть, несомненно, одна из причин антисемитизма. Еврей энергичен, способен и отличается большой силой воли. Там, где русский работает спустя рукава и безрезультатно теряет время и силы, какой-нибудь 19-летний еврейский парень берётся за дело так, что у него всё горит под руками. Еврей играет в русской революции огромную роль. Троцкий, находясь во главе Красной Армии, проявил огромный организаторский талант и гениальный понимание души русского народа. Троцкий спас Россию от анархии, которая бы там утвердилась на долгие годы. В заключение своей беседы с Лещинским Горький заявил, что о роли евреев в русской революции можно и нужно написать большую книгу. Но не надо при этом забывать и о теневых сторонах, которые имеют место быть и которые могут стоить еврейскому народу слишком дорого. Последние подробные высказывания своего видения темы «антисемитизм» в контексте русской Революции Максим Горький публикует в 1924 году в своей во многом итоговой работе «Заметки из дневника. Воспоминания: О войне и революции» [Горький (III). Т. 17. С. 365]:

Вспоминая о евреях, чувствуешь себя опозоренным. Хотя лично я, за всю жизнь мою, вероятно, не сделал ничего плохого людям этой изумительно стойкой расы, а всё-таки при встрече с евреем тотчас вспоминаешь о племенном родстве своём с изуверской сектой антисемитов и — о своей ответственности за идиотизм соплеменников. Я честно и внимательно прочитал кучу книг, которые пытаются обосновать юдофобство. Это очень тяжёлая и даже отвратительная обязанность — читать книги, написанные с определённо грязной целью: опорочить народ, целый народ! Изумительная задача. В этих книгах я ничего не нашёл, кроме моральной безграмотности, злого визга, звериного рычания и завистливого скрежета зубов. Так вооружась, можно доказывать, что славяне, да и все другие народы тоже неисправимо порочны.

А не потому ли ненавидят евреев, что они, среди других племён мешанной крови, являются племенем, которое — сравнительно — наиболее сохранило чистоту лица и духа? Не больше ли «Человека» в семите, чем в антисемите?

<…>

Разумеется, я не забыл, что люди делают множество разнообразных гадостей друг другу, но антисемитизм всё-таки я считаю гнуснейшей из всех

Вернувшись в СССР, Горький яростно боролся с антисемитизмом даже тогда, когда коммунисты-интернационалисты уже предпочитали за лучшее на сей счет помалкивать. И что немаловажно — при этом он избегал критически высказываться о набирающем силу сионизме, который ни больше, ни меньше как «еврейский фашизм» с пеной у рта поносили в СССР. Говоря о личных симпатиях к евреям — что, собственно, являлось его сугубо индивидуальной позицией, Горький всегда одновременно стремится подвести под свои филосемитские воззрения и теоретический фундамент. Как филосемит он признает наличие у еврейского народа особого типа духовности, являющейся прямым результатом исповедуемой им религии — иудаизма. Ряд положений иудаизма, закрепленных в библейском Ветхом Завете и Талмуде, он признает онтологическими — т. е. фундаментальными категориями человеческого бытия. Не вдаваясь в детали, отметим, что подобного рода воззрения являются субстанциональными для христианского мировидения. Однако в случае Горького они декларируются однозначно позитивно, без каких-либо оговорок или антиномий, что для русского мыслителя, православного христианина по рождению и атеиста по убеждениям, явление уникальное. Сегодня трудно с исчерпывающей полнотой определить весь круг чтения Горького в процессе его знакомства с основами иудейской религии и базирующейся на ней еврейской культуры в целом. Можно полагать, что, не владея иностранными языками, он читал книги, которые выпускались под эгидой «Общества для распространения просвещения между евреями в России» (ОПЕ) — такие, например, как «Мировоззрение талмудистов, свод религиозно-нравственных поучений, в выдержках из главных книг раввинской письменности» (Составители Ш. Финн и Х. Л. Каценеленбоген. Перевод под редакцией Л. Леванды с введением и примечаниями И. Гордона. Т. 1–3, СПб: 1874–1876) или «Сборник статей по еврейской истории и литературе» (1–2 выпуски, СПб.: 1866–1867). Подобного рода литературы на русском языке было в ту эпоху достаточно, чтобы при желании «войти в тему».

Приведем здесь наиболее известные из публичных заявлений Горького о евреях и принципах иудаизма[265].

Мне глубоко симпатичен великий в своих страданиях еврейский народ; я преклоняюсь перед силой его измученной веками тяжких несправедливостей души, измученной, но горячо и смело мечтающей о свобод. Хорошая, огненная кровь течет в жилах <еврейского> народа (Русская мысль. — 1902. — № 7)

Для людей, которые ничего, кроме своего «я», не замечают, для которых всё, кроме собственных грязных потребностей наслаждений — трын-трава, — для таких людей еврей существо загадочное и ненавистное. Они должны ненавидеть евреи за его идеализм, за то, что, по-видимому, никакая сила в мире не уничтожит его удивительно беспокойного всё изучающего, всё испытующего духа.

Иудаизм предписывает — «люби ближнего, как самого себя», и объявляет эту заповедь любви «ко всему человечеству основным началом еврейской религии». Он запрещает поэтому: «всякого рода враждебность, зависть; недоброжелательство и нелюбезное обхождение ко всякому, без различия происхождения национальности и религии».

Иудаизм повелевает относиться с уважением к жизни, здоровью силам и добра ближнего.

Иудаизм повелевает: почитать труд, принимать участие личным физическим или духовным трудом в деятельности общественной, искать жизненных благ в постоянстве труда и творчества. Он требует поэтому ухода за нашими силами и способностями, совершенствование их и деятельного применения. Он запрещает поэтому — всякое праздное, не основанное на труде удовольствие, праздность — в надежде на помощь других

В продолжение всего тяжело пути человечества к прогрессу, к свету, на всех этапах утомительного пути еврей стоял живым протестом, исследователем. Он всегда был тем маяком, на котором гордо и высоко разгорался над всем миром неослабный протест против всего грязного, всего низкого в человеческой жизни, против грубых актов насилия человека над человеком, против отвратительной пошлости и духовного невежества.

Припоминаю пророка Исайю[266], чьи пламенные слова еще и доныне разжигают и вдохновляют огнем человеческую душу. И как же в самом деле этот могучий голос любви к истине мог не возбуждать ненависти тех, кто строит себе хоромы из лжи и обмана на фундаменте насилия и преступления?

Припомним Макавеев[267], бесстрашных борцов за свободу Иерусалима, Бар Кохбу[268], рыцаря этой свободы. Без всякой надежды на победу они пали в борьбе за свой народ. В душах грубых и пошлых такие геройские подвиги могут будить только ненависть и ужас.

Благородный мудрец Гиллель[269] заповедал человечеству простейший завет, могущий служить лучшим ответом на вопрос, как надо относиться к миру. Он сказал: «если не я за себя, то кто же за меня? А если я только за себя, то что же я?»[270]

Это лучшая лекция морали, вместе с тем наиполнейшая. Первая часть ее говорит: «Человек! ты сам кузнец своей жизни; в твоих руках твоя судьба и благополучие; не полагайся на других и не причиняй зла другим для того, чтобы увеличить свое благополучие».

Другая часть этой теории поучает нас: «если всё, что ты делаешь, ты делаешь только для себя, подумай, какой смысл в твоей работе, какой смысл во всей твоей жизни. Живи так, чтобы твое сердце обнимало весь мир, и чтоб каждый звук в мире, каждая улыбка и каждое горе в нём, заставляли бы и твое сердце биться радостью или горем. Только тогда ты будешь велик и прекрасен!»

Такого рода мораль — прямой вызов, враждебный эгоистической психологии людей, подчиняющих себе своих соседей и извлекающих наслаждение из своего владычества над ними.

Одна из причин <…> ужасной ненависти к евреям это то, что они дали миру христианство[271], подавившее в человеке зверя и разбудившее в нём совесть — чувство любви к людям, потребность думать о благе всех людей. <….>…в христианском учении жил великий дух идеализма еврейского народа, дух непреодолимый, и, несмотря на все гонения правительства и церкви, это дух не заглох в нём и теперь.

Этот идеализм, выражающийся в неустанном стремлении к переустройству мира на новых началах равенства и справедливости, — главная, а может, и единственная причина вражды к евреям. <…> Своей энергией и воодушевлением они внесли в жизнь огонь и неутомимое искание правды! Они будили народы, не давая им покоя и наконец — и это главное! — этот идеализм породил страшилище для владык— религию массы, социализм.

<…>… во все эпохи евреи были ненавидимы, так как всегда они оказывались величайшими революционерами в мире[272].

Евреи — это люди с высоко поднятым горящим факелом, которым они освещают человеческий путь. Они дали христианам их религию, они же теперь самые выдающиеся носители и толкователи новой религии — социализма, ибо как бы не рассматривать социализм — с теоретической ли, или философской точки зрения, — он содержит в себе мощный дух и пламя религии. Творческая сила еврейского народа является одним из важнейших факторов его исторической жизни и это-то сила дала современным христианам их религиозное чувство, да и теперь еще способствует человечеству проникнуться учение социализма[273] [АГУРСКИЙ — ШКЛОВСКАЯ. С. 113–115, 119, 170].

Старые крепкие дрожжи человечества, евреи всегда возвышали дух его, внося в мир беспокойные, благородные мысли, возбуждая в людях стремление к лучшему.

…давно, ещё с детских лет моих, меня подкупил маленький древний еврейский народ, подкупил своей стойкостью в борьбе за жизнь, своей неугасимой верой в торжество правды — верой, без которой нет человека, а только двуногое животное. Да, евреи подкупили меня своей умной любовью к детям, к работе, и я сердечно люблю этот крепкий народ, его все гнали и гонят, все били и бьют, а он живёт и живёт, украшая прекрасной кровью своей тот мир, враждебный ему. <…> В ранней юности я прочитал — не помню где — слова древнееврейского мудреца — Гиллеля<…>: «Если ты не за себя, то кто же за тебя? Но если ты только для себя — зачем ты?» Смысл этих слов показался мне глубоко мудрым, и я истолковал его для себя так: я должен сам действительно заботиться о том, чтобы мне жилось лучше, я не должен возлагать забот о самом себе на чужие плечи. Но если я стану заботиться только о себе, только о моей личной жизни — эта жизнь будет бесполезна, некрасива и лишена смысла. Это очень крепко въелось в душу мою, и я уверенно говорю — мудрость Гиллеля была крепким посохом в пути моем, неровном и нелегком. Я думаю, что еврейская мудрость более общечеловечна и общезначима, чем всякая иная, и что не только вследствие древности, вследствие первородства ее, но и по силе гуманности, которая насыщает ее, по высокой оценке ею. «Истинный Шекинах[274] есть человек!», — сказано у евреев; это очень дорого мне, считаю это высшей мудростью, потому что убежден: до поры, пока мы не научимся любоваться человеком, как самым красивым и чудесным явлением на планете нашей, до той поры мы не освободимся от мерзости и лжи нашей жизни.

С этим убеждением я вошел в мир, с ним уйду из него и, уходя, буду непоколебимо верить, что когда-то мир признает:

Святая святых — человек! («О евреях» [ГОРЬКИЙ (V)].

Эти высказывания писателя говорят сами за себя и не требуют комментария, подтверждающего их «знаковость» для темы о филосемитизме Горького. Отметим лишь, что они никогда не озвучивалось в «эпоху развитого социализма». Запрещены были СССР и упоминания о контактах Горького с деятелями российского сионистского движения, в первую очередь с основателем и идеологом движения сионистов-ревизионистов Владимиром (Зевом) Жаботинским и социалистом-революционером Петром (Пинхусом) Рутенбергом. Впервые своих симпатиях к сионизму Горький публично заявил в 1901 году в ответе на анкету по этому вопросу, разосланную еврейским общественным деятелем доктором Г. И. Гордоном видным русским публицистам различной политической ориентации. Среди тех, кто помимо Горького дал свой ответ были К. К. Арсеньев, К. С. Баранцевич, В. А. Гольцев, В. Г. Короленко, М. О. Меньшиков, А. Мельшин, Н. К. Михайловский, П. Н. Милюков, Д. Л. Мордовцев, В. Ф. Тотомьянц, М. И. Туган-Барановский, М. М. Филиппов. Ответы были опубликованы в журнале «Русская мысль» (№ 7. 1902 г.), потому включены в книгу: Гордон Г. И. Сионизм и христианство. СПБ: 1902. Свою поддержку сионистской идее кроме Горького, выказали Арсеньев, Мордвинцев, Тотомьянц и Туган-Барановский. Сам Горький написал следующее:

Мне говорят, что сионизм — утопия: не знаю, — может быть. Но поскольку в этой утопии я вижу непобедимую, страстную жажду свободы, для меня — это великое дело жизни. Всей душой я желаю еврейскому народу, как и другим людям, вложить все силы духа в эту мечту, облечь ее в плоть и, напитав горячей кровью, неустанно бороться за нее, чтобы победить все несправедливое, грубое, пошлое [АГУРСКИЙШКЛОВСКАЯ. С. 95].

Горький и Исаак Бродский

Из Америки Горький с Андреевой направились в Италию, где в конце 1906 года обосновались на острове Капри. Здесь он прожил семь лет. В эти годы «остров сирен»[275], благодаря притягательной силе личности Горького и его гостеприимству, превратился в место паломничества русских интеллектуалов [АРИАС]. Помимо друзей-партийцев и литераторов Горький привечал к себе и художников. Среди них был молодой, но весьма преуспевающий живописец Исаак Бродский, ученик и протеже Ильи Репина. Между знаменитым писателем и восходящей звездой русского модерна возникла личная симпатия, переросшая со временем в теплые дружеские отношения. Бродский делал изысканно красивые — «гобеленные», пейзажи и портреты.

Его интересует сплетение линий, развитие планов, определенность контуров. И его большая картина «Теплый день» не что иное, как огромный рисунок почти орнаментального характера, у которого главный интерес заключен в хитросплетениях ветвей, в мозаике всюду рассеянных солнечных бликов, в разнообразии поз и групп [БАЛАКИНА].

В общем плане дореволюционная живопись И. Бродского — является одной из вершин русского модерна[276]. Его работы можно назвать символистскими, но в эстетическом плане, это типичное салонно-академическое искусство той эпохи, очень выразительное, яркое и профессиональное. Недаром оно с восторгом воспринималось как русской, так и зарубежной публикой: в 1907 году за дипломную работу «Теплый день», а в 1913 году за картину «Зима в провинции» И. Бродский удостаивается Золотой медали Петербургской Академии художеств и на Международной выставке в Мюнхене.

В отличие от большинства художников-символистов эпохи модерн живопись И. Бродского по настроению очень жизнерадостная. Это ее качество, вкупе с яркостью и экспрессивностью, несомненно, должно было импонировать Горькому, большому эстету, любителю и коллекционеру «красивых вещей». Об этом свидетельствует, например, следующее высказывание Горького в одном из писем к художнику:

В творчестве вашем для меня самая ценная и близкая мне черта — ваша ясность, пестрые, как жизнь, краски и тихая эта любовь к жизни, понятой или чувствуемой вами как «вечная сказка» [ГиХ. С. 68][277].

В период с 1910 по 1911 год Исаак Бродский живет на Капри в гостях у Горького. Здесь же художник пишет и свой первый портрет писателя. Помимо утонченной постимпрессионистской живописности портрет этот отличается еще и оригинальностью композиции: благодаря особому ракурсу видения, выбранного художником, фигура сидящего в кресле Горького обретает особого рода динамичность.

Язвительный Корней Чуковский дал в своих дневниках следующую характеристику «дореволюционному» Бродскому — своему хорошему знакомому по репинским «Пенатам»:

10 апреля 1913 г.

…художник И. И. Бродский. Это божий теленок, как бывают «божьи коровки». Самовлюблен, в меру даровит — и глуп до блаженства. Добр. Говорит только о себе и любит рассказывать, за сколько продал какую картину [ЧУКОВСКИЙ (III). С. 22].

«Божий теленок» оказался по жизни значительно умнее и предприимчивее, чем предполагал Чуковский. Когда грянула Революция, Бродский интуитивно почувствовав, что она открывает для него, как творца «вечной сказки», новое необъятное поле деятельности, буквально «приклеился» к ней. Возможно не без помощи Горького, он знакомится с верхушкой большевистского руководства и постепенно, шаг за шагом, обретает статус «первого среди равных» в сообществе «художников Революции». Бродский

вовлечен в небывалый идеологический заказ, и в его творчестве в 1920-е и 1930-е годы появились иные черты. Портреты становятся суше, сдержаннее по цвету, очень четко выявляется почти скульптурная пластика лица и всей фигуры, тщательная передача внешних черт придает некую документальность моделям. Таковы изображения представителей советского партийного руководства — Ленина, Сталина и других «вождей государства». Даже в монументальных композициях на историко-революционную тематику, которые Бродский создает в 1920-е годы, художник придавал своим персонажам индивидуальные черты, подчеркивал конкретность в образе современника, творящего историю. Масштабное полотно «Торжественное открытие II-го Конгресса Коминтерна во дворце Урицкого в Ленинграде», над которым он работал с 1920 по 1924 год, является грандиозным групповым портретом. Бродский был командирован на Конгресс Коминтерна, который проходил в Петрограде с 19 июля по 7 августа 1920 года.

<…>

События II Конгресса произвели на Бродского сильное впечатление. Он поставил перед собой задачу создать современную монументальную картину. «Мысль написать картину „II-ой Конгресс Коминтерна“ появилась у меня сразу же после того, как мне посчастливилось побывать на открытии конгресса. Зрелище было грандиозное, торжественное и очень пышное. Мне казалось, что и в картине оно должно быть интересным», — писал художник. В 1924 году живописное полотно «Торжественное открытие II Конгресса Коминтерна» было закончено. Это был настоящий творческий подвиг, сравнимый по масштабу художественных задач с репинским «Заседанием Государственного Совета». Недаром Репин, когда увидел присланную Бродским репродукцию этой работы, назвал художника Рафаэлем нашего времени. <Он писал>: «„Торжественное открытие II Конгресса“ — картина Исаака Бродского представляет такое необыкновенное явление, что о нем можно только благоговейно молчать. Такая масса лиц (600) и движений, и все портреты, и все они действуют, начиная с главного оратора Ленина. Это колоссальный труд, и выполнение такой сложной композиции — мы знаем их — редкость» <…>[278].

Много работ у Бродского связано с образом Ленина <…>: «В. И. Ленин на фоне Кремля» (1923), «В. И. Ленин на фоне Смольного» (1925) и др. <…> полотно «В. И. Ленин в Смольном» (1930) <…> приобрело огромную популярность. <…> По данным Всесоюзной книжной палаты, <эта >картина <…> с 1934 по 1937 год репродуцировалась в различных видах изданий тиражом 5 000 220 экземпляров. Когда одно из издательств, по воспоминаниям сына Бродского, выпустило репродукцию картины миллионным тиражом, авторский гонорар (около 100 тысяч рублей) художник попросил перечислить от его имени в «Фонд Обороны страны». При этом составил подробный список: сколько на авиацию, сколько на танки, сколько на торпедные катера [БАЛАКИНА].

Добавим к этому, что, начиная с 1928 года, повсеместно востребованный Советской властью художник Исаак Бродский становится портретистом Сталина № 1.

Корней Чуковский, встречавшийся с Бродским в 1926 году, отметил в дневнике:

17 февраля 1926 г.

… я взялся писать о Репине и для этого посетил Бродского Исаака Израилевича. Хотел получить от него его воспоминания. Ах, как пышно он живет — и как нудно! Уже в прихожей висят у него портреты и портретики Ленина, сфабрикованные им по разным ценам, а в столовой — которая и служит ему мастерской — некуда деваться от «расстрела коммунистов в Баку». Расстрел заключается в том, что очень некрасивые мужчины стреляют в очень красивых мужчин, которые стоят, озаренные солнцем, в театральных героических позах. И самое ужасное то, что таких картин у него несколько дюжин. Тут же на мольбертах холсты, и какие-то мазилки быстро и ловко делают копии с этой картины, а Бродский чуть-чуть поправляет эти копии и ставит на них свою фамилию. Ему заказано 60 одинаковых «расстрелов» в клубы, сельсоветы и т. д., и он пишет эти картины чужими руками, ставит на них свое имя и живет припеваючи. Все «расстрелы» в черных рамах. При мне один из копировальщиков получил у него 20 червонцев за пять «расстрелов». Просил 25 червонцев. Сам Бродский очень мил. В доме у него, как и бывало прежде, несколько бедных родственниц, сестер его новой жены. У одной сестры — прелестный белоголовый мальчик Дима. Чтобы содержать эту ораву, а также и свою прежнюю жену, чтобы покупать картины (у него отличная коллекция <…>), чтобы жить безбедно и пышно, приходится делать «расстрелы» и фабриковать Ленина, Ленина, Ленина. Здесь опять-таки мещанин, защищая свое право на мещанскую жизнь, прикрывается чуждой ему психологией. Теперь у него был Ворошилов, и он получил новый заказ: изобразить 2 заседания Военных Советов: при Фрунзе, при Ворошилове. Для истинного революционера это была бы увлекательная и жгучая тема, а для него это все равно что обои разрисовывать — скука и казенщина, казенщина и скука. Примирило меня с ним то, что у него так много репинских реликвий. Бюсты Репина, портреты Репина и проч. И я вспомнил того стройного изящного молодого художника, у которого тоже когда-то была своя неподражаемая музыка — в портретах, в декоративных панно. Его талант ушел от него вместе с тонкой талией, бледным цветом лица (и проч.) [ЧУКОВСКИЙ (III). С. 126].

Горький явно не избегал возможности увековечить свой образ на полотне. Его часто, как никого другого из русских писателей, за исключением Льва Толстого, писали многие художники. Среди них были такие именитые мастера реалистической школы, как С. Сорин (1902 г.), М. Нестеров (1904 г.), В. Серов (1905 г.), Л. Пастернак (1906), Н. Андреев (1921 г.), П. Корин (1932 г.), и представители Русского авангарда: В. Ходасевич (1918 г.), Ю. Анненков (1920 г.), Б. Григорьев (1926)… Начало портретной «горьконианы»[279] положил Илья Репин, исполнивший портрет своего молодого друга-писателя в 1899 году. Великий мастер психологического портрета увидел в Горьком человека «печального образа», взирающего на мир укоризненно и отстраненно. Такая трактовка образа Горького явно выпадала из стереотипа видения его личности, которая современниками и потомками неизменно представлялась в экспрессивных категориях: боец, романтик, полемист, революционер… Возможно, по этой причине картина Репина, исполненная, кстати говоря, в очень скупой цветовой гамме, «выпала» из часто тиражировавшегося в СССР галерейного ряда «портреты русских писателей кисти Репина». Что касается Исаака Бродского, то его кисти принадлежат целых три портрета Горького. О первом речь шла выше, второй портрет Горького, исполненный в сухой сугубо академической манере, Бродский написал в конце 1920-х годов, посетив в ранге маститого посланца страны Советов писателя в Сорренто. Третий — уже посмертный портрет, был написан художником в 1936 году. Этот шедевр живописи социалистического реализма, являющий зрителю символистски-обобщен-ный образ «великого пролетарского писателя», стал наряду с портретом Валентина Серова самым знаменитым тиражируемым живописным изображением Максима Горького.

Владимир (Зев) Жаботинский

Об отношениях, связывавших Горького с Жаботинским на русской литературной сцене, речь подробно шла выше — в гл. III. Здесь же мы остановимся на личной переписке Жаботинского с Горьким[280], в той ее части, где Жаботинский вовлекает писателя в орбиту своих общественно-политических интересов, проектов, а так же бытовых забот.

Письма эти замечательны во многих отношениях. Они охватывают длительный период почти в четверть века — с 1903 по 1927 год. В них нашли отражение многие существенные моменты жизни и творчества Жаботинского [ВАЙНБЕРГ (II). С. 285],

— в той или иной степени, связанные с личностью М. Горького.

В 1910–1911 годах, когда Амфитеатров при участии Горького организовал журнал «Современник», предполагалось поручить Жаботинскому формирование и редактирование еврейского отдела. Редактор и большинство членов редакции находились за рубежом. Заграничная агентура доносила Департаменту полиции в Петербург 29 апреля/12 мая 1911 года: «Журнал „Современник“ <…> вновь возобновлен изданием в Петербурге. Издатель А. В. Амфитеатров. Сотрудники М. Горький, А. Н. Толстой, <…> Боцяновский, Жаботинский, <…> Лопатин, Лукашевич и др. В первых книжка „Современника“ (1911–1912) наряду со статьями Амфитеатрова, Горького <…> Германа Лопатина, Шолом-Алейхема и др., была помещена статья Жаботинского против развития националистического шовинизма» [ВАЙНБЕРГ (II). С. 289].

Очень интересной и показательной с точки зрения филосемитских настроений Горького является его с Жаботинским переписка февраля — марта 1911 года, касающаяся, в частности, обострения «еврейского вопроса» в Польше, входившей тогда частично в состав Российской империи. Исходя из антисемитских соображений, польские националисты всячески старались ограничить национальные и гражданские права еврейского населения в городском самоуправлении. Жаркая полемика по этому вопросу в печати, расколовшая польское общество, сказалась также и на компании выборов в IV Государственную Думу. Перед евреями, не решившимися выдвинуть своего кандидата, тогда стояла дилемма: или отказаться от участия в выборах, или поддержать польского кандидата-антисемита. В конечном итоге победу одержал поляк, являвшийся представителем социал-демократов. Отметим здесь попутно, что этот отдельный эпизод подтверждает точку зрения многих современных историков, что именно активность правоконсервативных политических движений позволила укрепиться леворадикальным силам в различных слоях общества, в том числе в национальных окраинных Регионах российской империи. В борьбе за права еврее в Царстве Польском Жаботинский играл одну из ведущих ролей, в частности, он вошел в число авторов сборника статей «Поляки и евреи. Материалы о польско-еврей-ском споре по поводу законопроекта о городском самоуправлении в Польше» (Одесса, 1911 г.)[281], о котором идет речь в публикуемых ниже письмах из [ВАЙНБЕРГ (II). С. 296–300].

Жаботинский В. — Горькому М. 24.11.1911, Одесса

Многоуважаемый Алексей Максимович,

Позволил себе распорядиться. Чтобы вам выслали изданную здесь брошюру «Поляки и евреи» — сводку характерных откликов на польско-еврейский конфликт со стороны польской, еврейской и русской. Не откажите с ней ознакомиться. Мне кажется, что антисемитский поход польского общества вносит в российскую общественность какую-то еще неслыханную скверну, еще неслыханную деморализацию. Хотелось бы, по крайней мере, чтобы люди это знали.

Глубоко уважающий Вас. В. Жаботинский, Новосельская, 91.

Горький, неоднократно в дореволюционную эпоху порицавший поляков за антисемитизм и разжигание антиеврейских настроений в России[282], в своем ответном письме полностью солидаризовался с мнением Жаботинского. При этом он однозначно поддержал его точку зрения об использовании русской оппозицией евреев в качестве действенного «боевого материала» в борьбе с царским правительством — см. об этом в Гл. 3. При этом, явно идеализируя евреев, как незаслуженно угнетаемый в истории «народ Божий», Горький очень болезненно воспринимал любые проявления негативных общечеловеческих качеств со стороны отдельных представителей еврейской общественности — главным образом евреев-журналистов, способствующих, по его мнению, своими бестактными провокативными заявлениями разжиганию антисемитизма в обществе. Жаботинский же, напротив, считал, что к евреям негоже относится как к «особенной категории людей»[283], а самим евреям нечего стыдиться самих себя и перед кем-то оправдываться в своих человеческих недостатках и пороках, коими они наделены в равной степени со всеми остальными представителями рода людского. Он справедливо полагал и всячески декларировал, что евреям — в равной степени, как и всем другим народам присущи свои национальные особенности: культурно-религиозные, ментальные, психологические… Поэтому и относится к ним со стороны той или иной национальности надо также, как и к другим инородцам, исходя из основного принципа межнациональной толерантности: «Люби свой народ, но уважай и другие».

Горький М. — Жаботинскому В. Е.

Март, 1911 г., Капри

Уважаемый Владимир Евгеньевич!

Книжку «Поляки и евреи» до сего дня не получил, рецензий и объявления о ней не вижу и выписать — не могу, а прочитать мне хочется и нужно.

Позвольте побеседовать с Вами.

Сказав «антисемитский поход польского общества вносит в русскую общественность какую-то новую скверну», — Вы, думаю, смягчили значение факта, мне кажется, можно сказать более определенно и резко: антисемитизм поляков постепенно вынуждает и русское общество обнажить свой скрытый до сей поры антисемитизм. Раньше наша интеллигенция более или менее успешно прятала эту язву на своем лице под сочувственными улыбками в сторону евреев, — Вы это знаете и, помнится, даже писали об этом. Надо было прятать — еврей шел и боролся рядом с нами, он был нужен как превосходный боевой материал, как дрожжа. Но — брожение кончилось, кое-что получено[284], нищие — довольны, и ныне, когда многие, очевидно, искреннейшее верят, что Россия достигла «правового порядка», — вчерашний товарищ боя «жид» стал лишним человеком, а продолжает оставаться дрожжей. Это — мешает тем, кто хочет покоя и порядка.

Разумеется, не вся интеллигенция играла столь фальшиво и постыдно, да и в этой ее части, наверное, многие не чувствовали себя антисемитами. А наступило пакостное «сегодня» и — чувствуют.

Однако скажу, что многие евреи сами кажутся мне невольными и косвенными возбудителями антисемитизма. В настоящее время среди евреев, работающих в прессе, разродилось немало бестактных людей. Иногда эта бестактность объясняется темпераментом, а порой, видимо, просто желанием угодить хозяину.

Когда, например, с фамилией Гершензон говорит о законном применении штыков в деле воспитания русского народа[285], — это не может быть принято русским народом как признак понимания и уважения к нему. Весьма вероятно, что в Гершензоне ни капли нет еврейской крови и он самый обыкновенный жалостнейший русский интеллигент, но — ведь читатель судит по фамилии и пишет знакомому такие слова: «А что Вы скажите о жиде, который участвуя в походе против демократии, штыками угостить ее просит? Как это понимать — месть за погромы или ассимилятор желает выслужиться у начальства?»

Участие евреев прессы в том натиске на демократию, который предпринят известной частью россиян, уверенных, что они уже стали европейцами, — должно было дурно отозваться на всех евреях, и вот — отзывается.

Каковы мы есть, — то есть интеллигенция, — нам не только нельзя мечтать о слиянии с народом, — бояться его мы должны <…> и благословлять эту власть, которая одна своими штыками и тюрьмами ограждает нас от ярости народной.

Ещё пример: якобы «наивный» человек С. С. Юшкевич кричит: «Мы должны испортить язык Пушкина!»[286]. Конечно, это только его манера обращать на тебя внимание, но — русский человек доверчив и прямодушен как раз там, где этого не надо, и хоть Пушкина едва ли читал, однако — сердится, надувает губы и говорит: вот они ваши евреи! Таких бестактностей я могу привести не один десяток. Их запоминают, и в один безалаберный час россиянин вместо того, чтобы сказать раздражавшим его людям: «вы — плохие люди! или — вы плохие литераторы! — говорит: вы — евреи, вы чужды нам и ничего не понимаете в русском быту». «Инцидент». Спокойные люди могли бы прекратить его в самом начале, но они этого не сделали, газеты — трещат, умные люди — подчёркивают все, что им выгодно, сознательно и хитро, молодые и честные делают это по велению темперамента, глупые же — по профессии; «инцидент» растет до размеров кошмара[287].

Всё это — мелочи, но, мне кажется, что они способны создать и, пожалуй, создают уже настроение, которое просачивается в демократию сбивает ее с толку. Рост антисемитизма — явление пагубное для русского народа; пассивный по существу своему, он нуждается в активных силах, которые помогали ему перевоспитаться. Евреи — активны.

Уничтожение «черты <оседлости>» необходимо и выгодно прежде всего для русского народа, и я думаю, что это точка зрения достаточно «патриотична и национальна», — это эгоистическая точка зрение русского, искренно желающего своей стране всяческих успехов.

Извините за длинное письмо, его оправдывает поговорка — «у кого что болит, тот о том и говорит». И позвольте сердечно поблагодарить Вас за книгу о Бялике, высланную мне, очевидно, по Вашему желанию. Какой прекрасный поэт! Какая сила, нежность и неизмеримая глубина скорби!

У меня есть граммофон, подарок «коленопреклоненного друга» моего[288], и пластинки, напетые Сиротой[289]. Я часто слушаю его волнующие песни, и стихи Бялика звучат для меня голосом Сироты. Прошу Вас — будьте любезны, если вышла вторая часть «Агады»[290], в переводе Фруга, — укажите мне открытый адрес склада издания.

Последний раз Жаботинский приезжал в Россию летом 1915 года в разгар Первой мировой войны, Горький, уже два года как вернувшийся в Россию, обретался в это время на даче в Мустамяках (Финляндия), поэтому свидится им не довелось. С констатации этого печального факта и начинается приводимое ниже письмо Жаботинского к Горькому, особо интересное тем, что полностью посвящено актуальной сионистской проблематике — организации военного Еврейского легиона для участия в войне вместе с армиями Антанты[291] и других стран антигерманской коалиции. Ответ Горького на это письмо, по всей видимости, не сохранился. Однако известно, что он поддержал идею создания Еврейского легиона не только морально — в чем, судя по тексту письма Жаботинского, тот практически не сомневался, — но и материально.

Жаботинский В. — Горькому М. 26.VIII.1915, Гельсингфорс. Глубокоуважаемый Алексей Максимович –

Так и не удалось нам повидаться. Жалею об этом по многим причинам, так как одна из них деловая, то позвольте дело изложить письменно. Я еду в Лондон, Париж и т. д. в качестве корреспондента «Русских ведомостей»[292], но при этом имею в виду и сионистские задачи. Может быть, Вы читали о том, что в Египте из палестинских изгнанников мы устроили батальон, который теперь находится с англичанами в Дарданеллах[293]; теперь я получил принципиальное согласие английского военного Министерства на образование еврейского контингента специально для участия в оккупации Палестины. Если не случится ничего непредвиденного, то через месяц начнём вербовку в Англии, Франции и Америки. Дело имеет многих противников; Если Вы в их числе, то Вопрос исчерпан. Если же Вы этой идеи сочувствуете, то буду просить у вас с моральной помощи. План такого легиона рассчитан, конечно, не на материальный количественный эффект, а на моральный. Эта идея нуждается в patronage со стороны вождей общественного мнения — об этом вас и буду просить. Если проект осуществится, нам необходима будет какая-нибудь манифестация внимания и сочувствия со стороны русского общества. Я прошу Вас быть тогда ее инициатором. Форма может быть разная — например, воззвание в печати. Обо всём этом будет ещё подробно говорить с вами С. Ан-ский (Раппопорт)[294]. Теперь, независимо от вопроса о «легионе», мне необходимо зондировать почву (по вопросу о будущности нашей канонизации в Палестине) у разных лиц Зап<адной> Европы. В том числе есть категория, к которой лучше всего бы открыло мне доступ Ваше письмо. Назову прямо имена: это Уэллс, Бернард Шоу, Анатоль Франс, Верхарн, Метерлинк и Д’Аннуцио. Не знаю, со всеми ли Вы знакомы, вернее нет; но для действительности Вашей рекомендации это значение не имеет. Если Вы согласны дать мне такие письма, то я Вас прошу указать в них на моё некоторое влияние в еврейском обществе; это необходимо, так как я не являюсь официальным представителем сион<истской> организации. Простите за то, что излагаю свою просьбу так asciutto[295] — от одной короткой встречи с Вами лет 11 назад у меня осталось впечатление, что тут лишних слов не надо. Если согласны, будьте добры прислать мне Ваш ответ и письма по адресу: W. Jabotinsky, Jewish Colonial Trust, 10 Walbrook, City, London. Во всяком случае буду ждать поэтому адресу Вашего ответа.

Глубоко уважающий Вас

В. Жаботинский

Имя и отчество моё — Владимир Евгеньевич.

Из следующих четырех опубликованных в [ВАЙНБЕРГ (II). С. 296–300] писем Жаботинского к Горькому, особый исторический интерес представляет лишь одно — то, в котором изложена просьба Жаботинского помочь с выездом из Советской России поэту Х. Н. Бялику.

Жаботинский В. — Горькому М. 08.01.1921, London.

Многоуважаемый Алексей Максимович,

Очень прошу Вас за Бялика. Он пропадает не за что, нам Палестине он нужен как поэт и как лучший из работников в области еврейского школьно-издательского дела. Рекомендовать его пред Вами было бы излишне, приводить доводы тоже незачем. Одно хочу прибавить: каково бы ни было отношение к еврейскому языку в России, в Палестине это единственный язык, объединяющий ашкеназов и сефардов[296]. Пусть нам вернут его. Мне хотелось бы просить и за Черняховского и за многих других, но хоть Бялику помогите вернуться к работе.

Простите, что беспокою вас. Несомненно, Вы перегружены такими делами: но мне верится, что Вы это дело выделите из ряда. Примите заранее мою глубокую благодарность за всё, что сможете сделать[297].

Глубоко уважающий Вас

В. Жаботинский

Остальные письма касаются просьбы Жаботинского выслать ему дубликат его утерянного диплома об окончании Демидовского лицея правоведения в Ярославле:

Диплом был выдан в 1912 г. кандидату юридических наук Влад<имиру> Евг<еньевичу> Жаботинскому (экстерн).

Горький и эту просьбу Жаботинского выполнил, о чем свидетельствует его благодарственное письмо:

Жаботинский В. — Горькому М. 2 июня 1927, Париж.

Многоуважаемый Алексей Максимович,

Я был в Чехии, позавчера только вернулся и застал Ваше письмо. Большое спасибо за помощь. Если могу отслужить чем — либо в пределах моей возможности, прошу Вас располагать мною.

Всего доброго

Ваш В. Жаботинский.

Петр (Пинхас) Рутенберг

Другой яркой фигурой из сионистского окружения Горького является Петр (Пинхас) Рутенберг — социалист-революционер, руководитель боевой организации эсеров, ставший к концу своего жизненного пути ярым сионистом, основоположником промышленной индустрии Эрец-Исраэль[298].

В кругу <…> отношений Горького с известными общественными фигурами-евреями Рутенберг занимает весьма заметное место, и эта связь позволяет выявить новые штрихи в биографии русского писателя, а также дополнить неизвестными сведениями некоторые известные исторические сюжеты [ХАЗАН (II). Т. 1. С. 65].

Произошедшая с Рутенбергом мировоззренческая метаморфоза — переход «От террориста к сионисту», судя по аналитической реконструкции этой части его биографии, сделанной в [ХАЗАН (II). Т. 1. С. 70–75], была инициирована обстоятельствами как политического, так и национально-психологического характера. В первом случае речь идет о конфликте Рутенберга с руководством партии эсеров, признавшего его ответственным за убийство священника Гапона[299]. Во втором — болезненное восприятие Рутенбергом антисемитских настроений, которые он постоянно ощущал эсеровской партийной среде. Сам Рутенберг писал по этому поводу в брошюре «De natzio-nale wiedervaflevung von dem yidishen folk» («О национальном возрождении еврейского народа»), опубликованной в 1915 г. в Нью-Йорке:

Отчего те неевреи, к которым я отношусь с величайшим почтением и которые даже близки мне, являются моими товарищами, революционерами, почему они, за редким исключением, в чем я, впрочем, также сомневаюсь, не любят евреев, почему в глубине души они — антисемиты? [ХАЗАН (II). Т. 1. С. 74].

Несомненно, что для Рутенберга, Жаботинского, как и многих других евреев-социалистов представления марксистов-интернационалистов о евреях, как историческом пережитке, для которого, в национально-культурном отношении не будет места в грядущем Светлом Будущем, было болезненно и ни в каком качестве неприемлемо. Вот что пишет на сей счет их бывший соратник, в последствие первый президент Государства Израиль Хаим Вейцман («В поисках пути». Иерусалим: Библиотека-Алия, 1990):

Мое неприятие Ленина, Плеханова и высокомерного Троцкого было вызвано тем презрением, с каким они смотрели на любого еврея, которого волновала судьба его народа и воодушевляла еврейская история и традиция. Они не могли понять, как это русскому еврею можется хотеться быть евреем, а не русским. Они считали недостойным, интеллектуально отсталым, шовинистическим и аморальным желание еврея посвятить себя решению еврейской проблемы. Они относились с подозрительностью к людям, <…> котор<ые> был<и> одновременно революционер<ами> и националист<ами>… [ШАЛИТ].

По мнению историка Владимира Хазана отношения П. Рутенберг — М. Горький представляют собой весьма заманчивую область исследования, которая до сих пор до конца не разработана.

В Архиве Горького находится более десятка писем Рутенберга к Горькому, написанных в течение 1925–1935 годов. Они наглядно свидетельствуют о его тесной близости к писателю. В этих письмах поднимаются самые разнообразные темы: частично они носят личный, семейный характер, в некоторых обсуждаются вопросы общественного содержания. Рутенберг, к примеру, организовал визит известного сиониста Берла Кацнельсона к Горькому в Италию в 1930 году. [ХАЗАН (II). Т. 1. С. 70]. Горький и Рутенберг познакомились, видимо, незадолго перед началом Революции 1905 года. Одну из своих первых встреч с Рутенбергом в мае 1905 года Горький описывает в очерке «О Н. Г. Гарине-Михайловском» [Горький (III). С 89]. В годы революции они тесно общались и, как бы оба были повязаны кровью трагических событий 9 января. Горький тоже был хорошо знаком с о. Гапоном. В «Кровавое воскресенье»[300] Рутенберг, находившийся рядом со священником на дворцовой площади, вывел его раненного из-под огня и привез затем в дом Горького, где тот некоторое время прятался от полиции. Не вдаваясь в подробности тех событий, подробно изложенные в [ХАЗАН (II). Т. 1. С. 35–50], приведем лишь один из отзывов современников о личности попа Гапона. Мария (Маня) Вильбушевич-Шохат — в начале 1900-х годов молодая еврейская революционерка, близкая к эсерам, в своих воспоминаниях пишет, что познакомилась с о. Геогием Гапоном случайно:

Их первая встреча произошла на улице. Она сопровождала свою сестру, которая должна была выполнить ряд поручений. Сестра вошла в магазин, а Маня осталась ждать ее на улице. Стояла и разглядывала прохожих. Вдруг она услышала крик и увидела, как городовой пытается задержать старика-еврея. В тот же самый момент откуда-то появившийся молодой священник схватил городового за руку и попытался воспрепятствовать этому. Когда городовой гневно заявил, что это еврей, а евреи не имеют права свободно разгуливать по столице, священник пришел в ярость и назвал стража порядка антихристом, поскольку Господь создал мир для всех людей. Предъявив городовому паспорт, священник сказал, что берет старика под свою персональную ответственность. Растерявшийся полицейский отпустил еврея, а освободитель, взяв того под руку, пошел вместе с ним своей дорогой.

Маня почтительно и с изумлением глядела священнику вслед и сожалела только о том, что не спросила его имя. Совершенно случайно, однако, она встретила его вновь несколько дней спустя на небольшой студенческой вечеринке. Когда Гапона ей представили, она напомнила ему о произошедшем на улице инциденте, и между ними завязалась беседа. Во всем облике Гапона было нечто необычайное, что в особенности произвело впечатление на Маню: он воплощал само благородство, чистоту и честность.

<…>

Гапон был одним из самых интересных и замечательных людей, которых я встречала в жизни. Красивый внешне. Аскет и эстет. В чертах благородство и аристократизм. Сильный, как кремень, характер. Одухотворенный мечтатель и поразительно одаренный организатор. Глубоко верующий и веротерпимый, он был полон жалости и любви к ближнему своему. Имел колоссальное влияние на народные массы.

Они шли за ним со слепой верой. И были готовы идти за ним в огонь и в воду. <…> Я убеждена, <…> что то, что с ним произошло, основано на недоразумении или на провокации кого-то другого. Не думаю, чтобы это мое мнение было бы принято, ведь мы привыкли на протяжении многих лет видеть в нем провокатора [ХАЗАН (II). Т. 1. С. 40].

Перейдя на нелегальное положение после убийства Гапона, П. Рутенберг покинул Россию и с 1907 по 1915 год жил в Италии. Пребывая в тяжёлом душевном состоянии, он решил для себя за лучшее отправиться к Горькому на Капри.

На Капри Горький приехал 20 октября (2 ноября) 1906 года, а в конце января 1907 года у него в доме появился Петр Рутенберг. В целях конспирации, дабы избежать преследования зарубежной агентуры российского охранного отделения, его выдавали за Василия Федорова, брата гражданской жены Горького М. Ф. Андреевой.

4 февраля 1907 г. Андреева писала И. П. Ладыжникову:

Поселился у нас на Капри двоюродный брат мой Василий Петрович. Вы его помните? Как человека я его люблю, и сейчас он в таком тяжелом душевном состоянии, что приласкать его необходимо, но не скажу я, чтобы радовало меня его присутствие [ХАЗАН (II). Т. 1. С. 56],

Вскоре к сей революционной компании добавился закадычный тогда друг-писатель Леонид Андреев, по политическим убеждениям тоже весьма близкий к эсерам. Каприйская зима 1907 года — весьма пикантная глава из истории взаимоотношений Горького и Рутенберга, подробно описана в [ХАЗАН (II). Т. 1. С. 65–70]:

Рутенберг жил на Капри в атмосфере шпионско-провокаторских имагинаций. Собственный гапоно — азефовский сюжет, вынужденно заполнивший все его существование и ставший причиной нешуточной эмоциональной депрессии, был не единственной реакцией на эту крайне актуальную и модную в то время проблематику. Горький работал над повестью «Жизнь ненужного человека» («Шпион») — «из быта политических сыщиков», как он сам определял в письме М. Хилквиту (не позднее 13 (26) января 1907 г.) ее топику <…>. Приехавший к нему Л. Андреев носился с замыслом произведения, в котором изображалось и развенчивалось бы предательство как таковое («Иуда Искариот»)… на Капри произошел эпизод, связанный с Л. Андреевым и вошедший впоследствии в историю русской литературы. Рутенберг в его присутствии рассказал случай из собственной жизни о том, как, преследуемый полицией в ночном Петербурге, он был вынужден скрыться за дверью борделя и провести ночь с проституткой. Горький так излагает макет оригинала:

«Девица „дома терпимости“, чутьем угадав в свое „госте“ затравленного сыщиками, насильно загнанного к ней революционера, отнеслась к нему с нежной заботливостью матери и тактом женщины, которой вполне доступно чувство уважения к герою. А герой, человек душевно неуклюжий, книжный, ответил на движение сердца женщины проповедью морали, напомнив ей о том, что она хотела забыть в этот час. Оскорбленная этим, она ударила его по щеке, — пощечина вполне заслуженная, на мой взгляд. Тогда, поняв всю грубость своей ошибки, он извинился пред нею и поцеловал руку ее, — мне кажется, последнего он мог бы и не делать».

Л. Андреев, на которого эта история произвела неотразимое впечатление, написал на ее основе повесть «Тьма», напечатанную в № 3 альманаха «Шиповник» за 1907 г. (на обложке — 1908). Эта повесть, о которой <…> спорили даже на каторге, в далеком Горнем Зерентуе <…>, в местах, менее удаленных от цивилизации, вызвала настоящий литературно-общественный скандал.

Пьеса «Тьма» была воспринята Горьким крайне негативно. В письме к К. П. Пятницкому от 26 октября (8 ноября) 1907 он окрестил ее «отвратительной и грязной вещью». Подобного рода оценка дана им в письме к И. П. Ладыжникову, датированному этим же днем:

«Тьма» же — отвратительна, хотя Василий Федоров — ее герой — заслуживает такого изображения.

О том же идет речь в письме к Н. С. Каржанскому, автору очерков «Париж (Из записной книжки неизвестного)», которые Горький взял для публикации в 34-й книжке «Знания» за 1911 год. Прочтя рукопись, он писал автору 20 сентября (3 октября) 1910 г.:

Ваша книга — честная книга, и я бы назвал ее «Гибель героев» — это громко, но очень близко действительности. У Вас я не чувствую того противного нигилизма, которым пропитан «Конь бледный» Савенкова <sic>, «Тьма» Андреева <…>.

В очерке «Леонид Андреев» (полный вариант: 1922 год) Горький также вспомнил об этом произведении своего покойного друга:

…Леонид неузнаваемо исказил и смысл, и форму события. В действительном публичном доме не было ни мучительного и грязного издевательства над человеком и ни одной из тех жутких деталей, которыми Андреев обильно уснастил свой рассказ. Конечно, я не мог не указать Андрееву на смысл его поступка, который для меня был равносилен убийству из каприза — злого каприза. Он напомнил мне о свободе художника, но это не изменило моего отношения, — я и до сего дня еще не убежден в том, что столь редкие проявления идеально человеческих чувств могут произвольно искажаться художником в угоду догмы, излюбленной им. Мы долго беседовали на эту тему, и хотя беседа носила вполне миролюбивый, дружеский характер, но все же с этого момента между мною и Андреевым что-то порвалось [ГОРЬКИЙ (III). Т. 16. С. 351–352].

Сильно озлился Горький и на Рутенберга — за то, что тот разоткровенничался о своих политических делах с Леонидом Андреевым, по его мнению, ненадежным и склонным к эксцессам человеком. В вышеуказанном письме к К. П. Пятницкому он писал:

Я предупреждал, я просил этого скота не говорить Леониду о революции и своем участии в ней, я прямо указывал ему, что Л<еонид> немедленно постарается испачкать все, чего не поймет. <…> Идиот В<асилий> Ф<едоров> получил должное за свой рассказ — изумительно гадок он в изображении Леонида!

Недоволен был Горький и бытовым поведением своих друзей-приятелей у него в гостях. В своем письме И. П. Ладыжникову около 22 мая (4 июня) 1907 года он с возмущением описывает их выходки:

Андреев напился и наскандалил здесь на всю Италию, чорт его дери! Оттого он и сбежал столь скоропалительно. Кого-то столкнул в воду и вообще — поддержал честь культурного человека и русского писателя. Ах, дьяволы… Василий Федоров — должно быть, «от нервов», — вел себя здесь тоже в высшей степени нахально, скот. Они тут, пьяные, ходили и орали — «пей за здоровье Горького, мы платим!» В доме у нас В<асилий> Ф<едоров> возмутил против себя всю прислугу, на своей квартире — хозяина-попа и всех сродников его, уехал тайно, не заплатив денег, задержали его жену… вообще чорт знает что за каша! И за всю эту канитель нам приходится отдуваться [ГОРЬКИЙ (II). Т. 6. С. 53].

На Капри Рутенберг начал писать воспоминания о «деле Гапона». В одном из примечаний он отмечал [ХАЗАН (II). Т. 1. С. 65–75]:

«Относительно публикования рукописи просил Г<орького> взять на себя сношения с издателем, а вырученные деньги, за покрытием расходов, прислать ЦК. Рукопись не была тогда опубликована, так как издатель потребовал от меня дополнить ее. А меня брал ужас не только писать, но даже думать об этом деле. На этой почве у меня вышло недоразумение с Г<орьки>м, который, очевидно, не совсем ясно представлял себе мое тогдашнее душевное состояние».

Издателем, о котором пишет Рутенберг, должен был стать И. П. Ладыжников, владелец берлинского «Bühnen und Buchverlag rus-sischen Autoren J. Ladyschnikow», специализировавшегося на выпуске марксистской литературы, а также сочинений Горького и писателей его круга (группа «Знание»). Многие годы связанный с Ладыжниковым деловыми и дружескими узами, Горький, рассчитывая опубликовать воспоминания Рутенберга, предполагал дополнить общественный скандал, разразившийся в связи с разоблачением Азефа, новыми фактами. В письме Ладыжникову от 25 января/7 февраля 1909 г. он об этом пишет прямо <…>:

«Дело Азефа должно разгореться в большой скандалище. На днях в него вступит известное Вам лицо, связанное с делом Гапона»

Принимая в подготовке этого «скандалища» нетерпеливое участие, Горький еще за два без малого года до этого, 15 (28) марта 1907 г., предупреждал Ладыжникова:

На днях я вышлю Вам рукопись Рутенберга «Предательство и смерть попа Гапона». Пока держите это в секрете — история большая и громкая.

Однако Рутенберг в то время был слишком психически подавлен и измучен, чтобы работать над книгой, о чем горький сообщал Ладыжникову, извиняясь, что заварил всю эту кашу с публикацией рутенберговской книги:

Горький — Ладыжникову около 3 (16) апреля 1907 г.

Считаю нужным сказать, что брат М<арии> Ф<едоровны> — человек, на мой взгляд, нервнобольной, он слишком измучен своим положением. В записке, посланной Вам с ним, мне неудобно было сказать это, а предупредить Вас о некоторой ненормальности его психики — следовало. Боюсь, что Вам с ним будет тяжело [ГОРЬКИЙ (III), Т. 6. С. 42].

около 23 мая/5 июня 1907 г.

Возвратился Василий, он совершенно невменяемый субъект, чорт бы его побрал! Мне просто неловко пред Вами и Р<оманом> П<етровичем> за то, что я связал Вас с ним, это какая-то дикая башка, в которой совершенно нет логики. Я готов рекомендовать Вам послать его ко всем чертям с его капризами, которые, на мой взгляд, страшно путают его задачу [ГОРЬКИЙ (III), Т. 6. С. 54].

Однако, справившись со своими душевными проблемами, Рутенберг все же дописал свою книгу.

«Дело Гапона»[301] <…> впервые было напечатано в «Былом» В. Л. Бурцева. Мы не знаем, как рутенберговская рукопись попала к нему, однако едва ли есть основания для решительного утверждения о том, что она была напечатана «стараниями Горького». <…> Покинув Капри и поселившись сначала в Генуе, а затем, осенью 1910 г., в Милане, Рутенберг продолжал оставаться с Горьким в тесном контакте. Последнего глубоко интересовало драматическое развитие событий, связанных с разоблачением провокаторской деятельности Азефа, которым занимались <тогда активные деятели партии эсеров — М.У>. <…> Рутенберг, для которого было крайне важно мнение Горького, как следует вести себя в новой ситуации востребованности его свидетельских показаний, писал ему 3 мая 1911 г.:

«Получил от В. К. Агафонова экземпляр „Заключений“ и письмо, в котором сообщает, что его группа (не помню, как называется; эта та группа, которая затеяла следствие по делу Аз<ефа>), постановила опубликовать по этому поводу имеющиеся у нее материалы. Предлагает мне напечатать все, что хочу и в каком виде хочу. Мне интересно бы с Вами посоветоваться: моя заметка неизбежно вызовет полемику со стороны бывшего ЦК, полезную для выяснения дела Г<апона>, но вредную для моих теперешних дел».

Горький отвечал на это письмо (3 (16) мая 1911 г.):

«А <…> делишки скандальные и унижающие — Вас и других людей, заслуживающих уважения, — оставьте для тех, кому они сродны и кто только в их сфере и может жить. Вам пора с этим кончить, если Вы хотите работать серьезно, вводить же себя в новый скандал, трепаться в новой <буре всяких> склоке агонизирующих репутаций — не следовало бы. Если Вы думаете, что дело идет о чести партии — это ошибка, <дело проще: X, Z, S, Y натворили — партия, принцип <…> пребудут незыблемы, как бы люди не искажали их, <…> люди — смертны, идеи — вечны, и это надо помнить, а Вам — особенно, Вам — особенно потому, что Вы человек способностей недюжинных, и Вы в состоянии возродить честь партии Вашей личной работой положительного характера. То же, что я <…> могу сделать, я должен сделать. Выполнение долга — волевой акт. Вы над этим подумайте, дабы ясно видеть, куда, к чему влечет Вас Ваша воля».

Постепенно избавляясь от душевной травмы <…> Рутенберг много сил и времени отдавал проблемам угольной промышленности. <…> … свои попытки поспособствовать заключению русско-итальянского соглашения на экспорт донбасского угля в Италию, которые ни к чему не привели, Рутенберг описал в статье «Как устанавливаются международные связи», опубликованной в журнале «Современник» (1911. № 10. С. 306–19). По всей вероятности, статья была подготовлена к печати по внушению Горького, внимательно следившего за угольными делами, а может быть, даже заказана им. Об этом, в частности, свидетельствует то, о чем Рутенберг сообщал Горькому в <…> письме от 3 мая 1911 г.:

«Послал Вам 1) словарь итальянских синонимов 2) устав русско-итальянской торговой палаты и 3) труд экстренного съезда юж-но-русских горнопромышленников. Пришлю или привезу еще другие материалы, которые дадут Вам возможность составить представление об этой промышленной организации. Вчера получил через консульство ответы на мои запросы министерству торговли и промышленности (русскому), посланные мною в октябре п<рошлого> г<ода>. Добросовестность несомненная, хотя и запоздалая. Любопытны приложенные ответы русских судоходчиков: „фрахты заграничных арматор всегда будут ниже русских“ и „цены русских курных углей в Италии будут всегда выше английских“ (ввиду дороговизны русских фрахтов). Шутники, а не промышленники».

Примерно в это же время Рутенберг оказался близок и полезен Горькому то ли в реорганизации издательства «Знание», которое тот задумал в период его наивысшего кризиса (1908–11), то ли в некоем совместном итало-русском издательском проекте. Помимо привлечения к работе издательства новых талантливых авторов, Горький мечтал о печатном органе подлинно либерального толка — ни один из легально выходивших в России журналов его не удовлетворял. (Напомним, что собственный журнал — «Летопись» — он начнет издавать лишь спустя несколько лет.) В этих начинаниях писатель был не одинок и имел помощников, например И. Бунина <…>. Как вытекает из его переписки с Рутенбергом итальянского периода, последний также входил в круг людей, участвовавших в осуществлении горьковских издательских планов, а в каком — то смысле даже являлся их инициатором. Именно он привлек к этому проекту местных социалистов <…>. <…> Окончательно итало — русское издательство, носившее характер совместного предприятия с Обществом итальянских писателей, было сформировано в марте 1913 г. <…> Это было начало практического осуществления широкой программы деятельности созданного тогда же Русско-итальянского общества для взаимного ознакомления обоих народов с жизнью, бытом и литературой России и Италии <…>. Рутенберг продолжал играть в этом предприятии одну из «первых скрипок», занимаясь издательской деятельностью вплоть до Первой мировой войны. <…> Однако Первая мировая война не позволила воплотить этот замысел, как и вообще резко изменила характер деятельности Рутенберга и его жизненные планы [ХАЗАН (II). Т. 1. С. 65–75].

Между тем издательская деятельность отнюдь не была основной для Рутенберга. Выпускник Ст. — Петербургского Технологического института он успешно работал в Северной Италии инженером и специализировался в области ирригации и гидротехники. В эти годы Рутенберг изобрёл новую систему строительства плотин для гидроэлектростанций, которая затем была внедрена им в Эрец-Исраэль. В апреле 1915 года он знакомится с В. Жаботинским, едет вместе с ним хлопотать о создании Еврейского легиона. Идейное лидерство Рутенберга в деле с Еврейским легионом подчеркивают и биографы Жаботинского. Один из них пишет [ХАЗАН (II). Т. 1. С. 80]:

Находясь в Италии, Рутенберг пришел к мысли о необходимости еврейского участия в войне раньше Жаботинского, то есть до вступления в войну Турции. Рутенберг считал, что так можно добиться двух целей: во-первых, повлиять на еврейское общественное мнение в пользу союзников (тогда Великобритания и Франция в свою очередь окажут давление на Россию); во-вторых, реализовать после победы союзников еврейские национальные надежды в Палестине.

В том же 1915 году Рутенберг создал в Италии сионистское общество «Про кауза эбраика» («В защиту еврейства»), которое должно было отстаивать интересы еврейского народа после войны. За десятилетие своего пребывания в Европе Петр Рутенберг из авторитетного русского социалиста-эмигранта превратился крупного международного политика-сиониста.

Рутенберг обладал перед Жаботинским тем немалым преимуществом, что был известен в Европе как революционер-социалист, борец с царским режимом — отсюда поддержка его французскими социалистами, входившими в правительство <…>. Знаком Рутенберг был также с одним из основателей французской Рабочей партии Жюлем Гедом (наст, фамилия Базиль; 1845–1922) <…>. После начала войны до октября 1915 г. Гед занимал пост министра иностранных дел. <…> Мы не знаем, о каких конкретно demarches Рутенберга идет речь в <переписке Ж. Геда >, но важен сам по себе факт имевшейся у него возможности их устраивать в присутствии министров крупнейших европейских держав. <…> В руках Рутенберга имел<ись> <…> рекомендательные письма, открывающие двери правителей Европы. Где по социалистическим, а где — по еврейским каналам (прежде всего через барона Э. Ротшильда) он сумел взобраться на самую вершину европейской политической пирамиды, встречаться и иметь дело не с второстепенными фигурами, а с теми, кто непосредственно или за кулисами официальной политики определял развитие европейской и мировой истории [ХАЗАН (II). Т. 1. С. 80].

В феврале 1917 года царский режим в России пал. Рутенберг, находившийся в это время в США, где занимался реализацией сионистских проектов, связанных с Еврейским легионом, был одним из многих эмигрантов, приветствовавших революцию и пожелавших немедленно вернуться в Россию.

…идея Еврейского легиона, в разных видах уже воплощенная, отходила перед Рутенбергом на задний план, уступая место куда более грандиозному и дерзновенному в его глазах проекту — дарования свободы и равенства евреям России. Его, без сомнения, уже увлекла та цепная реакция, которая должна была за этим последовать. Идеал революционера-социалиста и еврейского общественного деятеля сливались в этой новой исторической перспективе воедино, и, скажем так, более крупная задача заслоняла задачу более узкую и более частную. В этом была своя объективно-политическая логика и свой субъективно-психологический резон. <…> В этом своем качестве деятеля, пытавшегося связать решение еврейской проблемы не только <…> с построением еврейского государства, но с устройством в своем роде мировых судеб вообще, Рутенберг явил уникальность <…> собственной натуры <…> и того варианта сионизма, который сильно отличался от привычных и принятых норм и потому у многих вызывал органическое и по-своему законное отторжение. <…> …революционный синдром переоборудования мира в Рутенберге оказался абсолютно ничем не истребим: «Он был революционер по сути своей, и революция для него никогда не прекращалась». В эту ценностную иерархию вплетался еще один немаловажный мотив — непреходящей привязанности к России, <в которую>, спустя более чем через 11 лет после бегства из нее вновь вернулся Рутенберг [ХАЗАН (II). Т. 1. С. 94].

В конце лета 1917 года Рутенберг уже в Петрограде, где его тепло встретил соратник по партии эсеров Александр Керенский, возглавлявший Временное правительство. Без проволочек Рутенберг сразу же был назначен заместителем главы города. Когда возглавлявшийся Львом Троцким петроградский Совет рабочих депутатов стал органом власти, противостоящим рутенберговской городской Думе, стало ясно, что Советы намечают захватить власть и сместить правительство. Поэтому 3 ноября Керенский объявил о создании Высшего совета в составе трёх человек, наделённого чрезвычайными полномочиями с целью сохранения законности и порядка, и включил в него Рутенберга. По мнению многих историков Рутенберг был самым решительным членом Совета в своих попытках обуздать большевиков. Во время захвата большевиками Зимнего дворца 7 ноября 1917 года Рутенберг в числе защитников резиденции Временного правительства и его министров был арестован и посажен в Петропавловскую крепость. Он был освобожден в числе многих заключенных, когда в марте 1918 года немецкие войска приблизились вплотную к Петрограду, и уехал в Москву. После неудачного покушения на Ленина в августе 1918 года большевиками был развязан «красный террор» против эсеров и Рутенберг спешно покидает Москву. В начале февраля 1919 года он приехал в Одессу, где сразу же вошел в Комитет обороны и продовольствия, сформированный 23 марта 1919 года командованием французских войск, занимавших в это время Одессу. 4 апреля 1919 года, незадолго до полного перехода власти в городе в руки большевиков, Рутенберг эвакуировался из Одессы на пароходе «Кавказ» и по прошествии полугода навсегда перебрался в Эрец-Исраэль — тогдашнюю английскую подмандатную территорию Палестина. На этом полностью закончилась история бурной политической деятельности видного члена русского социалиста-революционера Петра Рутенберга и началась куда более плодотворная часть его жизнедеятельности — создание Пинхусом Рутенбергом индустриальной базы возрождаемого усилиями сионистов еврейского государства Эрец-Израэль. В литературе не сохранилось никаких достоверных сведений о контактах Горького и Рутенберга в годы Революции, однако, по всей видимости, их отношения

<…> … не прерывались и после того, как Рутенберг осенью 1919 г. поселился в Эрец-Исраэль и стал во главе электрической компании. Они вели, пусть и не очень оживленную, переписку, и главное — интерес друг к другу с годами не только не угасал, но даже способствовал еще более крепкой дружбе. Судя по эпистолярию, отложившемуся в <его архиве>, Рутенберг несколько раз навещал Горького в Сорренто. В <…> письме Горькому из Лондона от 18 марта 1925 г.<…> Рутенберг писал:

«Только на днях узнал, что Вы живете в Sorrento. Очень хотел бы Вас видеть. Дней через 8–10 возвращаюсь в Палестину. Может быть, смогу поехать через Неаполь и остановиться у Вас на несколько часов. Сообщите, можно ли Вас видеть. Всего Вам наилучшего. П. Рутенберг».

В тот раз, однако, Рутенберг к Горькому не попал. Находясь на обратном пути из Англии в Палестину в Марселе, он сообщал ему 3 апреля:

«Освободился в Лондоне за Ы часа до отхода поезда, и пришлось поехать этим путем. Ближайшим. Должен торопиться обратно в Палестину. Как ни стараюсь, а глупому слову „должен“ до сих пор не разучился. В конце июня должен (опять „должен“) быть опять в Европе. Постараюсь поехать через Неаполь. Очень хочу Вас видеть. <…> Всего Вам хорошего, Алексей Максимович. Я действительно неисправим. Трудно это. Всюду и всегда. Но стоит. Результат всюду, всегда, всему и всем как будто один… Но все-таки лучше, чем быть стервятником. В жизни всякий по-своему с ума сходит. Предпочитаю мое помешательство другим».

Именно Рутенберг сообщил соррентийский адрес Горького палестинскому русскоязычному прозаику А. Высоцкому, давнему горьковскому знакомому, <когда тот написал ему, что, мол>:

«М. Горький просил Вас передать мне, чтобы я ему написал (?). Но я не знаю его теперешнего адреса. Очень прошу Вас сообщить мне адрес Горького. Заранее благодарю Вас.

С почтением, Dr. А. Высоцкий».

<…>

На записке рукой Рутенберга написан горьковский адрес:

Signor Alessio Peshkoff

Villa Massa

Sorento

Italy [ХАЗАН (II). Т. 1. С. 68].

<…>

К Рутенбергу как исторической фигуре или частному человеку можно относиться по-разному, но в одном отказать ему точно нельзя: он до конца остался верным когда-то принятым обязательствам и обетам. Прежде всего — старомодным представлениям о чести и достоинстве, благородстве и долге. Долге не только в широком значении, но и в материально-прозаическом смысле тоже. Маленькая иллюстрация: в письме М. Горькому, с которым он был дружен, вспоминая о своем старом денежном долге, Рутенберг писал 18 марта 1925 г. из Лондона:

«Дорогой Алексей Максимович, в 1907 или 08-м году Вы дали по моей просьбе моей жене 500 руб<лей>. Посылаю Вам чек на 50 фунтов. Спасибо за оказанную в свое время помощь» [ХАЗАН (II). Т. 1. С. 6].

После смерти <друга Горького> Л. Б. Красина <…>, советского государственного деятеля, <…>, которого Рутенберг хорошо знал лично, он с грустью писал Горькому 15 декабря 1926 г.:

«Леонид Борисович умер. Жаль. Старая гвардия сходит со сцены. Хорошо ли, плохо ли, цели своей служила верой и правдой. Нашему поколению жаловаться на прожитую жизнь не приходится. Но жаль. Слишком рано он умер».

В том же письме он сообщал:

«Хотел послать Вам к праздникам здешних апельсин и grapefruits, но оказалось, что подобные предметы потребления в Италию ввозить воспрещено. Ничего не поделаешь. <…> Буду на будущей неделе в Ерусалиме, выберу что-ниб<удь> из тамошней керамики для Вас».

Общение Рутенберга с Горьким имело и другие, опосредованные каналы. Так, в конце 1929 г. писателя посетил в Италии Б<ерл> Кацнельсон <…> редактор социалистической газеты «Davar» и едва ли не главный идеолог рабочего движения в сионизме. Об этой встрече Б. Кацнельсон рассказывал в письме М. Бейлинзону, датированном 2–3 января 1930 г. и отправленном из Италии в Эрец-Исраэль [ХАЗАН (II). Т. 1. С. 68].

Это письмо является уникальным историческим свидетельством стойких филосемитских настроений Горького, его неизменной, — несмотря на окончательный «разворот» в сторону СССР и крайнюю враждебность к сионизму большевиков (sic!), — поддержки идеи возрождения еврейской национальной государственности в Эрец-Исраэль.

Ещё на пароходе по дороге в Неаполь решил я попытаться поговорить с Горьким. Мне казалось, что я обязан предоставить возможность этому русскому человеку увидеть некоторые вещи в ином свете, чем их видят в России. Я не надеялся ни на какие практические результаты. <…> Отправился в Сорренто, нашел его виллу. После того, как передал свою карточку через прислугу-итальянку, был немедленно принят. Он сам встретил меня и пригласил в свой рабочий кабинет. Лицо его было несколько мрачно. Особого доверия ко мне оно, конечно, не выражало. Он сильно кашляет. Просит рассказывать, однако в самом начале моего рассказа меня прерывает: «знаю». Очень странно беседует, в каком-то нетерпении. И, несмотря на это, вникает в суть. Как происходил погром (августовские события)[302], ему известно. «Понятно, губернатор не делал этого своими руками»[303]. Ни слова не спросил про арабов. В этом смысле не подозрений, ни опасений. Говорю: «Вот, я получил письмо из нашей страны. Неудобно его публиковать по формальным причинам, но оно интересное». Он: «Знаете что, садитесь и пишите. Напечатаю». Я пытаюсь объяснить ему, что публиковать написанное мною ему будет трудно, так как в России смотрят на всё это иначе[304]. Тогда он стал сетовать на Советскую прессу, на отношение к разным событиям. «Ох, у нас пишут много глупостей». Я начинаю цитировать по памяти рассказ того советского доктора, на которого напали арабы, но когда увидели его партбилет, то заключили в объекте. Он раздражённо прервал меня: «Это же анекдот из эмигрантской прессы. А что вы знаете о том, что писали об этом в Советской прессе?» <Возражать ему видел, было бесполезно. Видел я, что он по-настоящему доброжелателен к нам, но не даст упасть и волоску с головы <советской> власти и ее представителей. И вдруг: «Знакомы ли Вы с Петром Моисеевичем (Рутенбергом)? Что он сейчас делает?» Я начинаю рассказывать, он прерывает: «Да-да, я давно, ещё в Петербурге знал, что он большой человек и сделает большие дела. Чтобы Вы о нем не рассказали, меня ничего не удивит». В его словах была даже какая-то зависть и сожаление о том, что этот человек не остался в России. Когда я ему напомнил, что писали о нас Пильняк[305] и Эренбург[306], он вскипел: «А что, разве можно запретить каждую плохую книгу? А Эренбург — это совершенный нигилист, человек, лишенный всяких корней»[307].

<…> И далее: «Открою вам тайну. Антисемитизм у нас сейчас резко усилился и распространился. Против него нужно бороться. Сейчас мы готовим два сборника. Один — о деле Бейлиса. Обнаружено много поразительных вещей, таких, что мир изумится. Это — очень важная работа»[308]. А вторая книга — об истории антисемитизма с древнейших времен[309]. Так что книга о Палестине, вашей работе там, о ваших успехах могла бы быть также очень полезна в этой борьбе.

<…>

Когда я подчеркнул, прощаясь, что ещё в самом начале он был одним из тех немногих в среде русской интеллигенции, которые поняли смысл нашего движения[310], он дважды повторил: «Я свое отношение к вам не изменил» [АГУРСКИЙ — ШКЛОВСКАЯ. С. 498–500].

Как можно судить по имеющимся в биографической литературе сведениям — см.[ХАЗАН (II). Т. 1. С. 69–70]:

Доброе отношение к Рутенбергу Горький выражал не только в словах. Он принимал живое участие в семейных делах своего палестинского друга. В письме от 22 сентября 1930 г. речь идет об одном из сыновей Петра Моисеевича — Евгении, биологе по специальности, о планируемой им поездке из СССР в Германию и связанных с этим трудностях:

«Не писал Вам, дорогой П<етр> М<оисеевич>, так долго потому что Ек<атерина> Пав<ловна> <Пешкова> приехала только 20-го. О делах и положении Евгения она осведомлена весьма подробно и думает, что его едва ли выпустят за рубеж. Суть в том, что брат из Берлина пишет ему: „Плюнь на все и следуй моему примеру“, — советы эти, конечно, известны начальству. Далее: сам Евгений — по словам Е<катерины> П<авловны> — „капризничает и зря раздражает людей“. У него „засланы“ куда-то документы и разные бумажки, высланы они были на место, где он жил, а он жил не на одном месте, и документы гуляют, ищут его. Их — тоже ищут. Евгению предлагают получить документы, он — требует подлинники.

Он намерен ехать в Гамбург, работать на биостанции. О том, чтоб его выпустили, хлопочет Марья Федоровна и еще кто-то. Е<катерина> П<авловна> тоже, конечно, не отказывается хлопотать (я — тоже). Здесь она проживет до 15 октября.

Вот — все, что могу сообщить — пока».

Помимо хлопот о детях, письма Рутенберга Горькому содержали просьбы общественного характера. Так, 8 февраля 1931 г. он просит его вступиться за житомирского раввина Абрамского, осужденного на каторжные работы за поклонение религии предков — смертный «грех» и «преступление» в глазах новой власти.<…> Известный сионистстский деятель журналист М. Коэн, заместитель редактора ивритского еженедельника «Ha-olam» (к тому времени издававшегося в Иерусалиме), рассказ<ывая> о судьбе Абрамского в своих воспоминаниях «Бялик и Горький», предполагал, что участие в освобождении Абрамского из рук советских властей принял Горький — см. Гл. 3. Если данное предположение справедливо (а похоже, что это действительно так), мы можем теперь восстановить дополнительное звено в этой истории: с просьбой об участии в судьбе Абрамского к Горькому обратился не только Бялик, но и Рутенберг:

Дорогой Алексей Максимович.

В России осудили на каторжные работы раввина Абрамского из Житомира. За контрреволюционность. Этого раввина давно уже избрали на соответственную должность здесь в Палестине. Его контрреволюционность состоит, конечно, в том, что упорно хочет молиться Богу. И, наверное, в талесе и тефилине. И, наверное, не хочет есть трефное. Это явно легкомысленно. Но стоит ли за это посылать человека на каторгу? А близкие его с ума сходят и никому покою не дают. В том числе и мне. Как будто мало сейчас людей на каторге, и в тюрьмах, и вне тюрем. Во всем мире. Все мы «люди» таковы, когда лично болит. Но помочь надо. Человек ведь. Если можно. Можете ли? Был бы много обязан. Чтобы выпустили его из России в Палестину.

Обращает на себя внимание проникновенное письмо Рутенберга от 20 июля 1934 г., написанное в связи со смертью сына писателя, Максима (1897–1934), которого не стало 11 мая. Письмо написано из лондонской клиники, где Рутенберг оказался после острого сердечного приступа:

Пишу из клиники. Уложили меня сюда для починки сработавшейся машины. Стареющей, конечно. Главная причина — «некультурность» машиниста. Но этой «культурности» в наше время нас ведь не обучали. Сама машина, говорят, еще крепка. Ничего серьезного. Надо пару недель отдохнуть, перестать курить и сбросить килограммов 20 буржуазного вида. <…> От М<арии> И<гнатьев>ны <Будберг> узнал, что у Вас большое несчастье случилось. Знаю, что Вы далеко не сантиментальны. Что судьбы человечества не меняются от горестей или радостей отдельных людей. (По существу тоже неправда.) Но каждому из нас собственный горб нести приходится и за него расплачиваться. Наша еврейская народная мудрость с незапамятных времен создала для таких случаев глубоко мудрую краткую формулу — молитву: Благословен судья, все знающий. Причинной связи и предупредительных мер многого неправильного и несправедливого в жизни людской и нашей собственной мы не знаем еще. Надо просто подчиниться. Силам, вне нас лежащим [ХАЗАН (II). Т. 1. С. 69–70].

Последнее письмо Рутенберга Горькому, написанное за несколько месяцев до смерти писателя, было связано с готовившейся поездкой ректора Еврейского университета в Иерусалиме Иехуды Магнеса в Москву:

Дорогой Алексей Максимович,

Доктор Егуда Магнес, ректор Ерусалимского Университета, фактически им созданного. При университете имеется библиотека, являющаяся, несмотря на недавнее ее существование — гордостью еврейского народа[311]. Успехом своим библиотека обязана любви и преданности группы людей. Среди них Магнес. Он едет в Россию, хлопотать пред советским правительством о разрешении перевезти в Ерусалим библиотеку барона Гинзбурга. Очень ценную с еврейской точки зрения[312]. Знаю Ваше отношение к культурной работе где бы то ни было. Поэтому даю Магнесу это письмо к Вам. И прошу Вас помочь ему, если можете. Считаю, что дело это заслуживает Ваше содействие <sic>. Буду Вам много обязан. И не я один. Будете ли этим летом в Европе? Дайте знать. Очень хотелось бы видеть Вас. Всего Вам доброго.

Сердечный привет

П. Рутенберг

9 апр.<1>936

В <архиве Рутенберга > сохранился написанный им некролог писателя, в котором духовная близость к Горькому выражена с подобающим случаю высоким пафосом. Некролог выдержан в характерной для Рутенберга «отрывочной», «дискретной» стилистике, которая в особенности сгущалась и становилась нарочитой, когда речь шла о вещах, крайне для него существенных и важных.

«Прочел много статей о Горьком. После его смерти. И русских. И эмигрантских. Просто вспоминают о нем простые люди. Любя и жалея искренно. Сердечно. С благодарностью. Кому-то. За самый факт его существования.

Не просто, не искренне вспоминают о нем „не простые“ люди. Беспокойно напыщенно восхваляют „друзья“. Беспокойно злобно, с оговорками лягают враги. Почти все мелочно. Не достойно. Ни самих воспоминаний. Ни его. Так много дававшего. Так много, все, что мог и имел, давшего. С одной заботой — как помочь подняться росткам творческого, человечного, достойного в окружавших его. Близких и дальних. Людях. Моралисты эмиграции! Злопыхатели. Пользуясь „свободой слова“, они не могут простить этому большому человеку его большевизма. Если бы Горький не стал большевиком, ни один достойный антибольшевик не мог бы уважать его. Он плоть от плоти. Кость от кости своего народа, страдавшего, боровшегося, победившего. Так кого считать недостойными, злейшими врагами своими? Что ему было защищать?! Текущие счета в банках, „драгоценности“ в сейфах?! Стать членом русского эмигрантского комитета?! В страшную грозу революции он спасал все культурное, человечно ценное. Все, что мог. Даже если это было великокняжеское. Спасал от разыгравшейся естественно стихии разрушения. При этом он мог ошибаться. Не сделать „всего“, что мог. Кто из его обвинителей, кто из нас не ошибался? Кто мог сделать больше?! Обвиняют и злословят. К нему ведь не пристанет. Себя обвиняют. Себя злословят. Свою собственную непривлекательную сущность выявляют. Отравляющие, понижающие все их окружающее. Большой человек умер. Органический продукт великого русского народа. Большой учитель. Содержанием своим напитавший, пропитавший все наше поколение революции. Многих из нас от отравы разъедающего мелкого мещанства освободивший, ценность, привлекательность жертвенности пробудивший. Это он вдохновил армию беззаветно боровшихся за новую человечно достойную жизнь. Расшатавшую крепкие устои отжившего мира. Из уважения к самим себе, с уважением к нему и с большой благодарностью должны все, друзья и враги, согласные и несогласные с ним, почитать великую его память. Особенно мы, современники его. Будущие поколения наверное будут. Не ежедневно творит и подает жизнь Горьких.

Да будет легка ему принявшая его родная земля.

Да будет велика память о нем. На пользу и славу будущим поколениям. Великой его и нашей родины.

П. Р<утенберг> 15. VIII <1>936»

Пожалуй, ни одну смерть Рутенберг не воспринял столь остро и среди кумиров его поколения никто не становился для него в такой степени символом времени и учительства, как Горький. <…> Для Рутенберга горьковское юдофильство, чему он был живым и непосредственным свидетелем, являлось одним из важнейших начал гуманизма и подлинной интеллигентности. Выйдя из революционных кругов, Рутенберг хорошо знал по собственному опыту, что оно отсутствовало у многих его современников, включая идейных единомышленников и даже близких друзей и «товарищей по оружию» [ХАЗАН (II). Т. 1. С. 69–70].

Оскар (Исраэль) Грузенберг

Из близких знакомых Горького, имевших непосредственное отношение к его общественно-политической активности, с одной стороны, и к сионистскому движению — с другой, следует упомянуть также видного еврейского общественного деятеля Оскара (Исраэля) Грузенберга.

В дореволюционной России Осип Грузенберг пользовался огромным авторитетом. Тем не менее, не пожелав отказаться от своей иудейской веры, он как еврей вплоть до 1905 г. не мог получить звание «присяжного поверенного» и 16 лет числился лишь «помощником присяжного поверенного». Наряду с ведением уголовных дел, Грузенберг часто выступал защитником видных писателей, общественных и политических деятелей (в том числе М. Горького, В. Короленко, К. Чуковского, П. Милюкова, Л. Троцкого армянских националистов, 169 депутатов первой Государственной Думы, привлеченных к суду за их воззвание — протест по поводу ее досрочного роспуска) [ЭЕЭ/article/11320]. Корней Чуковский, которого он защищал по одному из таких дел, посвятил одну из своих книг «Защитнику книг и писателей — О. О. Грузенбергу».

<…> По складу ума и характера, Грузенберг не мог стать крупным политическим деятелем. Он был слишком независим и своенравен, чтобы быть дисциплинированным членом партии, и слишком импульсивен и нетерпим, чтобы стать партийным лидером. Но он со всей страстностью своей натуры интересовался политикой. Особенно болезненно переживал он всё, что касалось судеб еврейства [ГОЛЬДЕНВЕЙЗЕР].

О<громну>ю популярность принесло Грузенбергу участие в специфически еврейских процессах, которые он превратил в трибуну для блестящих выступлений в защиту чести и достоинства еврейского народа. Евреи называли Грузенберга «национальным защитником». Зенитом его профессионального успеха и славы было «дело Бейлиса», которое Грузенберг уподобил судебным расправам времен инквизиции. <…> Будучи некоторое время членом конституционно-демократической партии (кадеты), Грузенберг принимал также активное участие в русской политической жизни. С 1907 г. <он> помогал политическими и юридическими советами депутатам-евреям третьей Государственной думы, в 1912 г. вошел в политическое бюро по содействию депутатам-евреям четвертой Государственной думы и по руководству их деятельностью. В 1917 г., <…>, Грузенберг сблизился с сионистами и был избран как беспартийный вместе с их шестью кандидатами по единому еврейскому национальному списку в депутаты Всероссийского учредительного собрания. В 1918–19 гг., во время гражданской войны, Грузенберг возглавлял Еврейский совет самообороны и Совет по оказанию помощи жертвам погромов [ЭЕЭ/article/11320].

Борьбе за права евреев в царской России была посвящена его общественная работа, а как адвокат, он отдавал свои силы защите русских евреев от наветов и преследований. Но ненависть к черносотенству и презрение к карьеристам среди чиновников и судей не мешали ему нежно любить Россию и русский народ. Он особенно любил русский язык. Его речь была образная, богатая выразительными, иногда даже неправильными, оборотами. И в его писаниях сохранился этот характерный стиль, всегда полный взволнованной теплоты живого слова. «Есть в этом стиле, — говорит П. Н. Милюков, — что-то от Герцена… Это куски жизни, оторванные с кровью» [ГОЛЬДЕНВЕЙЗЕР]. <…>

В 1920 г. Грузенберг покинул Россию. <…> Последние годы жизни Грузенберг провел во Франции… <…> В 1950 г. останки Грузенберга, согласно его последней воле, были перевезены и погребены в Израиле [ЭЕЭ/article/11320].

Как личный адвокат

Грузенберг сыграл немаловажную роль в жизни Горького. В переписке часто речь идет о тех или иных судебных делах, которые вел Грузенберг как защитник Горького (знаменитое дело о воззвании по поводу 9 января 1905 г., спасение от гибели попавших под цензурный арест произведений Горького и многих других писателей, издававшихся в горьковском «Знании», ведение многолетнего спора с бывшими пайщиками товарищества «Знание» братьями Протопоповыми, задолжавшими издательству крупную сумму). <…> Личное знакомство <Грузенберга с Горьким произошло в конце ноября или начале декабря 1903 г.>. Е. Д. Стасова рассказывает: «…я прекрасно помню вечер, устроенный в 1903 году на квартире известного петербургского адвоката О. О. Грузенберга, где писатель читал только что написанную им поэму „Человек“». <…>

Грузенберг пишет: «Я узнал Горького в пору его сумасшедшей славы, — той славы, когда герой становится легендою еще при жизни. В славе этой примечательно то, что пришла она быстро, без рекламы и во всяком случае без малейшей саморекламы. Горький — один из немногих русских писателей, проникших в народную толщу и ставших ей близким: в ней он — свой, родной, не по хорошему мил, а по милу хорош. Во второй половине 1904 г. он обратился ко мне с просьбою помочь ему в организации защиты одной провинциальной группы общественных работников, а через полгода стал моим подзащитным. С тех пор знакомство наше, перешедшее если не в дружбу, то в приязнь, продолжалось много лет» <…>

В благодарность за успешно проведенное дело в связи с обвинением писателя в составлении воззвания по поводу 9 января 1905 г. Горький подарил Грузенбергу шесть томов своего Собрания сочинений с дарственной надписью на заглавной странице первого тома: «Моему уважаемому защитнику Оскару Осиповичу Грузенбергу с чувством искренней благодарности и с горячей симпатией к нему — человеку». И далее — стихи из пьесы «Дети солнца»:

Как искры в туче дыма черной,

Средь этой жизни мы одни…

Но мы в ней будущего зерна,

Мы в ней грядущего огни!

Мы честно служим в светлом храме

Свободы, Правды, Красоты

Затем, чтоб гордыми орлами

Слепые выросли кроты!

Надпись датирована 5 июля 1905 г… Позднее Горький подарил Грузенбергу также свою повесть «Исповедь». Из воспоминаний Грузенберга известно о поездке его к Горькому на Капри, котор<ая> <…> состоялась в начале 20-х чисел апреля 1908 г. Около 22 апреля / 5 мая 1908 г. М. Ф. Андреева писала своей сестре <…>:

«…вчера приехал Грузенберг сегодня днем Грузенберга обедали у нас».

Грузенберг в своих мемуарах рассказывает:

«Приехал я с женою поздним вечером, заехали в гостиницу, а на другой день в десятом часу отправились к Горькому. Я увидал облупленный снаружи наемный дом, о котором петербургские „друзья“ Горького говорили и писали в газетах как о роскошной собственной вилле. Обижаться не приходится: из любви к Горькому они, вероятно, находили, что большому русскому писателю „надо наслаждаться постом и купаться в лишениях“.

Обстановка в этой вилле была жалкая, а в столовой стоял длинный некрашеный, на козлах, стол, какой ставили обычно в экономиях средней руки для рабочих, — и то не своих, а „сроковых“ (срочных).

Накормил он нас и прочих гостей — прости ему бог! — неважно. Мы застали на „вилле“ много народу: усыновленного Горьким Зиновия Алексеевича (родного брата ставшего впоследствии председателем ВЦИКа Свердлова), Луначарского, Шаляпина и Малиновского-Богданова. <…> потом при мне завязался у Горького разговор с Луначарским. Горький говорил о своем плане устроить на Капри школу пропагандистов, причем подсчитывал, во сколько это ему обойдется. Я мрачно слушал и думал: „Ну, вот, только этого недоставало; насилу вырвались из процесса о `воззвании`, у судебных следователей лежит уйма литературных дел по суровой 129 статье с постановлением о привлечении Горького в качестве обвиняемого, а тут еще новая, более опасная затея. Не скоро Горький увидит Россию“».

<П>оследняя <встреча> Горького и Грузенберга состоялась <…> в начале 20-х годов, когда Горький приехал в Берлин, а Грузенберг жил там. «…Мы вместе просмотрели его письма ко мне, и я получил разрешение на их опубликование», — вспоминает Грузенберг. <…> Грузенберг не раз писал воспоминания и рассказывал о встречах с Горьким. Так, в 1926 г. он читал публичные лекции о некоторых своих подзащитных, в том числе и о Горьком. 15 апреля 1928 г. он писал Горькому из Риги: «Если до Вас доходят здешние газеты, то Вы знакомы и с тем, что я высказал о Вас, не считаясь с настроением местной печати и обслуживаемых ею кругов» В 1935 г. написаны <…> воспоминания Грузенберга «О Максиме Горьком». Они <…> в сентябре 1935 г. были посланы Грузенбергом на просмотр Горькому, который сделал на рукописи ряд помет [ГОРЬКИЙ — ЖУРНАЛИСТИКА. С. 993–995].

Ниже приводятся выдержки из переписки Горький — Грузенберг, иллюстрирующие характер отношений между ними на протяжении добрых 30 лет. Все они заимствованы из книги [ГОРЬКИЙ-ЖУРНАЛИСТИКА. С. 997–1030].

Горький М. — Грузенбергу О. О.

после 4 ноября 1905 г., Москва.

Дорогой Оскар Осипович!

Думаю, что теперь уже не стоит мне вступать в прю с прокурорами — дадим им амнистию и — да исчезнут![313] А здоровье мое — неприятно. Был большой плеврит. Вот уже месяц сижу дома с компрессами, мушками и прочими неудобствами. Кожа раздражена, нервы — того больше. Зол, как черт. Супруге вашей кланяюсь и жму руку Вам. Думаю, что скоро доктор меня вы пустит на волю, тогда приеду в Питер и увижу Вас.

А. Пешков

Грузенберг О. О. — Горькому М.

17 августа 1908 г., Сестрорецк.

Спасибо Вам, дорогой Алексей Максимович, за добрую память — присыл «Исповеди»[314], но еще большее спасибо за то, что написали ее. Не то важно, во что Вы верите, а дороги те сила и страсть, которыми Вы ее одухотворяете. Валятся религиозные кумиры, умирают идеалы, но огненные вехи, к ним ведшие, напоминают людям, что можно не найти бога, но нельзя не искать его. За вашу бессонную мысль, за беспокойную душ у и жгущее слово крепко-крепко обнимаю Вас. <…> Посылаю Вам критические заметки о вашей повести «Мать» цензурного ведомства. По-моему, оно верно оценило ее силу и значение для рабочего движения. <…>Крепко обнимаю Вас, хороший Алексей Максимович, и шлю низкий поклон Марье Федоровне. <…>

Преданный весь Вам

О. Грузенберг

Горький М. — Грузенбергу О. О.

8/21 сентября, 1908 г., Капри.

Дорогой Оскар Осипович! Удивили Вы меня ваш им вопросом — защищать ли Арцыбашева?[315] Мне кажется, что в данном случае — нет вопроса: на мой взгляд, дело не в том, что некто написал апологию животного начала в человеке, а в том, что глупцы, командующие нами, считают себя вправе судить человека за его мнения, насиловать свободу его мысли, наказывать его — за что? Что такое — писатель? Тот или иной строй нервов, так или иначе организуемый давлением психической атмосферы, окружающей его. Человек наш их дней мучительно беззащитен от влияний среды, часто враждебных ему, — беззащитен, потому что психически беден, бессилен. Подбор впечатлений, западающих в душу — вместилище опыта, — не зависит от воли Арцыбашева <…>. И очень возможно, что Санин противен Арцыбашеву не менее, чем мне. Может быть, Санин плохо изображен, — но можем ли мы утверждать, что он выдуман? Вы извините меня за грубое сравнение, но — многое в современной литературе похоже на рвоту. Люди отравлены впечатлениями бытия и — хворают. У огромного большинства ныне пишущих не достаточно развита, — а у многих и совершенно не развита, — способность организма к сопротивлению социальным ядам, проникающим в него. Психика — не устойчивая, всегда тревожно колеблющаяся. <…> А для меня жизнь полна смысла, — она великолепнейший процесс накопления психической энергии, — процесс очевидный, не отрицаемый и, может быть, — способный даже мертвую материю превратить в чувствующую и мыслящую. <…> Ваш вопрос, повторяю, удивил меня очень, — в нем слишком громко звучит для моего уха то печальное разобщение людей, та психическая разбитость, отчужденность, которая и губит стольких в наши боевые дни. <…> мы поступили бы разумнее и красивей, — если бы объединялись на защите одного из наших — Арцыбашева, как в данном случае, или кого-либо иного, все равно! Наш враг — пошлость, в которой вязнут наши ноги по колена и которую так усердно и умно разводят в жизни те, кому пошлость необходима, как грязный ров, преграждающий доступ в крепость их. Процесс против Арцыбашева — пошл и нагл, как все эти так называемые «литературные» процессы. Спасибо Вам за доклад о «Матери». Он мне показался очень глупым <…>. Но в этом есть и нечто досадное для меня: обращая на меня столь часто свое внимание, все эти начальства сильно способствовали моей т. н. «популярности», продолжают способствовать и теперь. Это мешает жить, как, напр., мешают блохи, москиты и иные насекомые. Не думай те, что я рисуюсь, но неприятно, когда о человеке пишут в газетах. По-моему, это допустимо лишь в тех случаях, когда трамвай сломает тебе ногу, или ты кончишь самоубийством, или публично поцелуешь не знакомую даму без ее разрешения. Ну, вот сколько я наболтал! Вы, однажды, жаловались, что не пишу — вот вам! <…> Жму вашу руку. И очень благодарю. На днях здесь был Буренин, много говорили о вас[316]. Всего доброго!

А. Пешков

Грузенберг О. О. — Горькому М. 12 сентября 1908 г., Петербург.

Дорогой Алексей Максимович.

Письмо ваше опоздало — и я этому рад. За три дня до получения его я отказал Арцыбашеву — и отказал мотивированно: я не сочувствую «Санину» — ни как герою, ни как книге, хотя она, местами, талантлива. Я это сделал не наобум: прочел внимательно эту книгу и подумал над нею. Я не могу согласиться с вашей точкой зрения, так как она — вне поля обсуждаемого вопроса. <…> Моя защита по политическому или литературному делу не есть профессиональный акт, а общественный факт. Если среди них, защит этих, есть дела, которые красят мою репутацию, то немало таких, которым я даю репутацию. И мне было бы тяжело, если бы в известной части общества «Санин» получил лишний шанс на распространение благодаря тому, что я прикрыл своим именем его антиобщественность и пошлость. Зачем (высокая плата в таких делах не может иметь для меня значения), зачем я отдам свои нервы, страсть и уменье на защиту того, что во мне самом вызывает отвращение? Черт с ними, с этими певцами желудочно-половой поэзии[317].

Горький М. — Грузенбергу О. О.

2/15 декабря, 1909 г., Капри.

Дорогой Оскар Осипович!

Примите сердечное, искреннейшее спасибо[318]. Я думаю, что «Мать» — по тону ее — вещь своевременная и, может быть, десяток-другой людей, прочитав эту вещь, — вздохнут полегче. Мне хотелось бы, чтобы такие люди, — если они улыбнутся, — знали о вашей доброй помощи им в то тяжкое время, когда всем живется грустно. Проще говоря, — моя задача поддержать падающий дух сопротивления темным и враждебным силам жизни, и вы помогли мне осуществить это. Я высоко ценю вашу помощь, крепко, дружески и благодарно жму вашу руку. Поклон и почтение супруге вашей, всех благ и — главное — доброго здоровья вам.

А. Пешков

Я ответил Горькому, что согласиться с ним не могу, что правительство тут ни при чем, ибо вопрос идет не о свободе творчества, а о свободе опубликования всякой пакости <…> при объяснении <же> с прокуратурою я указал на невозможность для нее постановки этого процесса, так как она не возбуждала преследования в то долгое время, когда этот роман печатался в журнале, — стало быть, Арцыбашев вправе будет предъявить иск об убытках. Не знаю, подействовал ли этот аргумент или какое другое соображение, но преследование было прекращено, а книга освобождена и без меня [ГОРЬКИЙ-ЖУРНАЛИСТИКА. С. 1003].

Горький М. — Грузенбергу О. О.

10/23 октября, 1910 г., Капри.

Дорогой Оскар Осипович!

<…>

А теперь позвольте мне принести Вам мою искреннейшую благодарность за Ваше доброе отношение ко мне, — я его очень высоко ценю, и оно меня искренно трогает. Вы спрашиваете, почему я не пишу Вам о себе, о своих настроениях? Причин по крайней мере три; как я мог знать, что мои «переживания» интересны Вам? Я не умею говорить и писать о себе без того, чтобы после каждой фразы не подумать — это не так сказано, не так написано. И наконец, — у меня просто нет времени заниматься своей персоной, да и не считаю я себя вправе занимать внимание других, — а тем более такого работника, как Вы, — своими личными делами. Живу я — интересно; мне кажется, что интересно жить — моя привычка, привычка, самою природой данная мне. Вижу много чудесных людей, часто увлекаюсь ими, иногда наступают разочарования — тоскую и — снова увлекаюсь, как женщина. Все больше и больше люблю Италию — страну великих людей, прекрасных сказок, страшных легенд, землю праздничную, благодатную, добрую к людям, люблю ее с тоской, с завистью и верю, что она медленно, но неуклонно шествует к новому Возрождению. Вот — только что был во Флоренции, Пизе, Лукке, Сиене и маленьких городах Тосканы, — благоговейно восхищался богатствами прошлого и, наблюдая дружную работу настоящего, думал о родных Кологривах, Арзамасах, о Пошехонье и других городах несчастной, ленивой, шаткой родины. Вы пишете: «Мне кажется, вам стало скучно». Жить — не скучно, но — невыносимо тягостно думать о России, читать русские газеты, журналы, книги, безумно больно и обидно видеть, как мои духовна нищие соотечественники рядятся в яркие отрепья чужих слов, чужих идей, стараясь прикрыть свою печальную бедность, свое духовное уродство, свое бессилие и жалобную слабость духа. <…> Видеть это — тяжко до бешенства. Но, разумеется, я знаю, что не все плохо, скажу даже, что я знаю это, как мне кажется, лучше многих, живущих на родине. Самообман? Нет, Оскар Осипович, обильная корреспонденция из всех щелей и ям России. Я глубоко благодарен Вам за предложение Ваше похлопотать о моем возвращении я уверен, что Вам это несомненно удалось бы, но — не надо! Мне полезно побыть здесь, мне надо многому учиться, и я понемножку учусь. У меня более трех тысяч книг, я читаю восемь газет, все журналы и не чувствую себя оторванным от родины. Около меня — хорошие люди, мое уважение к человеку не падает, а растет, принимая все более ясные формы. Нет, в Россию мне рано возвращаться. А если бы я этого хотел или если бы считал нужным для чего-нибудь, — я вернулся бы — в Иркутск, Архангельск, в тюрьму, если это угодно жалчайшему и бездарнейшему из правительств европейских. У меня много задач, может быть, они мелки, но — это мои задачи, и я их должен решить. Верю в себя, верю, что моя работа — полезна, а где работать — все равно! Я слишком русский, хорошо заряжен с юности, и пороха у меня хватит надолго, пусть могильщики зарывают меня живьем в землю, я все-таки до последнего дня буду говорить то, что считаю нужным. И, наконец, важно не то, как относятся люди ко мне, а только то, как я отношусь к людям. Добрая и милая мысль хлопотать о моем возвращении в Россию внушена вам, вероятно, странной газетной заметкой, в коей говорилось о моей якобы тоске по родине и о предпринятых мною «шагах к возврату в Россию». Это — выдумка, я, само собою разумеется, никаких «шагов» не предпринимал. Затем, дорогой Оскар Осипович, желаю вам всего лучшего, желаю доброго здоровья, бодрости душевной и еще раз — спасибо вам! <…> Будьте здоровы!

А. Пешков

Грузенберг О. О. — Горькому М.

16/29 ноября 1910 г., Петербург.

<…>

В письме вашем о России много правды, но не вся. В области критики можно пойти еще дальше: больше всего меня пугает, что в ней много географии, но мало истории. И за всем тем — верите ли — я не могу представить себе разлуку с нею. Силен, значит, во мне этот ветхий человек, который, несмотря на жгучесть чувства обиды (за позор жидо-состояния), все же любит и надеется. Вы, по-видимому, победили этого ветхого человека. Рад за Вас, но боюсь: он лишь притих, чтобы потом сильнее взбунтовать.

<…>

Ваш О. Гр.

Грузенберг О. О. — Горькому М.

26 июня 1913 г., Сестрорецк — курорт Лесная, 93.

Дорогой Алексей Максимович — в газетах появилось известие, что Вы возвращаетесь в С.-Петербург. Если это правда, — то примите мое поздравление и радостный привет. Ваше возвращение нужно, — вернее, необходимо для литературы, для страны, для Вас самого. Я был всегда за ваш приезд, как бы дорого он Вам ни обошелся. Тем более я стою за него сейчас, когда плата за него будет не столь высока. Я не скрою: Вы можете попасть под суд по ст. 73 Угол<овного> ул<ожения> (за кощунство), которая не подведена под Манифест[319]. Такое обвинение было к Вам предъявлено за роман «Мать». Но я полагаю, что либо это обвинение прекратят, либо Вы будете оправ даны, так как по ст. 73[320] предстоит суд с участием присяжных заседателей. Не думаю, чтобы наш елся состав, который бы Вас осудил. Итак, — едете ли сюда и когда? Если бы Вы знали, как я буду рад ваш ему возвращению. Не только по личным мотивам любви. — Нет! Не только… Еще важнее твердая вера, что, как только Вы обветритесь русским ветром, опалитесь русским солнцем, ваш талант даст такой цвет, который и Вам самому не снился. Вот увидите. Крепко обнимаю Вас. Сердечный привет всем вашим.

Искренне Вас любящий О. Грузенберг

Приму все меры, чтобы дело не дошло до суда[321].

Грузенберг О. О. — Горькому М.

15 апреля 1928 г. Valdemāra ielā, 29, Riga.

Дорогой Алексей Максимович, быть может, привет мой — один из последних по времени, но он не последний по глубокой памяти о годах нашей близости. Я знаю — что Вы дали нашей общей родине в годы ее уныния и безволия, — знаю — и никакое позднейшее разномыслие не дает ни мне, ни другим права своровывать под этим предлогом то, что Вам следует. Свой долг по мере сил я выполнил еще 2 года т<ому> н<азад>, когда хваткий антрепренер повез меня сюда из Ниццы для чтения публичных лекций. Если до Вас доходят здешние газеты, то Вы знаете, что я посвятил особую лекцию трем своим подзащитным — Вам, Короленко и поручику Пирогову[322]; вероятно, Вы знакомы и с тем, что я высказал о Вас, не считаясь с настроением местной печати и обслуживаемых ею кругов[323]. Повторять то, что думаю и высказал о Вас, не стоит. Я лишь добавлю искреннее пожелание Вам, кроме личных благ, увидеть родину счастливою, ибо я знаю, с какой любовью Вы к ней относитесь. У меня к Вам исковое требование и просьба. Исковое требование. — В письме от 12 октября 25 г. из Сорренто Вы обещали прислать мне свою новую книгу («… я Вам пришлю мою новую повесть»). Итак, не доводите себя до судебных и за ведение дела издержек. Кончим дело это миром: вышлите обещанное безотлагательно с при соединением вашей новейшей вещи. Теперь о просьбе — просьбе горячей. Когда будете в Ленинграде[324] (а миновать его — грешно!), не откажите принять мою сестру <…>. У нее к Вам небольшое дело, — для Вас пустое, а для нее жизненно важное. Черкните — исполните ли эту мою просьбу и когда приблизительно выезжаете. Благодарю Вас наперед и прошу извинить, что утруждаю просьбою. Благодарю Вас наперед и прошу извинить, что утруждаю просьбою. Что до меня, то я осел здесь, так как не в силах был дольше вы носить свою ниццскую инвалидность. Народ здесь хороший; кое-кто помнит меня за судебную помощь в национальное лихолетье (1905–1907 гг.) и оказывает мне внимание. Выступать в здешних судах не имею права, но существую безбедно консультациями и составлением кассационных жалоб. Словом, стал «винкельадвокатом»[325], но чувствую себя бодро: «… Живя, умей все пережить: печаль, и радость, и тревогу»[326].

Крепко жму руку и от души желаю всего доброго.

Искренне Вам преданный О. Грузенберг

Грузенберг О. О. — Горькому М.

30 сентября 1933 г. 78, rue du Maréchal Joffre Nice

Дорогой Алексей Максимович. У меня к Вам большая просьба, исполнение которой Вас не оч затруднит: она не только справедливая, но и строго законная. 5 сент<ября> пр<ошедшего> года мы похоронили в Берлине нашу дочь Софью, страдавшую ок<оло> 3 лет жестокой формой диабета. Вы знали Соню, когда ей едва минуло 10 лет. После нее осталась девочка (ныне ей семь лет!), воспитывающаяся у нас с конца второй недели по своем рождении. Она мало знает свою мать, т. к. по условиям эмигрантского существования свидания были редки, как сопряженные с большими расходами. Оставшиеся у нас фотографии Сони столь же мертвы, как мертва теперь она. Между тем в Ленинграде находится портрет Сони, хотя не из удачных, но одухотворенный. Надо, чтобы внучка имела его всегда перед глазами. — Это ее право и наша обязанность. Благодаря Вашему предстательству, — тем более трогательному, что оно было самопроизвольно, — в конце 1918 или в начале 1919 г. состоялось постановление ленинградского ЦИКа, как о том сообщил мне мой бывший помощник, об освобождении моего имущества от национализации. Я этим постановлением не воспользовался — не по гордыне, — а толь ко по той причине, что не люблю оглядываться назад и пользоваться какими-либо привилегиями: в моем возрасте надо уважать даже свои ошибки, — наглупил — отдувайся и не проси об переэкзаменовке, уподобляясь нерадивому школьнику. Но то, о чем я прошу, является, согласно постановлению ленингр<адского> ЦИКа, моим правом. Я увез из СССР только несколько книжек с автографами, особенно мне дорогими; в числе их, конечно, ваш 1 т. с теплой надписью и стихами, вошедшими потом в вашу пьесу «Дети солнца» («Как искры в туче дыма черной, средь этой жизни мы одни»). Вы поднесли их мне в Куоккала 5 июля 1905 г. Всю же свою библиотеку я просил <…> передать в Публичную библиотеку или в Суд; она поступила в Губсуд. Моя просьба к Вам: привезите мне[327], пожал<уйста>, портреты дочери <жены>: они без рам займут немного места. Впрочем, дабы Вам не возиться, отдайте разрешение на пересылку их мне моему брату — Семену Осиповичу (Ленинград, Дегтярная, 39). Разрешите мне по старой дружбе сказать Вам: давно пора Вам ехать в Италию, — погода в Москве, вероятно, испортилась — и, если схватите простуду, то последствия ее могут быть оч<ень> серьезны: что бы там ни болтали, легкие ваши плохи, образовавшиеся каверны уменьшили работоспособность их до крайности. Я знаю, что Вы теперь заняты важным делом, — не менее важным, чем ваша литературная работа: дать детям хорошие книги. Я уверен, что Вы с этой задачею отлично справитесь: порукою тому ваша любовь к ребятам. Читал я ваше письмо к ним: простое и сердечное[328]. Однако оно возбудило во мне след два сомнения: 1) Вы просите ребят в своем ответе не лгать. Это легко требовать, но нелегко ребятам это исполнить. Незагубленные воспитанием (или отсутствием его) дети не л г у т, но оч<ень> часто говорят неправду. Не мне объяснять Вам разницу между этими словами, — Вы сами знаете ее: ложь — не только объективное, но и субъективное расхождение с истиною, неправда же — только объективное расхождение с нею. Как же ребенок может исполнить Ваше приглашение? 2) Разве и сам по себе интерес к чему-либо со стороны ребенка разрешает вопрос о том, чтó следует ему читать? Должны же в этом важном деле служить руководителями взрослые. Вся ошибка — и притом тяжелая — в том, что мы стараемся всегда выпятить в ребенке особую черту его одаренности: музыкален, — сделайся в 7 лет виртуозом, балует стихами, — вытяни из него поэта. Между тем нужно как раз обратное: пополнить в ребенке то, чем он скудно одарен от природы, — иначе из него выйдет несчастный Wunderkind <вундеркинд>. Перед детьми у нас всех громадная вина, и напрасно кричат о «неблагодарности» детей. — За что им быть благодарными? На конских заводах знают генеалогию родителей, случают их в особые часы, когда они наиболее сильны и свежи. — Нельзя: иначе, мол, пропадет дорого стоящий лошонок. А как зачинают детей? — Поздней ночью, в пьяном угаре или в перевозбуждении от затянувшейся работы: все равно, как локомотив выпускает отработанный пар. Никакая наука об евгенике, как она ни важна, не поможет, так как любовное соитие всегда будет вне контроля. Значит, государству остается лишь путем воспитания уменьшать причиненное детям их родителями зло. В немецкой литературе нет книжек, где бы детям объяснили, в доступной их постижению форме, окружающий их мир. Не только физический, но и социально-политический. Между тем во французской школьной литературе прекрасные книжки: сжатые, точные, где изложены все гражданские права и обязанности. Хотите, — я их Вам подберу и вышлю. То, что книжки эти имеют в виду другой социальный строй, лишено значения: в готовые, крепкие формы Вы можете вложить свое содержание.

Крепко жму вашу руку.

Искренне Вам преданый О. Грузенберг

Грузенберг О. О. — Горькому М.

28 сентября 1935 г., 78, rue du Marechal Joffre Nice

Дорогой Алексей Максимович.

Ок<оло> трех месяцев т<ак> н<азываемый> секретарь Пушкинского дома — проф<ессор> Балухатыйпредложил мне <…> дать для III т. «Сборника» ваших писем статью о Вас, а равно дать для напечатания и письма ваши мне. Предложение это взволновало меня: с одной стороны, рад был рассказать о Вас все, что знаю <…>, но с другой, почувствовал опасение подвергнуться полицейским неприятностям. — Разрешите темы этой не развивать. Однако чувство самоуважения и сознание, что не годится мне в конце седьмого десятка (мне скоро 70 лет) переходить на заячье амплуа, взяли верх. <…> В соответствии с этим я написал <Балухатому> 9 сент<ября> о своем согласии и просил оставить в «Сборнике» 2 листа для статьи и писем. Очевидно, профессор еще не вернулся, так как ответа от него не получил. Вряд ли он будет в претензии за отсылку статьи Вам <…>. Предварительный просмотр Вами м<оей> статьи и без того считал и считаю необходимым: когда пишешь о живом человеке, притом близком, надо сообразоваться с его мнением и даже впечатлением. Вначале я написал свою статью по лекционным наброскам, но потом пришел к заключению, что так не годится. В устном изложении приходится больше говорить от себя и ограничиваться небольшими цитатами, — между тем некоторые из ваших писем представляют исключительный художественный интерес, в особенности письмо ваше от 18 окт<ября> 1913 г.[329] Стало быть, ясно, что надо отодвинуть себя на дальний план и дать больше места этим письмам <…>. Казалось бы, для чего это делать в статье, если в той же книге печатаются полностью письма. Однако это не так. Конечно, издание «сборников» ваших писем дело необходимое, но не надо себя обманывать: не говоря уже о широких массах, такие сборники мало читаются даже интеллигентными людьми: перелистает эти сборники в лучшем случае сотня, а внимательно прочтут лишь десятка два-три. Причина: большая трудность фиксировать внимание, так как, не зная, чем вызвано то или другое письмо (печатаются ведь только ваши письма, а не переписка), читатель быстро утомится. Между тем письма, воспроизведенные в важнейших выдержках в статье, получают особую яркость по сравнению с авторским текстом. Теперь о содержании моей статьи. Меня берет сомнение, нужна ли моя вторая главка. Она написана, чтобы показать, что у Вас по сравнению с другими нет заимствований. Однако не отвлекает ли это частное задание внимания от Вас, т. е. от единственного, что меня интересует? — Вам виднее, а потому поступите с этой главкою так, как сочтете нужным. Что касается «воззвания»[330], Вам инкриминировавшегося, то я его привел в том виде, в каком оно было приведено в моем прошении в Судебную Палату: более полного текста не мог раздобыть. Если Вам удастся достать полный текст, то прошу заменить им соответственные строки моего изложения. Если моя статья запоздала, — не набрана ли уже книга, — то не трудитесь возвращать ее мне, так как я располагаю копиею. Все равно в русской печати за границею, при всем ее внимании ко мне, статьи о Вас не напечатают. <…> Если Вы ознакомились с посланными Вам недавно газетными отчетами о моих публичных чтениях о Вас, то, быть может, у Вас возник вопрос: почему-де Оскар Осипович не прислал их своевременно (ведь теперь с тех пор прошло 9 лет). Зачем? — То, что я говорил о Вас перед большою публикою, было говорено не для того, чтобы доставить Вам удовольствие или выслужиться перед Вами. Я считал себя обязанным, как ваш защитник и друг, выступить против клеветы не только бездоказательной, но и заведомо подлой. При вашей особой впечатлительности даже дружеская защита не могла Вас не взволновать, как доказательство того, что было-де от чего защищать. Ну а теперь, когда мои «чтения» покрыты земской давностью, Вы, конечно, отнеслись ко всему этому, как к курьезу. Затем небольшая просьба. Я настолько дорожу оригиналами ваших писем, что, несмотря на желание помочь брату в его нищенском положении, послал ему лишь несколько копий. Между тем <…> сестра мояввиду предполагавшегося ее отъезда из Ленинграда перебирала свой скарб и обнаружила у себя 4 ваших письма и 2 письма Репина. Я уехал после перенесенного двустороннего воспаления легких в апреле 1918 г. на юг, в расчете вернуться через несколько месяцев, как окрепну. Уехал я с разрешения властей. Но затем, когда закипела жуткая гражданская война, решил не возвращаться, пока не утрамбуется жизнь. Вот в это самое время мое имущество, библиотека и переписка пошли прахом. Сестра, сохранив у себя 4 в<[аших> письма, очевидно, забыла о них. Они, как оказывается, проданы Пушкинскому дому. Это меня огорчает. После м<оей> смерти письма ваши, В. г. Короленко и других дорогих мне людей будут, конечно, отосланы <…> на родину. Но, пока я жив, мне тяжело с ними расставаться. Пожалуйста, посодействуйте возврату их мне: уплочен-ные деньги будут, конечно, возвращены до выдачи писем. Когда будете писать мне о судьбе м<оей> статьи[331] (надеюсь, ответа не задержите), напишите мне подробно о себе, — в особенности о состоянии Вашего здоровья. Всего хорошего Вам и нашей родине, судьба которой Вам и мне дорога. С болью думаю о неотвратимом германском нашествии. Не скрою, немцев всегда боялся и боюсь. Они — народ военный и неистовый, притом с железной дисциплиною. <…> Остаюсь, как всегда, искренне Вам преданным

О. Грузенберг Копии ваших писем на днях соберу и отошлю.

Останавливаясь на взаимоотношениях Горького с Грузенбергом как знаковых, ибо оба они, каждый со своей национальной стороны, были активно вовлечены в жаркий русско-еврейский диалог, нельзя еще раз не подчеркнуть всю сложность и неоднозначность осознания проблематики межнациональных отношений в России среди представителей различных слоев интеллигенции. Для примера близкого, но в корне иного видения «еврейского вопроса» приведем высказывания на сей счет высоко чтимого в интеллектуальных кругах мыслителя и общественного деятеля Петра Бернгардовича Струве:

Сила отталкивания от еврейства в самых различных слоях русского населения фактически очень велика… <…> Я полагаю, евреям полезно увидеть открытое национальное лицо той части русского, конституционнои демократическинастроенногообщества, котораяэтим лицом обладает и им дорожит. И, наоборот, для них совсем не полезно предаваться иллюзии, что такое лицо есть только у антисемитического изуверства… <…> При всей силе отталкивания от еврейства широких слоёв русского населения, из всех «инородцев» евреи всех нам ближе, всего теснее с нами связаны. Это культурно-исторический парадокс, но это так. Русская интеллигенция всегда считала евреев своими, русскими и — не случайно, не даром, не по «недоразумению». Сознательная инициатива отталкивания от русской культуры, утверждения еврейской «национальной» особенности принадлежит не русской интеллигенции, а тому еврейскому движению, которое известно под названием сионизма… <…> Я не сочувствую нисколько сионизму, но я понимаю, что проблема «еврейской» национальности существует и даже растёт… <…> Нет в России других «инородцев», которые играли бы в русской культуре такую <значительную — М. У.> роль…И ещё другая трудность: они играют её, оставаясь евреями… <…> Вот, не оспоришь роль немцев в русской культуре и науке; но немцы, входя в русскую культуру, без остатка в ней и растворяются. Не то евреи [СОЛЖЕНИЦЫН. С. 467–468].

Вопрос, озвученный П. Б. Струве как болезненный крик обеспокоенный за судьбы державы русской души, в другом ракурсе видения, может быть истолкован, во всех своих пунктах, по иному — так, чтобы он звучал в позитивном ключе. И действительно, чем загрязнили рудименты еврейской ментальности поэтические шедевры Пастернака или Мандельштама, вошедшие в золотой фонд русской литературы? И попали бы в него повести Бабеля, если бы не имели характерного еврейского акцента? И почему г-н Струве не затруднился обратить внимание, например, на Гоголя и Короленко, «рід-на українська мова» которых является органической составляющей их великорусского языка, делая его тем самым колоритней и богаче? И разве глубокая немецкость Вильгельма Кюхельбекера чем-то умаляет его достоинства как русского поэта, а быть иным, т. е. иметь свой особый тип видения, ни есть ли мечта любого художника? По-видимому, все же П. Б. Струве и его единомышленников страшило вовсе не то, что «входя в русскую культуру, евреи без остатка в ней не растворяются», а то наиважнейшее обстоятельство, что они — евреи! Другое дело, что из политкорректности — этот термин в то время не использовался, но нормы поведения в обществе, которые он подразумевает, были в ходу, — высказывать такие взгляды «в лоб», без каких либо фигур умолчания, «приличный» русский человек не мог. По этой причине, говоря об антисемитизме, Зинаида Гиппиус в своих воспоминаниях утверждает, что:

В том кругу русской интеллигенции, где мы жили, да и во всех кругах, более нам далеких, — его просто не было [ГИППИУС].

И, действительно, как уже отмечалось выше, представители русской интеллигенции очень часто маскировали свои юдофобские настроения «казенным» филосемитизмом. О восприятии такого рода «симпатии» с их стороны евреем-интеллектуалом дает представление короткий этюд о Горьком, мастерски написанный Оскаром Грузенбергом в его мемуарной книге «Вчера» (1938 г.).

..Нужно остановиться, хотя бы в немногих строках, на беседах с Горьким.

Первое время я избегал касаться тревожащего тогда совесть русской интеллигенции еврейского вопроса. — Из боязни нарваться на скрытое юдофобство? — Конечно, нет: не на такой линии стоял Горький. Я опасался другого: заверения в юдофильстве.

Из гордости или по какой другой причине, я всегда презирал программное юдофильство, считал его более оскорбительно для себя, нежели юдофобство. Юдофоб что? Либо ленивый глупец, не удосужившийся разобраться в своем предубеждении, либо злопыхатель, ненавидящий людей вообще и проявляющий свою ненависть по линии наименьшего сопротивление. Но с казенным юдофилом беда: говорит о евреях так, как если бы состоял членом «общество покровительства животных». Обычный я пресекал это медоточивое красноречие небрежным замечанием: стоит ли говорить о такой малости? Нация не гулящая девица, нуждающаяся профессионально в симпатии, — для нации достаточно, чтобы с ней считались и сознавали, что на малейший пинок она ответит увесистой плюхой.

Какое же отношение Горького к еврейскому вопросу? По-моему, самое правильное, — такое же, как у Короленко, Милюкова, Михайловского, — он для них не существует: евреи обездоленны в правах, — значит, на защиту их должны встать все порядочные люди.

Помню, когда он читал в Куоккале нескольким приятелем свою новую пьесу, я обратил внимание на то место, где герой говорит с ужасом о ком-то — ведь он антисемит.

Я сказал Горькому: «Лучше выбросите — это место, — не то девки засмеют, не в России попрекать кого-нибудь антисемитизмом, вещь обыденная — „артикль де Сен-Петербург[332]“».

Он посмотрел на меня с удивлением и не выбросил.

Прав оказался я. Когда на премьере дошло до этого места, в публике пронесся почтительно-сдержанной, добродушный смешок.

Помню, как Горький рассказывал мне о нижегородском погроме. Прошло около 30 лет, а звук его голоса, выражение лица живут во мне, как если бы это было вчера.

Говорил он тихо, раздумчиво, вглядываясь в даль (мы гуляли), с усилием подавляя волнение: в звуке голоса сливались и боль и стыд.

Закончил он рассказ потрясающим фактом. — Толпа громила дом, населённый евреями: из неё выделилась кучка, ворвавшаяся в самой дом; из третьего этажа выбросила она огромном для похорон телом еврея. Громилы с ужасом шарахнулись и рассыпались.

Вот пойми тут, — добавил в Горький, — одна часть толпы не пощадила даже мертвого, а у другой, куда большей, мертвец подавил и злобу, и дикое озорство…[ГРУЗЕНБЕРГ. С. 442–443].

Горький и «Российское общество изучения еврейской жизни» (РОИЕЖ), Баал-Машховец и Лев Яффе

Филосемитская активность Горького вызывала порой и критическую реакцию со стороны по боевитых евреев-националистов, не желающих, говоря словами О. Грузенберга, чувствовать себя в роли опекаемых «Обществом покровительства животных». Интересным фактом такого рода реакции является публичная переписка Горького с сионистскими деятелями Баал Махшовесом[333] и Лейбом Яффе [АГУРСКИЙ-ШКЛОВСКАЯ. С. 239–241], поводом для которой послужило учреждение РОИЕЖ. РОИЕЖ было основано в 1915 г. Л. Андреевым, М. Горьким и Ф. Сологубом. Патроном общества стала Императрица Александра Федоровна (sic!), председателем — обер-гофмейстер двора граф И. И. Толстой, в организационный комитет общества вошли Л. Андреев, П. Милюков, М. Горький, А. Куприн. Учреждение РОИЕЖ стало последней, а по существу — единственной масштабной культурно-просветительской акцией русской интеллигенции такого рода. Проводилась она в суровые годы Первой мировой войны «когда, — как писал Горький в очерке „Леонид Андреев“, — из армии хлынула гнуснейшая волна антисемитизма и Леонид вместе с другими писателями, стал бороться против распространения этой заразы». На одном из первых мест в работе общества стояло издание специальной литературы, не только направленной против антисемитизма, но и рассказывающей о подлинной сути еврейского вопроса в России. В 1915–1916 гг. было выпущено несколько подобных книг. Самым известным стал сборник «Щит», появление которого вызвало большой общественный интерес и который затем выдержал три переиздания. Отметим в этой связи один малоизвестный факт. Одновременно с юдофильским «Щитом» вышел в свет, сборник явно противоположенной направленности — «Израиль в прошлом, настоящем и будущем» (Сергиев Посад: Издание «Религиозно-философской Библиотеки», 1915 г.). Он был составлен нынешним «святым новомученником и исповедником» М. А. Новоселовым, в то время оганизационной главой строго православного «Кружка ищущих христианского просвещения», в который входили о. П. Флоренский, С. Булгаков и др. мыслители. Данный сборник включал в себя содержащие юдофобские коннотации труды православных святителей: св. Ионна Златоуста, епископа Игнатия Брянчанинова, епископа Феофана Затворника, русских мыслителей: Ивана Аксакова, Федора Достоевского, Владимира Соловьева, Николая Бердяева, Андрея Белого и Василия Розанова, а также западных философов: Блеза Паскаля, Иоганна Готлиба Фихте и Хьюстона Стюарта Чемберлена. Эта книга, однако, не привлекла к себе внимание широкой общественности В 1916 г. был подготовлен еще один сборник — «Евреи на Руси», его выходу в свет помешала разразившаяся революция. Говоря о сотрудничестве Горького с Леонидом Андреевым в издании сборника «Щит», в котором собраны были самые звонкие тогда русские имена[334], приведем несколько высказываний последнего, касающихся еврейского вопроса, вполне характеризующих общий тон и дух этого издания.

В еврейском «вопросе» нет никакого вопроса, — я, русский интеллигент, счастливый представитель державного племени, чувствовал себя бессильным и обреченным лишь на бесплоднейшее томление духа… Сожительствуя с евреями как их согражданин, находясь с ними в постоянных сношениях, личных, деловых, товарищеских на почве совместной общественной работы, я таким образом каждый день буквально лицом к лицу становился перед еврейским «вопросом» — и каждый день с невыносимой остротой испытывал всю фальшь и жалкую двусмысленность моего положения как угнетателя поневоле.

<…>

Если для самих евреев черта оседлости, норма и прочее являлось роковым и неподвижным фактом, то для меня, русского, она служила чем-то вроде горба на спине. Когдa влез мне на спину «еврейский вопрос»? Я не знаю. Я родился с ним и под ним. Надо всем понять, что конец еврейских страданий — начало нашего самоуважения, без которого России не быть [ЩИТ].

С самого начала Первой мировой войны в стране начали распространяться слухи о том, что причиной военных поражений русской армии является еврейский шпионаж в прифронтовой полосе, которая проходила по всей «черте оседлости». Этих слухи во многом инспирировались немецкой разведкой, которая провоцировала антисемитские настроения, чтобы как можно более озлобить еврейское население против царской власти. Так, в 1914 году, после начала военных действий, немецкие войска сразу же распространили листовки, содержащие призыв к русским евреям восстать против правительства. Эти листовки дали повод русскому командованию, как только русская армия стала терпеть неудачи, возложить ответственность за них на евреев. В 1915 году по приказу Верховного главнокомандующего Великого князя Николая Николаевича началось повальное выселение евреев как «политически неблагонадежного элемента» из прифронтовой полосы вглубь России. Добавим, что обвинения со стороны верховных властей евреев в шпионаже в пользу немцев на деле служили дымовой завесой, чтобы скрыть действительные факты предательства среди русских штатских военных чиновников, а также внутри царского двора, настроенного по преимуществу германофильски.

Антисемитизм все авторы «Щита» характеризовали как чувство гнусное, как «болезнь сознания», отличающуюся упорством заразительностью (акад. Д. Овсянико-Куликовский), <отмечая одновременно>, что «средства и приемы русских антисемитов — заграничного происхождения (П. Милюков). „Новейшая антисемитическая идеология есть продукт германской духовной индустрии…“ „Арийская“ теория…подхвачена нашей националистической печатью … Меньшиков повторяет мысли Гобино» (Ф. Кокошкин). Доктрина превосходства арийства над семитизмом — «германского изделия» (Вяч. Иванов) [СОЛЖЕНИЦЫН. С. 463].

Несмотря на свою пагубную болезненность и, якобы, «чужеродность», антисемитизм вместе с горестями сотен тысяч евреев, принудительно переселяемых с территорий «черты оседлости»[335] в центральную часть России, неудержимо расползался по просторам Империи, проникая даже в те ее уголки, где о нем ранее слыхом не слыхивали.

В такой обстановке и появился на свет РОИЕЖ — побочное дитя военной истерии и усиления межнациональной розни. Горький был одним из немногих русских патриотов, которые не только понимали, что национальная политика правительства царской России ведет страну к катастрофе, но и во весь голос публично, несмотря на цензуру, осмеливались обвинять его в этом.

Войну, которую вот уже почти два года истребляет миллионы самых трудоспособных людей, уничтожает труды их дедов и отцов, портит плодородные слои земли, — эту войну начали тоже глупость и жадность, матери всех несчастий.

На земле, наглотавшись кровью и плотью убитых, пышно растут цветы ненависти, отравляя нас ядом злобы и безумия.

Особенно ярко вспыхнул злоба во дни военных неудач, и вот понадобилось оправдать эти неудачи, найти виновника их.

Несчастье случилось потому, что воеводы повели солдат в бой без достаточного количества ружей, пушек, и снарядов: рассуждая разумно, справедливо, — воеводы и виноваты. Но виновниками несчастье объявили евреев, ославили их всех предателями и стали внушать эту клевету на целый народ всем русским людям.

<…>

Темный, раздраженный неудачами, многократно обманутый народ хочет знать — кто же виновник в несчастьях войны?

Ему подставляют еврея и говорят: вот кто!

<…>

Конечно, среди 5 миллионов евреев, живущих на Руси, есть и плохие люди, но, ведь плохих людей еще больше среди сотни миллионов русских. Плохие люди — вовсе не редкость у нас, редкость — хорошие.

<…>

На еврея особенно легко клеветать, потому что он беззащитен и не имеет даже тех элементарных прав гражданства, которыми пользуется русский. Русский может жить, где хочет, евреи не могут, их принудили жить в нескольких губерниях, назвали эти губернии «чертой оседлости» и никуда не выпускают за нее. Теперь евреев перегнали в Россию, потому что «черта осёдлости» завоевана немцами.

<…>

Озлобление, вызванное войной, нуждается в жертве, и вот хитрые люди, желая свалить вину со своей головой на чужую, подставляют нам еврея, как виновника всех наших бед.

<…>

Совесть русского народа куплена, ослеплена криками о евреях и не позволяет ему разглядеть, кто настоящий враг, где он скрыт.

Это усыпление совести очень выгодно для истинного врага русского народа и очень вредно самому народу.

В эти трудные и страшные дни необходимо, чтобы вся разнопле-менная Русь — и евреи, и татары, и армяне, латыши, литовцы, грузины и украинцы — все жили дружно — и всё дружнее. Нам всем надобно собраться с разумом, силами и перестроить нашу жизнь получше, посвободне. Это пора сделать, давно пора, а то мы погибнем, развалимся.

<…>

Верить нареканиям и клевете на ближнего — не надо, и не на кого нам надеяться, кроме как на самого себя («О современности»[336] [АГУРСКИЙ-ШКЛОВСКАЯ. С. 246–249]).

В такой атмосфере возникновение РОИЕЖ вызвало в еврейском мире реакцию скорее недоверчивую, а в отдельных случаях резко отрицательную. По мнению тогдашних еврейских лидеров «еврейский вопрос» в России нуждался — в первую очередь, не в «прояснении», а политическом решении, касающемся полного уравнения евреев в гражданских правах и, как следствие, прекращения политики государственного антисемитизма. Именно такой по тону и смыслу была статья еврейского литературного критика Баал-Махшовеца, служившего в те годы военным врачом и воочию наблюдавшим обстановку, сложившуюся в районах массового проживания евреев, охваченных войной. Статья была опубликована в первом номере сионистского журнала «Еврейская жизнь»[337] за 1916 год, в постоянном разделе заметок на злобу дня «Листки». Баал-Махшовец писал в частности:

… когда <…> я прочёл, что Максим Горький учредил русское общество для изучения еврейства, <н>евольная усмешка и скривила мои губы. Я вспомнил старого Канта, доказавшего бесплодность изучения целого ряда вещей, трансцендентальных для человеческого разума. А для степного волка жизнь муравьиного царство такая же трансцендентность, как для народа с первобытно-деревенской психикой существование наций с утонченной городской психикой. Мне глубоко жаль Великого Максима. В своём новом обществе он больших радостей не получит. Что он там делает без популяризаторского гения еврея, приближающего удачными аналогиями жизнь муравьев до уровня понимания степного волка? Правда, для поступления еврея в общество процентная норма не установлена, но я могу его уверить, что лучшие люди еврейской мысли в его общество не пойдут[338]. Хотя бы из-за одного того, что им там нечего делать и что там будет порядочно скучно.

Да и как нас будут изучать? Неужели нас, живых, будут изучать как историческую окаменелость? Или общество будет углубляться в изучение еврейского гения, начиная с Библии и кончая философами Когеном и Бергсоном? Словом, изучением нас как народа книги, давшего народам мира, — не только семитам, но арийцам, — высокие образцы всяких жанров для наслаждения ума и сердца <…>?

Это, значит, будет своего рода коллекционерство прекрасных вещей и безделушек, нисколько не влияющие на отношение к живому источнику этих вещей.

Но, быть может, я ошибаюсь… Учрежденное общество не является в роли учащихся, а в роли учащих, чем-то вроде общества борьбы с антисемитизмом[339]. Но тогда является вопрос, почему учредители не нашли более подходящего названия для новорожденного, и чем оно оградить себя от Шмаковых и Меньшиковых[340], которые также считают себя знатоками еврейства, не меньше Горького.

Изучили же они даже Талмуд на основании книг Лютостанского[341] и Пранайтиса[342]. Тем более, что последние резолюции правых даже предписывают своим единомышленникам проникать анонимными членами во всякие общество левее программа «Русского знамени» с целью заронить искру в душе ослепленных слушателей. Ибо общество, при широкой публичности, не может себя оградить от мнения инакомыслящих, если его целью является искание истины, то есть «изучение».

Впрочем, может быть, что общество, под флагом изучение преследует ещё и другие цели хотя бы вроде того, чтобы подготовить равнодушное русское общественное мнение к осознанию необходимости еврейского равноправия? Однако ярлык этого общества об этом ничего не говорит. Максим Горький — «филосемит», отчасти вышедший из моды тип человека, искренне преклоняющийся перед еврейским гением. Он скоро почувствуете себя одиноким в кругу людей, для которых еврейство — какое-то привидение фантом и сверхчеловек в одном лице, какой-то комплекс функций без самоцели, словом, нечто полезное, но не ненадежное с точки зрения маниловского спокойствия. Для большей убедительности моих слов вспомните голос Горького в сборнике «Щит», являющийся на нудном фоне общей ба-

«Антихрист жидовский миссия он же Чернобог» (СПб: 1912) и др. антисемитские сочинения. Подвергаясь жесткой обструкции со стороны прогрессивных кругов российского общества неоднократно выступал с покаянными письмами, испрашивая прощения у евреев за возведение на них напраслины.

нальщины о евреях в прозе и стихах единственно-своеобразным и то же время глубоко одиноким[343].

Я очень боюсь, чтобы со вновь учрежденным обществом не повторилось у Горького то, что с ним случилось (см. его «В людях») в одном провинциальном городе: ему почудилось в случайно встретившимся ему греке нечто выдающееся по уму и сердцу, но вскоре его постигло жестокое разочарование, грек оказался пошляком. Не разочаруется ли Горький в своем новом детище так же, как в упомянутом греке? [АГУРСКИЙ-ШКЛОВСКАЯ. С. 230–231].

Статья Баал-Машховеца явно задела Горького и он откликнулся на нее открытым письмом в адрес автора «Русский — еврею», которое поместил в журнале «Еврейская неделя» (1915–1918 гг.), имевшем культурно-национальную, антисионистскую ориентацию, по существу отражавшую точку зрения еврейских представителей конституционно-демократической партии (кадетов). В этом письме Горький, помимо своей постоянной точки зрения на концепцию человеческого страдания:

…люди, которые считают страдание неизбежным и учат подчиняться ему — лицемерят. Пусть страдают сами они, если это нравится им, наше дело — употребить все силы на борьбу против угнетения человека, — высказывает мысль, что русский человек:

Теперь, когда он стремится освободиться от «засилия немецкого капитала» <…>, вероятно, поймёт, что евреи суть тоже русские граждане.

.. не исключена возможность, что история научит нас понимать, что промышленность в руках русского еврея — будет русской промышленностью, а американца, англичанина — промышленностью американской, английской.

<…>

Я уверен, что организаторская способность еврея, его гибкая и неутомимая энергия должна быть достойно оценена в стране, столь неорганизованный и костной, какова наша Русь.

<…> Я думаю, уважаемый собрат, что мне понятна грустная ирония Ваших замечаний по поводу русского общества изучения Еврейской жизни и лично по моему адресу: я понимаю — еврей имеет основания иронически не доверять русскому даже и тогда, когда последний идёт к нему с чувством искренней дружбы, с открытым сердцем. <…>

Несомненно, что мы, русские, очень опоздали с разрешением вопроса о Гражданском равноправие евреев, но это объясняется просто: мы и о себе самих всегда опаздываем позаботиться. Разумеется — не всякое объяснение равносильно оправданию, это я тоже знаю. Я считаю нужным указать Вам, Баал-Махшонець, на некоторые неточности Вашей заметки: рассуждая по поводу «О<бщест>ва», Вы ставите дело так, как будто главная сила в «О<бщест>ве» это — я.

Протестую. Я — не один и не первая фигура в этом новом, хотя и запоздавшем деле; Около него охотно объединилась немало людей достаточно энергичных и, — как я знаю, верю, — глубоко чувствующих давно назревшую необходимость решить в духе справедливости и в интересах культуры один из проклятых и позорных вопросов русской общественности.

<…>

Вы спрашиваете: «что будут изучать?» О, нам есть что изучать, есть чему учиться, было бы достаточно упрямое желание «познать самих себя».

<…>

Человечество объединяется на почве науки, искусства, на почве мыслей о мире, о целях его бытия. И разве не нужно, чтобы широкие массы народа знали, как много работал в области духа еврей, которого мы гоним?

Повторяю, — мне понятна скорбная ирония Ваша, Баал-Махшовес; я и не спорю с Вами.

Но есть случай, когда даже благородный скептицизм не совсем уместен. Вот что мне хотелось сказать Вам [АГУРСКИЙ-ШКЛОВСКАЯ. С. 233–234].

Баал-Машховец выступил с ответом Горькому, в котором он писал:

<Горький> меня упрекает в двух вещах: Неправильно было с моей стороны считать главной силой «Русского общества для изучения еврейской жизни» одного его учредителя, Максима Горького; неуместен мой благородный скептицизм, проникнутый хотя и скорбной иронией по отношению к упомянутому Обществу.

Мне кажется, что я не впал слишком большую ошибку, идентифицируя учредителя с самим Обществом. Этот укор тем более не заслужен, если принять во внимание прошлое М. Горького, дающие большую гарантию всякому общественному начинанию, связанному с его именем, нежели неведомое прошлое людей, группирующихся вокруг первоклассной звезды современной русской литературы <…>.

<…>

Моя критическая заметка была напечатана в еврейском органе, рассчитанном на еврейского читателя, почти ничего общего не имеющего с «Русским обществом для изучения еврейской жизни», мой скептицизм никому, следовательно, не во вред. Цель моей заметке чисто воспитательная, я при случае хотел напомнить моему еврейскому читателю, склонному видеть во всяком благожелательном отношение к нам чуть ли не начало конца и вследствие этой дутой надежды ослабевающему в своей самодеятельности, — что для нас — евреев довольно безразлично учреждение подобных обществ.

<…>

Итак, теперь мы знаем, чего хочет вновь учрежденные Общество. Раз М. Горький осознал, что еврей является для русской промышленности спасительной силой, ясно, что нужно открыть ему дорогу для этой спасительной роли. <…> От высших бюрократических мест до низших в школе и земстве нужно реализовать «организаторские способности еврея, его гибкость и неутомимым энергию».

И так как Русь «неорганизованна и косна», то нет щелки, куда не должен был бы проникнуть дух еврея с его особыми свойствами[344].

Какие цветы вырастут из этого идейного корня, — не берусь предсказать. Пусть работает новое Общество для евреев, не мало мы работали для других на протяжении веков. Тем более, что эти задачи для нас в смысле национальном не особенно важны. Ведь будем же мы насаждать русскую промышленность, а отнюдь не еврейскую. Ведь вновь образованному Обществу даже в голову не приходит, что, идя нам на помощь, они рассматривают нас, как совокупность функций без самоцели.

<…>

И вот я спрашиваю себя: как мне быть, когда человек, идущий ко мне с искренней дружбой (в чём я относительно М. Горького, конечно, не сомневаюсь), говорит мне, нагому: «купи мне хорошее тёплое пальто; у тебя есть вкус, умение покупать и знание материала, а я тебе за это отблагодарю». Навряд ли подобный дружеский тон меня приведет в восторг… Как же мне полагаться на дружбу Общества, которого мои цели не интересуют. Еврейство еще в древности гневалось на «Тебя не познавши и к имени Твоему не взывавших»[345]. Имя — это знамя, это «шемганфореш»[346], таинственный символ, в котором самоцель и в звуке воплощенный лозунг слиты воедино.

<…>

Я — еврей, какое мне дело до того, что я буду насаждать кому-то какую-то промышленность, в силу своей собственной национальной наготы и некоторых природных свойств, — раз это не совпадает с моими основными национальными целями.

Всякий народ, содействуя чужой промышленности, только видимо кладет свои яйца в чужие гнёзда; один лишь еврей строит гнезда для чужих яиц[347]. Согласитесь же, что это не особенно приятно слушать. Хотя мы и первые провозгласили «люби ближнего как самого себя», но больше любить другого, чем самого себя, мы не в силах.

<…>

От всех мучений Мой народ вышел победителем и на всех поприщах культуры его дух, и неиссякаемо — плодотворен. Показывая свои рубцы от ран, мы превозносимся всем сердцем и мыслями от этих отвратительных живых заплат на ту сторону нашего бытия, где сверкает изощрённая мысль и бьётся утонченное, на всё отзывающиеся сердце.

<…>

..М. Горький говорит о человечестве, которое объединяется на почве науки, искусства и т. д. Да, человечество объединяется ещё на удуш<ающи>х газах, на подводных лодках и т. д. Но человечество есть социологическое понятие, а не государственно-национальное. И, разумеется, цели нового Общества с первым понятием имеют мало общего. Слон и крот — млекопитающие — и в их основной борьбе биолог большой разницы не видит. Тем не менее, слон шагает среди индийских пальмовых лесов, а крот прозябает в своей норке.

М. Горький с горечью признаёт «что мы (т. е. русский народ) о себе самих всегда опаздываем заботиться». Да, это правда. Это, может быть, от того, что русские слишком «пространственны» и так мало живут во времени. Чувствую себя господином шестой части земного шара, жить с представлением о таком громадном пространстве, — это ослабляет и представление времени, которое привыкают отмеривать по соответственно большим промежуткам. То, что малым народам даётся в год, тут возникает по истечении десятков лет. «Дело не медведь, в лес не уйдет», — говорит русская пословица. Поэтому, может быть, совсем не звучит иронией, когда чеховский герой откладывает хорошую жизнь в своей стране на 200 лет.

Ах, как хорошо было бы, если бы нами занимались поменьше, — мы сами уже о себе позаботимся, как нация, — и поменьше опаздывали бы заботиться о себе. Тогда, я уверен, что к числу пророков прибавится еще один — чеховский [АГУРСКИЙ — ШКЛОВСКАЯ. С. 235–237].

Свой ответ на открытое письмо к нему Горького Баал-Машховец послал опять-таки в редакцию газеты «Еврейская жизнь», откуда он был перенаправлен Горькому. После ознакомления с ним Горький написал редактору «Еврейской жизни», известному деятелю сионистского движения, еврейскому общественнику и поэту Л. Б. Яффе письмо следующего содержания:

Горький М. — Яффе Л. Б.

22 февраля 1916 г.

Уважаемый Лев Борисович!

Письмо Баал-Машховеца вызывает у меня следующие возражения: люди с «неведомым прошлым» это В. И. Семеновский, В. Мякотин, проф<ессор> И. И. Толстой, князь Оболенский, проф<ессор> Овсянико-Куликовский, Арсеньев, В. П. Воронцов и прочее, столь же почтенные лица. Их прошлое, их имена ведомы каждому культурному человеку.

<…>

Я имею много оснований думать, <…> что это заявление г. Баал-Машховеца может вызвать совершенно излишнюю полемику на радость антисемитов. <…>

Я не понимаю такой политики.

Основная цель О<бщест>ва — борьба против антисемитизма и антисемитов. «Изучение» — псевдоним, необходимый нам на первое время. Фраза «хорошо было бы, если бы нами занимались поменьше» — доставит огромное удовольствие антисемитам и может обидеть людей, не заслуживающих этого.

Я был бы искренне благодарен г. Баал-Машховецу, если бы он не печатал своего письма — не ко времени оно.

Сердечно желаю Вам всего доброго [АГУРСКИЙ — ШКЛОВСКАЯ. С. 239].

Одновременно Горький обратился с просьбой уладить этот вопрос к близкому ему по издательской работе левому еврейскому журналисту Соломону Познеру, который в своем письме к Л. Яффе также сделал упор на «по меньшей мере несправедливом» определение, данном Баал-Машховецом членам ОИЕЖ, которые по его словам,

прежде всего и окружают М. Горького в данном деле, если вообще можно говорить о том, что его кто-то в нём окружает. Сам он с этим не согласен, утверждая, что все в обществе работают рукав об руку, дружную артелью [АГУРСКИЙ — ШКЛОВСКАЯ. С. 240].

В своих ответах Яффе подчеркнул, что редакция «Еврейской жизни», разделяя принцип свободы высказывания личных мнений, не может отказать известному еврейскому автору публично ответить на слова, обращенные лично к нему, но одновременно, явно солидаризуясь с точкой зрения Горькому, тактично предлагает в письме к нему некий компромиссный вариант.

Яффе Л. Б. — Горький М.

Мы не совсем были согласны с некоторыми мыслями статьи господина Б. М. И особенно с её тоном, но автор статьи — писатель и деятель с определённым удельным весом в еврейской общественной жизни, и мы не считаем себя вправе отказать ему в помещении ответа на письмо, обращённое к нему.

Что касается неудачной мысли о «неведомом прошлом», то автор статьи имел, конечно, в виду прошлое большинства руководителей Общества по отношению к еврейскому вопросу. Может, Вы бы нашли возможность дать нам возражения в том виде, в каком они <изложены> в письме ко мне или в изменённом виде <как должны они быть представлены — М. У.> на страницах нашего журнала. Вашим последним словом мы положили конец этой полемике.

С глубоким уважением [АГУРСКИЙ-ШКЛОВСКАЯ. С. 240–241].

Видимо, сам Баал-Махшовец внял примирительным доводам своих товарищей и чтобы не раздувать полемику с уважаемым им человеком, закрыл вопрос. Со Львом Яффе же Горький явно поддерживал прочные деловые отношения, о чем свидетельствует адресованное ему сопроводительное письмо от 13 декабря 1916 года [АГУРСКИЙ-ШКЛОВСКАЯ. С. 239], приложенное к горьковской статье «Х. Н. Бялик», которая была опубликована «Еврейской жизнью» в 25-летнюю годовщину литературной деятельности поэта.

Горький, русские евреи-сионисты и театр «Габима»

Итак, Горький симпатизировал сионизму. В первые годы знакомства с этим еврейским движением он явно был очарован романтической стороной провозглашенной им высокой цели — возрождения национального государства еврейского народа в Эрец-Исраэль. Затем, учитывая реальные обстоятельства существования еврейской диаспоры в России и под влиянием ленинской концепции пролетарского интернационализма, он посчитал сионизм движением политически незрелым, и по сравнению с популярным в еврейской среде социал-демократическим БУНДом, малоперспективным. Однако живой интерес к сионизму, как и к еврейству в целом, у него никогда не исчезал. Вот, например, несколько малоизвестных свидетельств на сей счет, относящихся к разным периодам жизни писателя. Выдающийся еврейский общественный деятель Яков Тейтель[348] — «веселый праведник», как охарактеризовал его светлый образ Максим Горькийв статье «О Гарине-Михайловском», писал в своих воспоминаниях «Из моей жизни. За сорок лет» (Париж, 1925 г.):

А<лексей> М<аксимович> очень интересовался еврейским вопросом. Интересовался как-то особенно, не слегка, не по обязанности либерального писателя, а старался понять самую суть жизни еврея и, чтобы вернее понять, старался познакомиться с его языком и брал уроки древнееврейского языка…[349] [АГУРСКИЙ-ШКЛОВСКАЯ. С. 429].

Писатель, журналист и активный деятель сионистского движения Бен-Цион Кац рассказывает в своих «Воспоминаниях» (Тель-Авив, 1968 г.) о встречах с Горьким в 1903 году:

..В доме О. Грузенберга я познакомился с несколькими общественными деятелями, известными юристами, а также с русскими писателями и первым из них — Максимом Горьким…

<…>

Мы много разговаривали с ним о еврейской литературе и сионизме. Он сказал мне, что готов опубликовать <в своем издательстве «Знание»> отдельной книгой сборник избранных произведений, переведенных с иврита и идиша, и уже ведет об этом переговоры с еврейским писателем Шолом-Алейхемом. Он уже располагает несколькими

В начале 1912 г. Тейтель был вынужден выйти в отставку, после чего он целиком ушел, по его словам, в еврейские дела. «Большими делами я не занимался, — писал он в предисловии к своим воспоминаниям, — всю жизнь я и моя жена оказывали людям мелкие услуги, приходя на помощь, по мере сил, обращавшимся к нам в трудную минуту их жизни».

переводами, но не все они ему нравятся. Самой интересной вещью ему кажется рассказ Бялика «Арье „Баал Гуф“»[350], но, по его мнению, нужно сократить конец этого рассказа [АГУРСКИЙ-ШКЛОВСКАЯ. С. 439].

Нахум Соколов — один из видных деятелей политического сионизма, с 1906 года Генеральный секретарь Всемирной сионистской организации в своей статье «Беседа с Горьким» от 5/18–6/19 декабря 1905 года в варшавской ивритской газете «Хацвира», рассказывал о скептическом отношении Горького к будущему политического сионизма, поддержке им принципа национальной автономии, пропа-гандировавшейся БУНДом, и его категорическом неприятии идеи ассимиляции еврейского народа. Он писал:

Вчера я был в <петербургском> доме адвоката О<сипа> Г<рузенберга> и встретил выходящего оттуда Горького. <…> когда он вышел, адвокат спросил у меня, знаком ли я с Горьким? — Нет, незнаком! — Хочу ли я с ним познакомиться? — Разумеется! — Если так, то я дам вам письмо и поскорее идите к нему!

Итак, вооруженный письмом, уже на следующие утро Я пошёл к Горькому.

<…>

.. без особой учтивости, но и без высокомерия, очень просто и естественно Горький пригласил меня войти в гостиную <…> и очень легко и по-дружески начал беседу:

<…> Вы думаете, что я не знаю о вас, что я о вас ничего не слышал? Вы знаете, как мне хотелось с вами повидаться… Просто не было возможности… Вы живёте в Варшаве… Да, да, я знаю…

<…>

..Он говорил о еврейских погромах, о том, что в них виновен только старый режим. Это тяжело больной, который не уйдет со света, пока не совершит всех возможных преступлений. Он полагает, что когда-нибудь погромы станут лишь печальным достоянием истории. Я же сказал, что когда дело касается евреев, истории неизменна, хоть имеет семьдесят ликов; сейчас один, а в другой раз — другой. В час бури еврейский корабль плывет без капитана и без кого бы то ни было, кто за него отвечает…

.. я выразил опасения, что революционные партии могут навязать нам ассимиляции.

— Я хочу заявить, — сказал Горький, — что категорически возражаю против ассимиляции евреев другим народам (я привожу здесь его высказывание слово в слово), так как ассимиляция — это убийство, a особенно ассимиляция евреев. Таково было моё мнение давно и таково же моё мнение сейчас. У вас, евреев, есть свой тип, свой образ, своя высокая мораль, культура и удивительная развитость. И всему этому должна дать неограниченную свободу. Необходимо дать евреям полную автономию и нельзя, чтобы вас заставили принять какой-то пестрый и безликий вид. <…>

— Я не знаю, как устроятся дела в технических деталях, но они должны быть устроены честно, а честность противоречит всякому принуждению, насилию и соблазну.

Он сказал, что ненавидит всякую софистику и праздную болтовню. И при этом он стал читать мне «проповедь» ходя взад и вперед по залу, где мы сидели.

— Я восхищаюсь и прихожу в волнение, глядя на изумительную историю еврейского народа. Вот это народ! В его душе есть нечто вроде ключа, бьющего идеями, особенно идеями возвышенными и отвлеченными, но, взятыми из реального мира. Как только возникают новые горизонты религии, новые сферы духовных идеалов, новая область философия — сразу туда являются сотни евреев! В них есть благородство смелого и святого духовного порыва!

Каждая нить их души связана и сплетена с великими человеческими революциями! Это не народ-тряпка, а народ страдающий, борющийся и взлетающий после падений, а от него исходит поток благородного света. Это народ сумел сконцентрировать в себе особые силы, подобных которым нет у других народов, его образ жизни в одно и тоже время и старый, и новый. Он несет заряд бодрости даже тогда, когда он становится жертвой насилия и вынужден сгибаться… А что, если он распрямится? И раз он достиг таких высот духа, оставаясь расово чистым и сохраняя свою национальную обособленность, без смешения крови, это признак того, что его «сепаратизм» является благословением, и не дай бог ввергнуть его в общий котел, чем можно только уничтожить его и предать забвению! <…>

— Я категорически против уничтожения еврейской национальности. <…>

— Я смотрю на евреев, — продолжал он, — не как на отвлечённое явление, а как на «реальный факт». Евреи должны существовать. Им нужно дать широкую автономию — не только с точки зрения их собственной пользы, а с точки зрения пользы всего мира. <…>

Я указал ему на отрицательную сторону еврейской миссии в революции. Евреи приносят большую пользу в переходный период, но потом их требования забываются, и они теряют свои преимущества[351].

Я очень хотел выслушать его мнение о сионизме. <…> Адвокат О<скар> Г<рузенберг> заверил меня, что Горький сильно интересует сионизмом и сочувствует ему. <…> Со своей стороны, я знал, что создается сионистки-социалистическая партия[352], которая нуждается в поддержке и что нужно было бы помочь ей, а в глазах Горького это должно быть сочетание исключительно положительное: с одной стороны, ему близка идея возрождение еврейского народа, к которому он относится с таким энтузиазмом, уважением и любовью, а с другой стороны, он приверженец идеи социализма.

Но я должен сказать, что в то время как я видел Горького, взлетающего, как сокол, до седьмого неба в том, что касается еврейского национализма, в том, что касается политического сионизма, он был настроен отрицательно.

Он ответил мне, что и в самом деле интересовался проблемы сионизма и прочел всё, что написано по этому вопросу по-русски, но ему кажется, что всё это привнесена извне, так как евреи, особо выделяю<т>ся в области духовной, <тогда как > в области политической мысли, по его мнению, еврейская творчество не является значительным и последовательным. Евреи — не «государственники». Он добавил к этому:

<…> …круг ваших стремлений расходится всё дальше и дальше за пределы политического строительства. У вас нет определённой политической линии <…>. И поэтому я сомневаюсь в том, что это стремление исходит из души вашего народа и что оно увенчается успехом.

Когда он закончил, я взялся высказать Горькому, что я думаю по этому поводу. Я кратко рассказал ему, как политически устроены евреи <…>. Я рассказал о том, что административные учреждения евреев дали неплохие плоды, что их администрации не приносит вреда людям, не подавляет их, ибо у евреев есть учреждения, которого у остальных народов до сих пор еще не существуют. Я сказал ему и о трудностях, которые встретит полная автономия в изгнании, и о необходимости спасти то, что имеешь, и так далее.

На это я получил ответ:

Видимо, я не изучил этот вопрос должным образом. Я знаком со многими евреями, носителями разных идей, но я не знаю массу еврейского народа (раньше он упомянул, что знаком с еврейскими колониями в южных губерниях). Человек должен знать, глубоко разбираться в этих вопросах, и я вам очень благодарен, что вы пробудили во мне интерес к этому.

Тогда я задал еще вопрос:

— Ведь вы, наверное, заметили, что у евреев есть особый дар самоотверженности? Но разве в этом не проявляется характер? Разве еврей трус?

— В самом деле, я думал об этом.

— Раз так, вы видите, что нельзя заранее отказывать евреям в таланте в той или иной области. У евреев есть множество разных талантов, и, мне кажется, что очень возможно, что евреи, когда им будет предоставлена возможность, проявят также политический и организационный талант.

— Во всяком случае, <то, что я услышал — М. У.>, это был замечательный рассказ, — таковы были подытоживающие слова Горького [АГУРСКИЙ-ШКЛОВСКАЯ. С. 445–447].

Во время своей бурной деятельности в годы пребывания на Капри Горький не забывал и о еврейской литературе. Об этом свидетельствует в частности и нижеследующее письмо Шолом-Алейхема.

Шолом-Алейхем — Горький М.

10 октября 1912 г.

Дорогой Алексей Максимович!

Податель сего г. Гольдберг — сотрудник самый распространенный и богатый газеты Еврейской в России — «Хайнт» (ее тираж достиг 100 000). Я состою одним из постоянных сотрудников (в отделе беллетристики), и это, беру смелость думать, некоторым образом говорит о ее лит<ературной> физиономии.

Редакция «Хайнта» желает заручиться Вашей статьей по определенному вопросу, который передаст вам г. Гольдберг. Переведет статью сам г. Гольдберг, который отлично владеет жаргоном. Размер гонорара потрудитесь определить сами… [ШОЛОМ-АЛЕЙХЕМ (II). Т. 6. С. 688].

В тель-авивской газете «Давар» 3 апреля 1942 г. была опубликована статья Ривки Круг, сопровождавшей Абрахам Гольдберга в его поездке на Капри. В ней приводились некоторые подробности беседы Горького с еврейским журналистом. В частности автор статьи сообщает, что Горький в то время как раз читал несколько переводов еврейских авторов и с похвалой отзывался о них. Особенной похвалы удостоился сборник стихов Х. Н. Бялика в переводах В. Жаботинского. Будучи сионисткой, Круг особо отметила, что, по мнению Горького, в настоящее время вождем еврейского народа является Теодор Герцль, который вызвал у евреев чувства обновления и творческой активности. А вот согласился ли Горький писать статью для «Хйнт» она, к сожалению, не сообщила [Агурский-Шкловская. С. 15].

Еще одним, значащим в контексте темы «Горький-филосемит» эпизодом, является история поддержки им всемирно известного сегодня еврейского театра «Габима»[353] (Тель-Авив).

В 1920 г. этот театр, ставивший свои спектакли на языке иврит, попал под удар ЦБ Евсекции. Большевики считали иврит «реакционным языком»[354], полагая, что он неразрывно связан с иудаизмом и сионизмом[355]. Книги на иврите и периодические издания перестали печататься и были изъяты из библиотек. Однако театр-студия «Габима», открытая в 1917 г. при поддержке К. С. Станиславского и Е. В. Вахтангова и одобрении тогдашнего Наркома по делам национальностей И. В. Сталина[356], продолжала ставить свои спектакли на языке иврит.

Существование «Габимы» в условиях большевистского режима — история поистине уникальная.

«Габима» была выношена всей многовековой еврейской историей, но с трудом находила точки опоры в текущей современности. Ее существование стало романтическим вызовом принципу реального и возможного. <…> …в начале 20-х годов иврит возвращался к жизни прежде всего как театральный язык, язык «Габимы». Хотя даже в России короткое время выходили газеты и книги на иврите, именно театр в силу своей общественной, коммуникативной природы стал местом активной социализации языка. Возрождение иврита было вызвано ощущением целостности еврейской культуры, жаждой преодоления распада и рассеяния. Гонители же «Габимы» стремились распад и рассеяние довести до логического конца [ИВАНОВ. С. 46].

Евсекция «Отдела просвещения национальных меньшинств Наркомнаца» 13 января 1920 года обратилась к Народному комиссару просвещения А. В. Луначарскому с письмом касательно театра «Габима», в котором в частности говорилось,

что языком еврейских трудовых масс является только разговорный еврейский язык «идиш», а не древнееврейский язык «иврит». Мы считаем совершенно ненормальным такое положение, при котором орган центральной власти, орган рабоче-крестьянского правительства, призванный заботиться о просвещении трудовых масс, субсидирует из государственных средств буржуазные учреждения, имеющие целью не просвещение масс, а затемнение их посредством национально-романтической идеологии, которой проникнуто все мировоззрение поклонников этого исторического языка. Пусть для народных масс такой театр безвреден по той простой причине, что он [им] недоступен, но целесообразно ли тратить государственные средства на удовлетворение прихоти кучки фанатиков. Поэтому просим приостановить выдачу субсидий означенной студии «Габиме»[ИВАНОВ. С. 47]. <…> В развернувшейся борьбе за право театра на существование и получение государственных субсидий на стороне «Габимы» выступили К. С. Станиславский, Ф. И. Шаляпин, В. И. Немирович-Данченко, А. Я. Таиров, К. А. Марджанов и др. деятели культуры[357], которые обратились с письмом непосредственно к Ленину. <…> Авторы письма напоминали, что, оказав честь новой власти своим сотрудничеством, они вправе рассчитывать, что власть будет следовать определенным нормам культурного поведения, которые тогда еще считали единственно возможными. Твердые интонации письма были, вероятно, расслышаны. Борьба за «Габиму» в начале 20-х годов стала одним из немногих случаев консолидации театральных сил Москвы, пребывавших в жесткой идейно-художественной конфронтации. Объединяло и сочувствие «Габиме», и понимание того, что затронуты сами основы существования театра. Под угрозой оказалась свобода искусства. <…> Письмо было отправлено. Письмо было получено и прочитано. <…> Цемах[358] впоследствии вспоминал: «На записке деятелей искусства Ленин лично надписал о желательности продолжения спектаклей „Габимы“». <…> Письмо Ленину стало поворотным моментом в истории с субсидией. Мнением Станиславского, Немировича-Данченко, Шаляпина советская власть не могла пренебречь. Ссылки на него отныне становятся решающим аргументом при рассмотрении дела «Габимы» [ИВАНОВ. С. 57].

В конфликте 1920 года точку поставил Сталин.

В бывшем партархиве сохранилась подписанная Сталиным копия решения от 4 декабря 1920 года, адресованная в ТЕО Наркомпроса: «В отмену постановления коллегии Наркомнаца от 31-го июля 1920 года выражаю свое согласие на выдачу субсидии древнееврейскому театру» [ИВАНОВ. С. 64].

Позже ходатаем <по делам «Габимы»> стал Максим Горький. Вахтанг Мчеделов[359] привел его на спектакль «Вечный жид» (25 февраля 1921), который произвел столь сильное впечатление, что писатель еще дважды посетил спектакль и написал эмоциональную, почти экзальтированную статью, опубликованную в журнале «Театр и музыка» (1922, № 1–7). <…> О дружеских, доверительных отношениях Горького и габимовцев свидетельствуют документы, хранящиеся в архиве А. М. Горького. После посещения «Габимы» Горький дарит театру две книги художника Е. Лилиана с приветственной надписью. Цемах отвечает письмом от 8 марта 1921 года: «Глубокоуважаемый Алексей Максимович! Благодарю Вас сердечно от имени „Габимы“ за Ваше любезное внимание — за присланные книги. „Габима“ бесконечно тронута и польщена Вашим добрым к ней отношением. Вашим ободряющим приветом, особенно дорогим и ценным для нас в трудное для нас время» [ИВАНОВ. С. 57].

Выехав в конце 1921 года на Запад, Горький в обсуждавшемся выше интервью Шолому Ашу, уже не стеснялся в выражениях, заявил, что:

Борьба, которая ведется против гебраизма, против еврейских школ и, главным образом, против лучшего театра, который существует в России — против «Габимы», — является идиотизмом и варварством [АГУРСКИЙ-ШКЛОВСКАЯ. С. 305–308].

Он также опубликовал в эмигрантском русско-еврейском журнале «Рассвет» трогательно прочувственную статью «О „Габиме“»[360] — см. [АГУРСКИЙ-ШКЛОВСКАЯ. С. 323–325]. А вот документальные воспоминания на тему «Горький и „Габима“» еврейского актера Давида Варди.

Когда я в первый раз прочел рассказы Горького о босяках, то решил, что писатель сам проводит большую часть времени в обществе своих героев-босяков, что его жизнь — это их жизнь и что его поступки — это их поступки. Влияние этих рассказов на молодых читателей в эти дни было настолько сильным, что возникло что-то вроде культа босяков. Я тоже не был свободен от него. <…> …отрастил длинные волосы (чтобы походить на Горького на одной из его фотографий), старался менять одежду не слишком часто, забросил бритье бороды, которая тогда уже начала расти у меня, надел черную рубашку и подпоясался огненно-красным кушаком.

<…>

Второй раз я попал под влияние Горького в начале Февральской революции. В те дни Горький издавал газету «Новая жизнь», на страницах которой с большой смелостью обличал вождей революции. <…> Я стал постоянным читателем этой газеты, и в период недолгого ее существования она стала для меня чем-то вроде революционного Шулхан-Аруха[361]. Горький как личность представлялся мне наследник гения из Ясной Поляны и даже более того. В то время как Толстой наслаждался богатством и достатком всю свою жизнь и только под старость стал искать Бога, Горький видел нищету с раннего детства, узнал холод, страдание и бродяжничество, жил среди угнетённых и страждущих, узнал их судьбы и стал их устами и их щитом.

Тогда я не предвидел, что настанет день, когда я и мои друзья свяжем себя и свои надежды с этим могучим человеком и будем уповать на его справедливость ты добрая отношение к нам. Я имею в виду отношения Горького к Московскому театру «Габима».

<…>

Еврейский коммунисты боролись с нами всеми средствами <…> и требовали закрыть наш театр. Их аргумент был таков: артисты театра «Габима» пользуются религиозным языком, языком буржуазии и мракобесов, у него нет права на существование в революционной России.

Во главе комиссариата по делам национальностей стоял Иосиф Сталин, и его мнение расходилось с мнением его коллег-евреев[362]. Обычно он говорил, что иврит для евреев всё равно, что грузинский язык для грузин[363]. И Комиссар по делам Просвещения Анатолий Луначарский не видел никакой опасности в существование нашего учреждения <…>. Не только это: они советовали нам, как заручиться поддержкой высокопоставленных коммунистов, чье мнение могло оказать решающее влияние в нашу пользу.

В одном ряду с этими двумя людьми оказался и Максим Горький личный друг Ленина и Сталина[364], а главное, друг и защитник многочисленных народностей Советского Союза. Мы решили привести его в «Габиму» и показать ему нашу игру. <…> Только Горький был способен спасти «Габиму» и предотвратить ее закрытие.

<…>

Режиссер спектакля «Вечный жид» Вахтанг Леванович Мчеделов сообщил нам добрую весть:

— Готовьтесь завтрашнему вечеру. Максим Горький придёт смотреть «Вечного жида».

Готовились мы тщательно. Убирали театр с таким же рвением и с такой же старательностью, как в день открытия «Габимы». Каждый из нас уединился на долгие часы, чтобы ещё раз углубиться свою роль. Этот день переживался нами как приготовление к Йом-Кипуру[365]. Мы чувствовали и понимали важность этого события. Мы напоминали друг другу слова наших учителей — Станиславского и Вахтангова: в зрительном зале может оказаться «идеальный зритель». Не дай бог, если актер превысит нужную меру, если допустит искажение центральной идеи спектакля… Одним словом, мы прониклись возвышенным духом и внутренне очищались.

Хотя в этом спектакле я играл незначительный эпизод, на мне лежала очень большая ответственность. <…> Плача и рыдая я должен бы убедить зрителей, что произошло страшное горе — что Храм в самом деле разрушен. <Впрочем,> я хорошо понимал, что для Максима Горького разрушение храма 2000 лет назад вряд ли является очень актуальным событием.

<…>

Наступил момент поднятия занавеса. <…> Наш маленький театр, в котором было всего 90 мест, был полон до отказа. Среди публики тоже чувствовалось большое напряжение. Мои друзья играли в тот вечер своей роли, словно священнодействуя. Не было никаких накладок.

<…>

Приближалось время моего выхода на сцену. <…> …я сказал себе: «Оглянись и посмотри: „Господи Боже, для всех народов великой России наступили дни свободы, они пробуждаются для новой жизни, а Твои сыны, евреи-коммунисты собираются разрушить этот маленький храм — `Габиму`. Что будет с нами? Неужели вновь суждено нам разрушение? Когда, наконец, прекратятся преследования нашего народа?“ <В таком эмоциональном состоянии — М. У.> я вышел на сцену и припал к ногам странствующего Пророка, упал и простерся на земле, изнемогая от горя и рыданий так, что друзья мои актёры зарыдали вместе со мной.

…Занавес опустился. Актер поспешно удаляли грим, переодевались и бежали смотреть на Горького, чтобы скорее услышать его суд. Когда я вошел в зал, меня встретили словами:

— Беги скорее, Горький тебя зовет.

<…>

Меня подвели к нему: „Вот он. Наш плакса“.

Горький смерил меня взглядом, удивился что я так молод, и очень одобрительно отозвался о моей игре.

<…>

Пока товарищи засыпали его разными вопросами, я отошел в сторону и стал внимательно смотреть на него. Я видел перед собой человека высокого и сутулого, согбенного от страданий тех дней. Лоб его был покрыт морщинами, но и щеки не пощадил плуг времени. Глаза выражали скорбь, милосердие, смелость духа, озабоченность — и причём всё это вместе. Густые усы закрывали его рот, слова, когда он говорил, как будто падали вниз и стучали по земле, подобно тому, как стекают одиночные капли воды из водосточной трубы в бочку после того, как кончился дождь. Произнесет предложение, опустит глаза и помолчит. Затем снова обращает свой взгляд на стоящих вокруг, произнесет фразу, глубоко вздохнет и снова молчит.

О спектакле сказал он приблизительно следующий:

— Еврейский народ включился сейчас в театральное искусство. В вашей игре чувствуется большая свежесть. Вам предстоит еще удивить культурный мир в области сценической трагедии. В вас скрыты удивительные сокровища. Все горе и все страдания, которые вынес ваш народ в течение 2000 лет, найдут выражение в вашем искусстве.

Горький интересовался, пишут ли ивритские писатели драмы для „Габимы“, упомяну Х. Н. Бялика с большим восхищением и хвалил пророческий пафос его поэзии. „Пафос Бялика, — сказал он, — отразился даже в сегодняшнем спектакле“. Он намекнул на наших противников и врагов из Евсекции и выразил свое возмущение тем, что они хотят закрыть наш театр. Он много хвалил и поздравлял режиссеров и актеров, а перед уходом бросил взгляд на нас всех, повел плечами сказал в изумлении:

— Ведь вы все такие молодые! Вам еще много предстоит сделать. Актеры, которые окружали его во время беседы, бросали на него застенчивые взгляды и подталкивали друг друга локтями, как бы желая сказать: „Ребята, всё будет в порядке“ — мы произвели на него впечатление. Он враг наших врагов».

С тех пор Максим Горький стал преданным другом «Габимы». Он помог нам завоевать много новых друзей, говорил о нас добрые слова членам Совнаркома и подготовил их к обсуждению вопроса о «Габиме» в Исполкоме <Моссовета, где председателем тогда был его друг Л. Б. Каменев — М. У.>. Горькому удалось склонить мнение советского правительства в нашу пользу до такой степени, что было решено дать в «Габиме» статус государственного академического театра и продолжать <оказывать> нам материальную помощь.

<…>

Долго не прервалась связь между ним и «Габимой». После отъезда из России из-за тяжелой болезни Горький опубликовал статью полную похвал о «Габиме», в одном из зарубежных русских журналов <имеется в виду берлинский «Рассвет» — М. У.>.

<…>

В самые тяжелые годы был Горький для нас чем-то вроде высокого дерева, которое защищало нас своей тенью [Агурский-Шкловская. С. 475–479].

Несмотря на поддержку высшего партийного руководства, «Габиме» приходилось постоянно отбивать нападки со стороны Евсекции до отъезда театра на гастроли за рубеж в 1926 году[366]. По окончанию гастролей, понимая, что будущего у ивритского театра в СССР нет, труппа решила не возвращаться и почти в полном составе переехала в Эрец-Исраэль.

Жизнь показала, что это было единственно правильное, более того, спасительное решение.

В конце 1930-х годов все еврейские школы в СССР были, якобы «по настоятельной просьбе советских евреев», закрыты, что является единственным прецедентом такого рода в истории национальной политики СССР (sic!). Идишевские культурные институции просуществовали несколько дольше. Но в начале 1950-х годов пришел и их черед. Все еврейские театры были закрыты, а крупнейшие представители еврейской идишевской культуры физически уничтожены — см. [КОСТЫРЧЕНКО].

С 1961 года и вплоть до распада СССР в стране издавался журнал на идиш «Советиш геймланд», и это было все, что осталось у русских евреев от их культурного наследия, о котором так пекся основоположник советской литературы Максим Горький.

Еще один любопытный документ, свидетельствующий о неослабном интересе Горького к еврейской культуре и сионистскому движению — интервью с доктором философии Израэлем Карниэли, бывшим сотрудником горьковского издательстве «Знание», а в середине 1920-х годов, когда состоялась его последняя встреча с Горьким, видным сионистским деятелем и литератором из Эрец-Исраэль. В своей публикации этого интервью в тель-авивской газете «Давар» от 29 марта 1953 года Карниэли сообщает следующие подробности их беседы:

..Летом 1924 года, будучи в Неаполе, я неожиданно узнал: Горький живет инкогнито на вилле «Масс» в Сорренто, в двух часах езды от <города>.

..Горький принял меня с распростертыми объятиями…

.. Когда мы заговорили о литературе на иврите, я был очень удивлён <его> осведомленностью. Он говорил о Бяликe, Черниховском, Переце, Шоломе Аше <…> с большим знанием дела.

С интересом он выслушал мой рассказ о халуцианском движении[367] в Эрец-Исраэль. Он много спрашивал о кибуцах, интересовался подробностями и в изумлении воскликнул: «Если все так, как вы рассказываете, то в будущем ваши общественные учреждения станут образцом. И это самый лучший путь, дабы изменить омерзительное и вырождающееся общество эксплуатации и нищеты, позорище человека. Мы, в России, не можем достичь воплощения идеалов коммунизма из-за отсутствия доброго желания трудящихся. Поэтому вожди вынуждены прибегать к методам принуждения для достижения этой цели… Естественно, что мы не можем похвастаться успехами, которых достигли вы».

Затем речь зашла об антисемитизме в СССР и Горький, по словам Каниэли, якобы сказал, что чувствует

большую озабоченность этим вопросом. Верно, что у нас нет официального антисемитизма, но однако у нас очень силён общественный антисемитизм, и если бы не страх перед властями, ваш многострадальный народ давно был бы уничтожен. Даже на заводах русские рабочие притесняют евреев и приносят им множество страданий.

<…>

Не надо забывать, что русский человек всасыва<л> антисемитизм с молоком матери. Мать пугает ребенка «жидом», который оказывается символ всего мирового зла. Затем, когда ребёнок учи<л>ся в школе, его ненависть к евреям только увеличива<лась>, ибо его уч<или>, что евреи убили Бога…. Здесь больше всего старалось духовенство, но и многие русские писатели поработали в этом направлении. Гоголь, Достоевский, Тургенев, Чехов и другие впрыскивали яд антисемитизма в сердца молодых читателей…. <…> Очень трудно одним махом искоренить это зло и эту клевету, проникшие в литературу <…>[368]. Даже праведник Лев Толстой не был свободен, по-видимому, от этого губительного свойства. Свидетельство тому его отношение к погромам в Кишиневе и Гомеле…. Владимир Короленко, Леонид Андреев и я обращались к нему, чтобы он подписался под нашим воззванием против погромов, но он не согласился… Он не хотел протестовать, несмотря на просьбы многочисленных поклонников и преданных учеников <…>[369].

Антисемитизм русских был значительно преувеличен интеллигентскими авторами, писавшими под впечатлением продолжавшихся притеснений и начавшихся погромов, им было не до объективности и всесторонности анализа; позже тезис о сугубом антисемитизме русских был без достаточной критичности воспринят многими западными историками и советологами [ЛОТМАН].

Душа моя скорбит и сердце моё оплакивает горькие судьбы еврейского народа, народа выдающегося, талантливого и духовно богатого, который ведут как скот на убой уже в течение двух тысяч лет, несмотря на тот поразительный факт, что он дал человечеству Книгу Книг и принес в мир возвышенный дух иудаизма.

<…>

Я не говорю, что весь еврейский народ целиком состоит из праведников, но уж, во всяком случае, он не виноват во всех смертных грехах, как обычно утверждают по легкомыслию и из-за племенной вражды. Ведь мы отлично знаем, что среди евреев особенно много идеалистов, отдающих свою жизнь за святые и возвышенные идеалы и стараюсь всё воплотить их в жизнь на благо всего человечества. Он окончил нашу беседу строфой из стихотворения Бялика<…>:

Кто знает, сколько слёз ещё будет нами пролито, Сколько гроз ещё разразится над нашими головами, Пока не задует добрый, сильный и прекрасный ветер

И не развеет тучу, пришедшую из пустыни?[370] [Агурский-Шкловская. С. 494–496].

В контексте упрека Горького в адрес Льва Толстого нельзя не отметить, что сам он точно также не желал участвовать в коллективных протестах. Так, например, по свидетельству Бен-Цион Каца, чьи воспоминания цитировались выше, когда

суворинское «Новое время» опубликовало статью против Михайловского и в этой статье он был назван «хамом», <…> Горький, возража<я> против протеста в печати, <…> объяснил, что он вообще против протестов, так как они не производят должного впечатления [Агурский-Шкловская. С. 439].

Во время дела Бейлиса Горький также уклонился от участия в коллективных акциях протеста, в частности манифестации против антисемитизма в России организованной по инициативе БУНДа российскими и французскими социалистами в Париже. В своем письме по этому поводу от 19 апреля 1912 года, посланному в газету «Юманите», он заявлял:

каждый раз, когда мне нужно принять участие в процессе против клеветников, обвиняющих евреев в фанатизме, я бываю смущен, ибо не уверен, насколько это будет полезно, ибо для распространяющих расовую клевету этот протест ровно не значит ничего, а до народных масс он не дойдет [Агурский-Шкловская. с. 138–139].

Однако же имя Горького стоит в первом ряду подписантов воззвания «К русскому обществу: По поводу кровавого навета на евреев», составленного В. Г. Короленко[371]. В частной переписке Горький также не скрывает своего гнева и возмущения по поводу этого грязного судилища:

Горький М. — Плеханову Г. В.

11 октября 1913 г., Капри

… Дело Бейлиса натянула мне нервы так, как никогда не была со мною, — читая отчеты «Киевской мысли», чуть не реву со стыда и зла. Я уверен, что это грязное лживое «дело» не только утвердит в Европе мнение о нас, как об азиатах и дикарях, но, — что гораздо хуже, — финансовой. Отомстят нам за это «дело» и — будут правы, как бы жестоко не отомстили.

<…> Я уверен также, что в будущей драке мы останемся одни без союзников, и что симпатии культурной Европы будут не на нашей стороне[372] [АГУРСКИЙ-ШКЛОВСКАЯ. С. 147].

Горький М. — Ладыжникову И. П.

29 октября 1913 г., Капри

…Длительно переживаю процесс Бейлиса <…>. Но в костре гнева и тоски, стыда и обиды есть уголек надежды: а что, как эти 12 мужичков[373] скажут: нет не виновен!?

Вы представляете, какой это будет праздник на нашей — демократической — улице! Я знаю, конечно, что чудес не бывает, особенно бедна ими область социальной психологии, но всё-таки — в этом случае — хочется чуда!

Ведь лишь оно спасет нас от мирового позора!

По окончанию процесса Бейлиса Горький послал в газету «Русское слово» приветственную телеграмму с выражением своей радости по поводу оправдания подсудимого, а в письме к большевику Е. К. Малиновскому заметил:

…неожиданный конец процесса Бейлиса странно обрадовала меня! Вот вам и «простые, серые люди» [АрГ. Т. 15. С. 358].

Вернувшись в СССР и встав у руля советской писательской жизни, Горький никогда не забывал о еврейской литературе[374].

В 1935 году Горький предлагал тогдашнему секретарю Союза писателей СССР А. Щербакову [которого Сталин приставил к нему в качестве партийного «надзирателя» [ГРОМОВ][375]] включить главы по древней еврейской истории в историческую хрестоматию, а в 1936 году, незадолго до смерти, также безуспешно просил директора Главлитиздата <…> издать архив известного еврейского деятеля, [историка и] редактора журнала «Еврейской летопись»[376] Льва Айзенберга. <…>

Упомянем здесь же, что, что в 1932–33 гг. Горький подготовил издание сборника своих произведений о евреях, которое по неизвестным причинам не была осуществлено. Хотя Горький <…> не <с>мог повлиять на улучшение отношений власти ивриту и вообще к еврейской культуре, к нему долгое время обращались за помощью против преследований. Очень ярким документам такого рода является <…> письмо Горькому участников нелегальной конференции учителей иврита, состоявшейся в конце июня 1928 года в окрестностях Твери <…>. Неизвестно, ответил ли Горький на это обращение, но <…> с середины 1928 года он существенно усиливает свои печатные выступление против антисемитизма в Советском Союзе.

Одним из последних обращений к Горькому преследуемых деятели Еврейской культуры было письмо поэта Хаима Ленского[377], посланное Горькому из Мариинского лагеря. В этом письме Лепский <погиб в ГУЛАГе в 1943 г. — М. У.> рассказывает, что он осужден на пятилетнее заключение только за то, что пишет на иврите, языке Библии, языке, на котором писал Х. Н. Бялик [АГУРСКИЙ-ШКЛОВСКАЯ. С. 22].

Горький и Зиновий Пешков

Что же касается домашнего окружения Горького, т. е. людей, с которыми писатель подолгу жил, что называется, бок о бок, то здесь евреи не просматриваются, за исключением одной колоритной фигуры — Зиновия Пешкова, крестника и названного приемного сына. Зиновий постоянно обретался в горьковском доме на Капри в 1907–1910 годах, затем в Берлине в 1921 г. Между Зиной — так писатель и все домашние звали Зиновия, и Горький сложились очень тесные отношения настоящий семейный близости — см., например, [АрГ. Т. 7. С. 145, 155, 158, 161, 170]. Однако, как это часто наблюдается в семьях художественно одаренных натур, здесь очень часто возникали конфликты на личной почве. Причинами их становились как внутрисемейные неурядицы, в том числе и затянувшийся у Зиновия поиск своего жизненного пути, так и расхождения в политической ориентации. Однако, несомненно, очень примечательно, что в минуту душевного одиночества в письме к их общему другу — Екатерине Пешковой, Горький говорит такие слова в адрес приемного сына:

Скоро вот стукнет мне сорок лет, людей за это время видел я — несть числа, а ныне чувствую, что всего ближе мне — Зиновий, сей маленький и сурово правдивый человек, за что всюду ненавидим, — да попугай, милейшая птица.

В 1927 году, после коренного разворота Горького в сторону сталинского СССР, отношения между отцом и сыном были разорваны навсегда.

Зиновий Пешков — самая яркая исторической личностью из всего ближайшего окружения писателя, через всю свою бурную жизнь боевого офицера, разведчика и дипломата пронес в своем сердце чувство любви и нежности к Горькому. По свидетельству современников, узнав о его кончине в Москве, Зиновий в сердцах воскликнул: «Мой любимы отец! Они его убили!»

Короткая биографическая справка.

Иешуа-Залман Михайлович Свердлов родился 16 октября 1884 года в традиционной еврейской семье, проживавшей в Нижнем Новгороде. Его отец Михаил Израилевич Свердлов был гравером, а потому семья жила на Большой Покровской улице в комнатах при скоропечатной мастерской. У родителей росло шестеро детей: дочери София и Сара, и сыновья Залман, Яков, Вениамин и Лев.

Частым гостем в доме Свердловых был писатель Максим Горький. В 1901 году юноша Залман был арестован вместе с ним по подозрению в использовании типографского аппарата для изготовления агитационных материалов марксистского кружка. После того, как Горького выслали из Нижнего Новгорода в Арзамас, туда он в 1902 году пригласил в качестве секретаря и Залмана Свердлова. В доме Горького Залман был замечен известным театральным режиссёром Владимиром Немировичем-Данченко, который дал начинающему актёру рекомендацию для дальнейшего обучения в московском Императорском филармоническом училище. Чтобы жить в Москве и учиться Залман Свердлов крестился. Его крестным отцом был, Алексей Максимович Пешков, который затем еще фактически усыновил его, дав крестнику не только новое имя, но и фамилию с отчеством — Зиновий Алексеевич Пешков. Официально, однако, российские власти факт усыновления не признали, в России Зиновий по-прежнему носил фамилию Свердлов, но Западе он официально именовался как Зиновий Пешков.

В 1903–1905 годах Зиновий учился в школе Московского художественного театра. Этот период его жизни был неразрывно связан с домом Максима Горького — он часами пропадал в библиотеке писателя, играл в массовке пьесы «На дне» и вёл беседы с женой Горького Екатериной Павловной, с который на всю жизнь сохранил очень теплые отношения. Почувствовав, что артистическая карьера не для него, Зиновий решил круто изменить свою жизнь и в 1904 году уехал в Канаду, откуда затем перебрался в США. За границей Зиновий навсегда взял себе фамилию приемного отца — Пешков. Когда в 1906 году Горький и Андреева отправились в Америку, Зиновий узнал об этом из газет и приехал в порт, чтобы встретить своего крёстного отца. Тёплую встречу знаменитого русского писателя и никому не известного юноши в чёрной курточке и с пенсне на чёрном шнурке наблюдали десятки американских корреспондентов. В США Зиновий сопровождал Горького, выполняя функции переводчика на важных встречах; например, он переводил все беседы во время обеда Горького с Марком Твеном. Когда в конце 1906 года Горький отправился лечить туберкулёз на итальянский остров Капри, Зиновий Пешков принял решение последовать вслед за ним.

Зиновий Пешков жил на Капри вместе с Максимом Горьким с 1907 по 1910 год. В это время они были практически неразлучны. Зиновий, владевший иностранными языками, исполнял обязанности личного секретаря-референта Горького. В письмах, адресованных бывшей жене Екатерине Павловне, писатель очень тепло отзывался о «Зине», отмечая, что Зиновий много читает, много знает и поразительно быстро развивается. На знаменитой фотографии, где Горький наблюдает за шахматной партией Ленина и Богданова, на заднем плане изображён Зиновий Пешков.

В 1910 году, из-за конфликта с М. Ф. Андреевой, Зиновий покинул Капри и поселился в местечке Федзано, где стал секретарём у знаменитого в те годы писателя Александра Амфитеатрова. Здесь же Зиновий женился, и в 1912 году с женой и маленькой дочерью отправилась в США, чтобы начать новую жизнь. Очередная попытка «покорения Америки» закончилась для Пешкова неудачно — ему не удалось найти достойную работу. Вернувшись, Зиновий оставил семью на Капри, а сам уехал во Францию.

С началом Первой мировой войны Пешков вступил во французский иностранный легион и 1 апреля 1915 года был назначен командиром отряда польских добровольцев (шахтёров из Познани, работавших во Франции). В бою под Аррасом 9 мая 1915 года он потерял большую часть правой руки. Ранение было настолько тяжёлым, что санитары посчитали истекающего кровью легионера обречённым и оставили его умирать. Воспоминания Зиновия Пешкова о своём ранении были записаны Анатолием Луначарским и опубликованы в газете «Киевская мысль» за 7 июня 1915 года:

Когда нам объявили об атаке, мы все пришли в большое возбуждение — не то радостное, не то какое-то другое. Трудно понять, трудно рассказать. С раннего утра, а утро было хорошее, началась артиллерийская подготовка. Это было что-то феноменальное… Весь воздух ревел. Мы видели перед собой неприятельские траншеи, откуда вылетали, разбрасываясь фонтанами, дерево, земля, камни, люди. Капитан, отправляясь на своё место, крикнул мне, улыбаясь: «Красиво, а, Пешков?» Я ответил: «Да, мой капитан, это извержение Везувия!» И это были последние слова, которые я от него слышал. Сейчас он умирает от тяжёлой раны в живот. Наконец раздалась команда. Солнце сияет, весь луг усеян золотыми цветами. Мы вскакиваем «из-за кулис», как я это назвал, и я делаю командное движение ружьем — «вперёд». В то же мгновение раздался треск пулемётов, моя рука падает, как плеть, меня самого что-то толкает, и я лечу на землю… Вся атака была проведена молодецки: в полтора часа мы взяли 3 линии и несколько сот пленных. Но это всё уже произошло без меня. Я чувствовал, что не могу подняться, имея на себе 250 патронов, тяжёлую сумку, фляжку с водой, бинокль и прочее. Наши убежали вперёд, а я копошусь на земле. Достал левой рукой перочинный нож, разрезал ремни. Попытался немного осмотреть руку. Вижу, что с неё сорвана значительная часть мускулов, крови целая лужа. Постарался левой рукой и зубами потуже затянуть ремнём расшибленную руку у самого плеча. Потом встал. Шёл я назад с километр, без всякой перевязки. По дороге видно множество немецких пленных… Когда я проходил мимо их, держа свою окровавленную руку, они мне улыбались, не то дружески, не то заискивающе, и козыряли… Кое-как меня перевязали и отправили пешком в Акр. Идти туда — километра 4. С ужасом я заметил, что рука вспухает, стала серой, начинает наполняться газом. Наконец добрался я в сильном жару до Акра. Там перевязали меня вторично и уложили. Ночью опять открылось кровотечение. Вся постель подо мной совершенно промокла. Крови потерял столько, что голова кружилась — я чувствовал, что умираю. Звал на помощь, но никто не подходил: раненых нахлынуло множество, и персонал справлялся, как мог. Был уверен, что умру. К груди мне прилепили красный знак на эвакуацию, как всем тяжелораненым, в большинстве офицерам. Офицеров эвакуировали первыми. Со мной рядом лежал капитан. Он видел всё, что происходило… «Можете вы как-нибудь подняться? — спросил он меня… — Право, не знаю… — Носилок я вам не добуду. Но если вы сможете со мной добрести до фургона, в котором меня увезут, я найду вам местечко, и мы как-нибудь вместе доберёмся до настоящего пункта» [ПАРХОМОВСКИЙ (I)].

На фронте капрал-легионер З. Пешков познакомился с лейтенантом Шарлем де Голлем. Неизменно доверительные и дружеские отношения между ними сохранятся на всю оставшуюся жизнь. Период реабилитации после ранения Пешков провёл в американском госпитале, после чего вновь прибыл на Капри, где прочитал несколько лекций о войне. 28 августа 1915 года маршал Жозеф Жак Жоффр подписал приказ о награждении капрала Пешкова Военным крестом с пальмовой ветвью. На торжественной церемонии в Зале военной чести Дома инвалидов ему также вручили именное оружие. Помимо этого, будучи иностранным легионером, раненым в боях за Францию, Пешков получил право стать французским гражданином. 22 июня 1916 года Зиновий Пешков вернулся на службу во французскую армию и был отправлен в качестве дипломатического сотрудника в США. Ему приписывается значительное доля успеха в дипломатической миссии по привлечению США выступить в качестве союзника был награждён Орденом Почётного легиона, повышен в звании до дипломатического сотрудника третьего класса и отправлен с миссией в Россию. В мае он прибыл в Петроград в качестве представителя Франции при военном министре России Александре Керенском. Французское руководство поставило перед Пешковым задачу проанализировать различные варианты дальнейшего развития событий в России и наладить отношения со всеми политическими группировками, которые могут сменить Временное правительство. Несмотря на близкое знакомство со многими влиятельными большевиками, не говоря уже о собственных братьях, отношения его с Советской властью были крайне неприязненными. В 1918 году руководство Антанты даёт Пешкову задание лично вручить адмиралу Колчаку акт о признании его верховным правителем России. Как политик Колчак никогда не был самостоятельной фигурой, и задача Пешкова состояла в том, чтобы курировать его политическую деятельность. Таким образом, в России сложилась курьёзная ситуация — верховный пост в большевистском правительстве занимал Яков Свердлов, а «серым кардиналом» Белого движения был его родной брат Зиновий. Оба брата старались скрыть своё родство, и, по свидетельству очевидцев, однажды встретившись на переговорах, даже не подали друг другу руки. Затем Пешков отправился на юг России, где продолжал службу во французской военной миссии у генерала Врангеля и в меньшевистской Грузии. Находясь в должности командира временного батальона, он занимался эвакуацией из России белых офицеров и членов их семей и покинул Россию одним из последних, подобно капитану тонущего судна. Приезд Горького в Европу в 1921 году сделали возможным восстановление личных отношений Зиновия с приемным отцом. В письме к В. И. Ленину от 25 декабря 1921 года Горький сообщает:

На днях вызвал сюда из Парижа Зиновия Пешкова, так называемого приемного сына моего, он выбран секретарем международной комиссии помощи <голодающим России. — М. У.> и довольно влиятелен в этом деле. Сведения, которые он дал мне о сборе денег, очень интересны; городские и сельские коммуны Франции дают деньги весьма щедро и охотно. Немного денег дают школы. Рабочие портов Гавра и Марселя грузят целый пароход, щедро жертвует богатый юг Франции. Я убеждал Зиновия высылать деньги возможно скорее хотя бы Красину

<…>. Одолевают журналисты, но говорить с ними не хочу, — нестерпимо и злостно искажают [В. И. ЛЕНИН — ГОРЬКИЙ].

По-видимому, однако, прежней родственной теплоты в их отношениях уже не было. Об этом свидетельствуют письма Горького — публикуются по [ПАРХОМОМОВСКИЙ (II)] — профессору А. П. Пинкевичу, которого он напрямую связывал для издательской работы с Зиновием и Екатериной Пешковой — приемной матерью Зиновия (sic!).

Горький М. — Пинкевичу А. П. 22 декабрь 1921 г.

Был у меня Зиновий Пешков, человек весьма французский, даже — парижский, но это не мешает ему быть человеком умным и зорким. Так вот оный З. Пешков говорит, что и во Франции интерес к Востоку все растет, что людишки усиленно ищут, за что бы зацепиться, и что очень многие начинают говорить о гибели европейской культуры, за которой, — возможно, — последует политический ее распад под давлением враждебного Востока и что — потому — необходимо немедленно начать искание синтеза двух культур.

Горький М. — Пешковой Е. П. 28 января 1922 г.

Был у меня майор З. Пешков, все-таки это славный парень; взял определенную линию и — стойко, упрямо идет по ней.

Зиновий, несомненно, был очень нужен Горькому, в первую очередь для продвижения его издательских проектов. Горький предлагает Пешкову участие в издании нового научно-литературного журнала. Зиновий должен был взять на себя сношения с французскими писателями, со многими из которых он был хорошо знаком и снабжать журнал их произведениями. В это время они часто переписываются, обмениваются книгами, дважды Зиновий навещает Алексея Максимовича на немецком курорте Сент-Блазиен. Зиновий помогает публиковать в иностранной печати повесть «Мать» и статьи Горького о Ленине, революции и положении в голодающей России. При этом Зиновий, не прерывающий, кстати говоря, в это время свой работы в министерстве иностранных дел Франции, отнюдь не маскирует своих антисоветских взглядов, утверждая в письме к отцу от 12 января 1922 года, что «русское правительство держится только на силе, и, если бы дали народу возможность свободного выбора, большевиков бы не было» [ПАРХОМОВСКИЙ (II)]. И все же, видимо, по согласованию со своим министерством, З. Пешков не оставляет попыток помочь хоть чем-то гражданскому населению в России. 22 октября того же года Горький, находясь на немецком курорте Сааров, сообщает Е. П. Пешковой:

На днях приехал ко мне из Марокко Зиновий Пешков и сказал, что военная служба надоела ему, и он хочет заняться культурной работой. Он уверен, что вместе с Михаилом Александровичем Михайловым[378] он мог бы организовать международную помощь русским школьникам. Помощь выразится в снабжении 30 млн. русских школьников учебными пособиями: карандашами, перьями, грифелями, тетрадями и вообще всем необходимым для обучения, кроме учебников, разумеется. Зиновий же хочет поставить дело широко, чего, вероятно, и добьется при его огромных связях в Европе — Франции, Англии — и Америке. Он уже говорил об этом с дочерью Моргана и заручился ее помощью. Настроен он очень хорошо, никакого яда против большевиков у него больше нет. — Просто: «Надо работать для России, самой живой страны». Так как у тебя хорошая за границей репутация, он просит осведомиться: вошла ли бы ты в это дело, в русский комитет? Не поговорить ли тебе с Ф. Э. Дзержинским по этому поводу? Подумай, может быть, напишешь Зиновию? Его адрес: 5, rue des Belles Feuilles, Paris [АрГ. Т. IX. С. 220].

Очень подробную зарисовку отношений Горький — Зиновий Пешков дает в своей статье «Не брат своих братьев» (рижская газета «Сегодня». — 1927. — № 152. — 13 июля) Александр Амфитеатров:

Зиновий Пешков действительно крещеный еврей и родной брат того Якова Свердлова, который до Калинина возглавлял большевицкую республику и сыграл такую мрачную роль в преступлении екатеринбургского цареубийства. Но Зиновий вышел из свердловской семьи еще мальчиком. В политику, чрез знакомство с Горьким, он втянулся рано. На пятнадцатом году уже сел в нижегородскую тюрьму по одному делу с Горьким, Чириковым и др. Сидел почему-то очень долго, был выпущен после всех. Затем Зиновий или утратил, или сам оборвал всякую связь с роднёю. Несмотря на нашу тесную близость, я никогда не слыхал от него ни единого воспоминания о свердловском периоде его юности. Так что, когда его братья Свердловы стали играть большую роль в большевицком государстве (второй, Вениамин[379], управлял большевицким Красным Крестом), то я думал, что это — однофамильцы, и только М. Горький однажды в Петербурге разъяснил мне истину, очень неприятную для Зиновия, потому что, будучи и быв отрезанным ломтем от Свердловых, идя по совершенно различным с ними путям, он много терпит из-за этого родства в своей карьере и не раз делался жертвою незаслуженного предубеждения там, где рассчитывал и имел полное право встретить, напротив, поощрение и поддержку. <…>

Решительно он никогда не расходился с Горьким и даже еще совсем недавно, <…> <летом 1926 года — М. У.>, посетил его в Сорренто и возил к нему на показ и поклон свою прелестную пятнадцатилетнюю дочку Лизу. То обстоятельство, что незадолго до войны Зиновий выселился с Капри от Горького и перебрался ко мне в Федзано, имело причиною не политическое расхождение и не личную ссору, а семейное осложнение. В одну из побывок вместе с Горьким в Федзано Зиновий ужасно скоропалительно женился с одобрения своего названого родителя и М. Ф. Андреевой на красавице-казачке <…>. Брак этот был отпразднован на Капри громким торжеством — еще и теперь его там вспоминают. Но очень вскоре между молодою Пешковою и М. Андреевой возникли неприятности, и <ей с Зиновием> пришлось возвратиться в Федзано <…>. Здесь у н<их> родилась дочь. Года полтора затем молодые Пешковы неудачно искали труда в Америке. А потом привились в нашей семье, и до самой войны мы жили вместе, за исключением коротких промежутков, когда Зиновий отлучался на поиски какого-нибудь солидного заработка. Между делом был моим личным секретарем и секретарем литературного сборника «Энергия» и заведовал моею огромною в те времена библиотекою. <…> Ни личные, ни политические добрые отношения с Горьким не прерывались еще ни у Зиновия, <…> даже когда М. Горький как-то странно уехал из Италии в Финляндию, с почти обидною скрытностью от друзей, в которой потом очень неловко оправдывался экстренными семейными неприятностями. Наше политическое расхождение определилось войною. Горький неожиданно взял пораженческую линию. Говорю «неожиданно» потому, что очень незадолго до войны он пел иную песню. <…> Очевидно, было приказано. До 1917 года я не подозревал, как глубока его зависимость от Ленина.

ВСНХ, ответственный секретарь Всесоюзной ассоциации работников науки и техники. С 1936 г. директор Дорожного научно-исследовательского института. В октябре 1938 г. арестован как «троцкистский террорист», 16 апреля 1939 года расстрелян как «враг народа».

<…> …я напечатал в итальянских газетах весьма пылкий призыв идти волонтерами в армию — если не пускают в русскую, то во французскую. Зиновий Пешков был первым, кто принял к сердцу этот мой призыв и ему последовал. С сотнею лир в кармане выбрался он из Леванто и направился во Францию, чтобы определиться в Иностранный легион. <…> Во Франции он начал свой волонтариат рядовым и успел дослужиться только до капрала. В бою при Каранси, при атаке на проволочные заграждения, под пулеметным огнем, был тяжело ранен в правую руку, пролежал в ожидании перевязки 18 часов, рана загнила, руку пришлось отнять. Благодаря прекрасному знанию английского языка имел счастье попасть в американский госпиталь, где его выходили. В госпитале он сделал много интересных знакомств, оказавших ему немалую пользу в позднейшей военно-дипломатической карьере, а одно из них возымело огромное влияние и на его личную жизнь. Когда Зиновий, без правой руки, возвратился в Италию, мы были в Риме. Италия отнеслась к нему сперва довольно кисло. Жена встретила его нехорошо. Горький, по поводу его увечья, написал ему ледяное письмо в том смысле, что, не будучи военным человеком, он не может сочувствовать военным героям.

<…> …я дал ему совет — принести большую пользу и себе, и делу войны, которую мы пропагандируем, прочитав публичную лекцию о французском фронте. Сведения о нем в итальянском обществе были очень скудны и сбивчивы. <…> Сперва Зиновий робел и колебался, но мало-помалу я его уговорил. При помощи <…> тогдашнего директора «Джорнале д’ Италиа», назначен был вечер в «Ассоциации Печати» для доклада Пешкова. Он имел огромный успех, сразу получил несколько приглашений на повторение доклада и, наконец, во дворец — к королеве-матери Маргарите. Значит, пошел в ход. Французы оценили услугу, оказанную им маленьким одноруким капралом, столь красноречивым по-итальянски. Пешков был приглашен комитетом их военной пропаганды для турне по итальянским городам. Платили плохо, работать было трудно, но я убеждал Зиновия, что как ни обидно и ни скорбно, а надо претерпеть — ради яркой репутации, которую он себе тем создает и которая впоследствии сторицею окупит ему нынешние неприятности. Так и вышло. В непродолжительном времени Пешков перебрался во Францию, был опять принят на военную службу, несмотря на свою инвалидность, уже офицерским чином, и командирован в Америку вести ту же лекционную пропаганду, что в Италии. В Новом Свете он пробыл около года, прочел неисчислимо сколько лекций, заработал 70 000 долларов и не взял из них себе ни единого цента, а всю сумму пожертвовал тому американскому госпиталю, который выпользовал его после ампутации руки.

Затем мы встретились уже в Петрограде при Временном правительстве. Зиновий — блестящий штабной офицер французской армии — был прикомандирован к ген<ералу> Деникину в качестве военного атташе. С Горьким они свиделись неплохо. Но прежние каприйские приятели уже определились в это время воинствующими большевиками и рычали на Зиновия зверски, так что лучше стало и не встречаться, что, кажется, Горький ему и посоветовал. <…> В последний раз мы увиделись в октябрьские дни, когда армия, разлагавшаяся под злым дыханием Ленина, уже не существовала. Жизнь Пешкова, как «наемника Антанты», была в опасности, он спешил скрыться и выбраться за границу. Я был изумлен его смелостью, что прощаться он приехал не переодетым, а в офицерской форме. В это время он, кажется, дослужился уже до капитана. Расстались мы с малою надеждой когда-либо встретиться и очень сердечно, хотя Зина был несколько огорчен моим резким отзывом о тогдашнем двуличном поведении Горького.

Ошибочно сказано, будто Пешков является непримиримым противником большевиков только принципиально, а никакого участия в борьбе с большевиками не принимал. Неся свою военно-дипломатическую службу во французском мундире, он был деятельным агентом связи между французским правительством и командованием белых армий и в качестве отчаянно смелого курьера где только не побывал и каких только авантюр не претерпел. Акт признания Францией Колчака верховным правителем был доставлен в Омск Зиновием Пешковым. О расстрелянии его большевиками слухи возникали не раз. Нынешний, — к счастью, тоже ложный, — помнится, уже четвертый. <…>

В 1921 году в Праге получил от него из Парижа письмо, что служит в военном министерстве, но служба не по нем — бездеятельная, канцелярская, отягченная карьерного конкуренцией и тучами интриг: «Хочу вернуться в полк!» Не успел я ответить на это письмо, как вдруг он уже в Марокко, комендантом крепостного округа на среднем Атласе (Казбах — Тадла). Там, командуя ротой Иностранного легиона, провел он марокканскую войну <…>, был ранен, получил новые отличия и майорский чин. <…> Ценят Пешкова чрезвычайно, но служебный ход его нельзя назвать быстрым. По своим заслугам мог бы быть уже полковником. Производство тормозят иностранное происхождение вообще, и <…> все-таки выплывающие время от времени из тумана, по чьему-либо враждебному вызову, имена и тени братцев Свердловых. Поэтому, сдается мне, гораздо лучше раз навсегда покончить с вуалированием этого «секрета Полишинеля», вносящим в честную и смелую жизнь Пешкова ненужную и опасную двусмысленность. И грешно, и смешно, и дико, несправедливо делать заслуженного контрреволюционера Зиновия Пешкова без вины виноватым ответчиком за грехи революционеров-архибольшевиков Свердловых. <…> К слову сказать, я нисколько не сомневаюсь в том, что попади курьер Антанты Зиновий Пешков в 1917–1920 годах в лапы большевиков, его братья <…> и пальцем не шевельнули бы <для его спасения>. Ибо были (впрочем, один из Свердловых, «Венька», т. е. Вениамин, кажется, еще жив?) большевики из безоговорочных, фанатики без компромиссов[380] [АМФИТЕАТРОВ].

18 июня 1940 года, после поражения Франции в войне, генерал Шарль де Голль выступил с обращением к народу, в котором сообщил о своём решении покинуть Родину и возглавить движение «Свободная Франция» в Лондоне. Узнав об этом, Зиновий Пешков решил присоединиться к своему старому другу, но, не успев покинуть Францию, попал под арест и был приговорён к расстрелу за антинацистские высказывания. Накануне казни Пешков разговорился с часовым и предложил ему сделку — золотые часы с надписью «Сыну Зине Пешкову от отца Максима Горького» в обмен на гранату. Тот согласился, и на следующий день Пешков взял в заложники одного из немецких офицеров, выдернув чеку зубами и прижав гранату к груди. Находясь в тесных объятиях со своим заложником, Зиновий отправился в аэропорт, где, продолжая угрожать гранатой, потребовал предоставить ему самолёт для полёта в Гибралтар. Это требование было удовлетворено. В конце 1941 года де Голль отправил полковника Пешкова в Южную Африку в качестве представителя «Свободной Франции». В 1942–43 годах он занимался организацией охраны транспорта союзнических войск, параллельно проводя дистанционную разведку и устанавливая дипломатические контакты на Мадагаскаре, где с мая по ноябрь 1942 года проходила операция британских, австралийских и южноафриканских войск против вишистского правительства и японцев. Однако основной задачей, которую де Голль ставил перед Пешковым и с которой тот блестяще справился, были переговоры с бурами о поставках оружия «Свободной Франции». В 1943 году Зиновию Пешкову было присвоено звание генерала, а ещё через год он получил статус посла. Современные французские политики и историки высоко оценивают деятельность Пешкова по налаживанию отношений между Францией и ключевыми государствами Дальнего Востока, но отчёты о его работе до сих пор находятся под грифом «секретно». Зиновий Пешков имел пятьдесят наград, в том числе Большой крест Почетного легиона, а выйдя в отставку в 1950 году, до конца своей жизни оставался на дипломатической работе.

Он умер в Париже в 27 ноября 1966 году. Хоронили Зиновия Пешкова в Сент-Женевьев-де-Буа как национального героя, при огромном стечении народа. Он пожелал быть похороненным в изножии ксенотафа его старого друга героини французского движения Сопротивления княгини Веры Оболенской[381]. Согласно завещанию на его надгробной плите под православным крестом высечено лишь три слова: «Зиновий Пешков, легионер» и даты жизни и смерти[382]. Похороны урожденного еврея-нижегородца, дослужившегося во Франции до звания бригадного генерала (Général de brigade), стали одной из самых пышных и торжественных траурных церемоний за всю послевоенную историю Франции [ВАСИЛЕНКО].

Согласно завещанию бригадного генерала французской армии[383] Зиновия Пешкова он брал «с собой в могилу, — портрет Алексея Максимовича Горького, Военную медаль и Большой крест Почетного легиона» [ПАРХОМОВСКИЙ (I) и (II)].

Горький в воспоминаниях современников-евреев

В заключение приведем еще несколько «знаковых» эпизодов имеющих непосредственное отношение к заявляемой нами теме.

Случайно познакомившись с больным еврейским юношей[384], считавшимся литературным вундеркиндом, — Самуилом Маршаком, Горький, заинтересовавшись его литературными опытами, помог ему переехать в Ялту, поступить там в гимназию и начать лечение. В начале ноября 1904 года Горький в письме к Е. П. Пешковой в Ялту спрашивал:

Что ты не пишешь о Самуиле? Какой он? Как живет? Пишет ли он стихи и пр.? [ГОРЬКИЙ (I). Т. 28. С.].

А вот как описывает пятьдесят лет спустя свою первую встречу с Горьким сам Самуил Маршак, ставший к тому времени одним из самых знаменитых и читаемыхзнаменитым советских писателей:

На даче у Стасова, в деревне Старожиловке, в 1904 году я встретился с Горьким и Шаляпиным, и эта встреча повела к новому повороту в моей судьбе. Узнав от Стасова, что с переезда в Питер я часто болею, Горький предложил мне поселиться в Ялте. И тут же обратился к Шаляпину: «Устроим это, Федор?» — «Устроим, устроим!» — весело ответил Шаляпин.

А через месяц пришло от Горького из Ялты известие о том, что я принят в ялтинскую гимназию и буду жить в его семье, у Екатерины Павловны Пешковой.

Я приехал в Ялту, когда там еще свежа была память о недавно скончавшемся Чехове. В этом сборнике помещены стихи, в которых я вспоминаю впервые увиденный мною тогда осиротевший чеховский домик на краю города.

Никогда не забуду, как приветливо встретила меня — в ту пору еще совсем молодая — Екатерина Павловна Пешкова. Алексея Максимовича в Ялте уже не было, но и до его нового приезда дом, где жила семья Пешковых, был как бы наэлектризован надвигавшейся революцией.

В 1905 году город-курорт нельзя было узнать. Здесь в первый раз увидел я на улицах огненные полотнища знамен, услышал под открытым небом речи и песни революции. Помню, как в Ялту приехал Алексей Максимович, незадолго до того выпущенный из Петропавловской крепости. За это время он заметно осунулся, побледнел и отрастил небольшую рыжеватую бороду. У Екатерины Павловны он читал вслух написанную им в крепости пьесу «Дети Солнца».

Вскоре после бурных месяцев 1905 года в Ялте начались повальные аресты и обыски. Здесь в это время властвовал свирепый градоначальник, генерал Думбадзе. Многие покидали город, чтобы избежать ареста. Вернувшись в Ялту из Питера в августе 1906 года после каникул, я не нашел здесь семьи Пешковых [МАРШАК. Т. 1. С. 5–15].

Из воспоминаний поэтессы и литературного критика «Серебряного века» Софьи Дубновой-Эрлих[385], относящихся к 1916 году:

Моему старому другу Ан-скому очень понравились стихи, и он посоветовал послать их Горькому, который в 1915 году стал основателем и литературным редактором журнала «Летопись». «Летопись» была единственным большим печатным органом, который сквозь проволочные заграждения цензуры проводил во всех статьях принцип антивоенного интернационализма[386].

Познакомившись с циклом <моих стихотворений> «Мать», Горький откликнулся письмом, которое меня очень обрадовало. Стихи ему понравились, и он сразу же сдал их в набор, предполагая напечатать в одной из ближайших книжек. Письмо заканчивалось приглашением зайти в редакцию для разговора о постоянном сотрудничестве. Начавшееся общение с Горьким дало мне то, что давало оно десяткам других молодых писателей: новый стимул к литературной работе. Горький убеждал меня писать не только о детях, но и для детей (он был уверен, что это мне удастся), а кроме того, предложил систематически знакомить читателей «Летописи» с еврейской литературой — он увлекался рассказами Шолом-Алейхема и стихами Бялика. В ту пору он проявлял особенный интерес к проблемам русского еврейства — участвовал сообща с моим отцом[387] и рядом других еврейских деятелей в оказании помощи евреям, высланным из прифронтовой полосы, был одним из инициаторов «Лиги борьбы с антисемитизмом». Редакция «Летописи», в которой я была частым гостем, помещалась в одном из старых домов на Большой Монетной — тихой улицы Петербургской стороны, неподалеку от Каменноостровского проспекта. Мы жили на той же улице, наискосок от этого дома.

Мой первый визит в редакцию стал началом короткого, но богатого впечатлениями периода, оставившего в памяти глубокий след. Сознание, что я стала членом литературного коллектива высокого уровня, поднимало жизненный тонус. Редакция «Летописи» была клубом, в котором живо обсуждались события дня. В темных, прокуренных комнатах постоянно толпилась разношерстная публика; здесь можно было встретить и начинающего писателя, нервно мнущего в руках рукопись, и партийца, недавно вернувшегося из ссылки, и заводского рабочего, и типичного русского странника, беспокойного искателя правды: все ждали возможности завладеть вниманием редактора и поговорить с ним по душам. Распахивалась дверь, и выходил Горький, провожая очередного гостя, иногда с признаками усталости на землистом лице, а иной раз просветленный, помолодевший от радостного возбуждения. Мне довелось быть в редакции, когда из редакторского кабинета вышел невысокий еврейский юноша. Из-под больших круглых очков умно и пронзительно глядели глубоко запавшие глаза. Горький крепко жал ему руку на прощанье, а потом вернулся к нам с посветлевшим лицом: «Господа, — сказал он, — поздравьте меня, и я поздравляю вас. В нашу литературу пришел новый талантливый писатель».

Гостем был молодой Бабель, принесший в редакцию два новых рассказа, которые оказались неприемлемыми для других журналов [ДУБНОВА-ЭРЛИХ. С. 197–198].

Ицхак Фефер — один из самых значительных оригинальных поэтов ХХ в., писавших на идиш, рассказывал в своих воспоминаниях[388], что как-то раз, коснувшись в беседе с ним темы юмора, Горький сказал:

— Когда-то достаточно было добавить к слову «счастье» слово «еврейское», чтобы слово «счастье» потеряло свое значение. Сегодня все советские народы знают, что такое счастье… <….> Народы, не знавшие, что такое счастье, заслуживают очень хорошей литературы…

Не исключено, что свои последние слова Горький любезно адресовал в адрес Фефера, знаменитого в то время в СССР еврейского поэта-коммуниста в своем творчестве тесно

..связан<ного> с еврейским народом. Он был полон… нежности к той среде, из которой вышел: к маленьким украинским городам, к еврейской бедноте, населявшей их…[389]

Горький был духовидец, романтик и несгибаемый оптимист, но сегодня — более полувека со дня гибели его тогдашнего собеседника в сталинских застенках[390], эти его прочувственные слова звучат в своем подтексте не иначе как саркастическая иллюстрация к понятию «еврейское счастье».

Я в ваших рядах, но не с вами душою,

Вы тяжко бредете проторенным следом,

Но в вашем движении есть ревность покоя,

Огонь мятежа вам неведом.

Ваш молот сверкает в натруженных дланях,

Вы поступью тяжкой буравите землю,

Но дух ваш почует на гранях, на гранях,

А я безграничное духом объемлю[391].

Указатель имен и названий

А

Авенвариус (Avenarius) Рихард (1838–1916), швейцарский философ, профессор Цюрихского университета, где у него учился А. Луначарский.

Авербах Леопольд Леонидович (1903–1937), политический деятель и литературный критик, один из основателей и Генеральный секретарь РАПП/ВАПП (1926–1932)

Агафонов Валериан Константинович (1863–1955), русский геолог, писатель и почвовед, участник революционного движения, эсер. С 1922 г. года жил во Франции.

Азеф Евно Фишелевич (1869–1918), один из руководителей партии эсеров, боевик и одновременно секретный сотрудник Департамента полиции. Был разоблачен в 1908 г., после чего бежал из России и жил под чужим именем в Берлине. Имя Азеф стало нарицательным для обозначения провокатора и доносчика.

Айзман Давид Яковлевич (1869–1922), русский писатель, дебютировал как литератор рассказом на еврейскую тему «Немножечко в сторону» (1901 г.), примыкал к литературной группировке «Знание», изображая быт еврейской бедноты, революционную деятельность еврейской интеллигенции, противоречивые отношения между нею и русским простонародьем и интеллигенцией. С 1906 г. его творчество отмечено влиянием символизма. Как мастер диалога тонко передавал языковые особенности «русско-еврейского наречия».

Айхенвальд Юлий Исаевич (1872–1928), литературный критик, пользовавшийся большой популярностью и влиянием. В 1922 г. был выслан из СССР на «философском пароходе» за границу. В эмиграции жил в Берлине.

Аксаков Иван Сергеевич (1823–1986), русский литератор и мыслитель-славянофил.

Аксельрод Павел Борисович (1849/50–1928), социал-демо-крат (меньшевик), один из первых российских теоретиков марксизма. С 1921 г. в эмиграции, жил в Берлине.

Алданов (Ландау) Марк Александрович (1886–1957), русский писатель. В эмиграции с 1918 г. Жил в Берлине (до 1924 г.), Париже (до 1941 г.) и Нью-Йорке (до 1947 г.), умер в Ницце.

Алексинский Григорий Алексеевич (1879–1967), революционер, социал-демократ, в 1905–1908 гг. большевик. В 1917 г. порвал с большевизмом. С 1919 г. в эмиграции, жил во Франции.

Альтенберг (Altenberg, наст.: Рихард Энглендер), Петер (1859–1919), австрийский писатель эпохи «модерн».

Амфитеатров Александр Валентинович (1862–1938), прозаик, публицист, фельетонист, литературный и театральный критик, драматург. С 1921 в эмиграции, жил в Италии и Франции.

Андреев Николай (1873–1932), русский и советский скульптор и график, член Товарищества передвижников. Заслуженный деятель искусств РСФСР (1931). В своём творчестве отдал дань и импрессионизму, и символизму, и реализму. Автор портретов революционных деятелей, создал около 100 скульптурных и 200 графических изображений Ленина.

Андреев Леонид Николаевич (1871–1919), писатель. Отец В. Андреева.

Андреева Мария Федоровна (урожд. Юрковская, в первом браке Желябужская; 1868–1953), русская актриса, общественная и политическая деятельница, гражданская жена Максима Горького (с 1904 по 1921 год). Дружеские отношения между Андреевой и Горьким сохранялись до конца жизни писателя.

Андроникова Саломея Николаевна (Андроникашвили, в первом браке Андреева, во втором Гальперн, поэтическое прозвище — «Соломинка»; октябрь 1888–1982), активный деятель русской культурной жизни начала ХХ в. в Ст. — Петербурге и затем эмиграции (Париж, Лондон). Меценат: в течение длительного периода финансово поддерживала Марину Цветаеву, в 1933–1934 годах входила в «Комитет помощи Цветаевой», модель многих портретов и адресат многих стихотворений.

Анненков Юрий Павлович (1889–1974, Париж), русский и французский живописец и график, художник театра и кино, заметная фигура русского авангарда, литератор. Ученик И. Репина. В эмиграции с 1924 г. Создал обширную галерею живописных и графических портретов многих деятелей русской культуры и вождей революции.

АнскийАн-ский С. (лит. псевд.; настоящее имя Шломо (Семен Акимович) Раппопорт; 1863–1920, Варшава), писатель, фольклорист и общественный деятель: народник, затем социалист-революционер. С 1894 г. поселился в Париже, где работал секретарем П. Лаврова. Поселившись в Женеве после 1900 г., Ан-ский основал Аграрно-социалистическую лигу, ставшую позднее составной частью партии российских эсеров. Автор гимна Бунда «Ди швуэ» («Клятва»), ставшим «марсельезой еврейских рабочих» и знаменитой пьесы «Диббук», первоначально написанной по-русски, переведенной затем на иврит Х. Н. Бяликом и поставленной театром «Габима» (Москва, 1922 г.), и с успехом шедшей во многих городах Европы и Америки.

Арабажин Константин Иванович (1866–1929, Рига), русский и украинский литератор, журналист и переводчик. Аросев Александр Яковлевич (1890–1938), писатель-большевик, советский государственный деятель. Расстрелян в годы «Большого террора».

Арсеньев Константин Константинович (1837–1919), русский писатель, общественный и земский деятель, адвокат. Почётный академик по разряду изящной словесности Санкт-Петербургской АН (1900).

Арцыбашев Михаил Петрович (1878–1927, Варшава), русский прозаик, драматург, публицист.

АХ — Академия художеств.

Ахад-ха-‘Ам (псевд., означающий «один из народа»; наст. имя Ашер Хирш Гинцберг; 1856–1927, Тель-Авив), еврейский писатель-публицист и философ.

Аш (Ash), Шолом (идиш 陵שלום אש陵曎 — Шолем Аш, Шулем Аш; 1880–1957), еврейский писатель и драматург, писавший на идиш. С 1909 г. жил в США.

Ашкинази Михаил Осипович (1851–1914), русский и французский писатель, переводчик, популяризатор русской литературы и классической музыки в странах Западной Европы. Делегат 2-го Сионистского конгресса в Базеле.

Б

Баал-Машховес (наст. Эльяшев) Исраэль Исидор (1873–1924, Ковно), еврейский литературный критик, писавший на идиш.

Балтрушайтис Юргис Казимирович (лит. Jurgis Baltrušaitis; 1873–1944), русский и литовский поэт-символист и переводчик, дипломат.

Бабель (наст. Бобель) Исаак Эммануилович (1894–1940), советский писатель и драматург. Расстрелян как «враг народа».

Бажанов Борис Георгиевич (1900–1982), советский партийный деятель, с 1923 г. секретарь Оргбюро ЦК, 9 августа 1923 г. был назначен помощником Сталина («личный секретарь») и секретарём Политбюро. Кроме того, присутствуя на заседаниях Политбюро, Бажанов был свидетелем обсуждений, слышал обмен участников устными репликами, их частные мнения, возражения, видел личное отношение членов Политбюро друг к другу, то есть был носителем информации, которая не вошла ни в какие официальные документы. В 1928 г. бежал из СССР. Жил в Париже. Стал широко известен на Западе после того, как опубликовал свои мемуары «Воспоминания бывшего секретаря Сталина» (1930 г.).

Базаров (наст. Руднев) Владимир Александрович (1874–1939), русский философ, экономист, публицист и переводчик, социал-демократ с 1896 г., большевик в 1904–1907 гг. Окончил физико-математический факультет Московского и философский факультет Берлинского университета. В 1917 г. официально вышел из РСДРП(б) в знак своего неприятия октябрьского переворота и политики большевиков. В советское время работал как экономист в ГОСПЛАНЕ СССР. В 1930 был обвинен в причастности к организации «специалистов-вредителей» и арестован и осужден. Находился в заключении до 1935 г. В 1937 г. был вновь арестован и погиб в заключении.

Балухатый Сергей Дмитриевич (1892–1945), литературовед, библиограф, с 1943 г. — член-корреспондент АН СССР. Его исследования посвящены главным образом творчеству Горького и Чехова.

Баранцевич Казимир Станиславович (1851–1927), русский писатель-бытовик.

Батюшков Федор Дмитриевич (1857–1920), русский литературовед и литературный критик.

Бауэр (Bauer) Отто (1881–1938), австрийский политический деятель, теоретик австромарксизма, генеральный секретарь Социал-демократической партии Австрии.

Бебель (Bebel) Фердинанд Август (1840–1913), деятель германского и международного рабочего движения.

Бейлинсон Моше (1889–1936, Тель-Авив), писатель и публицист, один из видных представителей рабочего движения в Эрец-Исраэль. Учился в университетах Москвы, Фрайбурга, Базеля. В 1913 г. получил диплом врача. Свою политическую деятельность он начал в русском социалистическом движении, но впоследствии примкнул к движению сионистов-социалистов. С 1924 г. жил в Эрец-Израэль.

Белый (наст. имя Борис Николаевич Бугаев), Андрей (1880–1934), писатель, поэт, критик, мемуарист, стиховед; один из ведущих деятелей русского символизма и модернизма. В 1921–1923 гг. жил в Германии.

Бен-иехуда (наст. Перельман) Элиэзер (1858–1922, Иерусалим), еврейский лингвист, один из создателей современного языка иврит.

Бенкендорф Александр Христофорович, граф (1782–1844), русский государственный деятель, военачальник, шеф жандармов и одновременно Главный начальник III отделения Собственной Е. И. В. канцелярии (1826–1844) — высшего органа политической полиции Российской империи, учрежденного на основании его проекта и существовавшего в ранге самостоятельного министерства.

Берберова Нина Николаевна (1901–1993), прозаик, поэт, литературный критик, переводчик. В эмиграции с 1922 г., жила в Берлина, с 1925 г. в Париже, а в 1950 г. переехала в США (Нью-Йорк).

Берви-Флеровский (наст. Берви) Василий Васильевич (наст. Вильгельм Вильгельмович; 1829–1918), российский социолог, публицист, экономист и беллетрист, идеолог народничества, видный участник общественного движения 1860–1890-х годов. Являлся самым крупным идеологом религии человечества и одним из первых проповедников богостроительства в России. С ним Горький прожил несколько меся-цев в одной квартире в Тифлисе в 1892 г.

Бергсон (Bergson) Анри (1859–1941), крупнейший европейский мыслитель первой половины ХХ в.

Бердяев Николай Александрович (1874–1948), религиозный философ представитель экзистенциализма. В эмиграции с 1922 г., жил во Франции.

Бернштейн (Bernstein) Эдуард (1850–1932), немецкий соци-ал-демократ, идеолог ревизионизма в марксизме.

Бернштейн-Коган (Кохен) Яаков (1859–1929), врач и еврейский общественный деятель, был делегатом 1-го Сионистского конгресса. Поселившись в 1907 г. в Эрец-Исраэль, работал врачом. В 1925 г. приняв предложение Джойнта участвовать в развитии еврейских сельскохозяйственных поселений на Украине, переехал в днепропетровскую область, где и умер.

Бетховен (Beethoven) Людвиг ванн (1770–1827), немецкий и австрийский композитор и пианист.

Бисмарк (Bismarck-Schönhausen), Отто Эдуард Леопольд Карл-Вильгельм-Фердинанд фон (1815–1898), первый канцлер (1871–1890 гг.) Германской империи, осуществивший план объединения Германии и прозванный «железным канцлером».

Блок Александр Александрович (1880–1921), русский поэт-символист, драматург и литературный критик, крупнейший представитель русской литературы «серебряного века».

Богданов (наст. фам. — Малиновский, др. псевдонимы — Максимов, Рядовой, Вернер) Александр Александрович (1873–1928), русский философ, социолог, экономист, политический деятель, ученый-естествоиспытатель, литератор. Один из виднейших представителей русского эмпириокритицизма в его марксистском варианте. По образованию — врач. Принимал участие в социал-демократическом движении. Входил в редакции большевистских органов «Вперед» и «Пролетарий», являлся одним из редакторов газеты «Новая жизнь». После революции 1917 г. читал лекции по экономике в Московском университете, являлся одним из организаторов Пролеткульта. В 1918 г. выступил против начавшегося возвеличивания Ленина, увидев в нем черты авторитарного мыслителя. В 1920 разработал модель народнохозяйственного плана, сформировав основные принципы его построения. Член президиума Коммунистической академии (1918–1926). С 1926 г. — директор основанного им первого в мире Института переливания крови. Умер в результате поставленного на себе эксперимента по переливанию крови.

Богораз Владимир (Натан) Германович (Менделевич) (псевдонимы Н. А. Тан, В. г. Тан; Тан-Богораз; 1865–1936), революционер, писатель, выдающийся этнограф (этногеограф, этнокультуролог) и лингвист, ч.-к. АН СССР, основатель Музея религии и атеизма (располагавшегося в здании Казанского собора в Ленинграде).

Боцяновский Владимир Феофилович (1869–1943), писатель, первый биограф Максима Горького.

Брешко-Брешковская (урожд. Вериго) Екатерина Константиновна (1844–1934, Прага), деятель русского революционного движения, одна из создателей и лидеров партии эсеров, а также её Боевой организации. Известна как «бабушка русской революции».

Бродский Исаак Израилевич (1883–1939), русский и советский живописец, график, педагог и организатор художественного образования, заслуженный деятель искусств РСФСР (1932). Ученик И. Репина. Является основоположником социалистического реализма в советской живописи, автор обширной изобразительной ле-нинианы, сталинианы и горьконианы. Директор Всероссийской АХ (1934–1939), первый советский художник, награжденный орденом Ленина.

Будберг (урожд. Закревская, в первом замужестве Бенкендорф) Мария Игнатьевна («Мура»), баронесса (1892–1974), дипломат, предположительно двойной агент ОГПУ и английской разведки. Автор киносценариев. Долгие годы находилась в близких отношениях с Горьким. Вначале была его секретарём, а затем фактической женой. Прожила в доме Горького с небольшими перерывами с 1920 по 1933 год (когда писатель жил в Италии до своего возвращения в СССР). Горький посвятил ей последнее своё крупное произведение — роман «Жизнь Клима Самгина». В 1933 г. эмигрировала в Англию. В 1936 г. приезжала на похороны Горького.

Булгаков, Михаил Афанасьевич (1891–1940), русский советский прозаик и драматург.

Булгаков Сергей Николаевич (1871–1944, Париж), русский философ, богослов, православный священник, экономист. Создатель учения о Софии Премудрости Божьей, осуждённого Московской Патриархией в 1935 г., но без обвинения его в ереси.

Бунаков-Фондаминский Илья Исидорович (1880–1942), публицист, общественно-политический деятель, редактор, издатель. Видный деятель партии эсеров. В 1917 г. комиссар Временного правительства на Черноморском флоте, член Учредительного собрания. В 1919 г. эмигрировал. Жил в Париже. Один из основателей и соредактор журнала «Современные записки» (1920–1940 гг.). Во время Второй мировой войны руководил отправкой евреев в США. От своей визы отказался. 22 июня 1941 года был арестован, содержался в лагере Компьень. 20 сентября 1941 года крещен в православие. В 1942 г. отправлен в Аушвиц, где и погиб в лагере. В 2004 г. решением Священного Синода Константинопольского Патриархата был причислен к лику святых.

Бунин Иван Алексеевич (1870–1953), русский поэт и писатель, лауреат Нобелевской премии по литературе (1933 г.). С 1920 г. в эмиграции, жил во Франции.

Буренин Виктор Петрович (он же Владимир Монументов, Хуздозад Цередринов, Выборгский пустынник, граф Алексис Жасминов и пр.;1841–1926), русский публицист, театральный и литературный критик, поэт-сатирик и драматург консервативного направления. Имел репутацию «бесцеремонного циника».

Буренин Николай Евгеньевич (также был известен под конспиративным именем «Герман Федорович» и «Герман» и «Небуренин»;1874–1962), участник революционного движения в, член РСДРП(б) с 1904 г., специалист по нелегальным операциям. Профессиональный музыкант и коллекционер нот. После Революции работал торгпредом за рубежом, затем персональный пенсионер.

Бухарин Николай Иванович (1888–1938), революционер-большевик, советский государственный и партийный деятель. Член Политбюро ЦК ВКП(б) (1924–1929). Репрессирован и расстрелян.

Буш Николай Адольфович (1869–1941), русский ученый-ботаник, член-корреспондент Российской академии наук (с 1920 года).

Бялик Хаим Нахман (1873–1934, Вена), выдающийся еврейский поэт. Писал в основном на иврите.

В

Вагнер Николай Петрович (1829–1907), русский ученый-зоолог и писатель..

Вагнер (Wagner), Рихард (1813–1883), немецкий композитор, дирижер, теоретик искусства и реакционный мыслитель-атисемит.

Валентинов Н. (наст. Вольский, Николай Александрович; 1879–1964), русский публицист, философ, экономист, деятель соци-ал-демократического движения (меньшевик). В 1911–1913 гг. был фактическим редактором «Русского слова». В 1930 г., работая в парижском отделении советского торгпредства, перешел на положение эмигранта. Жил в Париже и вплоть до смерти публиковал статьи в эмигрантских журналах и газетах.

Варди (наст. Розенфельд) Давид (1893–1973, Тель-Авив), еврейский актер театра «Габима», ученик Е. Вахтангова. С конца 1920-х гг. жил в Эрец-Исраэль.

Вейцман (Weizmann) Хаим Азриэль (1874–1952, Тель-Авив), учёный-химик, политический деятель-сионист, первый президент государства Израиль (1949–1952).

Венгерова Зинаида Афанасьевна (1867–1941, Нью-Йорк), русская писательница, переводчик и литературный критик. С 1921 жила в Берлине, сотрудничала с издательством «Скифы». В 1925 вышла замуж за 70-летнего Николая Минского. После его смерти (1937 г.) уехала в США.

Вересаев (наст. Смидович) Викентий Викентьевич (1867–1945), русский советский писатель, переводчик и литературовед.

Лауреат последней Пушкинской премии (1919 г.) и Сталинской премии первой степени (1943 г.).

Вернадский, Владимир Иванович (1863–1945), русский минералог, кристаллограф, геолог, геохимик, историк и организатор науки, философ, общественный деятель.

Вильбушевич-Шохат Мария (Маня) Вульфовна (1879–1961, Тель-Авив), российская революционерка, близкая к Бунду и эсерам, создатель легальной Независимой еврейской партии, впоследствии активный деятель сельскохозяйственного поселенческого движения в Эре-Исраэль.

Водовозов Василий Васильевич (1864–1933), русский публицист, правовед и историк либерально-демократического направления. В эмиграции с 1926 г. В последние годы жизни сильно нуждался, оглох и ослеп. Покончил жизнь самоубийством — бросился под поезд. Вслед за ним покончила с собой и его жена.

Володарский В. (наст. Гольдштейн Моисей Маркович; 1891–1918), деятель российского революционного движения, бундовец и меньшевик, с 1917 г. — большевик. Комиссар печати, пропаганды и агитации в Союзе коммун Северной области. В середине июня 1918 года стал также основным организатором подтасовки результатов выборов в Петроградский совет, а также создателем и главным редактором одного из главных органов печати этого совета — «Красной газеты». Всё это сделало его одним из наиболее ненавистных и презираемых со стороны врагов большевистской власти деятелей. Убит в Петрограде одним из членов партии эсеров.

Волошин Максимилиан Александрович (1877–1932), русский поэт, пейзажист и литературный критик.

Волынский (Флексер) Аким (Хаим) Львович (Лейбович, 1861–1926), литературный и театральный критик, теоретик искусства. Ранние работы Волынского были посвящены еврейской тематике и печатались в русско-еврейских журналах «Рассвет», «Русский еврей» и «Восход». В 1884 г. он был одним из редакторов антологии «Палестина». С 1889 г. перестал писать на еврейские темы. С 1892 г. был редактором журнала «Северный вестник», возглавлял отдел критики. Исследование о Леонардо да Винчи (1900 г.) было высоко оценено в Италии, и Волынского избрали почетным гражданином Милана. После Революции Волынский — руководитель хореографического училища в Петрограде, написал труд о балете «Книга ликований» (1925 г.).

Воровский Вацлав Вацлавович (1871–1923), революционер-большевик, публицист и литературный критик. Один из первых советских дипломатов. Убит белоэмигрантом в Лозанне.

Воронский Александр Константинович (1884–1937), российский революционер-большевик, писатель, литературный критик, теоретик искусства. Член ВКП(б) с 1904 г. Расстрелян как «троцкист» в годы Большого террора.

Воронцов Василий Павлович (1847–1918), экономист, публицист, идеолог либерального народничества.

Ворошилов Климент Ефремович (1881–1969), российский революционер, советский военачальник, государственный и партийный деятель, участник Гражданской войны, один из первых Маршалов Советского Союза. Ближайший сподвижник Сталина. Член Политбюро ЦК ВКП(б)/КПСС в 1926–1960 гг.

Врубель Михаил Александрович (1856–1910), русский художник-символист.

Высоцкий Аврахам (1883–1949), врач-стоматолог и писатель. Публиковался в «Русском богатстве», горьковской «Летописи» (рассказ «Его родина». 1916. № 7. С. 51–72). Был председателем сионистской организации в Бийске. В 1920 г. репатриировался в Палестину. В русской эмигрантской литературе был известен несколькими своими романами

Вышеславцев Борис Петрович (1877–1954), юрист, философ, богослов. В 1922 г. был выслан за границу, поселился в Берлине. С 1924 г. жил в Париже. Член Братства Св. Софии. Редактировал журнал «Путь» (вместе с Н. А. Бердяевым). В годы Второй мировой войны жил в Германии, сотрудничал в нацистских изданиях, затем перебрался во Францию. В 1946 г. переехал в Швейцарии, опасаясь предстать перед французским судом.

Г

Гамсун (Hamsun), наст. Педерсен (Pedersen) Кнут (1859–1952), норвежский писатель, лауреат Нобелевской премии по литературе (1920).

Ганзен (урожд. Васильева) Анна Васильевна (1869–1942), русская переводчица скандинавских писателей.

Гапон Георгий Апполонович (1870–1906), русский православный священник, политический деятель и профсоюзный лидер. Выдающийся оратор и проповедник, противник насильственных методов борьбы с царизмом. В марте 1906 г. убит группой боевиков-эсеров во главе с Петром Рутенбергом по обвинению в сотрудничестве с властями и предательстве революции.

Гардзонио (Garzonio) Стефано (Род. 1948), итальянский славист, историк литературы и культуролог, профессор Факультета иностранных языков и литературы Пизанского университета, член Международного комитета славистов и член Исполнительного комитета Международного совета по изучению Центральной и Восточной Европы (ICCEES).

Гаркави Авраам Яковлевич (1839–1919), российский востоковед и гебраист имел чин Действительного статского советника.

Гельрот (наст. Гельруд) Михаил (Хаим) Вульфович (1867–1907), русский публицист, критик, участник революционного движения (народоволец), арестовывался, в 1887–1893 годах находился в сибирской ссылке.

Герцль (Herzl) Теодор (1860–1904), австрийский правовед и журналист еврейского происхождения, основоположник политического сионизма, основатель Всемирной сионистской организации, провозвестник воссоздания Эрец-Израэль.

Гершензон Михаил (1869–1926) — историк литературы и общественной мысли.

Гёте (Goethe) Иоган Вольфганг фон (1749–1832), немецкий поэт, мыслитель и естествоиспытатель.

Гиллель (Хиллел Вавилонянин или Хиллел ха-Закен, ивр. הִלֵל陵;

75 до н. э., Вавилония — около 5–10 гг.) — наиболее значительный из законоучителей эпохи Второго Храма. Личность Гиллеля, сочетавшая мудрость с благочестием, смиренностью и простотой, стала образцом для подражания последующих поколений.

Гоголь Николай Васильевич (1809–1852), русский писатель-классик.

Голицын (лит. псевдоним Муравлин) Дмитрий Петрович князь (1860–1928, Вишеград), государственный и общественный деятель-монархист, писатель.

Гольдберг Абрахам (1988–1933, Варшава), известный еврейский журналист и публицист.

Гольдман (Goldmann) Нахум (1895–1982, Бад-Рейхенхалль, Германия), общественный деятель, один из лидеров сионистского движения и основателей Всемирного еврейского конгресса (1936 г.).

Гольдовский Онисим Борисович (1865–1922), адвокат и общественный деятель, один из основателей конституционно-демократической партии (кадеты).

Гольцев Виктор Александрович (1850–1906), русский журналист, публицист и литературный критик, учёный и общественный деятель.

Гордон Григорий Израилевич (1862–1931), врач, активный общественный деятель-сионист, автор сборника «Сионизм и христиане» (1902 г.), в котором были напечатаны высказывания Горького и других известных русских публицистов, — как либералов, так и консерваторов, о сионизме.

Горнфельд Аркадий Георгиевич (1867–1941), историк литературы и литературный критик.

Гофманисталь (Hofmannsthal) Гуго фон (1874–1929), австрийский писатель, поэт и драматург, крупнейший представитель европейского символизма начала ХХ в.

Гржебин Зиновий Исаевич (1877–1929), русский художник-карикатурист и график, издатель. Был одним из основателей издательства «Шиповник», в 1919 г. — «Издательства З. И. Гржебина», фактическим руководителем которого был Максим Горький. В 1921 г. выехал в Берлин, создал филиал своего издательства и выпустил в свет часть рукописей, приобретённых у авторов в 1918–1920 гг. В 1923 г. «Издательство З. И. Гржебина» прекратило существование.

Григорьев Борис Дмитриевич (1886–1938, Кань-сюр-Мер, фр. Ривьера), русский художник-авангардист. В эмиграции с 1919 г. жил во Франции.

Гринберг Захар (Захарий, Зорах) Григорьевич (1881–1938), советский общественный, государственный и партийный деятель, учёный, редактор, публицист, историк, искусствовед. Состоял в Бунде, с 1917 г. большевик, в 1918 г. являлся заместителем наркома просвещения. Составитель книги «А. М. Горький Библиографический указатель» (М.: 1938). Арестован в 1947 г. по делу Еврейского антифашистского комитета, в котором возглавлял историческую секцию. Умер в тюрьме от побоев, полученных во время допросов.

Гронский (наст. Федулов) Иван Михайлович (1894–1985), советский общественный деятель, журналист, литературовед. 1 июля 1938 года был арестован органами НКВД и 16 лет провёл в тюрьмах и лагерях ГУЛАГа, затем в ссылке. В феврале 1954 г. дело Гронского было пересмотрено и он был освобожден из ссылки. Впоследствии полностью реабилитирован и восстановлен в партии, однако к журналистской и редакторской работе его не допустили — он работал в ИМЛИ младшим научным сотрудником. Вместе с М. Горьким участвовал в создании Литературного института. Был председателем оргкомитета по подготовке Первого съезда советских писателей.

Гроссман Василий (наст. Иосиф Соломонович; 1905–1964), советский писатель и журналист, военный корреспондент. Груздев Илья Александрович (1892–1960), советский литературовед, драматург, писатель из группы «Серапионовы братья». Биограф и исследователь творчества Максима Горького.

Грузенберг Оскар (Исраэль) Осипович (1866–1940, Ницца), юрист и видный общественно-политический деятель (кадет). Часто выступал защитником на процессах рабочих и представителей интеллигенции, обвиняемых в антиправительственной деятельности. Входил в группу адвокатов-защитников на «процессе Бейлиса». Вел литературные дела Горького. В эмиграции с 1920 г., жил в Берлине, Латвии и Франции. Брат философа С. О. Грузенберга.

Грузенберг (лит. псевдоним С. Людин, С. Днепровский) Семён Осипович (1875–1938), русский историк философии и критик, преподаватель Психоневрологического института и Высших женских юридических курсов, доктор философии Петроградского университета, специалист по философии А. Шопенгауэра и член Шопенгауэровского общества в Германии. Брат адвоката О. О. Грузенберга.

Гуль Роман Борисович (1896–1986), писатель и публицист. В эмиграции с 1919 г., в 1920–1933 г. жил в Берлине, до 1950 г. — во Франции, затем в Нью-Йорке, где с 1966 г. был гл. редактором «Нового журнала».

Гумилев Николай Степанович (1886–1921), русский поэт-акмеист и литературный критик. Расстрелян большевиками по обвинению в организации контрреволюционного заговора.

Гуревич (Gurevich) Моше (1874–1944), еврейский социал-де-мократ, в России работал в социал-демократических структурах Петербурга, Вильно и Гомеля. В начале 1900-х гг. эмигрировал в США, где являлся активным деятелем БУНДа.

Гусев-Оренбургский Сергей Иванович (1867–1963), писатель. С 1923 г. жил в Нью-Йорке.

Гюйо (Guyau) Жан Мари (1854–1888), французский мыслитель, представитель «философии жизни».

Д

Дан (Цедербаум) Лидия Осиповна (1878–1863), активный участник революционного движения в России, член РСДРП (меньшевик) с середины 1890-х, жена одного из лидеров и теоретиков «меньшевизма» Ф. И. Дана (1871–1947), сестра основателя этого движения в РСДРП Льва Мартова, в эмиграции с 1922 г.

Де Голль (de Gaulle) Шарль Андре Жозеф Мари (1890–1970), французский военный и государственный деятель, генерал. Во время Второй мировой войны стал символом французского Сопротивления. Основатель и первый президент Пятой республики (1959–1969).

Демель (Dehmel) Рихард (1863–1920), немецкий поэт. ДЖОЙНТ (Joint, сокр. JDC), еврейский филантропическая организация в США.

Дзержинский Феликс Эдмундович (1877–1926), деятель большевистской партии, соратник Ленина и Сталина, организатор и глава органов безопасности (ВЧК/ОГПУ).

Дорошевич Влас Михайлович (1865–1922), журналист, публицист, критик, редактор газеты «Русское слово».

Достоевский Федор Михайлович (1821–1881), русский писатель и публицист.

Драйзер (Dreiser) Теодор Герман Альберт (1871–1945), американский писатель прокоммунистических убеждений. Был очень популярен в СССР.

Дубнов Семен Маркович (Шимон Мейерович; 1860–1941), выдающийся русско-еврейский историк, публицист и общественный деятель, автор многотомной научной истории еврейского народа. Писал по-русски и на идиш. В 1922 г. эмигрировал в Литву, а затем поселился в Берлине. В 1933 г. переехал в Ригу. В сентябрь 1941 г. был отправлен немецкими оккупационными властями в гетто и затем расстрелян. При Лейпцигском университете (ФРГ) существует Институт еврейской истории и культуры имени Симона Дубнова.

Дубнова-Эрлих Сесеновна (1885–1986, Нью-Йорк), поэтесса, театральный критик, переводчица: дочь историка С. М. Дубнова. В 1918 г. перебралась на жительство в Польшу. После оккупации Польши немцами бежала в советскую Латвию, откуда ей и двум ее сыновьями удалось, через Японию и Канаду, эмигрировать в 1942 г. в США. Ее муж Хенрих Эрлих — видный российский социал-демократ (меньшевик и бундовец), покончил с собой в ГУЛАГе.

Дымов (Перельман) Осип (Иосиф Исидорович; (1878–1959), русский и еврейский (идиш) писатель и драматург. С 1913 г. жил преимущественно в США, а так же Западной Европе. В начале 1910-х гг. был в весьма известен в России как сатирик, прозаик и драматург.

Дюринг (Dühring) Карл Евгений (1833–1921), немецкий философ профессор механики, занимался вопросами политэкономии и права.

Дьюи (Dewey) Джон (1859–1952), американский философ и педагог, крупнейший представитель «прагматизма». Автор более 30 книг и 900 научных статей по философии, социологии, педагогике и др. дисциплинам.

Е

Елпатьевский Сергей Яковлевич (1854–1933), народоволец, писатель, врач, один из создателей ТНСП.

Есенин Сергей Александрович (1895–1925), русский поэт.

Ж

Жаботинский Владимир (Зев) Евгеньевич (1880–1940), писатель и публицист, один из лидеров сионистского движения, идеолог и основатель ревизионистского течения в сионизме.

Желябужская Екатерина Андреевна (1894–1966), дочь маргинальной жены Горького в 1903–1919 гг. актрисы МХТ М. Ф. Андреевой.

Жид (Gide) Андре Поль Гийом (1869–1951), французский писатель, прозаик, драматург и эссеист, оказавший значительное влияние не только на французскую литературу XX века, но и на умонастроения нескольких поколений французов. Лауреат Нобелевской премии по литературе (1947).

Жорес (Jaurès) Жан (1859–1914), французский социалист борец против милитаризма и войны, философ, историк. Был застрелен фанатиком-националистом накануне начала Первой мировой войны.

Жоффр (Joffre) Жозеф Жак Сезер (1852–1931), французский военный деятель, маршал Франции.

З

Зайцев Борис Константинович (1881–1972), писатель, мемуарист, переводчик. В 1921 г. — председатель московского отделения Всероссийского союза писателей, в 1922 г. выехал в Берлин и стал невозвращенцем. С 1924 г. жил в Париже. Член правления (с 1924 г.), председатель (с 1945 г.) Союза русских писателей и журналистов в Париже. Сотрудничал с многими эмигрантскими изданиями.

Закс Самуил Маркович (лит. псевд. И. И. Гладнев, парт. псевд. «Александр», «Хома Брут»; 1884–1937), участник революционного движения, большевик, журналист, издательский работник. Муж сестры Г. Е.

Заславский Давид Иосифович (1880–1965), русский и советский публицист, журналист и общественный деятель. До Революции социалист- бундовец, затем большевик, ортодоксальный воинствующий сталинист. После смерти Сталина Заславский сохранил своё влияние в партийных кругах; был выразителем официальной линии партии и рупором советского внешнеполитического ведомства в период «холодной войны».

Зиновьева. В июле 1917 г. на средства отца — богатого фабриканта, приобрел за 144 тыс. руб. петроградскую типографию «Труд», где печатались большевистские газета и агитлитература. С 1920 г. работал на руководящих должностях в советских издательствах и газетах. С 1928 г. зав. иностранным отделом ТАСС, в 1930–1937 гг. работал в издательстве «Совэнциклопедия», участвовал в подготовке 1-го издания «Малой советской энциклопедии». Арестован в 1936 г. по делу о троцкистской оппозиции и затем расстрелян.

Замятин Евгений Иванович (1884–1937), писатель, по образованию инженер-судостроитель. Участвовал в революционной деятельности. Автор романа «Мы» (с 1927 печатался в «Воле России» без согласия автора). В 1931 г. уехал за границу, с 1932 г. жил в Париже. Работал для театра и кинематографа.

Заславский Давид Иосифович (Осипович) (1880–1965), советский партийный публицист, литературный критик и историк литературы, начинавший свою карьеру как еврейский социал-демократ. После революции стал верноподданным сталинистом, одним из видных сотрудников «Правды». После смерти Сталина он сохранил свое влияние в партийных кругах, был рупором советского внешнеполитического ведомства.

Зиновьев, Григорий Евсеевич (1883–1936), настоящее имя — Овсей-Гершон Аронович Радомысльский, в других источниках именуется Гирш Апфельбаум (по фамилии матери). Революционер-большевик и советский политик. В первые годы после Октябрьского переворота 1917 постоянно входил в большевицкие ЦК и Политбюро. Вошёл в историю как первый вождь Коммунистического Интернационала и главный организатор нескольких неудачных попыток начала 1920-х насадить коммунизм в Германии. Зиновьев был соперником Сталина, который вытеснил его из политического руководства СССР. Он был также главным фигурантом первого крупного показательного политического судилища сталинской эры над коммунистическими однопартийцами — процесса «Антисоветского объединенного троцкистско-зиновьевского центра» (или «Процесса шестнадцати», 1936). Этот суд положил начало Большому террору в СССР. Зиновьев во время него был признан виновным и казнён на следующий день после приговора.

Зомбарт (Sombart) Вернер (1863–1941), немецкий экономист, социолог и историк культуры.

И

Иванов Всеволод Вячеславович (1895–1964), русский советский писатель и драматург, журналист, военный корреспондент. Получил известность благодаря красочным сочинениям о борьбе за советскую власть на юге Сибири.

Иванов Вячеслав Иванович (1866–1949, Рим), русский поэт-символист, философ, филолог, переводчик. В 1924 г. получил разрешение на командировку в Италию, где и остался навсегда. Жил в Риме.

Иванов-Разумник (наст. Иванов) Разумник Васильевич (1878–1946, Мюнхен), русский литературный критик, социолог, писатель.

Ибсен (Ibsen) Генрик (Хенрик) Юхан (1828–1906), норвежский драматург, поэт и публицист.

Игнатий (в миру Дмитрий Александрович Брянчанинов; 1807–1867), епископ Русской православной церкви, богослов и проповедник. Прославлен в лике святителей.

Измайлов Александр Алексеевич (1873–1921), писатель, поэт-сатирик и пародист.

Ильин Иван Александрович (1883–1954), русский философ, правовед, публицист, литературовед. В 1922 г. был выслан из России. Жил в Берлине. В 1923 г. один из организаторов Русского научного института при Берлинском университете, его профессор по 1934 г. В 1925–1926 гг. входил в состав редакции газеты «Возрождение». Член берлинского Союза русских писателей и журналистов. Редактор-издатель журнала «Русский колокол» (1927–1930 гг.). В 1938 г. переехал в Швейцарию. Сотрудничал в газете «Русская мысль».

ИМЛИ РАН — Институт мировой литературы им. А. М. Горького, Москва.

Иоанн Златоуст (Златоустый) (греч.Ἰωάννης ὁ Χρυσόστομος Иоанн Хризостом; ок. 347–407) архиепископ Константинопольский, богослов, почитается как один из Вселенских святителей и учителей.

Иорданский (лит. псевдоним — Негорев) Николай Иванович (1876–1928), русский журналист социал-демократ, с 1909 по 1917 гг. редактор журнала «Современный мир», участник революционного движения в России, впоследствии советский дипломат.

К

Каган Аврам (Абрам Сафранович) (1860–1951), американский еврейский журналист, общественный деятель и писатель. Основатель еврейской социал-демократической газеты «Форвертс» («Вперёд»), издающейся на идише.

Каганович Лазарь Моисеевич (1893–1991), российский революционер, советский государственный, хозяйственный и партийный деятель, близкий сподвижник Сталина. Кандидат в члены Политбюро ЦК ВКП(б) (1926–1930), член Политбюро (Президиума) ЦК (1930–1957).

Каменев (Розенфель), Лев Борисович (1883–1936), революционер-большевик, советский государственный и партийный деятель. В 1919–1926 член Политбюро ЦК РКП(б), с 1922 по 1927 член Президиума ЦИК СССР. С 1923 по 1926 заместителем председателя СНК СССР и СТО СССР. Репрессирован и расстрелян.

Каменева (урожд. Бронштейн) Ольга Давидовна (1883–1941), первая жена Л. Б. Каменева (до 1927 г.), сестра Л. Д. Троцкого. Как враг народа расстреляна в 1941 г.

Каплан Фанни Ефимовна (при рождении Фейга Хаимовна Ройтблат; 1890–1918), участница российского революционного движения, известная, главным образом, как исполнитель покушения на жизнь Ленина.

Каржанский (наст. Зезюлинский) Николай Семенович (1878–1958), российский литератор, профессиональный революционер, член РСДРП(б) с 1902 г.

Кармен (наст. Корман) Лазарь Осипович (1854–1938), русский писатель и журналист еврейского происхождения, родом из Одессы.

Карниэли (наст. Роговин) Исраэль (1890–1967), доктор философии, литератор, видный сионистский деятель. В Эрец-Исраэль с 1926 г.

Каутский (Kautsky) Карл (1854–1938), австро-немецкий соци-ал-демократ, экономист, историк и публицист. Теоретик классического марксизма, редактор четвёртого тома «Капитала» К. Маркса.

Кац Бен-Цион (1875–1958, Иерусалим), еврейский общественный деятель писатель и издатель российских газет на иврите. После революции жил сначала в Литве, затем с 1931 г. в Эрец-Исраэль.

Кацнельсон Берл (1887–1944, Иерусалим), руководитель и идеолог рабочего движения в сионизме. В Эрец-Исраэль с 1909 г.

Керенский Александр Фёдорович (1881–1970), политический деятель, затем министр-председатель Временного правительства. С 1917 в эмиграции, жил в Германии, Франции, Австралии и США.

Кипен (Киппен) Александр Абрамович (1870–1938), русский писатель и ученый-агроном. В своих рассказах, посвященных описанию бытовых подробностей жизни русских евреев, он мастерски передает колорит южной народной речи, в том числе и смешанной русско-еврейской, чем в какой-то мере предваряет особенности так называемой юго-западной (одесской) школы в русской литературе.

Киров (наст. Костриков) Сергей Миронович (1886–1934), советский партийный и государственный деятель. Первый секретарь Ленинградского обкома ВКП(б) с 1926 г., С 1930 года — член Политбюро ЦК ВКП(б) и Президиума ВЦИК СССР. Убит по личным мотивам бывшим мелким партийным функционером.

Клаузнер Иосеф Гдалия (1874–1958, Тель-Авив), один из инициаторов возрождения национальной культуры на иврите, литературовед, историк, лингвист.

Коган Петр Семенович (1872–1932), историк литературы, литературный критик, переводчик. Профессор МГУ. Президент Государственной академии художественных наук, сотрудник Литературной энциклопедии.

Коген (Cohen) Герман (1842–1918), немецкий философ-неокантианец, профессор Марбургского университета.

Коздой Цви (1886–1937), российский сионистский деятель родом с Украины. В 1923 г. репатриировался в Палестину. Писал на иврите.

Колчак Александр Васильевич (1874–1920), русский военный (адмирал) и политический деятель, учёный-океанограф, полярный исследователь, вошедший в историю как руководитель Белого движения во время Гражданской войны в России. Верховный правитель России и Верховный Главнокомандующий Русской армией (ноябрь 1918 — январь 1920). Расстрелян большевиками.

Комиссаржевская Вера Федоровна (1864–1910), знаменитая русская актриса начала XX века.

Кондурушкин Степан Семенович (1874–1919), писатель сотрудник журнала «Русское богатство», участник сборников «Знание».

Конрад Джозеф (псевдоним Теодора Юзефа Конрада Коженёвского, в устаревшей форме Феодора Иосифа Конрада Корженевского, польск. Teodor Józef Konrad Korzeniowski; англ. Joseph Conrad, (1857–1924), английский писатель. Поляк по происхождению, он получил признание как классик английской литературы.

Корин Павел Дмитриевич (1892–1967), русский и советский художник, народный художник и академик АХ СССР.

Конт (Comte) Огюст (1798–1857), французский философ, родоначальник позитивизма. Основоположник социологии как самостоятельной науки.

Котик Наум Генрихович (1876–19??), русский ученый-нейрофизиолог.

Коэн (или Коган) Моше (1879– после 1950), сионистский деятель и журналист родом из Белоруссии. С 1935 г. жил в Эрец-Исраэль.

Крогиус Август Адольфович (1871–1933), русский психолог, доктор медицины, профессор, основоположник российской психологии слепых и плохо видящих людей.

Кронштадтский Иоанн (в миру Иван Ильич Сергиев; 1829–1908), священник Русской Православной Церкви, митрофорный протоиерей, церковно-общественный и социальный деятель правоконсервативных монархических взглядов. Канонизирован в лике святых праведных Русской Православной Церковью.

Криницкий Марк (псевд. Михаила Владимировича Самыгина; 1874–1952), русский писатель. До Революции произведения Криницкого были очень популярны в провинциальной мещанской среде, отдельные романы выдерживали три-четыре издания.

Крыжановская (лит. псевдоним Рочестер) Вера Ивановна (1857–1824, Таллин), русская романистка.

Крюков Федор Дмитриевич (1850–1920), писатель родом из донских казаков, написал ряд очерков из быта военного госпиталя и военных санитаров, которые перекликаются с военными темами «Тихого Дона». Один из идеологов и активный участник Белого движения.

Кугель Александр Рафаилович (1864–1928) театральный критик. Куприн Александр Иванович (1870–1938), русский писатель.

С 1919 по 1937 г. находился в эмиграции.

Курочкин Василий Степанович (1831–1875), русский поэт-сатирик, журналист, переводчик Беранже. Курский Дмитрий Иванович (1874–1932), старый революционер-большевик, первый советский прокурор, народный комиссар юстиции РСФСР, прокурор РСФСР.

Кускова (Кускова-Прокопович; урожд. Есипова, по первому мужу Ювеналиева) Екатерина Дмитриевна (1869–1958), политическая и общественная деятельница, публицист. Член ЦК партии кадетов. В 1922 г. вместе с мужем выслана за границу. Жила в Берлине, Праге, а с 1939 г. — в Женеве.

Кюстин (Custine) Астольф Луи Леонор де, маркиз (1790–1857), французский аристократ и монархист, писатель, путешественник, приобрёл мировую известность изданием своих обличительных заметок о России, которую он посетил в 1839 г. — «Россия в 1839 году».

Л

Ладыжников Иван Павлович (1874–1945), издатель, участник революционного движения конца 1890-х — нач. 1900-х гг. В 1905 г. по поручению ЦК РСДРП и при содействии М. Горького организовал в Берлине «Издательство И. П. Ладыжникова», которое выпускало марксистскую литературу, сочинения Горького и писателей группы «Знание». После 1913 г. работал с Горьким в издательстве «Парус» и журнале «Летопись». В СССР так же занимался книгоиздательским делом, в 1937–1943 гг. — научный консультант архива М. Горького.

Лассаль (Lassalle) Фердинанд (1825–1864), германский философ, правовед, социолог, историк литературы и политический деятель еврейского происхождения; сподвижник Маркса и Энгельса, положивший начало организованному немецкому рабочему движению. Считается основателем современной Социал-демократической партии Германии (СДПГ). Умер от ран, полученных на дуэли с женихом своей возлюбленной.

Лебон (Le Bon) Густав (1841–1931), французский психолог, социолог, антрополог и историк. Лебон одним из первых попытался теоретически обосновать наступление «эры масс» и связать с этим общий упадок культуры.

Ленин (Ульянов) Владимир Ильич (1970–1924), русский философ-марксист. Один из идейных вдохновителей Революции и Гражданской войны. Основатель СССР.

Лейно Эйно (наст. — Армас Эйнар Лопольд Лённбум; 1878–1926), финский поэт, прозаик, драматург и переводчик, реформатор финского литературного языка.

Ленский Хаим (1905–1943?), еврейский поэт, писал на иврите. В 1934 г. был арестован и приговорен к пяти годам лагерей «за контрреволюционную деятельность» (сочинение произведений на иврите и их пересылка за границу). В 1941 г. был вновь арестован и отправлен в лагерь, где и погиб.

Леонов Леонид Максимович (1899–1994), русский советский писатель и драматург, игравший заметную роль в литературном процессе на протяжении более чем 60 лет. Считался одним из столпов соцреализма, регулярно получал правительственные награды (в том числе звание Героя социалистического труда и шесть орденов Ленина). В 1972 году он был избран академиком АН СССР.

Леруа (Le Roy) Эдуард (1879–1954), русский религиозный мыслитель, французский философ, представитель католического модернизма.

Лессин Абрахам (Lessin, наст. фамилия Валт; 1872–1938, Нью-Йорк), деятель российского и американского социал-демократиче-ского движения, поэт и публицист. Писал на идиш. В 1897 г. принял участие в создании Бунда и в том же году переехал в США, где стал работать в «Форвертс». Начиная с 1913 г. и до самой смерти он одновременно являлся редактором еврейского ежемесячника «Цукунфт», который под его руководством стал ведущим литературно-общественным журналом на идиш в США.

Лещинский Яков (1876–1966), крупный еврейский социолог, экономист, один из видных деятелей партии сионистов-социалистов. После Февральской революции 1917 г. в России принял участие в основании Объединенной еврейской социалистической рабочей партии и был членом редколлегии ее официального журнала «Найе цайт». В 1921 г. Лещинский покинул Россию, поселился в Берлине и полностью посвятил себя научной работе. В 1938–1959 гг. Лещинский жил в Нью-Йорке, затем переехал в Израиль.

Лилиенблюм Моше Лейб (1843–1910), еврейский писатель и публицист. Писал преимущественно на иврите.

Лилина (псевд. Левина) Злата Ионовна (1882–1929), вторая жена жена Зиновьева, член РСДРП с 1902 г. Сотрудница газет «Правда», «Звезда», работник Петросовета.

Литваков Моисей Ильич (Мойше Литваков, מוישה ליטוואַקוב陵, литер. псевдоним Лиров; 1875–1938), российский еврейский общественный и политический деятель, публицист, редактор, литературный критик, историк литературы. Член-корреспондент Украинской АН. Расстрелян в годы «Большого террора».

Лопатин Герман Александрович (1845–1918), русский политический деятель, революционер, член Генерального совета I Интернационала, первый переводчик «Капитала» Карла Маркса на русский язык.

Лотман Юрий Михайлович (1922–1993), русский, советский и эстонский литературовед, культуролог и семиотик.

Лохвицкая (в замуж. Жибер) Мирра (Мария) Александровна (1869–1905), русская поэтесса, родная сестра Тэффи.

Лукашевич Клавдия Владимировна (1859–1937), русская писательница и педагог.

Луначарский Анатолий Васильевич (1875–1933), политический деятель, писатель, драматург, академик АН СССР. С 1917 г. нарком просвещения. В 1933 г. полпред в Испании.

Лунц Лев Натанович (1901–1924, Гамбург), русский прозаик, драматург и публицист из группы «Серапионовы братья».

Лунц Михаил Григорьевич (1872–1907), русский публицист, журналист, экономист.

Лютостанский Ипполит Иосифович (1835–1915), русский публицист-антисемит, бывший католический ксёндз, после лишения сана перешедший в православие.

Львов-Рогачевский (наст. Рогачевсrий) Василий Львович (1874–1930), историк литературы и литературный критик марксистской ориентации. После 1917 г. занимался только литературной работой.

М

Магнес (Magnes) Иехуда Лейб (1877–1948), еврейский общественный и политический деятель в США и Эрец-Исраэль.

Манделькерн (Mandelkern) Давид (1868–1940), американский предприниматель и антрепренёр, устраивал гастроли знаменитых русских артистов в США, в т. ч. Анны Павловой и балетной труппы Дягилева. Родом из Белостока, в США с 1886 г.

Манн (Mann) ПаульТомас (1875–1955), немецкий писатель, эссеист, мастер эпического романа, лауреат Нобелевской премии по литературе за 1929 г., брат Генриха Манна.

Маркс (Marx) Карл (1818–1883), немецкий мыслитель, социолог и экономист. Его работы стали основой коммунистического и социалистического движения и идеологии, получив название «марксизм».

Марр (Marr) Вильгельм (1819–1904), немецкий журналист и политический деятель анархистского толка. Теоретик расового антисемитизма.

Мартин (Martin) Престония Манн (1861–1945), американская писательница-социалистка и активный деятель Фабианского движения.

Мартов (наст. Цедербаум), Юлий Осипович Мартов (1873–1923), российский политический деятель, участник революционного движения, один из основателей РСДРП, впоследствии меньшевик, публицист, основатель журнала «Социалистический вестник». В эмиграции с 1920 г.

Маршак Самуил Яковлевич (1887–1964), русский советский поэт, драматург и переводчик, литературный критик, сценарист. Автор популярных детских книг. Лауреат Ленинской (1963) и четырёх Сталинских премий (1942, 1946, 1949, 1951).

Матисс (Matisse) Анри (1869–1954), французский художник, лидер течения «фовистов». Одним из первых, кто оценил талант художника, были русские коллекционеры Сергей Щукин и Иван Морозов. В 1908 году Щукин заказал художнику три декоративных панно для своего дома в Москве. В связи с установкой картин, по приглашению Щукина, в 1911 г. художник Матисс лично посетил Санкт-Петербург и Москву, где ему был оказан восторженный прием.

Мах (Mach) Эрнст (1838–1916), австрийский физик, механик и философ-неопозитивист.

Медведь Филипп Демьянович (1888/1890–1937), советский государственный деятель. Высокопоставленный сотрудник ВЧК/ ОГПУ/НКВД. В 1919 г. Председатель Петроградской губернской ЧК. Репрессирован и расстрелян в годы «большого террора». Реабилитирован в 1957 г.

Мейербер (Meyerbeer) Джакомо (наст. Якоб Либман Бер; 1793–1864), популярный немецкий и французский композитор еврейского происхождения.

Мейерхольд (Майергольд), Всеволод (нас. имя — Карл Казимир Теодор) Эмильевич (1874–1940), актер, режиссер, педагог, один из реформаторов театра ХХ в. Репрессирован и расстрелян как «враг народа».

Мельшин А. — см. Якубович П. Ф.

Менжинский Вячеслав Рудольфович (1874–1934), российский революционер, советский партийный и государственный деятель: нарком финансов РСФСР (1918), глава ОГПУ (1926–1934), писатель. Является одним из организаторов сталинских репрессий.

Меньшиков Михаил Осипович (1859–1918), русский публицист, известный своими крайне правыми, антисемитскими взглядами. Расстрелян большевиками.

Мережковский, Дмитрий Сергеевич (1866–1941), поэт, прозаик, религиозный философ, литературный критик, переводчик. Один из теоретиков русского символизма. В 1906–1914 гг. и после эмиграции в 1920 г. жил в Париже вместе с женой — Гиппиус З. Н., где вел активную литературную и общественную деятельность.

Метнер (Medtner, Metner, литературный псевдоним Вольфинг) Эмилий Карлович (1862–1936), философ, историк искусства, публицист. Являлся центральной фигурой в движении русских символистов начала ХХ в. Брат известного в эмигрантских кругах композитора Н. К. Метнера (1880–1951, в эмиграции с 1921 г.). С 1914 г. постоянно жил заграницей, главным образом в Швейцарии.

Мечников Илья Ильич (1845–1916), русский и французский биолог (микробиолог, цитолог, эмбриолог, иммунолог, физиолог и патолог). Лауреат Нобелевской премии в области физиологии и медицины за 1908 год.

Милюков Павел Николаевич (1859–1943 гг.), русский историк, публицист, теоретик и лидер партии конституционных демократов (кадетов). С 1917 г. в эмиграции, жил в Париже, где издавал очень авторитетную в русских эмигрантских кругах газету «Последние новости».

Минский (наст. Виленкин) Николай Максимович (1856–1937), русский поэт-символист, писатель, философ, публицист, переводчик. Вместе с Д. С. Мережковским, З. Н. Гиппиус и В. В. Розановым организовал в Ст. — Петербурге Религиозно-философские собрания. С 1914 г. жил в Париже и Берлине.

Михайлов Михаила Александрович (парт. кличка «Дядя Миша»; 1878–1951) российский революционер, большевик сотрудник Л. Б. Красина.

Михайловский Николай Константинович (1842–1904), русский публицист, социолог, литературный критик, литературовед, переводчик; теоретик народничества.

Мойер (Moyer) Чарльз (1866–1929), лидер американского рабочего движения. Президент профсоюза Западной федерации горняков. В 1906 г. вместе с У. Д. Хейвудом был обвинен в организации взрыва, в результате которого погиб бывший губернатор Айдахо, но был на процессе оправдан присяжными.

Мойхер-Сфорим (наст. Бройде, впоследствии Абрамович) Менделе (Шолем-Янкев впоследствии Соломон Моисеевич; 1836–1917), еврейский писатель, основоположник светской литературы на языке идише.

Мордовцев Даниил Лукич (1830–1905), русский писатель, действительный статский советник, автор популярных в своё время исторических романов на темы из казацкой истории XVII–XVIII веков.

Мчеделов Вахтанг Леванович (наст. Мчедлишвили груз. ვახტანგ მჭედლიშვილი; 1884–1924), российский режиссёр и театральный педагог.

Мякотин Венедикт Александрович (1867–1937), русский историк, писатель и политический деятель. Один из основателей Партии народных социалистов (энесы). В 1922 г. выслан большевиками из России. В эмиграции жил в Берлине, Праге и Софии.

Н

Народный Иван Иванович (наст. Сиббул Яан, 1870–1953), российский революционер-большевик эстонского происхождения, один из организаторов Кронштадского восстания 1905 г., с начала 1906 г. в эмиграции в США. Впоследствии отошел от политической деятельности и выступал в американской прессе как экономист и политолог. — см. Eesti Enstüklopeedia. Vol. 14. Tallinn: 2000. P. 319.

Немирович-Данченко Владимир Иванович (1858–1943), русский и советский театральный режиссер, драматург, писатель и педагог. Нестеров Михаил Васильевич (1862–1942), русский и советский художник, живописец, участник товарищества передвижных выставок и Мира искусства. Академик живописи (1898). Заслуженный деятель искусств РСФСР (1942). Лауреат Сталинской премии первой степени (1941).

Николай II (Романов, Николай Александрович — 1868–1918), Император Всероссийский, Царь Польский и Великий Князь Финляндский, последний Император Российской Империи (1894–1917).

Ницше (Nitzsche) Фридрих Вильгельм (1844–1904), немецкий мыслитель и классический филолог.

Новосёлов Михаил Александрович (1864–1938), русский публицист, духовный писатель, идеолог «имяславия» и «иосифлянского движения» в СССР. Причислен к лику святых Русской православной церкви в августе 2000 г. В 1902–1917 гг. был издателем «Религиозно-философской библиотеки» (РФБ), в которой публиковались многие известные российские православные мыслители (многие из книг серии были написаны им самим или при его участии). Всего вышло 39 выпусков РФБ. После Революции постоянно подвергался репрессиям, с 1929 г. находился в заключении, а в 17 января 1938 г. был расстрелян в Вологодской тюрьме.

Норвежский (наст. Каторжинский) Оскар Моисеевич (1882–1933), российский журналист и переводчик. Автор книг о литературе, переводил П. Альтенберга, Г. Гофмансталя, А. Шницлера и др. австрийских импрессионистов. С 1914 г. жил в США, где писал на идиш.

Нордау (Nordau) Макс (наст. имя — Максимилиан Симон Зюдфельд; (1849–1923), врач, писатель, политик и соучредитель Всемирной сионистской организации. Всемирную известность Нордау принесли его труды по политическим и экономическим прогнозам развития общества на следующие 100 лет, в которых он предпринял оригинальную попытку интерпретации «заката Европы».

О

Оболенская (урожд. Макарова) Вера (Вики, фр. Vicky) Аполлоновна, княгиня (1911–1944), героиня французского движения Сопротивления.

Оболенский Алексей Дмитриевич, князь (1855–1933), русский государственный деятель, шталмейстер, Обер-прокурор Святейшего Синода в 1905–1906 г.

Овсянико-Куликовский Дмитрий Николаевич (1853–1920), русский литературовед и лингвист. Почётный член Петербургской и Российской академии наук.

Ожешко (Orzeszkowa) Элиза (1841–1910), польская писательница, многие свои произведения посвятившая изображению тягот жизни восточноевропейских.

ОЛ. Д’ОР. (наст. Иосиф Львович Оршер; 1878–1942), писатель, поэт-сатирик. В 1920-х годах печатался в журналах «Красный ворон», «Красный перец», «Бегемот». Умер во время блокады Ленинграда.

Окрейц (лит. псевд. Орлицкий) Станислав Станиславович (1836–1922), русский писатель, журналист, публицист, литературный критик, издатель журналов «Дешёвая библиотека», «Луч», «Всемирный труд» и др.

Ольденбург Сергей Федорович (1871–1933), русский и советский востоковед, один из основателей русской индологической школы, академик Российской академии наук (1903) и Академии наук СССР, непременный секретарь Академии наук в 1904–1929 годах. Один из лидеров партии кадетов, член Государственного совета (1912–1917), министр народного просвещения Временного правительства (1917).

Осоргин (наст. Ильин) Михаил Андреевич (1878–1942), русский писатель и общественный деятель, масон. В 1922 г. выслан из СССР, в эмиграции жил во Франции.

Оствальд (Ostwald) Вильгельм Фридрих (1853–1932), немецкий химик и философ, преподавал в Рижском политехникуме, затем физическую химию в Лейпцигском университете. Член-корреспондент Петербургской АН (с 1896); лауреат Нобелевской премии по химии (1909). Возглавлял немецкий атеистичесйкий «Союз монистов».

П

Павлов Иван Петрович (1849–1936), выдающийся русский ученый-физиолог, лауреат Нобелевской премии в области медицины и физиологии за 1904 год.

Парамонов Борис Михайлович (р. 1936), русский и американский культуролог, эссеист. С 1977 г. в эмиграции, живет в США.

Парвус (наст. Гельфанд) Александр (Израиль) Львович (Лазаревич) (1867–1924), деятель российского и германского социал-демократического движения, теоретик марксизма, публицист, доктор философии.

Паскаль (Pascal) Блез (1623–1662), французский, математик, физик, писатель и католический философ.

Пастернак Борис Леонидович (урожд. Аврум Ицхок-Лейб Постернак; 1890–1970), поэт и прозаик, представитель русского авангарда первой половины XX в., лауреат Нобелевской премии (1969) по литературе, от которой советскими властями принужден был отказаться. Сын Леонида пастернака.

Пастернак Леонид Осипович (1862–1945), русский художник, график, мастер жанровых композиций и книжной иллюстрации; педагог. В эмиграции с 1921 г., жил в Германии и Англии. Отец Бориса Пастернака.

Перец Ицхок-Лейбуш (идиш. יצחק לײבוש פּרץ陵;1852–1915, Варшава), еврейский писатель, классик еврейской литературы на идише, общественный деятель.

Петров Григорий Спиридонович (1966–1925), священник (лишен сана в 1908 г., восстановлен в 1918 г.) и проповедник, общественный деятель (депутат 2-й Государственной думы) и популярный российский публицист, сотрудничавший с Русским словом. С 1920 г. жил в эмиграции в Сербии.

Пешков (урожд. Свердлов, фр. Pechkoff) Зиновий (урожд. Залман, фр. Zinovi) Алексеевич (урожд. Михайлович; 1884–1966), генерал французской армии, кавалер пятидесяти правительственных наград республики Франция, старший брат Я. М. и В. М. Свердлова и крестник Максима Горького. Владел семью иностранными языками, в том числе арабским, китайским и японским. В сентябре 1902 г. Залман Михайлович Свердлов принял православие и вместе с ним имя Зиновий, получив от Горького, который был его крестным отцом, отчество (Алексеевич) и его настоящую фамилию — Пешков. Хотя смена фамилии официально не была признана российскими властями, Зиновий, с 1904 г. не живший в России, ее сохранил и вошел в историю как «сын Горького», который вплоть до возвращения в СССР называл его одним из самых близких ему людей.

Пешкова (урожд. Волжина) Екатерина Павловна (1886–1965), российский и советский общественный деятель, правозащитни-ца. Первая, а также единственная официальная, жена Максима Горького.

Пешкова (урожд. Введенская; по прозвищу «Тимоша») Надежда Алексеевна (1901–1971), невестка Горького, жена его сына Максима Пешкова.

Пистелькорст Александра Александровна (1888–1963), до революции состояла фрейлиной при особе императрицы Александры Фёдоровны.

Пильняк (наст. Вогау) Борис Андреевич (1894–1938), русский советский писатель. Репрессирован и расстререлян по сфабрикованному обвинению в шпионаже в пользу Японии.

Пинкевич Альберт Петрович (1883–1937), русский и советский педагог, педолог, организатор народного образования, а также общественный деятель, революционер, впоследствии член ВКП(б). Находился в дружеских отношениях с М. Горьким. Расстрелян в годы «Большого террора».

Плеханов Георгий Валентинович (1856–1918), теоретик и пропагандист марксизма, философ, видный деятель российского и международного социалистического движения, один из основателей РСДРП.

Победоносцев Константин Петрович (1827–1907), русский государственный деятель консервативно-охранительского направления, учёный-правовед, историк Церкви. В 1880–1905 гг. занимал пост Оберпрокурора Святейшего Синода.

Познер (лит. псевд. Стеллин) Соломон Владимирович (1876–1946, Париж), юрист, общественный деятель, публицист, прозаик, историк, мемуарист. Занимался историей евреев и защитой их прав в России, издавал соответствующую литературу в руководимом им издательстве «Разум». Некоторое время провел в эмиграции во Франции. Писал также на французском языке. В начале 1910-х гг. приехал с семьей в Петербург. В 1918–1920 гг. секретарь Еврейского историко-этнографического общества в Петрограде, сотрудничал с «Всемирной литературой» Максима Горького. В 1915–1917 гг. секретарь Общества борьбы против антисемитизма, руководил изданием сб. «Щит». В 1921 г. вернулся во Францию. Сотрудничал в газ. «Последние известия», «Народная мысль», «Еврейская трибуна». В 1924–1933 гг. секретарь Комитета помощи русским писателям и ученым во Франции. В 1944 г. один из организаторов Союза русских патриотов юга Франции.

Погребинский Матвей Самойлович (1895–1937), сотрудник ЧК-ОГПУ-НКВД СССР, основатель и руководитель Болшевской трудовой коммуны (1926–1928), комиссар государственной безопасности 3 ранга. Полномочный представитель ОГПУ при СНК СССР по Горьковскому краю, начальник Управления НКВД по Горьковскому краю. Под угрозой неминуемого ареста покончил жизнь самоубийством.

Поссе Владимир Александрович (1865–1940), адвокат, врач, журналист, издатель социал-демократической ориентации. В советское время — Персональный пенсионер союзного значения. Его книга «Теория и практика пролетарского социализма» посвящена критике господствующих социал-демократических течений, с выяснением основных положений неокоммунизма.

Потемкин Владимир Петрович (1865–1940), ученый гебраист, большевик-революционер, советский государственный и партийный деятель, историк, педагог, дипломат, военачальник, действительный член АН СССР.

Пранайтис Иустин Бонавентура (1861–1917), российский религиозный деятель, католический священник, впоследствии лишенный сана, автор антисемитских сочинений, из которых работа под названием «Тайна крови у Евреев» до сих пор популярна в антисемитской среде, где преподносится как полноценное научное исследование еврейских ритуальных убийств.

Пружанский (наст. Линовский) Николай Осипович (1846–1912), русско-еврейский писатель. По-русски начал писать в 1870 г. Сотрудничал (под псевдонимом Трофимов) в разных периодических изданиях. В 1879 г. был сослан в Олонецкую губ., откуда возвращен в 1884 г. В 1886–1887 гг. издавал журнал «Нева». Выпущенные им в Одессе в начале 80-х годов, после погромов, брошюры для народа «Хорошо ли мы делаем, что бьем евреев» и «Виноват ли еврей в том, что он еврей» пользовались большим успехом, а его остроумный памфлет «Сон Крушевана» (1903 г.) в свое время имел значительный успех. В своих романах и рассказах писатель изображает преимущественно еврейскую жизнь.

Пятницкий Константин Петрович (1864–1938), русский издатель и литературный деятель, мемуарист. В 1898 г. основал книгоиздательское товарищество «Знание», где был директором-распорядителем и редактором книг по естествознанию и серии переводов. В 1909–1913 гг. в эмиграции. После 1917 г. заведовал библиотекой Дома ученых. Умер в Ленинграде.

Р

Радек (наст. Собельсон) Карл Бернгардович (1885–1939), деятель международного социал-демократического и коммунистического движения. В 1919–1924 гг. член ЦК РКП(б); в 1920–1924 гг. член (в 1920 г. секретарь) Исполкома Коминтерна, сотрудник газет Правда и Известия, перевёл на русский язык «Mein Kampf» Адольфа Гитлера (1932 г.), этот перевод был издан ограниченным тиражом для изучения партийными работниками. Репрессирован в годы «большого террора» и убит в ГУЛАГе.

РАН — Российская академия наук.

Раппопорт (лит. псевдоним Регинин) Василий Александрович (1887–1952), журналист и журнальный редактор родом из Одессы.

Раскольников (наст. Ильин) Фёдор Фёдорович (1892–1939, Ницца), советский военный и государственный деятель, дипломат. Невозвращенец.

Ремезов Илларион Семенович (1884–1960), писатель, журналист социал-демократ, состоял в переписке со многими русскими и европейскими писателями и общественными деятелями, в том числе с Горьким. В эмиграции с 1908 по 1958 гг.

Ремизов Алексей Михайлович (1877–1957), писатель. В 1921–1923 гг. жил в Берлине, затем в Париже.

Реннер (Renner) Карл (лит. псевд. Рудольф Шпрингер; 1870–1950), австрийский политический деятель, социал-демократ и теоретик австромарксизма, первый федеральный канцлер Австрии после распада Австро-Венгерской империи и первый президент Австрии после Второй мировой войны.

Репин Илья Ефимович (1844–1930), художник, крупнейший представитель русского реализма конца ХIX в.

Рерих Николай Константинович (1874–1947), русский художник, сценограф, философ-мистик, путешественник, писатель и общественный деятель. В эмиграции с 1917 г. В 1920 г. поселился в США. В 1923–1928 гг. находился в Центральноазиатской экспедиции, в 1934–1935 — в Маньчжурской. С 1935 г. постоянно жил в Индии.

Розанов Василий Васильевич (1856–1919), русский писатель, публицист и религиозный мыслитель.

РОИЕЖ — российское общество по изучению еврейской жизни. Роллан (Rolland) Ромен (1866–1944), французский писатель и общественный деятель. Лауреат Нобелевской премии по литературе (1915 г.).

РСДРП — Российская социал-демократическая рабочая партия. Руманов Аркадий (Абрам-Исаак) Вениаминович (1878–1960), журналист, юрист, коллекционер и меценат. С 1918 г. в эмиграции, жил сначала в Лондоне, где был представителем Политического совещания при генерале Юдениче, членом Комитета освобождения России в Лондоне и Париже. Основатель и директор журнала «Cinema», сотрудник журнала «International Observer», «Иллюстрированной России» и др. изданий.

Рутенберг Пинхас (Петр) Моисеевич (1878–1942), инженер, крупный деятель революционного движения в России (эсер), активный сионист. В середине 1919 г. Рутенберг эмигрировал в Палестину. Считается одним из создателей современной промышленности в Эрец-Исраэль.

Рузвельт(Roosevelt) Теодор (1858–1919), американский политик, 25-й вице-президент США, 26-й президент США в 1901–1909, представитель Республиканской партии, лауреат Нобелевской премии мира за 1906 год.

Рязанов (наст. Гольдендах) Давид (Давид-Симха Зельман) Борисович (1870–1938), деятель российского революционного (социал-демократ) и профсоюзного движения, историк, библиограф, архивист, видный специалист по Марксу. В 1909 г. читал лекции в горьковской школе на Капри, а в 1911 г. в ленинской партийной школе Лонжюмо. Основатель и первый руководитель Института Маркса и Энгельса (ИМЭ), директором которого был в 1921–1931 гг. Академик АН СССР. Расстрелян в годы «Большого террора».

С

Сабанеев Леонид Леонидович (1881–1968), музыковед, композитор, музыкальный критик, ученый (математика, зоология), мемуарист, публицист. В 1926 г. эмигрировал, жил в Париже и Ницце.

Савинков (лит. псевдоним В. Ропшин) Борис Викторович (1879–1925), российский политический деятель, публицист, прозаик, масон. Член ЦК партии социалистов-революционеров, глава ее боевой организации. В 1911 г. эмигрировал в Италию, затем жил во Франции. После Февральской революции вернулся в Россию. Управляющий Военным министерством при министре А. Ф. Керенском. С 1920 г. жил в Варшаве, Праге и Париже. Возглавлял Народный союз защиты Родины и Свободы. В 1924 г. при переходе российской границы был арестован, приговорен к высшей мере наказания (заменена на 10 лет лишения свободы) и в тюрьме убит чекистами.

Салтыков (псевд. Н. Щедрин) Михаил Евграфович (1826–1889), русский писатель-сатирик и государственный деятель либерально-демократического направления.

Свердлов Вениамин Михайлович (1887–1940), до Революции 1917 г. жил в США, занимался банковским делом. В 1918 г. по вызову своего старшего брата Якова Свердлова вернулся в РСФСР, где не будучи партийным большевиком, занимал ответственные хозяйственные должности: член президиума Высшего совета народного хозяйства (ВСНХ), член коллегии наркомата путей сообщения. С 1936 г. — директор Дорожного научно-исследовательского института. В октябре 1938 г. арестован как «троцкистский террорист», 16 апреля 1939 г. расстрелян. Брат Зиновия Свердлова-Пешкова и Я. М. Свердлова.

Свердлов Яков Михайлович (1885–1919), российский революционер, большевик, политический и государственный деятель. Председатель ВЦИК (формальный глава РСФСР) в ноябре 1917 — марте 1919 гг. Младший брат Зиновия Свердлова-Пешкова и В. М. Свердлова.

Святополк-Мирский Дмитрий Петрович, князь (1854–1939), русский литературовед, литературный критик, публицист марксистской ориентации. Писал по-русски и по-английски. С 1920 г. в эмиграции. Жил по преимуществу в Англии. Участник Евразийского движения, затем вступил в компартию Великобритании и в 1932 г. при содействии Горького переехал в СССР, где опубликовал ряд статей по теории и истории русской и западной литературы, о современной западной литературе (особенно английской: популяризировал Элиота, Джойса, Хаксли и др.). Публикации Мирского марксистского периода носили на себе печать вульгарного социологизма, хотя в эстетических оценках нередко оригинальны и точны, а также играли заметную культурно-просветительскую роль в СССР. В коллективной книге советских писателей «Беломорско-Балтийский канал имени Сталина» (1934), посвящённой строительству Беломорканала силами заключённых, Мирскому принадлежит глава «ГПУ, инженеры, проект». С 1934 года — член Союза советских писателей. В 1937 г. был арестован, приговорён по «подозрению в шпионаже» к 8 годам исправительно-трудовых работ, в июне 1939 г. умер в лагере под Магаданом.

Свирский Алексей Иванович (1865–1942), русский, затем советский писатель еврейского происхождения.

СДПГ — Социал-демократическая партия Германии.

Серафимович (наст. Попов) Александр Серафимович (1863–1949), русский советский писатель.

Серов Валентин Александрович (1865–1911), русский художник, ученик И. Репина.

Сеченов Иван Михайлович (1829–1905), русский ученый и общественный деятель, создатель отечественной школы психологии и физиологии.

Семеновский Владимир Иванович (1849–1916), историк либерально-народнического направления, профессор, автор работ по социальной истории и истории передовой общественной мысли в России XVIII — первой половины XIX вв., по истории крестьянства, основатель и редактор журнала «Голос минувшего», общественный деятель.

Синклер (Sinclair) Эптон Билл (1878–1968), американский писатель-социалист, выпустивший более 90 книг в различных жанрах, один из столпов разоблачительной журналистики.

Сирота Гершон (1874–1943, Варшава), российский и польский хаззан (синагогальный кантор), исполнитель оперных арий и еврейских народных песен на идише (драматический тенор). Его называли «королём хаззанов» и «еврейским Карузо». Рассматривается как центральная фигура современного канторского пения. Активно занимался концертной деятельностью. Был первым хаззаном, исполнение которого было записано на граммофонные пластинки. Начиная с 1902 г. он сделал более 175 граммофонных записей, превратив кан-торское искусство в один из жанров современной вокальной музыки. Погиб в Варшавском гетто.

Скиталец (наст. Петров, Степан Гаврилович; 1969–1941), писатель, поэт и прозаик, сподвижник Максима Горького. С 1921 по 1934 гг. находился в эмиграции.

СНК — Совет народных комиссаров

Скворцов (наст.) — Степанов (литер. псевдоним) Иван Иванович (1870–1928), советский государственный и партийный деятель, историк, экономист, в 1917 г. — первый народный комиссар финансов РСФСР. Один из создателей политической цензуры. Автор публицистических статей. С 1925 г. ответственный редактор газеты «Известия ЦИК СССР и ВЦИК», с 1927 г. — зам. ответственного секретаря газеты «Правда», одновременно с 1926 г. директор Института Ленина при ЦК ВКП(б). В политической борьбе 1920-х гг. выступал как активный сторонник Сталина. Вместе с В. Базаровым и А. Богдановым сделал лучший, по мнению Ленина, перевод «Капитала» Карла Маркса на русский язык (первое издание в 1907–1909 гг.).

Соколов Нахум (Sokolow, Nahum; 1859–1936, Лондон), один из зачинателей журналистики на языке иврит и лидеров политического сионизма. С 1906 г. Генеральный секретарь Всемирной сионистской организации. Активно содействовал принятию декларации Бальфура.

Солженицын Александр Исаевич (1918–2008), писатель, общественный деятель, мыслитель, лауреат Нобелевской премии по литературе (1970). Провел 11 лет в ГУЛАГе. С 1972 по 1993 год жил в эмиграции в США.

Соловьев Владимир Сергеевич (1853–1900), русский религиозный философ, поэт, публицист.

Сологуб (Тетерников) Федор Кузьмич (1863–1927), поэт, прозаик, литературный критик, крупнейший представитель русского символизма.

Сорин Савелий (Завель) Абрамович (Израилевич) (1878–1953), русский художник-портретист. В эмиграции с 1919 г. Жил во Франции, затем в США.

Сорокин Питирим Александрович (1889–1968), русско-амери-канский социолог и культуролог. Один из основоположников теорий социальной стратификации и социальной мобильности. В эмиграции с 1922 г., жил в США. В 1931–1959 гг. — профессор Гарвардского университета. В 1965 г. — президент Американской социологической ассоциации.

Спиридонова Лидия Алексеевна (род. 1934), российский историк литературы, с 1995 г. заведующая отделом изучения и издания творчества Горького ИМЛИ.

Сталин (Джугашвили) Иосиф Виссарионович (1879–1953), теоретик и практик коммунизма, Генеральный секретарь КПСС, фактический диктатор СССР с 1927 года, установивший в стране репрессивный тоталитарный режим.

Станиславский (настоящ. Алексеев), Константин Сергеевич (1863–1938), русский театральный режиссёр, актёр и педагог, реформатор театра. Создатель знаменитой актёрской системы, которая на протяжении 100 лет имеет огромную популярность в России и в мире. В 1898 г. вместе с Вл. И. Немировичем-Данченко основал Московский Художественный театр.

Станюкович Константин Михайлович (1843–1903), известный гл. образом своими морскими рассказами.

Стасов Владимир Васильевич (1824–1906), русский музыкальный и художественный критик, архивист, общественный деятель.

Стасова Елена Дмитриевна (1873–1966), русская революционерка, советский деятель международного коммунистического, женского, антивоенного и антифашистского движения.

Степун Федор Августович (1884–1965), русский философ, публицист. В 1922 г. выслан из Советской России, жил в Берлине, затем в Дрездене (с 1926 г.) и Мюнхене (с 1946 г.).

Стриндберг (Strindberg) Август Юхан (1849–1912), шведский писатель, драматург, основоположник современной шведской литературы и театра.

Струве Петр Бернгардович (1870–1944), российский политический деятель (кадет), экономист, философ, историк, издатель, критик, публицист. В эмиграции с 1920 г., жил в Париже, Белграде и Софии.

Суворин (лит. псевдоним Порошин) Алексей Алексеевич (1862–1937), журналист и издатель, младший сын русского издателя и деятеля культуры А. С. Суворина. С 1919 г. в эмиграции, жил в Югославии и во Франции, где пропагандировал разработанную им методику лечебного голодания. Умер, отравившись светильным газом в одном из парижских отелей.

Суворин Алексей Сергеевич (1834–1912), журналист, издатель, писатель, театральный критик и драматург консервативно-охранительского толка. Отец А. А. Суворина.

Сытин Иван Дмитриевич (1851–1934), российский предприниматель, книгоиздатель, просветитель, владелец газеты «Русское слово», журнала «Нива» и др. печатных изданий.

Т

Тагор (англ. Tagore) Рабиндранат (1861–1941), индийский писатель, поэт, общественный деятель. Первым среди неевропейцев удостоен Нобелевской премии по литературе (1913 г.).

Тан-Богораз (наст. Богораз) Владимир Германович (1865–1936), революционер-народоволец, писатель, этнограф, лингвист.

Твен (Twain), Марк (наст. имя Клеменс, Сэмюэл Лэнгхорн; 1835–1915), американский писатель, журналист и общественный деятель.

Тейяр де Шарден (Teilhard de Chardin) Пьер (1881–1955), французский геолог, палеонтолог и философ. Будучи священником Римско-католической церкви, Тейяр пытался осуществить синтез христианского учения и теории космической эволюции.

Тейтель Яков Львович (1850–1939), российский юрист, действительный статский советник и еврейский общественный деятель. В эмиграции с 1921 г., жил в Берлине, Париже и Ницце. В 1933 г. Тейтель покинул Германию и переехал в Париж, где до закрытия (сентябрь 1935 г.) продолжал возглавлять Союз русских евреев в Германии, а затем основал Комитет помощи русским евреям Германии, впоследствии переименованный в Комитет имени Я. Л. Тейтеля (или Тейтелевский комитет).

Телешов Николай Дмитриевич (1867–1957), русский писатель. Организатор знаменитого московского литературного объединения «Среда» (1899–1916), размещавшегося в его доме (Покровский бульвар,18/15), в работе которого участвовали Горький, И. А. Бунин, И. И. Левитан, Б. Зайцев и др.

Терешин Сергей Яковлевич (1863–1921), российский физик, профессор.

Тимирязев Климент Аркадьевич (1843–1920), русский ученый-ботаник, специалист в области физиологии растений, общественный деятель и популяризатор науки.

Толстой Иван Иванович, граф (1858–1916), государственный деятель: министр народного просвещения Российской империи в 1905–1906 гг., городской голова Петербурга-Петрограда в 1912–1916 гг., нумизмат и археолог. Имел репутацию человека либеральных взглядов.

Толстая-Сегал Елена Дмитриевна (род. 1951), израильский литературовед, внучка А. Н. Толстого (потомка П. П. Шафирова).

Тотом(и)янц Вахан Фомич (1875–1964, Париж), российский экономист, специалист по теории и истории кооперации.

Трайнин Илья Павлович (1887–1949), советский юрист и общественный деятель. Член РСДРП с 1904 г. Академик АН СССР с 1939 г.

Троцкий (Бронштейн) Лев Давидович (1879–1940), российский политический деятель. Разработал теорию «перманентной» (непрерывной) революции. В 1917 председатель Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов, один из руководителей Октябрьского вооруженного восстания. В 1918–1925 нарком по военным длам, председатель Реввоенсовета Республики; один из создателей Красной Армии, лично руководил ее действиями на многих фронтах Гражданской войны. Член ЦК в 1917–1927, член Политбюро ЦК в октябре 1917 и в 1919–1926. В 1927 исключен из партии, в 1929 выслан за границу. Инициатор создания 4-го Интернационала (1938). Убит в Мексике агентом НКВД.

Туган-Барановский Михаил (1865–1919), российский экономист, историк, видный представитель «легального марксизма»; после 1917 г. — политик и государственный деятель Украинской народной республики (министр финансов).

Тургенев Иван Сергеевич (1818–1883), писатель-реалист. Один из классиков русской литературы XIX в.

Туркин Николай Васильевич (1861–1933), русский инженер-изобретатель в области печати.

У

Уайл (Weil) Ирвин (род. 1928), американский славист, профессор Северо-Западного университета в Чикаго.

Угланов Николай Александрович (1886–1937), советский партийный и государственный деятель. В 1926–1929 гг. кандидат в члены Политбюро ЦК ВКП(б). Репрессирован и расстрелян.

Уилшир (Wilshire) Генри Гэйлорд (1861–1927), американский общественный деятель-социалист, девелопер-миллионер и издатель журнала, а затем популярной газеты своего имени «Wilshire Magazine».

Ф

Фадеев Александр Александрович (1901–1956), русский советский писатель и общественный деятель. В 1946–1954 гг. — генеральный секретарь и председатель правления Союза писателей СССР.

Федин Константин Александрович (1892–1977), советский писатель, первый секретарь (1959–1971) и председатель правления (1971–1977) СП СССР.

Фёдоров Евграф Степанович (1853–1919) русский ученый, академик РАН, выдающийся кристаллограф, минералог и математик.

Федоров Николай Федорович (1853–1932), русский религиозный мыслитель, футуролог и космист.

Фейербах (Feuerbach) Людвиг Андреас фон (1804–1872), немецкий философ-материалист и атеист.

Феофан Затворник (в миру Георгий Васильевич Говоров; 1815–1894), епископ Русской православной церкви, богослов и проповедник, публицист-проповедник. Прославлен в лике святителей.

Фёрстер (Förster) (1843–1889) — маргинальный немецкий общественный деятель, известный своими великогерманскими и расистско-антисемитскими взглядами. Являлся мужем младшей сестры Ницше Элизабет. Покончил с собой из-за неудачной попытки создать расово чистую школу-колонию для воспитания немецких детей в Парагвае.

Фёрстер-Ницше (Förster-Nietzsche) Тереза Элизабет Александра (1846–1935), младшая родная сестра философа Фридриха Ницше и его душеприказчица, Фефер Исаак (лит. псевд. Ицик) Соломонович (1900–1952), еврейский поэт и общественный деятель. Писал на идиш. Расстрелян в числе главных обвиняемых по делу «Еврейского антифашистского комитета».

Филиппов Михаил Михайлович (1858–1903), русский писатель, философ, журналист, физик, химик, экономист и математик, популяризатор науки и энциклопедист.

Философов Дмитрий Владимирович (1872–1940), выдающийся русский публицист, художественный и литературный критик символистского направления, религиозно-общественный и политический деятель. Редактор литературного отдела журнала «Мир искусства» (1898–1904), вместе с Розановым и Мережковским один из организаторов, председатель (1909–1912) и товарищ председателя (1912–1917) Религиозно-философского общества в Санкт-Петербурге.

Фихте (Fichte) Иоганн Готлиб (1762–1814), немецкий философ, представитель субъективного идеализма.

Флоренский Павел Александрович (1882–1937), русский философ, богослов, православный священник, ученый и поэт. Погиб в ГУЛАГе.

Фондаминский-Бунаков, см. Бунаков-Фондаминский. И.

Франк Семен Людвигович (1877–1950), русский философ, религиозный мыслитель и психолог. В 1922 г. выслан большевиками из России на «философском пароходе». Жил во Франции (до 1945 г.), а затем в Англии.

Фрейд (Freud) Зигмунд Шломо (1856–1939), австрийский психиатр, основатель теории психоанализа.

Фруг Семён Григорьевич (Шим‘он Шмуэль; 1860–1916), поэт, переводчики публицист, писал на русском, идише и иврите.

Фрумкина (урожд. Лившиц, партийный и литературный псевдоним Эстер) Мария Яковлевна (1880–1943), участница еврейского социал-демократического и коммунистического движения, политический деятель, публицист. Один из руководителей Евсекции РКП(б), член редколлегии газеты «Дер Эмес», соредактор журналов «Юнгвалд» и «Пионер». В 1922–1925 проректор, в 1925–1936 ректор Коммунистического университета нацменьшинств Запада. В 1938 г. была арестована НКВД, в 1940 г. осуждена на 8 лет как «член нелегальной контрреволюционной националистической организации». Умерла в лагере. Реабилитирована посмертно.

Х

Хазан Владимир Ильич (род. 1952) израильский ученый, филолог, литературовед, специалист по русской поэзии ХХ в. и русскому зарубежью, профессор «Отделения славянской и русской филологии» Иерусалимского еврейского университета.

Хаксли (Huxley) Олдос (1894–1963), английский писатель, новеллист и философ.

Хейвуд (Haywood) Уильям Дедли (1869–1928, Москва), лидер американского рабочего движения. Президент профсоюза Западной федерации горняков до 1908 г. В 1901 году вступил в Социалистическую партию США, примкнул к её левому крылу. Один из основателей и лидеров синдикалистской организации «Индустриальные рабочие мира». В 1906 г. вместе с Чарльзом Мойером был обвинен в организации взрыва, в результате которого погиб бывший губернатор Айдахо, но был на процессе оправдан присяжными. В 1921 г. бежал в Советскую Россию. Работал в Международной организации помощи борцам революции. Участвовал в создании Автономной индустриальной колонии «Кузбасс». Урна с его прахом похоронена в кремлёвской стене.

Ходасевич Валентина Михайловна (1894–1970), живописец, театральный художник и график.

Ходасевич Владислав Фелицианович (1886–1939), поэт, прозаик, литературовед. В эмиграции с 1922 г., жил в Германии, Италии и во Франции.

Ходотов Николай Николаевич (1878–1932), русский актёр, заслуженный артист Императорских театров (1916), заслуженный артист РСФСР.

Хэпгуд (Hapgood) Изабель Флоренс (1851–1928), американская деятельница христианского экуменистического движения, писатель и переводчик с русского и французского языков.

Ц

Цветаева Марина Ивановна (1892–1941), русская поэтесса, близкая к литературному авангарду. В эмиграции 1922 г. по 1939 г. После возвращения в СССР подвергалась остракизму со стороны советского официоза. Покончила жизнь самоубийством.

Цви Шабтай, также известный как Амира, или Мехмет Эфенди (ивр. שַבְתַי צְבִי陵, по другой транскрипции Саббатей Цеви, Саббатай Цви; 1626–1676), каббалист, один из самых известных еврейских лжемессий; лидер массового движения XVII века, охватившего многие еврейские общины и получившего его имя — саббатиенства, еретического направления иудаизма.

Цвейг (Zweig) Стефан (1892–1942), австрийский писатель. Бежал как еврей от нацистов в Бразилию, где покончил там жизнь самоубийством.

Цемах Наум Лазаревич (1887–1939), российский еврейский актер и режиссёр. Один из основателей театра «Габима».

Ч

Чайковский Николай Васильевич (1850–1926, Лондон), участник революционного движения в России, с 1904 г. член партии эсеров, в 1906–1907 гг. совершал туры по США для сбора средств на закупку оружия для революции в России, куда вернулся в 1907 г., чтобы поднять большую партизанскую войну против правительства на Урале, в Пермской губернии. Был арестован и посажен в тюрьму, но вскоре освобождён под залог. В 1910 г. Ст. — Петербургская судебная палата оправдала Чайковского, что дало ему возможность легализоваться в России. Резко враждебно отнёсся к захвату власти большевиками. Член «Всероссийского Комитета спасения родины и революции». В 1918–1919 гг. возглавлял правительство Северной области в Архангельске. 23 января 1919 года уехал в Париж для участия в мирной конференции. Затем жил в эмиграции в Лондоне и Париже.

Чемберлен (Chamberlain) Хьюстон (Хаустон) Стюарт (1855–1927), англо-немецкий писатель, социолог, философ, теоретик германофильства, расизма и антисемитизма.

Черниховский Шаул (1875–1943, Иерусалим), еврейский поэт, один из основоположников новой поэзии на иврите, переводчик, врач.

Чернов Виктор Михайлович (1873–1952), политический деятель и мыслитель, один из основателей партии социалистов-революционеров и её идеолог. Первый и последний председатель Учредительного собрания.

Черчилль (Churchill) Уинстон Леонард Спенсер, сэр (1874–1965), британский государственный и политический деятель, премьер-министр Великобритании в 1940–1945 и 1951–1955 гг.; военный, журналист, писатель, почётный член Британской академии (1952 г.), лауреат Нобелевской премии по литературе (1953 г.).

Чехов Антон Павлович (1860–1904), русский писатель-классик, драматург, публицист.

Чириков Евгений Николаевич (1864–1932), писатель. С 1920 г. в эмиграции, жил в Чехословакии. Некоторые его пьесы ставились на чешском и немецком языках.

Чуковский (наст. Корнейчуков) Корней (наст. Николай) Иванович (1882–1969), русский советский писатель, поэт, литературный критик и общественный деятель.

Чулков Георгий Иванович (1879–1939), организатор литературной жизни эпохи «серебряного века», известный как создатель теории мистического анархизма. Также выступал как поэт, прозаик и переводчик, литературный критик.

Ш

Шабельская-Борк (1855–1917), русская писательница, актриса и антрепренерша.

Шайкевич Анатолий Ефимович (1879–1947), юрист, журналист, балетный и театральный критик, коллекционер и музыкант.

Шаляпин Федор Иванович (1873–1938), выдающийся оперный и камерный певец (бас), выступал во многих знаменитых театрах Европы и Америки. Являлся близким другом Горького. В эмиграции с 1922 г., жил в Париже.

Шестов (наст. Шварцман) Лев Исаакович (1866–1938), русский религиозный писатель, философ, критик. В эмиграции с 1920 г., жил в Париже.

Щепкина-Куперник Татьяна Львовна (1874–1952), русская и советская писательница, драматург, поэтесса и переводчица. Близкая приятельница И. И. Левитана и А. П. Чехова.

Шифф Джейкоб Генри (Якоб Генрих) (Jacob Henry Schiff; 1847–1920), американский банкир еврейского происхождения, филантроп и общественный деятель. В 1914 г. стал одним из создателей Американского еврейского распределительного комитета («Джойнт»). Историки — см. Naomi Wiener Cohen. Jacob H. Schiff: a study in American Jewish leadership. New England, Hanover, NH: Brandeis University Press, 1999, — отмечают ненависть Джейкоба Шиффа к царской России, что в первую очередь было связано с политикой царского правительства по отношению к евреям. Для давления на российские власти с целью вынудить их прекратить ущемление прав еврейского населения Шифф активно использовал свой авторитет и влияние в американском банковско-финансовом секторе, перекрывая доступ России к получению внешних займов в США, участвовал в финансировании японского правительства в ходе Русско-японской войны, а также выступал с внешнеполитическими инициативами, способными привести к ухудшению американо-российских отношений. Отношение Шиффа к царской России было своего рода «личной войной», продолжавшейся с 1890-х до 1917 г. Однако после Февральской революции подход Шиффа к России изменился — он приветствовал Временное правительство, отменившее вероисповедальные ограничения, и обеспечил финансовую поддержку его военного займа. В начале 1920-х гг. и во время Второй мировой войны «Джойнт» оказывала большую помощь СССР поставками продовольствия, одежды, медикаментов и др. товаров. Как многолетний глава банка «Кун, Лёб и К°» Д. Шифф входит в число тех, кто стоял у истоков создания американской государственной финансовой машины, успешно функционирующей и поныне.

Шкловский Виктор Борисович (1893–1984), писатель, литературовед, киносценарист, представитель первого русского авангарда. Является одним из зачинателей «Общества изучения теории поэтического языка» (ОПОЯЗ), объединившего теоретиков формальной школы в литературоведении; ввёл термин «остранение». С апреля 1922 г. до июня 1923 г. жил в Берлине.

Шмаков Алексей Семенович (1873–1916), присяжный поверенный, публицист крайне правого толка. Один из руководителей «Русской монархической партии», черносотенец. Гражданский истец по нашумевшему делу Бейлиса. Автор целого ряда националистских и антисемитских книг и брошюр.

Шмелев Иван Сергеевич (1873–1950), писатель из круга «Знание». В эмиграции с 1922 г., жил в Париже.

Шмит Николай Павлович (1883–1907), мебельный фабрикант, член купеческой династии Морозовых, финансовый спонсор РСРП (б), участник Первой русской революции 1905 г., погиб в тюрьме при невыясненных обстоятельствах.

Шницлер (Schnitzler) Артур (1862–1931), австрийский писатель и драматург, представитель крупнейшего австрийского литературного направления эпохи «модерн» — «молодая Вена».

Шолохов Михаил Александрович (1905–1984), русский советский писатель, и общественный деятель. Лауреат Нобелевской премии по литературе (1965 г.). Академик АН СССР (1939 г.), Дважды Герой Социалистического Труда (1967, 1980 гг.).

Шолом-Алейхем (идиш שלום עליכם — Шолем-Алейхем, дословно мир вам; настоящее имя Соломон Наумович (Шолом Нохумович) Рабинович; 1859–1916), выдающийся еврейский писатель и драматург, один из основоположников современной художественной литературы на идише. В 1905–1914 гг. жил в Германии, затем — в США.

Шоу (Shaw) Бернард (1856–1950), выдающийся ирландский драматург и романист, лауреат Нобелевской премии в области литературы (1925) и один из наиболее известных ирландских литературных деятелей. Общественный деятель-социалист.

Штейнберг Аарон Захарович (1891–1975), русско-еврейский философ неокантианец, публицист, литературовед, писатель, переводчик и деятель международного еврейского движения. В эмиграции с 1922 г., жил в Берлине, а с 1934 г. в Лондоне. С 1948–1968 гг. возглавлял отдел культуры Всемирного еврейского конгресса.

Штраус (Straus) Оскар Соломон (1850–1926), американский политик, государственный секретарь США по торговле и труду при президенте (1906–1909), первый еврей в правительственном кабинете США. Позднее служил послом США в Турции 1909–1910 и был советником президента Вудро Вильсона.

Шуган Ольга (Род. 1967), российский филолог и историк литературы, старший научный сотрудник ИМЛИ РАН им. А. М. Горького.

Щ

Щерба Лев Владимирович (1880–1944), российский и советский лингвист, академик АН СССР, внёсший большой вклад в развитие психолингвистики, лексикографии и фонологии. Один из создателей теории фонемы. Специалист по общему языкознанию, русскому, славянским и французскому языкам.

Щербаков Александр Сергеевич (1901–1945), советский государственный и партийный деятель, генерал-полковник. Член РКП/ ВКП с 1918 года, член ЦК ВКП, кандидат в члены Политбюро ЦК с 21 февраля 1941 года по 10 мая 1945 года. Первый секретарь Московского обкома ВКП(б). Депутат Верховного Совета СССР (1937–1945). С 1934 года оргсекретарь Союза писателей СССР при председателе Союза Максиме Горьком, куратор Союза по линии ЦК, с 1935 года по совместительству заведующий Отделом культпросве-тработы ЦК, затем курировал в ЦК идеологический сектор. По определению К. Чуковского — «сталинский мерзавец».

Э

Эккерман (Eckermann) Иоган Петер (1792–1854), немецкий литератор, поэт. Известен своими исследованиями творчества Гёте, другом и секретарём которого он был.

Эренбург Илья Григорьевич (1891–1967), поэт, прозаик, журналист, общественный деятель. В 1908–1917 гг. и с 1921 г. жил в Париже, затем был выслан французской полицией в Бельгию, оттуда переехал в Берлин. Член правления берлинского Дома искусств. В 1924 г. совершил краткую поездку по России. В том же году вновь обосновался в Париже. Работал парижским корреспондентом московской газеты «Известия» (1932–1940). Совершал поездки в СССР, Германию, Англию, Италию и др. страны Европы. С 1934 г. член Союза советских писателей. В 1940 г. эвакуировался из Парижа с советским посольством и поселился в Москве.

Эррио (Herriot) Эдуард (1872–1957), французский государственный и политический деятель, лидер партии радикалов и радикал-социалистов, писатель, историк, публицист, академик. Премьер-министр в 1924–1926 и 1932, председатель палаты депутатов 1936–1940, государственный министр ряда правительств с 1916 по 1936 г.

Ю

Юшкевич Семен Соломонович (1888–1974, Париж), русский писатель, драматург. Представитель так называемой «русско-еврей-ской литературы». Входил в горьковский круг писателей товарищества «Знание».

Я

Яблоновский (наст. Снадзский), Александр Александрович (1870–1934), журналист, литературный критик, фельетонист, мемуарист, общественный деятель, сотрудник ряда эмигрантских изданий, в т. ч. газет «Общее дело», «Возрождение» (Париж), «Сегодня» (Рига) и др.

Ягода Генрих Григорьевич (1891–1938), советский государственный и политический деятель, Нарком внутренних дел СССР (1934–1936), Генеральный комиссар государственной безопасности. Один из главных сподручных Сталина в деле организации и проведения массовых репрессий в СССР. Расстрелян как «враг народа» в 1938 г.

Якубович Михаил Петрович (1891–1980), российский и советский политический деятель, революционер, социал-демократ, впоследствии примкнувший к большевикам. 1920–1930 гг. был управляющим Комиссии по государственным фондам Совета труда и обороны, начальником управления промтоваров Наркомторга СССР, написал ряд трудов и статей по экономической политике и социалистическому строительству. Арестован в 1930 г. по сфабрикованному делу «Союзного бюро меньшевиков», в ходе следствия подвергался пыткам и был вынужден дать ложные самообличающие показания. В марте 1931 г. на «открытом» процессе он подтвердил эти показания и был приговорен к 10 годам заключения. В ГУЛАГЕ провел в общей сложности 22 года, затем 4 года в ссылке в тюремном инвалидном доме (Караганда). В 1956 г. реабилитирован. В самиздате циркулировали его письма по вопросу о реабилитации по делу «Союзного бюро РСДРП(м)», воспоминания, историко-литературные и философские исследования. В 1968 г. у М. П. Якубовича КГБ производились обыски с целью изъятия рукописей и писем.

Якубович (псевд. А. Мельшин) Петр Филиппович (1843–1903), писатель-народник.

Ясперс (Jaspers) Карл Теодор (1883–1969), немецкий философ-экзистенциалист, психолог и психиатр.

Яффе Лейб (Лев Борисович; 1876–1948, Иерусалим), выдающийся сионистский деятель, делегат 8-ми первых Сионистских конгрессов, поэт, редактор, переводчик. В 1914–16 гг. — один из организаторов помощи еврейским беженцам, для чего встречался с представителями русской интеллигенции (в том числе М. Горьким, Л. Андреевым). После Революции уехал в Литву, а оттуда — в Израиль.

Список литературы

А

[АБАРИНОВ] Абаринов. В. Русские писатели в Америке: URL: https://www.svoboda.org/a/27036829.html

[АВДЕЕВА] Авдеева О. Ю. Ласточки непременно прилетят… В кн. Осоргин М. А. Сивцев Вражек: Роман. Повесть. Рассказы. Сост., предисл. и коммент. О. Ю. Авдеевой. М.: Моск. рабочий, 1990.

[АГУРСКИЙ] Агурский М. Великий еретик (Горький как религиозный мыслитель)// Вопросы философии. — 1991. — № 8. С. 54–74, цитируется по URL: http://www.alt-future.narod.ru/NSM/eretik.htm

[АГУРСКИЙ-ШКЛОВСКАЯ] Агурский М., Шкловская М. Горький и еврейский вопрос. Иерусалим: Из-во Еврейского университета, 1986.

[АДОРНО, ХОРКХАЙМЕР] Адорно Т., Хоркхаймер М. Диалектика просвещения. М.: СПб: Медиум, Ювента, 1997.

[АЕИ] Архив еврейской истории. Т. 1–5. М.:РОССПЭН, 2006.

[АЙХЕНВАЛЬД] Айхенвальд. Ю. Максим Горький: URL: http://dugward.ru/library/gorkiy/ayhenv_gorkiy.html

[АЛАВЕРДОВА] Алавердова Лиана. Переосмысливая Жаботинского//Семь дней. — 2014. — 6(30): URL: http://www.utoronto.ca/tsq/17/arias17.shtml

[АЛДАНОВ] Алданов Марк. Воспоминания о максиме Горьком, цитируется по: URL: http://gorkiy.lit-info.ru/gorkiy/vospominaniya/aldanov-vospominaniya-o-gorkom.htm

[АЛЕКСЕЕВ] Алексеев В. А. Концепция социально-организованного опыта А. А. Богданова и ее роль в становлении советской модели социализма в 1920-х — сер.1930-х годов //Автореферат канд. дисс. 2007: URL: http://www.dissercat.com/content/kontseptsi-ya-sotsialno-organizovannogo-opyta-aa-bogdanova-i-ee-rol-v-stanov-lenii-sovetskoi-m#ixzz4p05Bzw00

[АМФИТЕАТРОВ] Амфитеатров А. В. Не брат своих братьев: URL: http://dugward.ru/library/amfiteatrov/amfiteatrov_ne_brat.html

[АРИАС] Ариас М. Одиссея Максима Горького на «острове сирен»: «русский Капри» как социо-культурная проблема// Toronto Slavic Quarterly (TSK). — № 17, цитируется по: URL: http://www.utoronto.ca/tsq/17/arias17.shtml

[АрГ] Архив А. М. Горького: URL: http://imli.ru/index.php/arkhiv-a-m-gorkogo/1498-publikatcii-otdela-arhiv-a-m-gorkogo-; Т. 7. Письма к писателям и И. П. Ладыжникову Максима Горького. М.: ГИХЛ, 1959 (I); Т. 14. Неизданная переписка. М.: Наука, 1976 (II); Т. 4. Письма к К. П. Пятницкому. М.: ГИХЛ, 1954 (III).

Б

[БАБЕЛЬ] Бабель И. Одесса/ В кн.: Бабель И. Сочинения. Т.1. М.:ИХЛ, 1990. С. 62–65.

[БАЖАНОВ] Бажанов Борис. Воспоминания бывшего секретаря Сталина. СПб.: Всемирное слово, 1992, цитируется по: URL: https://www.litmir.me/br/?b=2777&p=1

[БАЛУХАТЫЙ] Балухатый С. Д. Критика о М. Горьком: библиогр. ст. и кн., 1895–1932. Л.: ГИЗ, 1934.

[БАЛАКИНА] Балакина Н. Исаак Бродский: Художник и коллекционер//Наше наследие. — № 100. — 2011, цитируется по: URL: http://www.nasledie-rus.ru/podshivka/10019.php

[БАРТОВ] Бартов Аркадий. Кто вы, Антон Павлович?// Студия. — № 14, цитируется по: URL: http://magazines.russ.ru/studio/2010/14/ba26.html

[БАСИНСКИЙ] Басинский П. Горький. М.: Молодая гвардия, 2005, цитируется по: URL: http://royallib.com/read/basinskiy_pavel/gorkiy.html#0 (I); Страсти по Максиму (Документальный роман о Горьком). М.: ЗАО «Роман-Газета», 2007, цитируется по: URL: https://www.litmir.me/br/?b=196994&p=1 (II);

[БАХРАХ] Бахрах А. Об одесском Жилблазе//Октябрь. — 2005. — № 7, цитируется по: URL: http://magazines.russ.ru/october/2005/7/ba35.html

[БЕЗРОДНЫЙ] Безродный М. О «юдобоязни» Андрея Белого// Новое литературное обозрение. — 1997. — № 28. С. 100–125 (I);

Издательство «Мусагет» /В сб.: Книжное дело в России XIX — начала XX в. СПб.: РНБЮ 2004. — Вып. 12. С. 40–56 (II).

[БеБаКа] Беломорско-Балтийский канал имени Сталина. История строительства. 1931–1934. Под ред. М. Горького, Л. Л. Авербаха, С. Г. Фирина М.: ОГИЗ «История фабрик и заводов», 1934: http://ruslit.traumlibrary.net/book/sbornik-belomorkanal/sbornik-belomorkanal.html#work003015

[БЕЛОУСОВА] Белоусова Татьяна. Горький и антиквариат//Совершенно секретно. — 2002. — № 11 (162), цитируется по: URL: http://www.sovsekretno.ru/articles/id/920/

[БЕРБЕРОВА] Берберова Нина. Железная женщина. New York: Russica Publishers, Inc., 1982.

[БЕРДНИКОВ] Бердников Лев. Евреи государства Российского. XV — начало XX вв. М.: Человек, 2011 (I). Евреи в царской России. Сыны или пасынки? СПб.: Алетейя, 2016 (II).

[БЕРДЯЕВ] Экзистенциальная диалектика божественного и человеческого/В кн.: О назначении человека. М.: Республика, 1993 (I); Персонализм и марксизм//Путь. — 138. — № 48. С. 3–19; цитируется по: URL: http://www.odinblago.ru/path/48/1 (II); Христианство и антисемитизм//Путь (Париж). — 1938. Май — июль, цитируется по: URL: http://www.vehi.net/berdyaev/ant2.html (III); Дух и реальность. 6. Мистика. Ее противоречия и достижения /В кн.: Философия свободного духа. М.: Республика, 1994 (IV); Цитаты: URL: https://ru.citaty.net/avtory/nikolai-aleksandrovich-berdiaev/?o=popular&page=3 (V).

[БЕРНАЦКИЙ] Бернацкий М. В. Евреи и русское народное хозяйство // Щит: Литературный сборник. Изд. 2-е. М.: 1916. С. 26–32.

[БЛЮМ] Блюм А. В. Еврейский вопрос под советской цензурой: 1917–1991 / Отв. ред. Д. Я. Эльяшевич. СПб.: Петерб. Евр. Унив., 1996.

[БОЕВА] Боева Г. Н. «Сологуб, Андреев и Горький в третейском суде: об одном эпизоде из истории создания Русского общества изучения еврейской жизни»: URL: http://www.fsologub.ru/o-sologube/boeva_sologub-andreev-gorkiy-v-treteyskom-sude.html

[БОНЕЦКАЯ] Бонецкая Н. К. Русский Ницше//Вопросы философии. — 2016, цитируется по: URL: http://vphil.ru/index.php?id=788&option=com_content&task=view

[БОЧАРОВА] Бочарова Ирина. Согласно голосу совести: URL: http://gorkiy.lit-info.ru/gorkiy/about/soglasno-golosu-sovesti.htm

[БРАСЛАВСКИЙ] Браславский Р. Г. Сочинения Вернера Зомбарта в России // Журнал социологии и социальной антропологии. — 2001. — Вып. 4. С. 23–26.

[БРОДСКАЯ] Бродская С. Я. О деятельности М. Горького в Америке в 1906 году (по материалам американской печати)/ В кн.: М. Горький в эпоху революции 1905–1907 годов. М.: Изд-во АН СССР, 1957. С. 388–408.

[БУДНИЦКИЙ] Будницкий О. В. В чужом пиру похмелье (Евреи и русская революция). Примечание 11// Вестник ЕУМ. — № 3 (13). — 1996: URL: http://ldn-knigi.lib.ru/JUDAICA/Evr3Stat.htm (I); Российские евреи между красными и белыми (1917–1920). — М.: РОССПЭН, 2005 (II).

[БУЛГАКОВ] Булгаков Михаил. Под пятой/В кн. Мой дневник. М.: Правда, 1990, цитируется по URL: http://lib.ru/BULGAKOW/dnewnik.txt_with-big-pictures.html

[БУНИН] Бунин Иван. Под серпом и молотом: Сборник рассказов и воспоминаний. Париж: 1949, цитируется по URL: http://az.lib.ru/b/bunin_i_a/text_2672.shtml#13 (I); Собр. сочинений: В 9 томах. Т. 9. С. 247 (II).

[БУРЕНИН] Буренин В. Критические очерки // Новое время. — 1907. — № 11303. — 31 августа (13 сентября). С. 3.

[БУРЕНИН Н. Е.] Буренин Н. Е. С Горьким и Андреевой в Америке: URL: http://andreeva.newgod.su/memories/n-e-burenin-s-gorkim-i-andreevoy-v-amerike/. См. также его же воспоминания: Поездка в Америку в 1906 году. В кн.: М. Горький в эпоху революции 1905–1907 годов. М.: Изд-во АН СССР, 1957. С. 97–114

[БЫКОВ] Быков Дмитрий. Был ли Горький? М.:АСТ. Астрель, 2012.

В

[ВАЙНБЕРГ] Вайнберг И. Жизнь и гибель берлинского журнала Горького «Беседа»// Новое литературное обозрение. — 1996. — № 21. С. 361–376 (I); Переписка В. Е. Жаботинского с А. М. Горьким/ В кн.: [ЕКРЗ]. С. 285–306 (II).

[ВАЙСКОПФ] Вайскопф Михаил. Между Библией и авангардом: фабула Жаботинского//НЛО. — 2006. — № 80: URL: http://magazines.russ.ru/nlo/2006/80/va9.html (I); Проза Владимира Жаботинского на перпекрестке культурных традиций [НТпИ. С. 270–283] (II).

[ВАЙЦ] Вайц Иехиам. Катастрофа еврейства Советского Союза. Тель-Авив: Из-во Открытого университета, 2000:URL: www-r. openu.ac.il/kurs/shoa%207.doc

[ВАКСБЕРГ] Ваксберг Аркадий. Гибель буревестника. Горький последние двадцать лет. М.: Терра-спорт, 1999, цитируется по: URL: http://perpetrator2004.ucoz.ru/Death_of_The_Stormbird.pdf

[ВАЛЕНТИНОВ] Валентинов Н. Малознакомый Ленин. М.: Мансарда, Смарт,1991, цитируется по: URL: https://www.litmir.me/br/?b=186087&p= (I); Встречи с Лениным. Нью-Йорк: Из-во им. Чехова, 1953 (II).

[ВАСИЛЕНКО] Василенко Антон. Французский генерал с нижегородским акцентом: URL: http://warspot.ru/3134-frantsuzskiy-general-s-nizhegorodskim-aktsentom

[ВЕРНИКОВА] Верникова Белла. Одесский текст: от Осипа Рабиновича к Юшкевичу и Жаботинскому//Литературный Иерусалим. — 2013. — № 6. С. 291.

[ВЖР] В жерновах революции. Русская интеллигенция между белыми и красными в пореволюционные годы. Сборник документов и материалов. М.: Русская панорама, 2008.

[В. И. ЛЕНИН — ГОРЬКИЙ] В. И. Ленин и А. М. Горький: Письма, воспоминания, документы. М.: Академия наук, 1961. С. 184.

[ВИТРИНСКАЯ] Витринская Елена. Антииудейская пропаганда и агитация в Украине в первое десятилетие советской власти//Judaica Petropolitana. — 2016. — № 6. С. 60–75, цитируется по: URL: http://judaica-petropolitana.philosophy.spbu.ru/Admin/postPDF.aspx?isid=3&arid=5

[ВЛАСТЬ И…] Власть и художественная интеллигенция — проблема адекватного анализа (Илья Эренбург в реальности и в новой книге о тайной сталинской политике) // Исторические записки. — 2002. — № 5(123). С. 298–322.

[ВОДОВОЗОВ] Водовозов В. Тургенев, Иван Сергеевич, в [ЕЭБ-Е. Т. 15. С. 54].

[ВОРОВСКИЙ] Воровский В. В. Сочинения. М.: Соцэкгиз, 1931. Т. 2. С. 336–34.

[ВОРОНЦОВА] Воронцова Татьяна. В гостях у «старшего брата»//Литература, 2003. — № 9, цитируется по: URL: http://lit.1september.ru/article.php?ID=200300909

[ВСТРЕЧИ ТУРГЕНЕВА] Встреча Тургенева с Лассалем: По воспоминаниям М. П. С — вой: URL: http://az.lib.ru/t/turgenew_i_s/text_1883_vstrecha_turgeneva_s_lassalem.shtml

Г

[ГАЛУШКИН] Галушкин А. Разговоры с Виктором Шкловским. О Горьком//Новое литературное обозрение. — № 131 (1/2015), цитируется по: URL: http://www.nlobooks.ru/node/5842

[ГЕЙЗЕР] Гейзер Матвей. Поэт печали, гнева и любви// Лехаим. — 2000. — № 4 (96): URL: http://www.lechaim.ru/ARHIV/96/geyzer.htm

[ГЕЛЬМАН А.] Гельман Александр. «Люди не считали евреев людьми»: URL: https://www.svoboda.org/a/28508459.html

[ГИППИУС] Гиппиус З. Н. Дмитрий Мережковский, цитируется по: URL: http://royallib.com/read/gippius_zinaida/dmitriy_meregkovskiy.html#173728

[ГИТЕЛЬМАН] Гительман Ц. Беспокойный век: Евреи России и Советского Союза с 1881 г. до наших дней / Авториз. пер. с английского А. Б. Каменского; науч. редактор О. В. Будницкий. М.: Новое литературное обозрение, 2008.

[ГиХ] Горький и художники. Воспоминания. Статьи. Переписка. М. Искусство, 1963.

[ГОЛЬДЕНВЕЙЗЕР] Гольденвейзер А. А. Адвокат-боец. Памяти О. О. Грузенберга/Из кн.: В защиту права статьи и речи. Нью-Йорк: Из-во им. Чехова, 1952, цитируется URL: по: http://ldn-knigi.lib.ru/JUDAICA/Grusenb.htm

[ГОРЕВ] Горев Б. Русская литература и евреи. В кн.: [Ль-Рог].

[ГОРЬКИЙ и ЖУРНАЛИСТИКА] Горький и русская журналистика начала XХ века. Неизданная переписка/Литерное наследство. Т. 95. М.: Наука, 1988.

[ГОРЬКИЙ] Горький Максим. Полное собрание сочинений: В 30 т. М.:ГИХЛ, 1949–1956 (I); Полное собрание сочинений. Письма в 24 томах. М.: Наука; ИМЛИ РАН, 1998 — наст. время (II); Полное собрание сочинений.: В 25 т. М.: Наука, 1968–1975 (III); О русском крестьянстве. Берлин: Издательство И. П. Ладыжникова, 1922, цитируется по: URL: http://rulife.ru/old/mode/article/68&print (IV); О евреях. Петроград: Издание Петроградского Совета Рабочих и Красноармейских депутатов, 1919, цитируется по: URL: http://belousenko.imwerden.de/books/publicism/gorky_jews.htm (V); Несвоевременные мысли. Петроград:1918, цитируется по: URL: http://www.litra.ru/fullwork/get/woid/00278801190202423739/ (VI); По Союзу Советов: Цикл очерков (1928–1929), цитируется по: URL: http://web.sinn.ru/~gorky/TEXTS/OCHST/SU/SU_3.txt (VII).

[ГОРЬКИЙ В ЗЭ] Горький в зеркале эпохи. Неизвестная переписка. М.: ИМЛИ, 2010.

[ГОРЬКИЙ-МиИ] Горький М. Материалы и исследования. Т. 2. М.:1936.

[ГОРЬКИЙ И СОВПИС] Горький и советские писатели: Неизданная переписка/ В кн.: Литературное наследство. Т. 70. М.: Изд-во АН СССР, 1963. С. 735–736.

[ГОРЬКИЙ-НЕИЗДАННАЯ ПЕРЕПИСКА] Горький М. Неизданная переписка с Богдановым, Лениным, Сталиным, Зиновьевым, Каменевым, Короленко. М.: Наследие, 1998.

[ГОРЬКИЙ-ОЕ] Горький М. О евреях. Варшава: 1906. В советское время этот текст было опубликован в сборнике Горький М. Ранняя революционная публицистика М.: ОГИЗ, 1938. С. 112–116 и с тех пор больше не переиздавался.

[ГОСТЕЕВ] Гостеев И. А. Проблемы религиозного сознания M. Горького и их отражение в интервью журналу «Le Mercure de France»: URL: https://lib.herzen.spb.ru/media/magazines/contents/1/34(74)1/gosteyev_34_74_1_124_128.pdf

[ГРИГОРЬЕВ АП.] Григорьев Аполлон. Взгляд на русскую литературу со смерти Пушкина/В кн. Апология почвенничества / Составление и комментарии А. В. Белова. М.: Институт русской цивилизации, 2008, цитируется по: URL: http://az.lib.ru/ggrigorxew_a_a/text_0510.shtml

[ГРОМОВ] Громов Е. Сталин. Власть и искусство. М.: Республика, 1998.

[ГРУЗЕНБЕРГ] Грузенберг О. С. Вчера. Париж:1938.

[ГУСЕВ-ОРЕНБУРГСКИЙ] Гусев-Оренбургский В. И. Багровая книга. Погромы 1919–20 гг. на Украине. — Харбин. — Издание Дальневосточного Еврейского Общественного Комитета помощи сиротам-жертвам погромов («ДЕКОПО»). — 1922; Книга о еврейских погромах на Украине в 1919 г. Составлена по официальным документам, докладам с мест и опросам пострадавших/Редакция и послесловие А. М. Горького. — М.: Гос. изд-во (Исполнено издательством З. И. Гржебина), 1923

[ГУСЛЯРОВ] Гусляров Е. Сталин в жизни. Систематизированный свод воспоминаний современников, документов эпохи, версий историков. М.:ОЛМА-ПРЕСС/Звездный мир, 2002, цитируется по: URL: http://www.rulit.me/programRead.php?program_id=77268&page=1

Д

[ДЕЛЕЗ] Делез Ж. Ницше. СПб.: AXIOMA, 2001.

[ДИНЕРШТЕЙН] Динерштейн Е. А. Синяя птица Зиновия Гржебина. М.: Новое литературное обозрение, 2014.

[ДМИТРИЕВА] Дмитриева Н. Философия как наука и мировоззрение: к вопросу о пацифизме в немецком и русском неокантианстве//Логос. 2013. — № 2 (92). С. 138–154.

[ДОБРЕНКО] Добренко Е. Социалистический реализм и реальный социализм (Советские эстетика и критика и производство реальности)// Colloquia. Vilnius: Lietuvių literatū-ros ir tautosa-kos institutas. ISSN 1822–3737. — № 18, 2004. С. 57–91, цитируется по: URL: http://www.llti.lt/failai/Nr18_04_Dobrenko.pdf (I); Политэкономия соцреализма. М.: Новое литературное обозрение, 2007: URL: https://www.litmir.me/br/?b=191380&p (II); Горький и другие// Новое литературное обозрение. — 2006. — № 80, цитируется по: URL: http://magazines.russ.ru/nlo/2006/80/do30.html (III).

[ДокХХв.] Документы ХХ века: URL: doc20vek.ru

[ДОСТОЕВСКИЙ] Достоевский Ф. М. Собрание сочинений в 30 томах. Т. 25. СПб.: Наука, 1983.

[ДЕВИД-ФОКС] Дэвид-Фокс. М. Витрины великого эксперимента. Культурная дипломатия Советского Союза и его западные гости, 1921–1941 годы / Пер. с англ. В. Макарова; науч. ред. перевода М. Долбилов и В. Рыжковский. М.: Новое литературное обозрение, 2015.

[ДУБНОВА-ЭРЛИХ] Дубнова-Эрлих. С. С. Революция// Время и мы. — 1987. — № 97. С.180–221.

[ДУДАКОВ] Дудаков С. Ю. Этюды любви и ненависти. М.:РГГУ, 2003: URL: http://www.belousenko.com/books/dudakov/dudakov_etyudy.htm (I); Парадоксы и причуды филосемитизма и антисемитизма в России. М.:РГГУ, 2000: URL: http://royallib.com/read/dudakov_saveliy/paradoksi_i_prichudi_filosemi-tizma_i_antisemitizma_v_rossii.html#720553 (II); История одного мифа: Очерки русской литературы ХIX–XX вв. М.: Наука, 1993. С. 242–269 (III).

[ДЫМОВ] Дымов Осип. Вспомнилось, захотелось рассказать… Из мемуарного и эпистолярного наследия/Общая ред., вступ. статья и комментарии В. Хазана. В 2-х томах. — Jerusalem: Hebrew University, 2011.

Е

[ЕКРЗ] Евреи в культуре русского зарубежья. Издатель и составитель М. Пархомовский. Выпуск II. Иерусалим: 1993.

[ЕЭБ-Э] Еврейская энциклопедия. В 16 тт. СПб.: Из-во Брокгауз-Ефрон, 1908–1913: URL: https://ru.wikisource.org/wiki/ Еврейская_энциклопедия_Брокгауза_и_Ефрона.

[ЕВЛАМПИЕВ] Евлампиев В. В. В. Розанов и Ф. Ницше: поиски истинного христианства//Вестник русской христианской гуманитарной академии. — 2011. — Т. 12. — Вып. 3. С. 136–140.

[ЕВСТИГНЕЕВА] Евстигнеева Л. Журнал «Сатирикон» и поэты-сатириконцы. М.: Наука, 1968.

Ж

[ЖАБОТИНСКИЙ] Жаботинский Зеев. Четыре статьи о «Чириковском инциденте» (1909), цитируется по: URL: http://gazeta.rjews.net/Lib/Jab/Feuilletons.html (I); Моя столица: URL: http://az.lib.ru/z/zhabotinskij_w_e/text_07_moya_stolitza.shtml (II); Повесть моих дней, цитируется по: URL: http://www.rjews.net/gazeta/Lib/Jab/pov8.html (III); Ваш новый год (письмо на родину), цитируется по: URL: http://midrasha.net/vash-novyjj-god-pismo-na-rodinu/ (IV).

[ЖВРДТ] «Жму вашу руку, дорогой товарищ». Переписка Максима Горького и Иосифа Сталина/Публикация, подготовка текста, вступление и комментарии Т. Дубинской-Джалиловой и А. Чернева//Новый мир. — 1997. — № 9, цитируется по: URL: http://magazines.russ.ru/novyi_mi/1997/9/stalin.html

[ЖЕРЕБИН] Жеребин А. И. Абсолютная реальность: «Молодая Вена» и русская литература. М.: Языки славянской культуры, 2009.

[ЖИД АНДРЕ] Андрэ Жид в Советской стране// Интернациональная литература. — 1936. — № 8. С. 149–151 (I); Поправки к моему «Возвращению из СССР» / В кн. Жид А. Подземелья Ватикана. Фальшивомонетчики. Возвращение из СССР. М.: Московский рабочий, 1990. Возвращение из СССР: URL: http://www.politology.vuzlib.su/book_o054_page_17.html (II); Поправки к моему «Возвращению из СССР»: URL: http://www.politology.vuzlib.su/book_o054_page_3.html (III).

[ЖУКОЦКИЙ] Жукоцкий В. Д. Ницшеанство и марксизм: русский синтез: URL: http://nietzsche.ru/around/russia/zykonsky/

З

[ЗАСЛАВСКИЙ] Заславсий Давид. Евреи в русской литературе //Еврейская летопись. — 1928: URL: http://www.lechaim.ru/ARHIV/133/zaslav.htm

[ЗОБНИН] Зобнин Ю. В. По ту сторону истины (случай Горького). В [МаГ: PRO ET CONTRA. С. 2–36].

И

[ИВАНОВ] Иванов В. В. Русские сезоны театра Габима. М.: Артист. Режиссер. Театр, 1999.

[ИВАНОВ ВЯЧ.] Иванов Вяч. В. Почему Сталин убил Горького?/В кн.: Избранные труды по семиотике и истории культуры. Том 2: Статьи о русской литературе. М.: Языки русской культуры, 2000. С. 545–581.

[ИВАНОВА Е.] Иванова Евгения. Чуковский и Жаботинский. История отношений в текстах и комментариях. Иерусалим-Москва: Гешарим/Мосты культуры, 2004, цитируется по: URL: https://lit.wikireading.ru/12196

[ИнРеМГ] Интернет-ресурс «Максим Горький»: URL: http://gorkiy.lit-info.ru/gorkiy/articles/article-180.htm

[ИОНКИС] Ионкинс Грета. Фридрих Ницше и евреи// Лехаим. — 2008. — 1(189), цитируется по: URL: http://www.lechaim.ru/ARHIV/189/ionkis.htm

[И. П. ТРАЙНИН] Илья Павлович Трайнин / В кн.: Материалы к библиографии ученых СССР. М.-Л.: Изд-во АН СССР, 1948. С. 39: URL: http://www.opentextnn.ru/censorship/russia/sov/perso-nalia/personalia_GRK/?id=3110

[ИРЭН] Идеолог русского этнического национализма Михаил Меньшиков: URL: http://statehistory.ru/979/Ideolog-russkogo-etnicheskogo-natsionalizma-Mikhail-Menshikov/

[ИсКРВЕ] История и культура российского и восточноевропейского еврейства: новые источники, новые подходы/ Под ред. О. В. Будницкого, К. Ю. Бурмистрова, А. Б. Каменского, В. В. Мочаловой. М.: Дом еврейской книги, 2004.

К

[КАНДЕЛЬ] Кандель Ф. Евреи России. Времена и события. История евреев Российской империи. Иерусалим-М.: Гешарим/ Мосты культуры. 2014.

[КАСЬЯНОВ] Касьянова К. К. О русском национальном характере. М.:Институт национальной модели экономики, 1994.

[КАТАСОНОВ] Катасонов В. Капитализм. История и идеология «денежной цивилизации». М.: Кислород, 2017.

[КАНТОР] Кантор В. Голгофник versus Варавва. К полемике Чернышевского и Герцена о России//Слово\Word. — 2014. — № 81(I), цитируется по: URL: http://magazines.russ.ru/slovo/2014/81/4k.html (I); Немцы и структурирование русской культуры: литературно-философская рецепция. «Немецкое море» в русской гавани: исторические пересечения Германии и России// Гефтер. — 2017 (12.05), цитируется по: URL: http://gefter.ru/archive/22156 (II); Петр Струве: Великая Россия, или Утопия, так и не ставшая реальностью: Определение позиции (III), цитируется по: URL: http://phil.hse.ru/data/2012/12/26/1304297517/text1.pdf (III).

[КАЦИС] Кацис Л. Лютов «Конармии» Исаака Бабеля и Лютов «Жизни Клима Самгина» Максима Горького, или Горький, Жаботинский, Бабель, Маяковский: к постановке проблемы //Исаак Бабель в историческом и литературном контексте: XXI век. Сборник материалов Международной научной конференции в Государственном литературном музее 23–26 июня 2014 г. М.: Книжники, 2016. С. 275–311. (I); Одесская ветвь русско-еврейской литературы как «Port-Jews Literature»/ В сб.: Русско-еврейская культура. М.: 2006. С.106–116 (II); Герои Бабеля и эволюция еврейского мира. К типологии творчества писателя//Литературное обозрение. — 1995. — № 1. С. 73–76 (III); Останется ли Шолом-Алейхем советским// Лехаим. — 2009. — 4(204):URL: http://www.lechaim.ru/ARHIV/204/4x4.htm (IV); Начало пути//Иерусалимский журнал. — 2010. — № 34, цитируется по: URL: http://magazines.russ.ru/ier/2010/34/ka22.html (V); Кровавый навет и русская мысль: историко-теологическое исследование дела Бейлиса. Иерусалим-Москва: Гешарим/Мосты культуры, 2006, цитируется по URL: http://booknik.ru/yesterday/all/leonid-katsis-krovavyyi-navet-i-russkaya-mysl-zaklyuchenie/ (VI).

[КЕЛЬНЕР] Кельнер Виктор. Петербургские реалии романа Шолома Аша «Мэри»// Лехаим. — 2007. — № 2 (178), цитируется по: URL: http://www.lechaim.ru/ARHIV/178/kelner.htm#_ftn15

[КИРЬЯНОВ] Кирьянов Ю. И. Рабочие в России на рубеже XIXXX веков// Отечественная история. — 1997. — № 4. С. 40–53.

[КЛАССЕН] Классен В. Я. Фердинанд Лассаль. Его жизнь, научные труды и общественная деятельность: URL: http://az.lib.ru/k/klssen_w_j/text_1896_lassal.shtml

[КЛИЕР] Клиер Дж. Д. Россия собирает своих евреев: (Происхождение еврейского вопроса в России: 1772–1825). М.: Мосты культуры; Jerusalem: Gesharim, 2000.

[КОЖИНОВ] Кожинов В. В. Россия. Век XX-й (1901–1939). История страны от 1901 года до «загадочного» 1937 года (Опыт беспристрастного исследования). М.: Алгоритм, 1999.

[КОТЕЛЬНИКОВ] Котельников В. А. Воинствующий идеалист Аким Волынский// Русская литература. — 2006. — № 1. С. 20–75.

[КОНДРАШИН] Кондрашин В. В. Голод 1932–1933 годов. Трагедия российской деревни. М.:Росспэн, 2008.

[КОНТЕКСТ] Контекст. Литературно-теоретические исследования. М.: Наука, 1978.

[КОСТЫРЧЕНКО] Костырченко Г. В. Тайная политика Сталина. Власть и антисемитизм. М.: Международные отношения, 2000, цитируется по: URL: https://profilib.com/chtenie/154624/g-kostyrchenko-taynaya-politika-stalina-vlast-i-antisemitizm.php (I); В плену у красного фараона. Политические преследования евреев в СССР в последнее сталинское десятилетие. М.: Международные отношения, 1994 (II); Государственный антисемитизм в СССР. От начала до кульминации, 1938–1953 / Под общ. ред. акад. А. Н. Яковлева; Сост. Г. В. Костырченко (Россия. ХХ век. Документы). М.:МФД/ Материк, 2005; Тайная политика Cталина. Власть и антисемитизм (Новая версия): В 2 частях. М.: Междунар. отношения, 2015.

[КРАСИН] Красин Л. Письма жене и детям (1917–1926). М.:Директ-Медиа, 2014.

[КрЛЭ] Краткая литературная энциклопедия / Гл. ред. А. А. Сурков. М.: Сов. энцикл., 1962–1978.

[КРЕМЕНЕЦКИЙ] Кременецкий И. Евреи при большевистском строе. Миннеапо-лис:1999, цитируется по: URL: http://members.tcq.net/joseph/evr_v_revolutsii.htm

[КРОНШТАДСКИЙ] Кронштадтский И. Предсмертный дневник. Запись от 15 августа 1908 г. М.: Отчий дом, 2004.

[КУЛИКОВА] Куликова Г. Б. Пребывание в СССР иностранных писателей в 1920 –1930-х годах//Отечественная история. — 2003. — № 4. С. 43–59.

[КУПРИН] Куприн А. И. Саша Черный//Возрождение. — 1932. — 09.08. (№ 2625). С. 3.

[КУРИЛЛА] Курилла Иван. Россия и США: история отношений, фантазий, контактов и взаимо(не)понимания. М.: Новое литературное обозрение, 2018: URL: www.rfh.ru/downloads/Books/ 154193020.pdf. С. 35.

[КУСКОВА] Кускова Е. Трагедия Максима Горького// Новый Журнал. — 1954. — Кн 38. С. 231.

[КЮСТИН] Кюстин Астольф Россия в 1839 году. М.: Захаров, 2007, цитируется по: URL: http://royallib.com/read/kyustin_astolf/rossiya_v_1839_godu.html#0

Л

[ЛАГУТИНА] Лагутина И. Н. Гете в неопубликованных дневниках и письмах Э. К. Метнера: к проблеме жизнетворчества в русском символизме// Russian Literature. — 2015. —V. 77. — № 4. Р. 431–454.

[ЛЕНИН] Ленин В. И. Полн. собр. соч. в 55 томах. Издание 5-е. М.:Из-во политической литературы, 1958–1966 (I); Басня буржуазной печати об исключении Горького // Пролетарии, № 50, декабрь 1909 г., цитируется по URL: http://www.magister.msk.ru/library/trotsky/trotm037.htm (II).

[ЛБАМГ] Личная библиотека А. М. Горького в Москве. Описание. Т. 1–2. М.: Наука, 1981.

[ЛИХАЧЕВ] Лихачев Д. С. О национальном характере русских // Вопросы философии — 1990. — № 4. С.3–6.

[ЛМГ] Литература о М. Горьком. 1996–2000: материалы к библиографии/ БАН; Ин-т рус. лит. (Пушкинский Дом) РАН; сост. Е. Б. Валуйская; отв. ред. г. В. Бахарева. СПб: 2011.

[ЛОБАНОВА] Лобанова М. Н. Распутин, Тэффи и др. (символистский пролог к национал-социализму и большевизму)/В кн. Ориентиры… Вып. 3. Отв. ред. Т. Б. Любимова. М.: ИФ РАН, 2006. С. 226–266

[ЛОСЕВ] Лосев А. Ф.Русская философия. В кн.: Введенский А. И., Лосев А. Ф., Радлов Э. Л., Шпет Г. Г.: Очерки по истории русской философии/Сост., вступ. ст., прим. Б. В. Емельянова, К. Н. Любутина. Свердловск: Изд-во Урал. ун-та, 1991.

[ЛОЗИНСКИЙ] Лозинский С. Антисемитизм в Германии, в [ЕЭБ-Э. Т. 2. С. 683–710].

[ЛОССКИЙ] Лосский Н. О. Характер русского народа. В кн.: Условия абсолютного добра. М., 1991.

[ЛОТМАН] Лотман Ю. М. Интеллигенция и свобода (к анализу интеллигентского дискурса) // Русская интеллигенция и западный интеллектуализм. М.: О. Г. И., 1999. С. 136–140.

[ЛУКАЧ] Лукач Георг. К истории реализма. М.: Гослитиздат, 1939.

[ЛУНАЧАРСКИЙ] Луначарский А. В. М. Собрание сочинений в 8 томах. Т. 2. Горький, советская литература: статьи, доклады, речи (1904–1933). М.:Худлит, 1964, (I); Свет во тьме [Рецензия на «Исповедь» М. Горького]//В сб. «Литературный распад». Кн. 2. — СПб.: Изд-во «Е08», 1909, стр. 100 (II); Религия и социализм. Т. 1. и 2. СПб.: 1908 и 1911 (III); Гете и его время: http://lunacharsky.newgod.su/lib/raznoe/gete-i-ego-vrema (IV); Великий переворот. Пб.: 1919 (V).

[ЛЮБУТИН] Любутин К. Н. Размышления на тему «Максим Горький как философ»// Философия и общество. — 2002. — Выпуск № 1(26), цитируется по: http://www.socionauki.ru/journal/articles/255484/

[Ль-Рог] Львов-Рогачевский В. Русско-еврейская литература. М.: МОГИЗ, 1922.

М

[МаГ: PRO ET CONTRA] Максим Горький: Pro et contra. СПб.: Из-во РХГУ, 1997.

[МАНДЕЛЬШТАМ] Мандельштам О. Слово и культура. Составление и примечание П. М. Нерлера. М.: Совпис, 1987.

[МАНН] Манн, Т. Письмо М. Горькому // Переписка А. М. Горького с зарубежными литераторами. М.: Изд-во АН СССР, 1960. С.189–190.

[МАРКИШ Ш.] Маркиш Шимон. Жаботинский в парижском «Рассвете»//Лехаим. — 2001. — 10 (114): URL: http://www.lechaim.ru/ARHIV/114/markish.htm

[МАРКОВ] Марков Б. В. Ницше в России и на Западе/В кн.: От Гегеля к Ницше, революционный перелом в мышлении XIX века. СПб.: Изд-во «Владимир Даль», 2002, цитируется по: URL: http://www.nietzsche.ru/around/russia/markov/

[МАРКС] Маркс Карл Генрих/ Статья в КЕЭ, том 5, кол.115–118: http://eleven.co.il/jews-in-world-civilization/

[МАРКС и ЭНГЕЛЬС] Сочинения К. Маркса и Ф. Энгельса, 2-е издание, Т. 3. М.: Изд-во политической литературы, 1955–1974.

[МАРШАК] Маршак С. Собрание сочинений: В 8 томах. М.:Художественная литература, 1968. С. 5–15.

[МЕРЕЖКОВСКИЙ] Мережковский Д. С. Л. Толстой и Достоевский. М.:Наука, 2000, цитируется по: URL: http://az.lib.ru/m/merezhkowskij_d_s/text_1902_tolstoy_i_dostoevsky.sht-ml (I); Не Святая Русь (Религия Горького)/В кн. Невоенный дневник. 1914–1916, цитируется по: URL: http://litlife.club/br/?b=102337&p=1 (II).

[МиКр] Мировой кризис 1914–1920 годов и судьба восточноевропейского еврейства/ Под ред. О. В. Будницкого (отв. редактор), О. В. Беловой, В. Е. Кельнера, В. В. Мочаловой. М.: РОССПЭН, 2005.

[МИЦУХАРУ] Мицухару Акао. «Еврейский вопрос» как русский (общественное движение русских писателей в защиту евреев в последние десятилетия царской России), цитируется по: URL: https://src-h.slav.hokudai.ac.jp/coe21/publish/no17_ses/11akao.pdf.

[МОДЗАЛЕВСКИЙ] Модзалевский Б. Л. Архив опеки над детьми и имуществом Пушкина/ В кн.: Пушкин и его современники. Вып. XIII. СПб.:1910. С. 97.

[МОНТЕФИОРЕ] Монтефиоре Саймон. Двор Красного монарха: История восхождения Сталина к власти. М.: ЗАО «Торгово-издательский дом „Амфора“», 2015, цитируется по: URL: https://www.litmir.me/br/?b=257258&p=1#section_1

[МУРАВ] Мурав Харриет. Опасный универсализм: перечитывая «Двести лет вместе» Солженицына//НЛО. — 2010. — № 103. С. 217–231.

[МЭСБЕ] Малый энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона. Т. 4. СПб.: ИО Ф. А. Брокгауз — И. А. Ефрон, 1909, цитируется по: URL: https://ru.wikisource.org/wiki/МЭСБЕ/…

Н

[НАКАГАВА] Накагава Юми. Полемика о еврейском вопросе в русской публицистике конца XIX — начала XX веков/Автореферат канд. Диссертации. М.:РГГУ, 2009: URL: http://www.dissercat.com/content/polemika-o-evreiskom-voprose-v-russkoi-publitsistike-kontsa-xix-nachala-xx-vekov#ixzz4sh7vzA5D

[НАУМОВ] Наумов Л. А. Сталин и НКВД. М.: Яуза; Эксмо, 2007. [НТпИ] Научные труды по иудаике. Материалы ХХ

Международной ежегодной конференции по иудаике. Т.1. Выпуск 45. М.: СЭФЕР, 2013.

[НМЦ] Наследие Марины Цветаевой: сайт о великом русском поэте ХХ века: URL: http://www.tsvetayeva.com/letters/let_teskovoj9

[НГ] Неизвестный Горький (к 125-летию со дня рождения). М.: Наследие, 1994.

[НЕДОШИВИН] Недошивин В. М. Прогулки по Серебряному веку. Санкт-Петербург. М.: АСТ. Астрель, 2010, цитируется по: URL: https://unotices.com/book.php?id=154912&page=56

[НЕБОГД] Неизвестный Богданов. Т. 1–3. М.: ИЦ «АИРОXX», 1995.

[НЕКРАСОВА] Некрасова Е. Н. Фридрих Ницше: поэт, мыслитель, пророк. М.:МФТИ, 2007.

[НЕМЕНКО] Неменко Е. П. Проблема социальной вовлеченности/ангажированности художника в версиях французской социологии культуры/Автореферат диссертации по культурологи, 2014: URL: http://cheloveknauka.com/v/595251/a#?page=1

[НЕМИРОВСКИЙ, ПЛАТОВА] Немировский Е. Л., Платова М. Л. Книгоиздание СССР. Цифры и факты. 1917–1987 М.: Книга, 1987. С. 292, 308.

[НИЦШЕ] Ницше Ф. Полн. собр. соч.: в 13 т. М.: Культурная революция, 2005–2014 (I); Воля к власти. Опыт переоценки всех ценностей/Пер. с нем. Е. Герцык и др. М.: Культурная Революция, 2005 (II); Человеческое, очень человеческое. Книга для свободных умов. М.: Азбука, Азбука-Аттикус, 2012, цитируется по: URL: http://loveread.ec/view_global.php?id=24320 (III); Сочинения в 2-х томах. М.: Мысль, 1990. Т. 2 (IV); По ту сторону добра и зла: Прелюдия к философии будущего. Отдел восьмой: Народы и отечества § 247–§ 251, цитируется по: URL: http://nicshe.velchel.ru/index.php?cnt=16&sub=8&part=2 (V); «Я не человек, а судьба». Письма 1887–1889 годов. Вступление Игоря Эбаноидзе// Иностранная литература. — 2007. — № 1:URL: http://magazines.russ.ru/inostran/2007/1/ni5.html 569 РХГИ, 1997 (V).

[НФЭ] Новая философская энциклопедия в электронной библиотеке Института философии РАН: URL: http://iphlib.ru/greenstone3/library/collection/newphilenc/page/about

О

[ОТ АВРААМА…] От Авраама до современности / Под ред. Д. Фишмана, Б. Высоцки; Пер. с англ. А. Ковалёва. М.: РГГУ, 2002.

[ОРЛОВ А.] Орлов Александр. Тайная история сталинского времени. М.: Алгоритм, 2014, цитируется по: URL: http://loveread.ec/read_book.php?id=52193&p=1

П

[ПАРАМОНОВ] Парамонов Борис. Конец стиля. СПб-М.:Алетейя-Аграф, 1997 (I); Горький, белое пятно. В кн.: След: Философия. История, современность. М.: Независимая газета, 2001:URL: http://m.litread.in/read/469800/479000-480000?page=131–170 (II); Плебей на пути к культуре полуюбилей Максима Горького: URL: http://www.svoboda.org/a/24937934.html (III).

[ПАРХОМОВСКИЙ] Пархомовский М. Сын России, генерал Франции. М.: Московский рабочий, 1989 (I); Зиновий Пешков: Oб удивительной жизни Ешуа Золомона Мовшева Свердлова, cтавшего Зиновием Алексеевичем Пешковым, и необыкновенных людях, с которыми он встречался: URL: http://club.berkovich-zametki.com/?p=9897 (II).

[ПЕРЕПИСКА БУН-АЛД] Переписка И. А. Бунина с М. А. Алдановым/ Публ. А. Звеерса//Новый журнал. — 1983. № 150. С. 159–191.

[ПЕРЕПИСКА БП] Переписка Бориса Пастернака. М.:Худлит, 1990.

[ПЕРЕПИСКА РОЗ-ГЕРШ] Переписка В. В. Розанова и М. О. Гершензона. 1909–1918//Новый мир. — 1991. — № 3. С. 215–242.

[ПЕТРОВСКИЙ-ШТЕРН] Петровский-Штерн Й. Судьба средней линии// Неприкосновенный запас. — 2001. — № 4 (18), цитируется по: URL: https://www.litmir.me/br/?b=81521&p=

[ПЛЕНКОВ] Пленков О. Ю. Мифы нации против мифов демократии: немецкая политическая традиция и нацизм. СПб.: Изд-во РХГИ, 1997.

[ПЛУНГЯН] Плунгян Надя. Сталин и Ворошилов во мгле: URL: http://www.colta.ru/articles/art/10389

[ПОДОРОГА] Подорога В. А. Ницше // Новая философская энциклопедия: в 4 т. / Ин-т философии РАН; Нац. обществ. — науч. фонд; Предс. научно-ред. совета В. С. Стёпин. М.: Мысль, 2000–2001.

[ПОЛИКОВСКАЯ] Поликовская Л. Русский дворянин и «еврейский вопрос»//Лехаим. — 2005. — № 8 (160), цитируется по: URL: http://www.lechaim.ru/ARHIV/160/polikovskaya.htm

[ПОЛЯКОВ] Поляков Леон. История антисемитизма: Эпоха знаний. М.: Мосты культуры, 2008.

[ПОРТНОВА] Портнова Нелли. Уроки Семена Юшкевича// Лехаим. — 2009. — 4 (204): URL: http://www.lechaim.ru/ARHIV/204/portnova.htm

[ПОСЛ-ДНИ] Последние дни Розанова. Письма 1917–1919 гг. Публ. Е. В. Ивановой и Т. В. Померанской //Литературная учеба. –1990. — № 1. С. 70–88: URL: http://az.lib.ru/r/rozanow_w_w/text_1919_poslednie_pisma.shtml

[ПРИМОЧКИНА] Примочкина Н. Н. Писатель и власть. М. Горький в литературном движении 20-х годов. М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 1998.

[ПрЭ] Православная энциклопедия. Под. Ред. Патриарха московского и всея Руси Кирилла. Электр. версия: URL: http://www.pravenc.ru/text/293567.html

[ПУШКИН] Пушкин А. С. Собр. соч. в 10 томах. М.: ГИХЛ, 1959–1962.

[ПЬЕЦУХ] Пьецух Вячеслав. Горький. Эссе о Максиме Горьком. В кн. Русская тема. О нашей жизни в литературе. М.:ЭНАС, 2005, цитируется по: URL: http://www.e-reading.club/chapter.php/47231/16/P%27ecuh_-_Russkaya_tema_O_nasheii_zhizni_i_literature.html

Р

[РАЗГОН] Разгон Лев. Непридуманное. М.: Захаров, 2007.

[РаПи] Распятые: писатели — жертвы политических репрессий / авт. сост. Дичаров З. Л. — СПб.: БЛИЦ (Рус. Балт. информ. центр). Вып. 1–5, 1993.

[РЕДи] Русско-еврейская диаспора: Очерки истории/ Автор-составитель и гл. ред. Михаил Пархомовский. Иерусалим: 2012.

[РЕКу] Русско-еврейская культура/ отв. ред. О. В. Будницкий. М.: РОССПЭН, 2006.

[РИННИКЕР…] Риникер Даниэль, Цвайнерт Йоахим. Вернер Зомбарт и русский капитализм: URL: https://refdb.ru/look/2311861.html

[РОЗАНОВ] Розанов В. В. Сочинения. М.: Советская Россия. 1990 (I); Сахарна. В кн. Собрание сочинений/под общ. ред. А. Н. Николюкина. М.: Республика, 1998 (II).

[РОСИ] Российский сионизм: история и культура/ Ред. О. В. Будницкий, Р. М. Капланов, А. Е. Локшин, В. В. Мочалова. М.: Дом еврейской книги, 2002.

[РНПМВ] Россия накануне первой мировой войны. Статистико-документальный справочник. М.: Самотека, 2008.

[РУСАКОВ] Русаков Виктор. Максим Горький в карикатурах и анекдотах. СПб.: Типографія Т-ва М. О. Вольфъ, 1903.

[РусИБ] Русская историческая библиотека. Зиновьев Григорий Евсеевич: URL: http://rushist.com/index.php/russia/3416-zinovev-grigorij-evseevich (I); Троцкий, Лев Давидович — биография: URL: http://rushist.com/index.php/russia/3462-trotskij-lev-davidovich-biografiya

[РуПоЕ] Русские писатели о евреях. Составитель Владимир Афанасьев. Кн. 1. М.: Litres, 2017, цитируется по: URL: https://knigogid.ru/books/697845-russkie-pisateli-o-evreyah-kniga-1/toread

С

[САБАНЕЕВ] Сабанеев Л. Мои встречи. «Декаденты» / В кн.: Воспоминания о серебряном веке. М.:Республика,1993.

[САРНОВ] Сарнов Бенедикт. Как убили Максима Горького//Новое время. — 2007. — № 34 (01.10): URL: https://newtimes.ru/stati/others/bfec806b8b234fcaf6ab80adb0c4bdb7-byrevestnuk-revolucuu.html (I); Сталин и Горький. В кн.: Сталин и писатели. Кн. 1. М.: Эксмо, 2007: URL: https://www.litmir.me/br/?b=257258&p=1#section_1.

[СЕМЁНОВ] Семёнов Ю. И. Из истории теоретической разработки В. И. Лениным на-ционального вопроса // Народы Азии и Африки. — 1966. — № 4. С. 106–129.

[СЕМИНАР] Семинар «Максим Горький: опыт актуального прочтения»/ Арсенал / НЛО. Серия исследовательских резиденций. Нижний Новгород: 2015: URL: http://syg.ma/@furqat/sieminar-maksim-gorkii-opyt-aktualnogho-prochtieniia

[СЕРДЮЧЕНКО] Сердюченко Валерий. Южнорусская школа: миф и реальность: URL: http://www.pereplet.ru/text/schoolru.html

[СИНЯВСКИЙ] Синявский Андрей. Фантастический мир Абрама Терца. Предисловие Бориса Филиппова. Нью-Йорк: Inter-language Literary Associates, 1967 (I); «Опавшие листья» В. В. Розанова. Париж: Синтаксис, 1982 (II).

[СЛОВАРЬ ДАЛЯ] Толковый словарь живaго великорусского языка. Т. 1–4. М.:ОлмаПресс, 2001.

[САМОЛЕТ «МГ»] Самолет-гигант АНТ-20 «Максим Горький»: URL: https://ria.ru/spravka/20150518/1064475661.html

[СОЙМА] Сойма В. М. Запрещенный Сталин. М.:ОЛМАПРЕСС, 2005.

[СОКОЛЯНСКИЙ] Соколянский Марк. Феномен «Юго-запада» в советской литературе 1920-1930-х годов и его позднейшие интерпретаторы: URL: http://www.migdal.org.ua/migdal/events/science-confs/6/17484/?print=1

[СОЛЖЕНИЦЫН] Солженицын А. И. Двести лет вместе (1795–1995). Т. 1. М.: Русский путь, 2001.

[СОЛОНЕВИЧ] Солоневич И. Народная монархия. М.: Феникс, 1991.

[СОЛОНОВИЧ Л.] Солонович Л. Русско-еврейский феномен в русской культуре// Звезда. — 2011. — 11: URL: http://magazines.russ.ru/zvezda/2011/11/st15.html

[СОЦРЕАЛКАНОН] Соцреалистический канон. СПб.: Академический проект, 2000.

[СПИРИДОНОВА] Спиридонова Л. А. М. Горький: Диалог с историей. — М.: Наука, 1994 (I); Настоящий Горький: Мифы и реальность. М.: ИМЛИ РАН, 2013 (II), Горьковедение на современном этапе развития// Studia Litterarum. — 2016, № 3–4. С. 419–433 (III); Верните Горького!//Литературная газета. — 2017. — № 12 (6591). С. 1, 4, 5 (IV); М. Горький: новый взгляд. М.: ИМЛИ РАН 2004 (V); Горький и революция//Литературная газета. — № 12 (6591) от 29.03.2017: http://www.lgz.ru/article/-12-6591-29-03-2017/gorkiy-i-revolyutsiya/ (VI)

[СТАЛИН] Сталин И. В. Сочинения: Т. 1–18. М.; Тверь, 1946–2006 (Тт. 1–13 напечатаны по изданию, подготовленному Институтом Маркса — Энгельса — Ленина при ЦК ВКП(б) в 1946–1952 гг.: М.: ОГИЗ; Государственное издательство политической литературы, 1946), цитируется по: URL: http://grachev62.narod.ru/stalin/index.htm

[СТАРИКОВ] Стриков Николай. Судебный отчет по делу антисоветского правотроцкистского блока. СПб.: Питер, 2014, цитируется по: URL: https://www.litmir.me/br/?b=207391 [СТАЛИНКАГАНОВИЧ] Сталин и Каганович. Переписка. 1931–1936 гг. Москва: (РОССПЭН), 2001.

[СУРОВЦЕВА] Суровцева Е. В. Письма А. М. Горького А. И. Рыкову в контексте эпистолярных обращений писателя к большевистским и советским вождям// Современная филология: материалы III Междунар. науч. конф. (г. Уфа, июнь 2014 г.). С. 15–17: URL: https://moluch.ru/conf/phil/archive/108/5717/ (I); Горький и Бухарин: переписка. С. 18–21: URL: https://moluch.ru/conf/phil/archive/108/5718/ (II).

Т

[ТАРН] Тарн Алекс. Чириковский инцидент — Лучшие Люди России: URL: http://www.alekstarn.com/chirik.html

[ТОЛСТАЯ Е.] Толстая Е. Бедный рыцарь. Интеллектуальное странствие Акима Волынского. М.: Мосты культуры/Гешарим, 2013 (I); Жаботинский — критик Горького/ В сб.: [НТпИ. С. 206–229] (II); Игра в классики. Русская проза XIX–XX веков. М.: НЛО, 2017, цитируется по: URL: https://books.google.de/books?id=Pmo3DwAAQBAJ&pg=Pmo3DwAAQBAJ&pg=RA2-PR87&lpg=RA2-PR87&dq=Горький+и+Жаботинский&source=bl&ots=phL18HN5qL&sig=ABtqjjm2hQZ0uKlYCxHHMUJwYL4&hl=ru&sa=X&ved=0ahUKEwjDoJek_M3WAhVMblAKHV1UDj0Q6AEILjAC#v=onepage&q&f=false (III).

[ТОЛСТОЙ ЛЕВ] Толстой Лев Николаевич. Полное собрание сочинений в 90 томах. М.:ГИХЛ, 1935–1958: URL: http://tolstoy.ru/creativity/90-volume-collection-of-the-works/664/

[ТРАЙНИН] Трайнин И. От дерзаний буревестника к болоту обывателя. Горький о евреях// Жизнь национальностей. — 1922. — № 11 (17). — 1 июня. С. 2–4: URL: http://ru-history.livejournal.com/4071225.html

[ТРОЦКИЙ И. М.] Троцкий И. М. Еврейские погромы на Украине и в Белоруссии 1918–1920 гг. В кн.: Книга о русском еврействе: От 1860-х годов до Революции 1917 г./Под ред. Я. Г. Фрумкина, Г. Я. Аронсона и А. А. Гольденвейзера. — Нью-Йорк: Союз русских евреев, 1960. С. 56–59.

[ТРОЦКИЙ Л.] Троцкий Л. Кое-что о философии «сверхчеловека». В кн.: Культура старого мира // Сочинения. Т. 20. МЛ.: 1926, цитируется по: URL: http://www.magister.msk.ru/library/trotsky/trotl449.htm (I); Термидор и антисемитизм, цитируется по: URL: http://web.mit.edu/fjk/www/Trotsky/sochineniia/1937/19370222.shtml (II); История русской революции. Т.2. Октябрьская революция: «Июльские дни», цитируется по:

URL: http://society.polbu.ru/trotsky_october/ch02_vi.html (III); Горький и социал-демократия // Правда, № 8, 21 (8) декабря 1909 г. URL: http://www.magister.msk.ru/library/trotsky/trotm037.htm (IV); Литература и революция. — М.: Издательство «Красная новь», Главполитпросвет, 1923, цитируется по: URL: http://www.rulit.me/books/literatura-i-revolyuciya-pechataetsya-ppo-izd-1923-g-read-227725-1.html (IV); Лев Троцкий. Портреты революционеров: Сборник. Редактор-составитель Ю. Г. Фельштинский. Предисловие и примечания М. Куна. М.: Московский рабочий, 1999 (V); Верное и фальшивое о Ленине: Мысли по поводу Горьковской характеристики // Газета «Правда», 7 октября 1924 г. (VI); Моя жизнь. М.: Вагриус, 2001, цитируется по: URL: https://royallib.com/read/trotskiy_lev/moya_gizn.html#0 (VII).

[ТУРГЕНЕВ] Тургенев И. С. Полн. собр. соч. и писем в 30 т. Сочинения в 12 т. Т. М.: Наука, 1983.

У

[УАЙЛ] Михайлов Игорь. Зачем тебе Горький, этот коммунист? Ирвин Уайл о Достоевском, Сталине, Чуковском, СССР и кока-коле//Независимая газета. — 2016. 17.11., цитируется по: URL: http://www.ng.ru/ng_exlibris/2016-11-17/2_865_persona.html (I); Уайл Ирвин Максим Горький: Взгляд из Америки. М.:МПИ «Мир книги», 1993(II).

[УКРАИНА] «Украина» («Ukraine»), разд. «История» («Geschichte»)// Brockhaus Enzyk-lopädie. 21. Aufl. in 30 Bde. Leipzig-Manheim: 2006. Bd. 28. S.243.

[УРАЛЬСКИЙ] Уральский Марк. Неизвестный Троцкий: Илья Троцкий, Иван Бунин и эмиграция первой волны. Иерусалим; М.: Гешарим/Мосты культуры, 2017.

Ф

[ФЕЛЬШТИНСКИЙ, ЧЕРНЯВСКИЙ] Фельштинский Юрий, Чернявский Георгий. Лев Троцкий. Книга первая. Революционер. 1879–1917. М.: Центрополиграф, 2012, цитируется по: URL: http://www.litmir.me/br/?b=158532&p=65

[ФИЛОСОФОВ] Философов Д. В. Тайнопись Розанова// Речь. — 1911. — 13 (26) декабря. — № 342. С. 3.

[ФЛЕЙШМАН] Флейшман Л., Хьюз Р., Раевская-Хьюз О. Русский Берлин. 1921–1928. Париж: 1983 (I). М. Горький и

П. Рутенберг/В сб.: Материалы по истории русской и советской культуры: Из Архива Гуверовского института. Stanford: 1992 (Stanford Slavic Studies. — Vol. 5. Рр. 109–112 (II).

[ФРОЛОВА] Фролова Евгения. Если любишь Россию…: Егор Егорович Лазарев// Звезда. — 2007. — № 7, цитируется по: URL://magazines.russ.ru/zvezda/2007/7/fr8-pr.html

[ФРЕЗИНСКИЙ] Фрезинский Б. Писатели и советские вожди: Избранные сюжеты 1919–1960 годов. М.: Эллис Лак, 2008(I), цитируется по: URL: https://www.litmir.me/br/?b=215866&p=1; Мозаика еврейских судеб. ХХ век. М.: Админ, 2008, цитируется по: URL: http://www.rulit.me/books/mozaika-evrejskih-sudeb-xx-vek-read-321611-1.html (II); Троцкий: контуры судьбы. Попытка переосмысления судьбы опального врага Сталина, цитируется по: URL: http://gefter.ru/archive/14264 (III).

Х

[ХАГЕМЕЙСТЕР] Хагемейстер Михаэль. «Новое Средневековье» Павла Флоренского//Звезда. — 2006. — № 11: цитируется по: http://magazines.russ.ru/zvezda/2006/11/bo20.html

[ХАЗАН] Хазан В. Миры и маски Осипа Дымова. В кн. [ДЫМОВ. С. 5–118] (I); Пинхас Рутенберг. От террориста к сионисту. Опыт идентификации человека, который делал историю. T. 1–2. Иерусалим-М.: Гешарим — Мосты культуры, 1998, цитируется по: URL: http://readli.net/chitat-online/?pg=1&b=334062 (II).

[ХЕЙТСО] Хейтсо Г. Максим Горький. Судьба писателя. М.: Амфора, 1997.

[ХИЖИЙ] Хижий Максим. Некоторые особенности антисемитской пропаганды и церковная печать в России в начале ХХ века/ в. [НТпИ]. С. 151–158.

[ХЛЕВНЮК] Хлевнюк О. В. Политбюро. Механизмы политической власти в 1930-е годы. М.: РОССПЭН, 1996, цитируется по: URL: https://litlife.club/br/?b=244091&p=1

[ХОДАСЕВИЧ] Ходасевич В. О смерти Горького: URL: http://dugward.ru/library/hodasevich/hodasevich_o_smerti_gorkogo.html (I); Воспоминания о Горьком: URL: http://belousenko.com/books/Khodasevich/khodasevich_gorky.htm (II); Белый коридор: Горький/В кн.: Избранная проза в двух томах. Под общ. ред. И. Бродского. Т. 1 Н.-Й.: Серебряный век, 1982, цитируется по: URL: http://az.lib.ru/h/hodasewich_w_f/text_0140.shtml (III).

Ц

[ЦВЕЙГ] Цвейг Стефан. Казанова. Фридрих Ницше. Зигмунд Фрейд. М.:Интерпракс, 1990.

Ч

[ЧЕРНЫШЕВСКИЙ] Чернышевский Н. Г. Письма без адреса. Чернышевский Н. Г. Письма без адреса // Чернышевский Н. Г. Полн. собр. соч. В 15-ти т. Т. X. М.: ГИХЛ. 1951. С. 92.

[ЧЕРНЯВСКИЙ] Чернявский Г. Лев Троцкий. — М.: Молодая гвардия, 2010: http://www.litmir.me/br/?b=158989&p=32

[ЧЕРТАНОВ] Чертанов М. Марк Твен. М.: Молодая гвардия, 2012, цитируется по: URL: http://rubooks.org/book.php?book=1198&page=160

[ЧЕРЧИЛЬ-НГ] Черчилль Уинстон. Мои великие современники/Новая газета. — 2010. — № 142. — 17.11, цитируется по: URL: https://www.novayagazeta.ru/articles/2010/12/17/199-uinston-cherchill-moi-velikie-sovremenniki

[ЧОНИ] Чони Паола. Феномен М. Горького в политической борьбе первой трети XX века//Автореферат на соискание степени кандидата филологических наук. — М.: ГУГН, 2007: URL: http://www.dissercat.com/content/fenomen-m-gorkogo-v-politicheskoi-borbe-pervoi-treti-xx-veka (I); Максим Горький и Каприйская школа: Пролетарская культура между утопией и реальностью: URL: http://www.nrgumis.ru/articles/294/ (II); М. Горький в Aмерике::URL: http://sites.utoronto.ca/tsq/20/cioni20.shtml (III).

[ЧУКОВСКИЙ] Чуковский К. И. Чукоккала: Рукописный альманах Корнея Чуковского / Предисл. И. Андроникова; Коммент. К. Чуковского; Сост., подгот. текста, примеч. Е. Чуковской. М.: Русский путь, 2008; Собр. соч. в 15 томах. Т. 6. М.:Терра, 2002 (I); Две души Максима Горького (II), цитируется по: URL: https://www.litmir.me/br/?b=109607&p; Дни моей жизни. Из дневника (1901–1969), цитируется по: URL: http://www.rulit.me/books/dni-moej-zhizni-read-391280-126.html (III).

Ш, Щ

[ШАФАРЕВИЧ] Шафаревич Игорь. Трехтысячелетняя загадка/В кн.: Русский народ в битве цивилизаций. М.:ИРЦ, 2011. С. 117–552.

[ШЕРРEР] Шеррeр Ю. М. Горький и А. Богданов (История отношений по материалам переписки 1908–1910 гг.)/ В кн.: Неизвестный Горький: М. Горький. Материалы и исследования. М.: Наука, 1995. Вып. 4. С. 54–61.

[ШАЛИТ] Шалит Шуламит. «Понял я, что жизнь сильне-е…»: URL: http://berkovich-zametki.com/2012/Starina/Nomer4/Shalit1.php

[ШКЛОВСКИЙ] Шкловский В. Удачи поражения Максима Горького, цитируется по: URL: https://www.litmir.me/br/?b=196994&p=60 (I); Шкловский В. Юго-Запад.//Шкловский В. Гамбургский счет. М., 1990. С. 470–475 (II).

[ШОЛОМ-АЛЕЙХЕМ] Шолом-Алейхем// Новый Восход. — 1910. — № 33 (I); Собр. соч. в 6 томах. М.:ГИХЛ, 1959 (II).

[ШУМАН] Шуман Ефим. Marx & Engels intim.Аудиокнига (СD). Köln: Random House Audio, 2009.

[ЩИТ] Щит: Литературный сборник/Под ред. Л. Андреева, М. Горького, Ф. Сологуба. З-е издание, доп. М.: Русское общество для изучения еврейской жизни, 1916: URL: http://pubs.ejwiki.org/wiki/Щит_(переиздание_библиографического_памятника)

[Щукин] Щукин В. Русское западничество сороковых годов XIX века как общественно-литературное явление // В кн: Щукин В. Российский гений просвещения. Исследования в области мифопоэ-тики и истории идей. М.: РОССПЭН, 2007.

Э

[ЭДЕЛЬШТЕЙН] Эдельштейн Михаил. Шолом-Алейхем — страж идишкайта//Лехаим. — 2016. — № 289, цитируется по: URL: http://old.lechaim.ru/8535

[ЭЕЭ] Электронная еврейская энциклопедия: URL: http://www.eleven.co.il/

[ЭЛЬЯШЕВИЧ] Эльяшевич Д. А. Правительственная политика и еврейская печать в России, 1797–1917: Очерки истории цензуры / Петербургский евр. ун-т; СПб. гос. академия культуры. СПб.: Мосты культуры; Иерусалим: Гешарим, 1999.

[ЭСБЭ] Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона: в 86 т. (82 т. и 4 доп.). СПб., 1890–1907.

[ЭТКИНД] Эткинд А. М. Хлыст: Секты, литература и революция. М.: Новое литературное обозрение. Научное приложение 12, 1998, цитируется по: URL: https://religion.wikireading.ru/81490

Ю

[Ю. О. МАРТОВ] Ю. О. Мартов. Письма и документы (1917–1922). М.: Центрополиграф, 2014, цитируется по: URL: http://lib.ru/HISTORY/FELSHTINSKY/martov.txt

[ЮНГГРЕН] Юнггрен Магнус. Русский Мефистофель. Жизнь и творчество Эмиля Метнера. — СПб.: Академический проект, 2001.

[ЮНОЕ] Юное Э. Ницше в России. Революция морального сознания. СПб.: Академический проект, 1999.

[ЮРГ] Юрг Ульрих. Лев Каменев — умеренный большевик. Судьба профессионального революционера. М.:НПЦ «Праксис», 2013.

Я

[ЯКОВЕНКО-МУЗЫКАНТСКИЙ] Яковенко И. Г., Музыкантский А. И. Манихейство и гностицизм: культурные коды русской цивилизации. М.: Русский путь, 2010.

[ЯРМОЛИНЕЦ] Ярмолинец Владимир. Одесский узел Шкловского//Волга. — 2011. — 1–2: URL: http://magazines.russ.ru/volga/2011/1/ia16.html

[ЯСПЕРС] Ясперс К. Ницше. Введение в понимание его философии. М.:

В

[BAR-SELLA] Bar-Sella Zeev. Три автобиографии Исаака Бабеля// Toronto Slavic Quarterly. — 2014. — № 48: URL: http://sites.utoronto.ca/tsq/48/tsq48_bar-sella.pdf

С, D

[CIONI] Cioni Paola. Un ateismo religioso. Il bolscevismo dalla Scuola di Capri allo stalinismo. Roma: Carocci, 2012.

[DANA] Dana H. W. L. Shaw in Moscow// The American Mercury. — March 1932. Pp. 343–352: URL: http://www.unz.org/Pub/AmMercury-1932mar-00343

Н

[HUNEKER] Huneker James. Iconoclasts: A Book of Dramatists. L.: Charles Scribner’s Sons, 1905.

I, K

[ISAKOV S. G.] Isakov S. G. Неизвестные письма М. Горького В. Ленину // Revue des études slaves. — 1992. — V. 64. — № 1. Рp. 143–156.

[KARP-SUTCLIFFE] Karp J., Sutcliffe А. Philosemitism in Historу. Cambridge: Cambridge University Press, 2011.

[KRUMMEL] Krummel Frank Richard. Jose Paneth über seine Begegnung mit Nittsche in der Zaratustra-Zeit//NitzscheßStudien. — 1988. — № 17. S. 478–495.

L, M, N

[LEVIN] Levin D. Stormy Petrel: The life and Work of Maxim Gorky. N. Y.: Appleton-Century, 1965.

[MITTMANN] Mittmann Thomas. Friedrich Nietzsche: Judengegner und Antisemitenfeind-Gilhing: Sutton Verlag GmbH, 2001.

[NIETZSCHE] Nietzsche F. Sämtliche Briefe in 8 Bde. München: 1986. B. 6. S. 500 (I); Nietzsche: Die antisemitische Nietzsche-Rezeption URL: http://www.information-philosophie.de/?a=1&t=4432&n=2&y=1&c=50 (II).

S, Т

[SCHERRER-STEILA] Scherrer Jutta, Steila Daniela. Gorʼkij— Bogdanov a la scuola di Capri: Una corrispondenza inedita (1906–1911). Rome: Carozzi, 2017.

[SHERR] Sherr Barry. P. Gorky and God-Building / In the book: William James in Russian Culture. N. Y. / Lanham: Lexington books, 2003.

[STRADA] Strada V. Maksim Gor’kij costruttore di Dio a Capri. L’altra rivoluzione. Gor’kij, Lunacarskij, Bogdanov. La scuola di Capri e la costruzione di Dio. Capri. Rome: La Conchiglia, 1994. C.21.

[TCA-MG] Тopics in Chronicling America — Maxim Gorky, Russian Author — Revolutionary, Visits the US: URL: https://www.loc.gov/rr/news/topics/gorky.html

[TWAIN] Twain Mark. Concerning the the Jews. N. Y.: Harpers & Brothers Pablisher, 1934. P.26:URL: https://archive.org/details/concerningthe-jew014108mbp. Перевод дается по: URL: http://esoteric4u.com/esoteric-materialy/evreiskii-voporos-i-antisemitizm/1519-ocherk-marka-tvena-kasatelno-evreev-napechatannyj-v-sentyabre-1899-goda-v-zhurnale-harper-s-new-monthly-magazine-chast-i

W

[WEIL] Weil Irwin.Gorky: Zis Literary Development and Influence on Soviet Intelletual Life- N. Y.:Random Haus, 1966.

[WFF] World Future Fund: URL: http://www.worldfuturefund.org/wffmaster/Reading/Religion/AntisemitismRussia.htm

[WSwAJ] Word search with Adair Jones: Gorky in America: URL: https://adairjones.wordpress.com/2009/09/07/gorky-in-america/

Y

[YEDLIN] Yedlin Tovan. Maxim Gorky: a political biography. London: Praeger, 1999.

[YIVO] YIVO Encyclopedia of Jews in Eastern Europe. Russian Empire: URL: http://www.yivoencyclopedia.org/article.aspx/russia/russian_empire

Примечания

1

Автор выражает глубокую признательность профессору Лидии Спиридоновой (ИМЛИ, Москва) за постоянную моральную поддержу и профессиональные консультации в процессе написания книги, а также профессору Владимиру Хазану (Иерусалимский еврейский университет), любезно взявшему на себя труд прочесть манускрипт и высказать свои замечания.

2

На момент создания это был самый большой самолет в мире. Длина фюзеляжа, имевшего прямоугольное сечение, составляла 32,5 метра, ширина — 3,5 метра, высота — 2,5 метра. Огромные размеры позволяли разместить пассажиров не только в фюзеляже, но и в центральной части крыла, толщиной свыше двух метров[САМОЛЕТ «МГ»].

3

См. например, библиографические указатели «Литература о М. Горьком» [ЛОМГ].

4

За этот период написано подавляющее большинство литературных произведений Максима Горького. Самые значительные из них в эти же годы были переведены на основные европейские языки.

5

Из стихотворения-воспоминания Самуила Маршака «Молодой Горький» (1954 г.)

6

Первым экранизированным произведением Горького является пьеса «На дне», по которой режиссером Рудольфом Мейнертом (Германия) был поставлен кинофильм «Nachtasyl».

7

См.:URL: https://www.kinopoisk.ru/film/978777/

8

Чуковский обратил внимание на Горького уже в своих первых статьях, которыми он дебютировал в 1900-х годах на страницах газеты «Одесские новости», затем последовали крупные критические работы «Максим Горький» (в кн.: «От Чехова до наших дней». СПб, 1908), «Пфуль» (М. Горький. «Городок Окуров», «Матвей Кожемякин», «Исповедь») — в «Книге о современных писателях». СПб, Шиповник, 1911 и, наконец, «Две души М. Горького». Л., Изд-во «А. Ф. Маркс», 1924.

9

Дружеские отношения между этими писателями завязались в 1916 г., когда Чуковский принял предложение Горького возглавить создаваемое им издательство «Парус». Впоследствии Горький, уже в ранге «друга Ленина и Сталина», всегда покровительствовал Чуковскому, неизменно выказывая по отношению к нему свое дружеское расположение. Чуковский в свою очередь, «чтоб возможно было жить», кардинально изменил ракурс видения личности Горького — с героико-аналитического на субъективно-апологетический.

10

То была странная газета, если судить по опубликованному списку имен ее сотрудников. С одной стороны, беспартийные писатели — поэты, символисты, декаденты, мистики, вроде Минского, Гиппиус, Бальмонта. С другой стороны, партийцы большевики — Богданов, Румянцев, Базаров (два первых — члены Центрального Комитета большевиков) и М. Горький, с политически шедшими за ним писателями — Л. Андреевым, Е. Чириковым, Скитальцем и др. [ISAKOV. С.14].

11

Именно Морозов представил Шмидта Горькому. Польщеный знакомством с известным писателем, Шмидт через него начал помогать большевикам, давал деньги на «Новую жизнь» и на оружие [ВАЛЕНТИНОВ. С. 15].

12

Бывший особняк купца С. Рябушинского, известного до Революции мецената и коллекционера древнерусской живописи, построенный в стиле раннего московского модерна архитектором Ф. О. Шехтелем.

13

Бывшая усадьба «Горки» известного до Революции мецената и коллекционера древнерусской живописи, построенный в стиле неоклассицизма архитектором В. А. Адамовичем.

14

Имение «Тессели», расположенное в поселке Фарос (Южный Крым) — двухэтажный особняк в классическом стиле, возведенный в 1889 г. для чайного магната А. Г. Кузнецова, на землях, когда-то принадлежавших роду Раевских. Мозаичная кладка здания выполнена из инкерманского камня, в качестве штукатурки на стенах использован серый известняк. На втором этаже находится обширный вестибюль, стены которого украшены холстами известного на рубеже

15

Для сравнения напомним, что в 1937 г. Председатель и зампредседателя союзного Верховного Совета СССР получали зарплату 25 000 рублей в месяц (166,6 средних зарплат) — см. «Все жили вровень, скромно так…»: URL: http://www.historicus.ru/1258/

16

Горький М. О чиже, который лгал, и о дятле — любителе истины (1893 г.).

17

Это выражение обычно приписывают И. В. Сталину, однако он лишь повторил 26 октября 1932 года на встрече с советскими писателями в доме у Максима Горького понравившееся ему высказывание известного советского писателя Юрия Карловича Олеши и таким образом официально ввел эти слова в круг крылатых выражений своего времени.

18

Концепт «ангажированности» включает в себя семантику «социальной полезности», «общественного служения», он заставляет обращать внимание на роль государственного или партийного контроля, цензуры, материального стимулирования, статусных, престижных позиций, — иначе говоря, таких значимых практических «материй» в жизни художников, которые, с одной стороны, обнажают моменты внешней принудительности, несвободы, а с другой стороны — приземленные, часто скрываемые или неосознаваемые мотивы. Таким образом, именно в концепте «ангажированности» сосредоточены политико-экономические развороты художественного в сторону социального [НЕМЕНКО. С. 6].

19

Горький М. Еще о «карамазовщине» (1913 г.).

20

Помгол или ВК Помгол — общественный Всероссийский комитет помощи голодающим (ВКПГ), общественный комитет по борьбе с голодом, образоваеный в 1921 г. по инициативе бывшего министра продовольствия во Временном правительстве, известного экономиста С. Н. Прокоповича при посредничестве Горького, который 29 июня 1921 года внёс на рассмотрение Политбюро ЦК РКП(б) предложение о создании этой организации. 21 июля 1921 г. ВЦИК утвердил статус общественного Всероссийского комитета помощи голодающим (Помгола). Комитет возглавил председатель Моссовета Л. Б. Каменев, а А. И. Рыков назначен его заместителем. Почетным председателем избран писатель В. Г. Короленко. В состав Помгола вошли 12 представителей власти и известные учёные и общественные деятели России:

21

Во Франции книга Кюстина «Россия в 1839 году» («La Russie en 1839», Париж, 1843) еще при жизни автора выдержала несколько изданий и считается глубокой критической социально-философской работой о государственном строе. В России книга сразу же попала под запрет, хотя контрабандно провезённые экземпляры читались российскими интеллектуалами в оригинале на французском языке. Российский читатель получил возможность прочесть полный перевод на русский язык книги «Россия в 1839 году» только в 2007 г. [КЮСТИН]

22

В начале 1930-х гг. в Москве было дважды издано собрание сочинений А. Жида.

23

Истинной причиной, заставившей якобы Жида предпринять это путешествие, было его желание встретиться со Сталиным — писатель питал обманчивую надежду повлиять на вождя в плане исправления некоторых недостатков в развитии СССР, включая и положение гомосексуалов [ДЕВИД-ФОКС].

24

Например, в 1936 г. не увенчались успехом несколько попыток А. Жида побеседовать с Бухариным [КУЛИКОВА. С. 48].

25

Дифирамбы Сталину были таким же общепринятым в кругах левой западной интеллигенции правилом хорошего тона, как в тридцатые годы ХIX в. в монархических кругах славословия по адресу Николая I, коими, например, в изобилии уснащены очерки маркиза де Кюстина. В этом отношении высказывания Жида о Сталине также были из ряда вон.

26

Председателю всесоюзного общества культурных связей с заграницей Александру Аросеву, человеку исключительно образованному, владеющему иностранными языками, было поручено надзирать за пребывающими в страну литературными знаменитостями, он же в 1935 г. выступал переводчиком на встрече Ромена Роллана со Сталиным во время посещения писателем СССР.

27

Закс не успокоился и повел борьбу с этим решением, за что был смещен с поста заведующего Госиздатом. Однако вскоре он был назначен представителем Госиздата за границей, где опять-таки продолжал борьбу с Горьким, немало поспособствовав краху «Издательства З. И. Гржебина», см. [ДИНЕРШТЕЙН].

28

КУБУ — комиссия по улучшению быта ученых существовала в Петрограде (Ленинграде) в 1920–1927 гг.

29

Затем Горький и Шкловский поссорились и в 1930-х годах их отношения были весьма натянутыми, о чем Шкловский говорил в конце своей жизни следующее:

Мы были дружны до тех пор, пока я не написал о нем. Мы не поссорились, но разошлись. (Не надо писать о своих друзьях, если вы хотите сохранить их дружбу) [Галушкин].

30

По мнению П. В. Басинского, эта статья явилась одним из первых литературно-идеологических обоснований будущей сталинской политики сплошной коллективизации. В связи с ней в русской эмигрантской прессе появился неологизм «народозлобие» [БАСИНСКИЙ (I). С. 368]

31

Статья-письмо к 60-летнему юбилею Максима Горького [МАНН].

32

В негласной и несколько видоизмененной форме подобное положение было восстановлено в СССР после Второй мировой войны [КОСТЫРЧЕНКО].

33

«Черта оседлости представляла собой важнейший механизм ущемления элементарных прав евреев России» [ПЕТРОВСКИЙ-ШТЕРН. С. 4].

34

Интеллигенция — «разумная, образованная, умственно развитая часть жителей» [СЛОВАРЬ ДАЛЯ. Т. 2. С. 41].

35

Определение писателя, публициста и историка литературы Петра Боборыкина(1836–1921), считавшего себя «крестным отцом» термина интеллигенция, который он с 1860-х годов стал употреблять в прессе для характеристики некоего морально-этического феномена, присущего, по его мнению, исключительно русскому обществу.

36

Так называли в дореволюционной России крайних черносотенцев, погромщиков. Первоначально — торговцы из мясных лавок Охотного ряда. 3 апреля 1878 г. в Москве состоялась демонстрация революционно настроенных студентов. Полиция натравила на них «охотнорядцев», которые из «верности к государю» исколотили студентов железными палками и крючьями. И в дальнейшем торговцы Охотного ряда неоднократно участвовали в погромах, и термин стал нарицательным, так стали называть черносотенцев и погромщиков.

37

Под таким названием после Февральской революции Временное правительство приняло 20 марта 1917 года закон, в соответствии с которым граждане России еврейского происхождения были уравнены в правах со всеми остальными.

38

Рассказ «Погром» был впервые напечатан в литературно-художественном сборнике «Помощь евреям, пострадавшим от неурожая», СПБ, 1901.

39

Вот как, например, объясняются причины еврейских погромов в энциклопедии Брокгауза и Ефрона от 1909 года:

40

«Еврейский вопрос как русский» — название программной статьи Дмитрия Мережковского, опубликованной в сборнике «Щит».

41

Интервью газете «Винер морген цайтунг» от 23 июня 1923 года [АГУРСКИЙ-ШКЛОВСКАЯ. С. 312].

42

Шехина, шхина — в иудаизме и каббале термин, обозначающий присутствие Господа, в том числе и в физическом аспекте; определялся как ощущение присутствия божественной силы и в этом значении, по всей видимости, используется Горьким, апологетом гегелевской концепции «человеко-божества» — см. об этом [КОВАЛЕВ].

43

Воспевающий «Человекобога» Горький в этом случае следует по стопам Владимира Соловьева, развивавшего в своих богословских работах идею «Богочеловека», впервые в русской литературной традиции озвученную Достоевским.

44

По-видимому, речь идет о Э. М. Диллоне, который в 1890 г. вместе с В. С. Соловьевым обратился к Льву Толстому с письмом, предлагая принять участие в протесте против предполагавшегося в то время ухудшения правового положения евреев. Толстой подписал вместе с другими русскими писателями и общественными деятелями соответствующий протест, составленный В. С. Соловьевым [ТОЛСТОЙ ЛЕВ. Т. 87. С. 253].

45

В современной культурологии представления Горького о присущих русскому типу культуры кодов «азиатчины» интерпретируются в таких терминах, как «манихео-гностический комплекс» [ЯКОВЕНКОМУЗЫКАНТСКИЙ].

46

По свидетельству Бунина Лев «Толстой, отношение которого к Чехову было отношением нежной влюбленности, сказал „Вот вы — русский! да, очень, очень русский“…» [БУНИН (II)]. Пример подобного рода акцента на национальной идентичности человека — со стороны другого лица или в форме самооценки, как у Горького, — явление, практически не наблюдающееся в западноевропейском культурном ареале. В этой связи его можно рассматривать как культурный феномен, присущий исключительно русскому национальному самосознанию. В понятие «русский человек», являющимся всегда неким субъективным и достаточно абстрактным суждением, отражаются, прежде всего, типичные, общие свойства русского человека: своеобразное сочетание его позитивных и негативных качеств, их противоречивость, расщепленность, а также востребованность в социуме, см. об этом [ЛОССКИЙ], [ЛИХАЧЕВ].

47

Катехизис — официальный вероисповедный документ какой-либо конфессии, огласительное наставление, книга, содержащая основные положения вероучения.

48

По свидетельству Л. Д. Троцкого:

«Луначарский был незаменим в сношениях со старыми университетскими и вообще педагогическими кругами, которые убеждённо ждали от „невежественных узурпаторов“ полной ликвидации наук и искусств. Луначарский с увлечением и без труда показал этому замкнутому миру, что большевики не только уважают культуру, но и не чужды знакомства с ней. Не одному жрецу кафедры пришлось в те дни, широко разинув рот, глядеть на этого вандала, который читал на полдюжине новых языков и на двух древних и мимоходом, неожиданно обнаруживал столь разностороннюю эрудицию, что её без труда хватило бы на добрый десяток профессоров» [ТРОЦКИЙ Л. (V). С. 191].

49

Эта программная статья Горького 1908 г., содержащая изложение взглядов писателя на целый ряд ключевых вопросов политики, истории и эстетики, предназначалась для ленинской газеты «Пролетарий», но по требованию Ленина была редакцией отклонена, как «связанная с богдановской философией».

50

Зоологический — читай «природный».

51

Эмпириокритицизм как философское направление в целом — о нем см. соотв. раздел в [НФЭ] — был подвергнут резкой критике также и Г. В. Плехановым.

52

«Вперёдовцы» — эмигрантская группа российских социал-демократов, созданная по инициативе сторонников богостроительства (Алексинский, Богданов, Луначарский, Горький и др.). Существовала в 1909–1913 гг. Платформа группы называлась «Современное положение и задачи партии», в ней указывались задачи группы — «создавать» и «распространять в массах новую пролетарскую культуру», «развивать пролетарскую науку», «вырабатывать пролетарскую философию». Кроме того, в ней отрицалась допустимость парламентской деятельности большевиков в Думе. Издавала в 1910–1911 гг. в Женеве непериодический сборник «Вперёд», вышло 16 номеров.

53

В Каприйскую школу, организованную в 1909 году на о. Капри, где 1907 по 1913 г. жил эмигрировавший из России Горький, приехали тринадцать человек слушателей, выбранных некоторыми партийными организациями РСДРП. Чтение лекций продолжалось с августа по декабрь 1909 года. Луначарский вел курс по истории и теории профессионального движения, истории Интернационала и германской социал-демократии; М. Горький — по истории русской литературы. Лекторами школы были также г. Алексинский, М. Лядов, В. Десницкий, Ст. Вольский, М. Покровский [ЧОНИ (I) и (II)], [CIONI], [SHERER-STEILA].

54

«Богостроители» тоже по сути своей были «богоискателями», Горького с сотоварищами в научной литературе довольно часто так называют. Не вдаваясь в тонкости данных определений, мы используем первый термин для общей характеристики мыслителей марксистской ориентации и второй — для философов-идеалистов.

55

Горький вывел Бердяева — в своем резко критическом видении его личности, в образе интеллигента-ренегата Шалимова из пьесы «Дачники». См. письмо Горького Пятницкому от 20 или 21 июня 1902 г. [ГОРЬКИЙ (I). Т. 6. С. 552].

56

Бергсон — один из самых ярких после Ницше представителей «философии жизни». Полагал в качестве подлинной и первоначальной реальности жизнь, которая, пребывая в некой целостности, отличается от материи и духа. Материя и дух, взятые сами по себе, являются продуктами её распада. Основные поня-тия сущности «жизни» — это «длительность», «творческая эволюция» и «жизненный порыв». Он также сформулировал представления о двух типах социальности и морали: «закрытую» и «открытую». «Зак-рытая» мораль обслуживает требования социального инстинкта, когда личность приносится в жертву коллективу. Эти идеи, как и концепция «жизненного порыва» весьма близки воззрениям Горького.

57

Успехи термодинамики, основанной на рассмотрении различных процессов превращения энергии, натолкнули Оствальда на мысль о том, что именно энергия, а не материя (вещество) является «единственной субстанцией мира», к изменениям которой должны быть сведены все вообще (в том числе психические и социальные) явления. По многим позициям Оствальд разделял учение эмпириокртицистов, см. выше.

58

Лебон полагал, что в силу волевой неразвитости и низкого интеллектуального уровня больших масс людей ими правят бессознательные инстинкты, особенно тогда, когда человек оказывается в толпе. Здесь происходит снижение уровня интеллекта, падает ответственность, самостоятельность, критичность, исчезает личность как таковая. Он предсказал важную роль толпы в наше время, а также охарактеризовал методы воздействия на толпу, которые в дальнейшем применяли лидеры массовых движений: Ленин, Троцкий, Муссолини, Сталин, Гитлер, например, использования упрощённых лозунгов. Книги Лебона, по свидетельству современников, входили в число «настольной» литературы Ленина.

59

Леруа, исходя из бергсоновской идеи жизненного порыва, рассматривал эволюцию как творческое становление, в истоках которого лежит духовная сила, действующая мысль. Впервые употребил в конце 1920-х гг. термин «ноосфера»

60

Вернадский развивал идею Э. Леруа о ноосфере как продолжении, новом состоянии биосферы, новой эпохе, которая должна наступить в истории Земли и всего космоса.

61

Гюйо полагал, что в идее жизни как общего плодотворного начала, на котором зиждется всё: мораль, религия, социология, искусство. Жизнь в самой своей интенсивности уже заключает начало естественного стремления к распространению, совершенно так же, как жидкость, переполняющая сосуд, разливается вокруг; в идее жизни объединяются обе точки зрения, индивидуальная и социальная, как нечто нераздельное, и нет никакой надобности противополагать их одну другой,

62

Центральное понятие в философии Дьюи — понятие опыта — всего того, что имеется в человеческом сознании, как врождённое, так и приобретённое; по его мнению основная задача философии состоит не в том, чтобы, «правильно используя опыт, добиваться единичных целей, а в том, чтобы с помощью философии преобразовать сам опыт, систематически совершенствовать опыт во всех сферах человеческой жизни».

63

В период его академической деятельности лекции Фейербаха слушал студент Карл Маркс, в самый поздний период жизни Фейербах сам встал на сторону марксизма.

64

Напомним, что Шопенгауер был своего рода Alter ego (лат. — «другой я») Ницше.

65

Для введения в философию «Ницше» можно рекомендовать, след литературные источники из библиографического указателя: [ДЕЛЕЗ], [ЯСПЕРС], [МАРКОВ], [НИЦШЕ], [НЕКРАСОВА], [ПОДОРОГА].

66

Разделяя с марксистских позиций призывы Ницше к переоценке ценностей буржуазной культуры и по-строению нового социального миропоряд-

67

Помимо усов у Ницше и Горького имеются и другие «общие места». Например, они оба жили какое-то время в Сорренто: Ницше всего лишь одну зиму в 1876/1877 гг., а Горький почти 9 лет — с 1924 по 1933 годы.

68

Сам Ницше сестру не любил и называл «Мстительной антисемитской дурой» [NIETZSCHE]. Фёрстер-Ницше является основателем (с 1894 г.) «Архива Ницше» («Nietzsche-Archiv») в г. Веймар. Фёрстер-Ницше издавала труды брата в собственной редакции, а для многих материалов не давала разрешение на публикацию. В частности книга «Воля к власти» была полностью составлена ею самой на основании черновиков Ницше. Из-за тенденциозного подбора ею отрывков и прямой фальсификации отдельных текстовых фрагментов все известные специалисты по творчеству Ницше того времени от сотрудничества с ней отказались. В 1930 г. Фёрстер-Ницше примкнула к национал-социалистической партии Германии. Адольф Гитлер трижды посетил созданный ею музей-архив, где сфотографировался почтительно смотрящим на бюст Ницше и объявил его центром национал-социалистической идеологии. Экземпляр книги «Так говорил Заратустра» вместе с «Майн Кампф» и «Мифом двадцатого века» Розенберга были торжественно положены в склеп Гинденбурга. Гитлер также назначил Элизабет пожизненную пенсию за заслуги перед отечеством.

69

Крайняя степень (лат.).

70

Христианство Павла — св. Павел (прим. 5–65 гг. н. э.) — «апостол язычников». Родился в Тарсе, имел римское гражданство. Был одним из наиболее активных гонителей христиан среди фарисеев. Обращение произошло на пути в Дамаск, Савл стал Павлом. В Дальнейшем проповедовал христианство в разных районах Римской империи, был арестован в Иудее и отправлен в Рим (как римского гражданина его не могли судить в Иерусалиме).

71

Ressentimen (фр. Мстительность) — понятие, имеющее особое значение для генеалогического метода Ницше, в котором оно выступает в качестве движущей силы в процессе образования и структурирования моральных ценностей. Философ определяет им некую автономную атмосферу постоянной враждебности, особого рода психологическое самоотравление человеческой личности, проявляющееся в злопамятстве и мстительности, ненависти, злобе, зависти и чувстве бессилия, свойственной «морали рабов». Все эти качества по Ницше типичны для психологии христианства, заменившего этические нормы аристократизма моралью униженных и оскорбленных, заимствованной у иудаизма.

72

par excellence (фр.) — по преимуществу, в массе своей.

73

В своей книге «Еврейский вопрос как вопрос о расовом характере и его вредоносном влиянии на существование народов, на нравы и культуру» Дюринг высказывал столь одиозные для того времени антисемитские взгляды, что Энгельс обвинил его в «утрированном до карикатуры юдофобстве». Подробной критике всех мировоззренческих идей этого мыслителя Энгельс посвятил свою известную книгу «Антидюринг».

74

Отметим, что высокие оценки еврейского интеллектуального потенциала всегда пугали антисемитов, служили как бы подтверждением того, что этого сильного и успешного народа нужно опасаться как явного конкурента, эти и по сей день способствуют разжиганию антисемитизма во многих странах мира.

75

Антиеврейские выступления Вагнера, сделавшие антисемитизм «культурно-респектабельным» явлением, как и труды развивавшего его идеи Х. С. Чемберлена (зять Вагнера), придавшего им нпукообразный характер, явились частью широкого антисемитского движения в Германии, а затем и Европе). Вдова Вагнера, Козима, находившаяся в дружеских отношениях с Ницше и его сестрой, поддерживала все правые антисемитские движения, в том числе национал-социалистическое, на идеологию которого, как и на мировоззрение самого Адольфа Гитлера, идеи Вагнера оказали большое влияние.

76

Одной из первых формулировок теории расового антисемитизма считается эссе Рихарда Вагнера «Еврейство в музыке» («Das Judenthum in der Musik»).

77

Перевод с нем. автора.

78

По-видимому, Пауль Генрих Видеман — общий знакомый Фридриха и Элизабет Ницше.

79

Эта работа была издана в 1919 г. в Петрограде в виде отдельной брошюры, куда вошли основные статьи писателя, посвященные «еврейскому вопросу», в том числе его ответ на анкету «Об антисемитизме», подготовленную и распространявшуюся им, Леонидом Андреевым и Федором Сологубом в 1915 г. [АГУРСКИЙ-ШКЛОВСКАЯ. С. 155–156]. Впервые текст ответа был опубликован в газете «Утро России» от 7 марта 1915 года, затем в кн. Горький М. Статьи 1905–1916 гг. Петроград, Парус, 1918. С. 169–173. В советское время ни анкета, ни статья «О евреях» не переиздавалась.

80

В виде отдельных статей публиковались в газете Горького «Новая жизнь» с 18 апреля (1 мая) 1917 г. по 2 июля (19 июня) 1918 г.; ряд статей Горький опубликовал в книге «Революция и культура» (Берлин, 1918); далее, вне хронологической последовательности и с некоторыми изъятиями, напечатал в сборнике «Несвоевременные мысли» (Пг., 1918), см. [ГОРЬКИЙ (VI)].

81

«Сумерки идолов, или как философствуют молотом» (нем. «Götzen-Dämmerung oder Wie man mit dem Hammer philosophiert») — название книги Фридриха Ницше (1888 г.), состоящей из коротких эссе, развенчивающих общественное представление об авторитете различных философских понятий.

82

В беседах с Ницше его современники антирасисты рассматривали евреев исключительно как «немцев Моисеева закона» [KRUMMEL], а не как особую расу людей, на чем настаивали такие теоретики расового антисемитизма, как вышеупомянутые Дюринг, Фёрстер и иже с ними.

83

Отметим, что в отличие от России, немецкие евреи ко второй половине ХХ в. в культурно-языковом отношении полностью ассимилировались в Германии, считались «немцами Моисеева закона» и были почти уравнены в правах с немцами-христианами. В российской же Империи евреи являлись особым этносом, подвергавшимся в языковом, культурно-религиозном и правовом отношении серьезной дискриминации во всех областях общественной жизни.

84

Здесь представляется интересным привести рассуждение другого ницшеанца — Василия Розанова на данную тему: И за всю жизнь я был поражаем, что несмотря на побои («погромы») взгляд евреев на русских, на душу русскую, на самый даже несносный характер русских — уважителен, серьезен <…>. я часто наблюдал удивительную, рачительную любовь евреев к русскому человеку и к русской земле. <…> на самом деле евреи уважительно, любяще и трогательно относятся к русским, даже со странным против европейцев предпочтением. И на это есть причина: среди «свинства» русских есть, правда, одно дорогое качество — интимность, задушевность. Евреи — тоже. И вот этою чертою они ужасно связываются с русскими. Только русский есть пьяный задушевный человек, а еврей есть трезвый задушевный человек. — см. Розанов В. В. Апокалипсис нашего времени, цитируется по [СИНЯВСКИЙ (II). С. 96–97].

85

Впервые опубликована в первом номере журнала «Русская мысль» за 1908 г.

86

Такое понимание идеи мыслителя о «Великой России» представляется весьма спорным. Существует авторитетное мнение, что Петр Струве мечтал — увы, сему не суждено было сбыться, отнюдь не о стране, которая страшит, пугает, как тамерлановское полчище, которая уничтожает миллионами своих собственных подданных, а о великой цивлизованной стране, стране мощной, могучей, но мощь которой основана на идее права, правопорядка, независимой личности, живущей не в нищете, а в достойном достатке [КАНТОР (III)].

87

Похожее мнение еще в 1922 г. высказал и сам Горький в своем скандальном интервью Шолому Ашу, см. [ИВАНОВ. С. 57].

88

Леон Блуа, страстный католик, писал: «Предположите, что окружающие Вас люди постоянно говорят с величайшим презрением о Вашем отце и матери и имеют по отношению к ним лишь унижающие ругательства и сарказмы, каковы были бы Ваши чувства? Но это именно происходит с Господом Иисусом Христом. Забывают или не хотят знать, что наш Бог, ставший человеком, еврей, еврей по преимуществу, по природе, что мать его еврейка, цветок еврейской расы, что апостолы были евреи, так же как и все пророки, наконец, что наша священная литургия почерпнута из еврейских книг. Но тогда как выразить чудовищность оскорбления и кощунства, которое представляет собой унижение еврейской расы?» Слова эти обращены главным образом к христианам-антисемитам и должны быть ими услышаны. Поистине поразительно легкомыслие христиан, которые считают возможным быть антисемитами. Христианство по своим человеческим истокам есть религия еврейского типа, т. е. типа мессиански-пророческого [БЕРДЯЕВ (II)].

89

В качестве одного из примеров укажем остро сатирический рассказ № VII из цикла «Русские сказки» [ГОРЬКИЙ (I). Т. 10. С. 474–477], который под названием «Евреи», впервые увидел свет в сентябрьском номере журнала «Новый мир» за 1912 г.

90

Представляется важным особо отметить, что согласно Горькому в начале ХХ в. евреи у представителей интеллигентной русской публики считались «гонимым народом».

91

Еврейские интеллектуалы из сионистского лагеря, внимательно прислушиваясь к критикческим высказываниям Горького в адрес евреев-большевиков, призывали в 1920-х гг. своих собратьев, оказавшихся при власти, не забывать о чувстве такта в отнношении к культурным ценностям русского народа — см., например, статьи Й.-Х. Бреннера «Такт» и Залмана Шазара «Обличение Горького» [АГУРСКИЙ-ШКЛОВСКАЯ. С. 463–466 и 481–484].

92

«Диалектика просвещения. Философские фрагменты» — название известной книги ведущих философов-теоретиков «Фракфуртской школы» Теодора В. Адорно (1903–1969) и Макса Хоркхаймера (1895–1973), впервые увидевшей свет в 1947 г.

93

Интересно, что будучи поборником идеи индивидуальной свободы, Pуссо признавал также законным принуждение, то есть насилие для достижения целей свободы. В этом отношении Горький в конце 1920-х годов совершил своего рода поворот к руссоизму.

94

Например, в 1926–1927 годах в стране была проведена массовая кампания против антисемитизма. В нее были вовлечены молодежь и профсоюзы. О судебных процессах над антисемитами сообщала местная и центральная печать; было выпущено несколько десятков пропагандистских брошюр; выпущены кинофильмы [ВАЙЦ. С. 15].

95

К 1917 г. доля городского пролетариата не превышала 5 % от общей численности населения страны. По оценке властей имевших место антиправительственных выступлений отмечалось что рабочие, в отличие от крестьян, сознательно выяснили себе следуемые ими цели, твердо усвоили определенную программу действий и проявили в осуществлении этой программы выдержку и дисциплину. <…> черты, отличавшие их от крестьянской массы: нескрываемая неудовлетворенность своими экономическими и правовым положением; иронический взгляд на жизнь, ослабление религиозных представлений и несоблюдение сложившихся в прошлом норм поведения; особые манеры, пренебрежение законом и неповиновение властям; стремление изменить свое положение с помощью организации революционеров и массовых выступлений, направленных против предпринимателей и в какой-то мере против властей [КИРЬЯНОВ].

96

См. Горький М. «Две души» [МаГ: PRO ET CONTRA. С. 91–102].

97

Те, кто видят в мировоззрении Горького типичные для русского религиозного сознания элементы гностицизма [ЯКОВЕНКО-МУЗЫКАНТСКИЙ], считают более предпочтительным слово Гнозис.

98

Используя для выделения антропоцентристских воззрений Горького понятие «гуманизм», советские горьковеды опирались в частности на его статью «Пролетарский гуманизм», напечатанную в «Правде» 23 мая 1934 года (№ 140) и одобренную Сталиным, см. Архив А. М. Горького: URL: http://gorkiy.lit-info.ru/gorkiy/articles/article-361.htm.

99

Меценат (Maecēnās) Гай Цильний (ок. 70 до н. э.–8 до н. э.), древнеримский государственный деятель и покровитель искусств. Являлся ближайшим советником и доверенным лицом императора Октавиана Августа. Его имя как поклонника изящных искусств и покровителя поэтов сделалось нарицательным.

100

Граф Александр Бенкендорф — верховный глава политической полиции Империи, по поручению Николая II осуществлял «покровительствующий надзор» за Пушкиным. Спустя сто лет такие же функции в отношении Горького по поручению Сталина исполнял Генеральный комиссар безопасности СССР Генрих Ягода.

101

После гибели Пушкина Николай I распорядился оплатить все его долги, включая карточные, «Всего уплачено долгов Пушкина по 50 счетам около 120 000 рублей» [МОДЗАЛЕВСКИЙ].

102

Блок после революции активно сотрудничал с партией социалистов-революционеров (эсеры) и даже был арестован большевиками как ее функционер во время подавления левоэсеровского мятежа.

103

В истории русской литературы Горький являлся самым высокооплачиваемым писателем как царской, так и советской России!

104

В 1905 г. по поручению ЦК РСДРП и при содействии Максима Горького большевик Иван Ладыжников организовал в Женеве издательство «Demos», в том же году перенесенное в Берлин под названием «Издательство И. П. Ладыжникова». Оно выпускало марксистскую литературу, сочинения М. Горького и писателей горьковской группы «Знание». Значительная часть дохода от изданий шло в партийную кассу большевиков.

105

Фраза Энгельса о Гете, см. [ЛУНАЧАРСКИЙ (IV)].

А Гёте сам говорил о себе Эккерману: «Говорят, что я счастливый человек, но когда я оглядываюсь назад, то я вижу бесконечное количество отречений, бесконечное количество отказов от того, чего я хотел. Я вижу непрерывный труд, и только изредка мой путь освещается лучом, напоминающим счастье. И так с самого начала до самого конца».

106

Сталин, газета «Рабочий путь», 1917, 20 октября [БАСИНСКИЙ (II). С.52].

107

Письмо было написано по случаю докладов Сталина на пленуме ЦК ВКП(б) 7–12.01.1933 г.: «Итоги первой пятилетки» и «О работе в деревне».

108

В иерархической структуре молодой страны Советов этот пост соответствовал должности главы государства; таким образом, Каменев стал

109

После революции Каменева до 1920 г. заведовала управлением театров в Наркомпросе, затем осуществляла дипломатические контакты между СССР и западными странами. В частности, добивалась получения западной помощи для борьбы с последствиями голода в Поволжье. В 1925–1929 гг. — председатель правления Всесоюзного общества культурных связей с заграницей (ВОКС). В 1919 г. Вяч. Иванов посвятил ей сонет, начинавшийся следующим катреном: Во дни вражды междуусобной

110

Театральный отдел (ТЕО) Народного комиссариата просвещения РСФСР был создан в январе 1918 г. и окончательное оформление получил в августе 1919 г., по подписании В. И. Лениным Декрета «Об объединении театрального дела», для максимально централизированного руководства театральным делом, активно боролся за создание нового революционного театра, нового репертуара, за освоение культурного наследия прошлого в рамках господствующей идеологии настоящего.

111

В 1904 г., нелегально вернувшись в Тифлис после побега из сибирской ссылки, Сталин жил в семье Льва Каменева, а в феврале 917 г. они вместе вернулись в Петроград из Ачинска, где в очередной раз находились в ссылке, и возглавили руководство газетой «Правда». 3 апреля 1922 года именно Каменев предложил назначить Сталина Генеральным секретарём ЦК

112

Интересно отметить, что сам Троцкий никогда не позиционировал себя публично как еврей: «Всю свою жизнь я прожил вне еврейской среды. Я работал всегда в русском рабочем движении. Моим родным языком является русский. Я, к сожалению, не научился даже читать по-еврейски. Еврейский вопрос никогда не стоял, таким образом, в центре моего внимания. Но это не значит, что я имею право быть слепым по отношению к еврейскому вопросу, который существует и требует разрешения» [ТРОЦКИЙ Л. (II)].

113

Евреи были отнюдь не единственным этносом из числа неславянских народов России, представленным в советских руководящих органах «непропорционально» его общей численности в стране. Ничуть не меньше мест в них занимали также латыши, грузины, немцы, армяне, поляки. Однако на Западе, в первую очередь, конечно, в стане белой эмиграции все беды валили именно на евреев. Нельзя также забывать, что большевики всячески, подчеркивая «интернациональный» характер русской Революции, вплоть до конца 1930-х гг. поощряли введение в органы управления представителей неславянских народов. Русский национализм являлся официальной доктриной государственного управления Российской империи, пролетарский интернационализм — Советской. Даже в эпоху «борьбы с космополитизмом», иностранщиной, мелкобуржуазным национализмом этноним «русский» заменялся в большинстве случаев на «советский» и понятие «русский человек», столь богатое в русском культурном ареале смысловыми оттенками, в официальной пропаганде практически не использовалось.

114

Каменев числился послом в период 26 ноября 1926 г.–7 января 1928 года. Ряд историков полагает, что его назначение в Италию, которой правил фашист Муссолини, не было случайностью: Сталин хотел, таким образом, лишний раз дискредитировать революционные заслуги Каменева.

115

Издательство «Academia» было зарегистрировано 31 декабря 1921 года, как товарищество на паях. С момента создания и до 1929 г. возглавлялось А. А. Кроленко, затем старыми большевиками — до 1932 г. И. И. Ионовым, потом Л. Б. Каменевым (до его ареста в 1934 г.), Я. Д. Янсоном (1935–1937). В 1929 г. «Academia» перенесена из Ленинграда в Москву и преобразовано в российское акционерное общество. Председателем редакционного совета стал Горький. Прекратило свое существование 4 декабря 1937 года после ареста, а затем расстрела его последнего заведующего.

116

Лев Каменев был расстрелян 25 августа 1936 г. Сталину мало было казнить одного Каменева, он отомстил всей его семье. Сыновья Каменева Александр (33-х лет) и Юрий (16-ти лет!) были расстреляны в 1938 году, их мать Ольга Давидовна — родная сестра Л. Троцкого, в 1941-м. Вторую жену Льва Борисовича, Татьяну Ивановну Глебову, постигла та же участь [ЮРГ. С. 278].

117

Зиновьев Г., Ленин В. Против течения: Сборник статей из «Социал-демократа», «Коммуниста» и «Сборника Социал-демократа». Пг.: 1918 — один из немногих сборников, выпущенных В. И. Лениным в соавторстве, в данном случае — с Г. Е. Зиновьевым. Можно считать, что этот факт был одним из немаловажных в формировании партийного авторитета Г. Зиновьева. В сборнике опубликованы достаточно важные теоретические работы, подготовленные совместно В. И. Лениным и Г. Е. Зиновьевым. После гибели Г. Зиновьева в годы Большого террора, в официальной печати этот сборник стали относить только к В. И. Ленину.

118

После 1917 г. все Горький не стал ее проходить перерегистрацию как «большевик» и фактически вышел из партии, в которую затем никогда официально не возвращался.

119

В нем упоминаются имена политиков — кадета П. Н. Милюкова, меньшевика Ф. И. Дана, эсера В. М. Чернова и ученых — ботаника Н. А. Буша, изобретателя особого рода полиграфического процесса — «тур-кинотипия», Н. В. Туркина, психолога, основоположника отечественной «тифлопсихологии» А. А. Крогиуса, востоковеда, одного из основателей русской индологической школы, академика С. Ф. Ольденбурга, языковеда, академика Л. В. Щербу, физика С. Я. Терешина.

120

Здесь необходимо отметить интересный факт: С. Ф. Ольденбург являлся давнишним знакомым как Ленина, так и его старшего брата, народовольца Александра Ульянова, казненного царским правительством в 1887 г.

121

Трагикомическим примером, иллюстрирующим творившееся большевиками беззаконие, является письмо Горького Ленину от 24 сентября 1920 года с просьбой освободить старого коммуниста Воробьёва, которого арестовали за то, что у него дома были якобы найдены сапоги В. М. Чернова. По словам Горького, на самом деле это были не сапоги, а женские ботинки, и к Чернову они никакого отношения не имели. Воробьев был выпущен, потому что он, хоть и укрывал эсеров, но как доложили Ленину, по доброте сердечной, а не из-за каких-то политических соображений.

122

Для примера Горький называет хорошо известных Ленину людей — покойного русского врача, общественного деятеля и публициста Николая Андреевича Белоголового (1834–1895) и своего лечащего врача Ивана Ивановича Манухина (1882–1958, Париж), которому впоследствии также с помощью Ленина помог выехать из СССР за границу.

123

См. РГАСПИ. Ф. 2. Оп. 2. Д. 198. Л. 1. Машинопись и в [ВЖР].

124

С начала марта 1914 г. по осень 1921 г. Горький с семьей и своим ближайшим окружением проживал в доходном доме Е. К. Барсовой по адресу Кронверкский проспект, д. 23, кв. 5/16.

125

Символическое название статьи Горького, опубликованной в газете «Правда» 15 ноября 1930 года.

126

Последние свидание Ленина с горьким состоялось на квартире писателя в июле 1920 года, когда вождь находился в Петрограде, где проходил Второй конгресс Коминтерна. Писатель получил в подарок от Ильича его новую книгу «Детская болезнь левизны в коммунизме» и они вместе сфотографировались у колонн Таврического дворца [БЫКОВ. С. 249–256].

127

Цитата из статьи Горького «Литературные забавы», опубликованной в газете «Правда» 24-января 1935 года.

128

В 1930 г. в связи с подготовкой нового Собрания сочинений Горького к нему обратился с письмом глава Госиздата Б. Халатов:

129

В личной переписке Маркс, однако, выказывал по отношению к Лассалю злобную неприязнь, не брезгая оскорблениями расистско-юдофоб-скими характера [ШУМАН], но эти письма не были в то время обнародованы.

130

Открытие памятника, переделанного из обелиска «В честь 300-летия дома Романовых» и переименованного в «Памятник-обелиск выдающимся мыслителям и деятелям борьбы за освобождение трудящихся», было приурочено к первой годовщине Революции и состоялось в октябре 1918 года.

131

Первые отдельные издания очерка Горького появились в 1924 г. под разными названиями: Максим Горький «Ленин: Личные воспоминания» (Москва) и М. Горький. «Владимир Ленин» (Ленинград). В этом же году очерк был переведен на иностранные языки и напечатан в Англии, Франции, США и Германии. Полностью первая редакция появилась под заглавием «В. И. Ленин» в книге: М. Горький. Воспоминания. Рассказы. Заметки. Берлин: Kniga, 1927, а также в 19-м томе Собрания сочинений Горького, вышедшем в том же издательстве. Без изменения первая редакция была перепечатана в 20-м томе Собрания сочинений Максима Горького, выходившем в это же время в России в Государственном издательстве (ГИЗ).

132

См. статью и публикацию Л. Спиридоновой «„Я Вас сердечно любил…“ (М. Горький и Л. Каменев)» в [ГОРЬКИЙ-НЕИЗДАННАЯ ПЕРЕПИСКА], там же письма к Зиновьеву и [ВЛАСТЬ И…], [СУРОВЦЕВА].

133

Алексей Рыков после смерти Ленина возглавлял советское правительство, и решение, по отмене сухого закона, под которым он поставил подпись, всколыхнуло общество. В 1924 году М. Булгаков записал в своем дневнике:

134

Всего на процесс было выведено 21 человек, среди них три бывших члена Политбюро ЦК ВКП(б) — Бухарин, Крестинский и Рыков, бывший член ЦК и Оргбюро ЦК ВКП(б) Раковский, бывший Нарком внешней торговли СССР Розенгольц и бывший Генеральный комиссар государственной безопасности СССР Ягода.

135

Для сравнения: месячный оклад капитана Царской армии составлял (рублей) 135–145, полковника — 320, генерала в должности командира дивизии — 500, депутата I Гос. Думы (1906 г.) — 350, преподавателя в гимназии — 100, заведующего земской больницы — 125: URL: http://www.rusproject.org/node/1252

136

Исключением является на удивление дружелюбная и сочувственная по отношению к евреям позиция Салтыкова-Щедрина [БЕРЛИН П. С. 90–93], см. например, эссе «Между делом» в его цикле «Недоконченные беседы», а также юдофильские симпатии Ивана Тургенева, которые он выказывал с конца 1870-х гг.

137

Первое впечатление от еврея в русской классической литературе — это впечатление брезгливо-комическое. Писатели русские не такой уж смешливый народ, но не могли они подавить улыбку при взгляде на еврейскую фигуру. По-видимому, первым художественным произведением русской классической литературы, проникнутым чувством уважения и сочувствия к евреям является малоизвестный (sic!) рассказ Ивана Тургенева «Несчастная» (1868 г.), в котором писатель создает трогательный образ образованной еврейской девушки, обреченной на страдания и гибель.

138

Еще в начале 1900-х годов Горький намеревался издавать на русском языке сборники литератур народов России. Частично существить этот проект ему удалось лишь в 1916 г., когда под его редакцией вышел в свет «Сборник армянской литературы». К участию в переводе материалов для книги Горький привлек известных русских поэтов — Блока, Брюсова, Соллогуба, Вяч. Иванова, Бунина и др.

139

В Российской империи к 1917 году проживало свыше 100 народов, не считая небольших этнических групп. По данным переписи 1897 года (во время которой задавался вопрос не о национальности, а о родном языке) великороссы составляли 44,35 % населения (55,667 млн чел.), малороссы — 17,81 % населения (22, 381 млн чел.), белорусы — 4,69 % (5,886 млн. чел.). Значительной национальной группой были евреи — 5,2 млн чел (4,1 %). Хотя официальным, равно как и самым распространённым, родным языком в империи был русский, его распространение и владение им отнюдь не было явлением повсеместным. Русский язык считали родным менее половины населения страны [РНПМВ].

140

Хаскала выступала против культурно-религиозной обособленности еврейства и видела в усвоении светского европейского образования и в продуктивизации труда залог улучшения положения еврейского народа. Хаскала была поворотным пунктом в новой еврейской истории и стала идейным источником всех центральных течений еврейской национальной мысли последующих двух столетий. Парадоксальным образом как ассимиляторские, так и национально-религиозные идеологические течения берут свое начало в идеологии Хаскалы [ЭЕЭ/article/11073].

141

Определение общественной значимости Горького в письме Шолом-Алейхема 1904 г., полностью приводимом ниже.

142

Общество для распространения просвещения между евреями в России (ОПЕ) — крупнейшая культурно-просветительная организация российских евреев, основанная 1863 г. Первым председателем комитета ОПЕ был избран барон Е. Гинцбург (почти полностью субсидировавший общество с его основания). В Петрограде комитет ОПЕ был закрыт в 1918 г., а периферийные отделения действовали до 1920 г. В 1922 г. с разрешения властей была возобновлена работа Петроградского центра ОПЕ, который на протяжении 1920-х гг. занимался издательской и просветительской (в основном лекционной) деятельностью. Под Евсекции центр ОПЕ был окончательно закрыт в конце 1929 г.

143

Они познакомились на фронтах Гражданской войны, по личным поручениям Сталина Потёмкин, будучи начальником Политотдела Западного, а затем Южного фронтов, не раз выезжал в слабейшие районы фронта для водворения порядка в частях, одновременно командуя особым отрядом. С 1922 г. Потемкин находился на дипломатической работе: чрезвычайный и полномочный посол в Турции, Греции, Италии и Франции. С 1937 г. являлся первым заместителем Наркома иностранных дел СССР, а с 1940 г. и до самой смерти — Наркомом просвещения РСФСР.

144

Гольдман в этих воспоминаниях также утверждал, что наиболее радикальными и непримиримыми антисионистами в СССР были еврейские коммунисты, которые в этом отношении сильно влияли на Сталина. В свою очередь В. Потемкин и М. Горький якобы представляли просионистски настроенное крыло в окружении Сталина.

145

Драма Аша «Бог мести» была опубликована в XIХ сборнике «Знание» за 1907 г.

146

В первый раз эта пьеса была поставлена в театре В. Ф. Комиссаржевской в 1906 г. Один из главных положительных героев пьесы — сионист Бен-Цион.

147

В конце своего творческого пути Аш, действительно, написал обширны христианский цикл, чем вызвал бурю возмущения в еврейских религиозных мире. Однако писатель никогда не принимал христианство и умер в Израиле в городе Бат-Ям, где сегодня находится его дом музей.

148

Имеется в виду Шабтай Цви или Саббатай Цви — каббалист, один из самых известных еврейских лжемессий, см. Указатель имен.

149

Имеется в виду «Махабхарата» — древнеиндийский эпос, из крупнейших литературных произведений в мире. Одно из немногих произведений мировой литературы, которое само о себе утверждает, что в нём есть всё на свете.

150

На Капри Аш не приехал.

151

Авторами книги указывается, что по национальности И. П. Трайнин был еврей, однако по официальной советской справке — см. [И. П. ТРАЙНИН], ученый значится как «русский».

152

Аш Шолом Собр. соч. М.: Земля и фабрика, 1929–1930; Люди и боги: Избранные произведения. Пер. с евр. М.: Художественная литература, 1966.

153

Этот бывший социалист-сионист, затем бундовец-коммунист и большевик, в 1920–1930-е гг. видный советский, публицист, редактор, литературный критик, историк литературы, как «враг народа» был расстрелян в 1938 г.

154

Проза Бялика — книга «Рассказы» в переводах Д. Выготского была выпущена в Петрограде в 1923 г., а четыре стихотворения в переводе С. Липкина напечатаны в 1977 г. в 102 томе Библиотеки всемирной литературы.

155

Здесь и ниже переводы В. Жаботинского.

156

Бялик участвовал в работе Сионистских конгрессов 1907 и 1913 гг.

157

Толчком к этому решению, возможно, послужило закрытие советскими властями еврейского книжного издательства «Мория» в Одессе, одним из соучредителей и активным деятелем которого являлся Бялик.

158

Начиная с 1911 г. за короткий срок вышло семь изданий книги «Бялик. Песни и поэмы. Переводы В. Жаботинского» тиражом свыше 35 тысяч экземпляров. Как отмечает в книге переводчик, «…некоторые утверждают, что число читателей Бялика на русском языке превышало число тех, кто читал его на древнееврейском» [ГЕЙЗЕР]. На русский язык стихи Бялика переводили также такие выдающиеся русские поэты, как Брюсов, Вяч. Иванов, Ходасевич, Ф. Соллогуб и Ю. Балтрушайтис. Стихи Бялика положены на музыку Александром Крейном.

159

Массовые преследования верующих евреев, как и представителей других религий, начались в 1928 г. и резко усилились в 1930 г. В одном только Минске было арестовано несколько десятков раввинов.

160

Рав — раввин.

161

Ишива (ешива) — название института, являющегося высшим религиозным учебным заведением, предназначенным для изучения Талмуда.

162

Тосефета (Тосефт — תּוֹסֶפְתּא, по-арамейски «дополнение»), сборник учений древних еврейских мудрецов — таннаев, который составлен в структурном и смысловом соответствии с корпусом Мишны и содержит развернутые пояснения и дополнения к ней.

163

Следует отметить, что об освобождении рава Абрамского, который пробыл в ГУЛАГе два года, также активно хлопотали видные представители международной общественности, в первую очередь — английской.

164

Эти воспоминания свидетельствуют также о том, что переписка Горького с Бяликом продолжалась и в 1930-х гг.

165

Когда книга: Х. Н. Бялик Песни и поэмы. Авторизованный перевод с иврита и введение В. Жаботинского. СПб.: 1911 — вышла в свет, Горький послал один ее экземпляр своему сыну Максиму Пешкову с восторженно-комплиментарной припиской в адрес еврейского поэта.

166

«Знание» — культурно-просветительское паевое издательство писателей, созданное в Петербурге в 1898 году группой интеллигентов во главе с К. П. Пятницким и выпускавшее — на первых порах в основном книги общеобразовательного характера. Ставило своей целью оградить авторов от эксплуатации издателей. В 1900 г. в товарищество вступил Горький, занявший там руководящие положение и ставший его идейным руководителем. Под его руководством «Знание» превращается в издательство художественной литературы, в центр, объединяющий писателей реалистического направления. Издательство ввело в практику ежемесячные авансы в счет гонорара и выплачивало автору почти весь доход от продажи его книг. Огромной популярностью пользовались сборники «Знание» (1904–1913 гг), выходившие тиражами по несколько тысяч экземпляров. В 1906–1908 гг. выходила «Дешёвая библиотека», в беллетристический цикл которой было включено 156 произведений

167

Жаботинский отправлялся на VI Сионистский конгресс в Базеле, где он впервые и последний раз услышал своего кумира — основателя политического сионизма Т. Герцля

168

Ответное письмо Горького Жаботинскому неизвестно, фельетоны же Жаботинского в «Знании» не издавались и впервые увидели свет в отдельном сборнике только в 1913 г.

169

Altalena (итал. — качели) — псевдоним Жаботинского, которым он подписывал газетные фельетоны.

170

В пьесе «Чужбина» Жаботинский показывал чуждость еврейских революционеров русским массам и призывал еврейскую молодежь оставить русское революционное движение и отдать силы и энергию нуждающемуся в них еврейскому народу.

171

Адресант ошибается, пьеса В. Жаботинского вскоре появилась в печати: «Чужбина». Комедия в 5 действиях. СПб.: изд. Ц. Крайз, 1910.

172

«Контрабандисты» — спектакль Суворинского театра по пьесе В. Крылова и С. К. Литвина-Эфрона «Сыны Израиля», вызваший возмущение общественности как выражено антисемитская постановка.

173

По-видимому, Амфитеатров написал Жаботинскому о просьбе Горького, и тот прислал ему свою пьесу с дарственной надписью: «Алексею Максимовичу Пешкову с глубоким уважением Вл. Жаботинский. Одесса. 4/17. XI. 910».

174

Жаботинский входил в состав Одесского комитета РСДРП, с которой порвал после 1903 г..

175

15 января 1917 года Жаботинский опубликовал в «Русских ведомостях» статью «Фабула», в которой утверждал: «Писатель без фантазии не есть настоящий писатель, и время это докажет. Каков бы ни был его успех сегодня, он будет впоследствии забыт, между тем как книги фабулы будут жить вечно <…>. Эпос без фабулы есть ошибка. <…> Вы мне не назовете ни одного произведения повествовательной литературы, выдержавшего столетний ценз, которое не обладало бы хорошо развитой фабулой» [ВАЙСКОПФ (I)].

176

unzeitgemässig (нем) — несвоевременная.

177

Под впечатлением увиденной в Кишиневе картины Бялик создал потрясающую поэму «Бе-‘ир ха-харега» («В городе резни», в русском переводе Жаботинского — «Сказание о погроме»). Беспощадный реализм поэмы сочетается в ней с обличением безволия народа, отдающего себя на растерзание. Велико постигшее население страшное горе, но страшнее его позор — вот

178

YIVO Institute — Институт исследования еврейства в Нью-Йорке, основан в 1925 г. в Вильнюсе как Еврейский научный институт языка идиш.

179

Леон Дрей — герой одноименного романа Юшкевича, первая часть которого вышла в 1908 г., а последняя, третья в 1919 г. Леон — «мелкий бес», воплощение всех возможных мерзостей и пороков, и появление первой части вызвало настоящую бурю негодования в русско-еврейских и либеральных общероссийских изданиях.

180

Цитируется по интересной научной статье, образно иллюстрирующей в частности юдофобский культурологический дискурс «серебряного» века — [ЛОБАНОВА].

181

См., например, Розанов В. В. К евреям (от 17 января 1919 г.):

182

Вскоре, однако, они появились, см. [РОЗАНОВ (II). С. 273–413].

183

Предсмертный дневник. Запись от 15 августа 1908 г. [КРОНШТАДСКИЙ].

184

«Мусагет» — московское издательство, основанное Э. Меттнером и существовавшее в 1909–1917 гг. Выпускало в свет русские и переводные книги, в основном стихи поэтов-символистов и критику философского и религиозно-мистического профиля. Являлось идейным центром, кружком единомышленников, разделяющих близкие взгляды. Как писал Андрей Белый:

…фактически уже «Мусагет» — клуб, где бывают философы, художники и т. д., то есть место завязывания новых идейных узлов, общений, планов и т. д.

185

В качестве комментария отметим здесь, что два крупнейших русских писателя ХХ столетия — Осип Мандельштам и Борис Пастернак (Нобелевская премия по литературе за 1958 г.), вошли в русскую литературу еще до того, как «все переменилось». Их первые книги — соответственно «Камень» (1914 и 1916 гг.) и «Близнец в тучах», «Поверх барьеров» (1914 и 1916 гг.) являются первыми крупными вехами в истории возникновения так называемого «русско-еврейского феномена» в отечественной культуре, см. [СОЛОНОВИЧ Л. (I)].

186

Под ассимилянтом здесь подразумевается любой инородец, полностью или частично заместивший в своем сознании оригинальный национальный идентитет на идентитет государствообразующей нации.

187

В 1879–1884 гг. издавался еженедельник с характерным названием «Русский еврей». О сущности подэтноса «русского еврейства» см. [ЮХНЕВА], [РЫВКИНА], [СИГАЛ], [СОЛОНОВИЧ Л. (II)].

188

В начале века квартира Ходотова на Коломенской улице в доме 42 была постоянным местом сбора писателей, критиков, актеров и журналистов, часто совмещавших свои собрания с обильными алкогольными возлияниями.

189

Имелся в виду известный в начале века петербургский театральный и балетный критик Анатолий Шайкевич, который, не будучи евреем, тоже писал под псевдоним Аш.

190

Намек на знаменитого литературный и балетного критика эпохи «Серебряного века» Акима Волынского.

191

Аркадий Руманов в те годы представлял в Ст. — Петербурге редакцию сытинской газеты «Русское слово»

192

Очевидно, имеется в виду том I Собрания сочинений Шолом-Алейхема (М.: изд-во Современные проблемы, 1910), в который вошли повесть «Дети черты» и рассказы.

193

Вероятно, речь идет о рассказе Шолом-Алейхема «Избранные. (Из жизни маленьких людей)». Напечатан в журн. «Современник» (1911, № 1).

194

Здесь интересно сравнить с письмом М. Горький — А. В. Луначарскому после 27 дек. 1907 г. (9 янв. 1908 г.), Капри: Сегодня был у меня Шолом Аш, — или это человек способный писать очень крупные вещи, или я совершенно ничего не понимаю [АГУРСКИЙШКЛОВСКАЯ. С. 125].

195

Следует отметить, что упомянутые Горьким как «евреи» Всевлод Мейерхольд и Корней Чуковский (наст. Корнейчуков), на которого он в те годы был весьма сердит за его едкие критические статьи и остроумные шпильки в его адрес, хотя и имели еврейские корни, но по рождению были христианами, поэтому евреями не являлись и таковыми себя не репрезентировали.

196

Имеется в виду поэт-сатирик Иосиф Оршер, выступавший под псевдонимом ОЛ. Д’ОР.

197

Копия письма А. И. Куприна, посланного им из Житомира 18 марта 1909 г. своему другу издателю журнала «Мир Божий» филологу Федору Батюшкову, хранится в Отделе рукописей Института русской литературы (Пушкинский дом) АH СССР. Фонд 20, ед. хран. 15. 125. ХСб 1.

198

В связи с широким вхождением в ХХ в. иноплеменных по рождению писателей в английскую, французскую и русскую литературы, которые они ныне представляют на самом высоком мировом уровне — см.: https://megabook.ru/article/Список%20лауреатов%20нобелевских%20премий%20по%20литературе%20по%20странам — дискурс на эту тему представляется исчерпанным.

199

«Молодой Веной» (также «Молодой Австрией») называла себя группа австрийских поэтов, прозаиков и журналистов, выступивших на литературную сцену в начале 1890-х годов с программой «преодоления натурализма». В литературе стран немецкого языка именно творчество писателей венской группы ознаменовало переход от реализма XIX века к модернизму как новому стилю эпохи, представленному на ранней стадии своего развития рядом нечетко разграниченных постнатуралистических тенденций (импрессионизм, эстетизм, неоромантизм, символизм и др.) [ЖЕРЕБИН].

200

Тем не менее, В. Жаботинский заявлял: «он наш», а Ш. Аш утверждал, что Юшкевич «писал по-еврейски», ибо вложил в свое творчество «еврейскую душу, еврейское сердце, еврейские нервы и еврейский ум» [ПОРТНОВА].

201

«Сатирикон» — популярный дореволюционный русский еженедельный сатирический журнал.

202

Аким Волынский родился в Житомире — губернским центром Волынского края.

203

Гой — (ивр. גוי鴕, мн. число גויים гойи́м) — это стандартное выражение в Танахе для «народа», включая евреев. В обиходной речи, однако, используется в значении «не еврей», т. е. «иноверец».

204

Дымов с детства владел тремя языками: идиш, русским и немецким и на всех них писал, живя на Западе, свои произведения.

205

В 1930 г. с согласия Горького рассказ «Каин и Артем» был экранизирован. Домысливая и дополняя в духе времени горьковский рассказ, создатели фильма превратили Каина в революционера, вовлекающего Артема в подпольную работу.

206

Чехов прозвал Окрейца «Юдофоб Юдофобович», а в шуточной «Литературной табели о рангах» поставил его единолично на последнее место среди всех живущих русских литераторов («Не имеющий чина»).

207

В своих ранних статьях Жаботинский восторженно отзывался о сказках «Кота-Мурлыки» [ТОЛСТАЯ Е. (II]. С. 207).

208

В эти годы Горький подвергался критике со стороны деятелей РАПП/ВААП (Российская/Всероссийская ассоциация пролетарских писателей) и лично его Генеральным секретарем Леопольдом Авербахом, который утверждал, что писатель не на все 100 % «перешел на сторону пролетариата». Авербах приходился родным племянником Зиновию Свердлову-Пешкову — приемному сыну Горького, и, видимо по этой причине, несмотря на все его петушиные наскоки, положительно аттестовался Горьким перед Сталиным: «Весьма умный, хорошо одаренный человек», который «ещё не развернулся как следует и которому надо учиться». Вскоре, однако, Сталин запретил любую критику в адрес «Великого пролетарского писателя», а рекомендацию Горького, что Авербаха «нужно бы поберечь», проигнорировал и тот в числе других протеже Горького был уничтожен в эпоху «Большого террора».

209

Имеется ввиду Давид Заславский — одна из самых одиозных фигур в истории не только межэтнических отношений, но и в сфере советского цензурного террора. Достаточно напомнить о его деятельности в газете «Правда» с 1928 года — в роли костолома, о травле О. Э. Мандельштама, Б. Л. Пастернака, многих инакомыслящих, исправного и рьяного подписанта антиизраильских «писем советской общественности» и о других «подвигах», см. о нем: «Заславский Давид» в [ЭЕЭ].

210

Термин «русско-еврейский писатель» тоже родом из Одессы. В ноябре 1879 г. в петербургской газете «Рассвет» было опубликовано письмо одесского еврейского писателя Моше Лилиенблюма предлогавшего «создать русско-еврейскую литературу, которая будет знакомить молодых образованных евреев, не знающих иврит и идиш, со славным и горестным прошлым еврейского народа, чтобы приблизить их к страждущей еврейской массе». Напечатанная в том же номере «Рассвета» ХХ в. происходит энциклопедическая фиксация термина «русско-еврейская литература» в основных российских энциклопедиях [ВЕРНИКОВА].

211

qui sait? (фр.) — кто знает?

212

Сказ — такая форма организации повествования, которая сориентирована на чужое сознание, на иной тип мышления. Характер литературного героя проявляется прежде всего в его манере говорить. Сказ всегда социально окрашен, выражает точку зрения определенного социума: крестьянской или рабочей среды, мещанства, как, например, в рассказах М. Зощенко, красноармейцев, как в «Конармии» И. Бабеля, и т. п.

Орнаментальная проза — стилевое явление, которое связано с организацией прозаического текста по законам текста поэтического: сюжет как способ организации повествования уходит на второй план, наибольшее значение обретают повторы образов, лейтмотивы, ритм, метафоры, ассоциации. Слово становится самоценным, обретает множество разных смысловых оттенков. — см.: URL: http://schooltask.ru/skaz-i-ornamentalnaya-proza/. У молодых советских писателей — Бабель, Олеша, Шолохов, Пильняк А. Веселый, Л. Леонов, Вс. Иванов и др. оба эти стилевые направления образовывали в их текстах органическое единство.

213

«Серапионовы братья» — объединение молодых писателей (прозаиков, поэтов и критиков), возникшее в Петрограде 1 февраля 1921 года. Название заимствовано из одноименного сборника новелл немецкого романтика Э. Т. А. Гофмана, в которых фигурирует литературное содружество имени пустынника Серапиона. Лев Лунц, Илья Груздев, Михаил Зощенко,

214

В этом отношении на еще более консервативных позициях стоял старый друг и соратник, а после Революции — белоэмигрант и классовый враг, Иван Бунин. Последний, отметим, и самого Горького укорял в нелепом, на его взгляд, орнаментализме.

215

Борис Пастернак состоял с Горьким в переписке [ПЕРЕПИСКА Б. П. С.412–452], по которой можно судить о неизменно дружественном, хотя и достаточно сложном характере их взаимоотношений. На экземпляре своей книги «Девятьсот пятый год», подаренной Горькому Пастернак сделал, например, такую надпись:

Алексею Максимовичу Горькому, величайшему выраженью и оправданью эпохи с почтительной и глубокой любовью. Б. Пастернак. 20.IX.27. Москва.

216

После смерти Горького Бабель говорил в беседе с корреспондентом «Комсомольской правды»:

Он был моим первым и главнейшим учителем. <…> До встречи с Горьким я не напечатал ни одной строчки и, может быть, не занимался бы литературой, если бы в течение годов меня беспрерывно и страстно не толкала его рука. Она толкала меня в течение 20 лет («Учитель». Беседа с тов. И. Бабелем//Комсомольская правда. — 1936. — № 172, от 27 июля).

217

В письме от 18 июня 1925 г. редактору «Красной нови» А. К. Вороненому Горький писал:

С вами Бабель? Пожмите ему руку, я очень благодарю его за посвящение мне «Голубятни». Растет этот человек и все лучше пишет. Ему следует отнестись к языку еще строже. Я писал ему, но не уверен, что он получил мое письмо. [ГОРЬКИЙ И СОВПИС. С. 39].

218

Начиная с эпохи просвещения Германия в лице своих больших и малых мыслителей стала цитаделью теоретического антисемитизма, как правого, так и левого толка, см. [ЛОЗИНСКИЙ].

219

При образовании новой германской империи евреи, за исключением одной лишь Баварии, везде пользовались всеми политическими и гражданскими правами [ЛОЗИНСКИЙ].

220

При этом между католиками и протестантами продолжалась ожесточенная грызня.

221

Горький был лично знаком с А. Каганом и давал ему интервью в 1906 г., которое было опубликовано 12(25) июля 1906 г. в «Форвертс» под заголовком «Приветствие Горького еврейскому населению». Под названием «О Бунде» Горький затем поместил этот текст в сборнике статей «О евреях» (Варшава, 1906 г.).

222

Второй конгресс II Интернационала открылся 16 августа 1891 г. в Брюсселе. На нем присутствовали 363 делегата от всех стран Западной Европы и США.

223

Евреи-интеллектуалы никогда не были полностью довольны феноменом филосемитизма, ибо это понятие, в их представлении, является некой абстракцией, в рамках которой евреи перестают быть живым нормальным народом, где всё, как у других, то есть народом, с реальной идентичностью, не укладывающейся в религиозные, классовые и политические рамки [KARPSUTCLIFFE. Р. 12]. В свою очередь христианский филосемитизм вызывает к себе неприязненное отношение со стороны религиозных еврейских кругов, которые справедливо усматривают в нем форму миссионерской проповеди среди евреев, направленную на их обращение в христианство.

224

В русских православных церковных кругах до сих пор можно встретить веру в еврейские ритуальные убийства. Так, устойчивым является следующий сюжет: в связи с убийством царской семьи большевиками (лето 1918 г.) правомерно предположение о иудейском ритуальном убийстве, при котором наследник престола в буквальном смысле истекал кровью. Экстремистские церковные круги также требовали, чтобы Николай II и его семья были прославлены как «от жидов умученные». В 1990-х гг. Св. Синод предпринял исследование этого вопроса. Как сообщил в октябре 1996 г. митрополит Ювеналий, после тщательной проверки экспертная группа Московской Духовной академии пришла к тому, что (следует замысловатая формулировка) обстоятельства убийства царской семьи имели мало общего с типичными ритуальными убийствами, как они описывались теми авторами, которые верили в их существование. Кроме того, о религиозности цареубийц (евреев по происхождению) ничего не известно. Короче говоря, нет никаких доказательств того, что в этом случае имеет место иудейское ритуальное убийство (Ювеналий, митрополит Крутицкий и Коломенский. О мученической кончине Царской Семьи. Доклад о работе Комиссии Священного Синода по канонизации святых, прочитанный на заседании Священного Синода Русской православной Церкви 10 октября 1996 года. // Церковно-общественный вестник (специальное приложение к «Русской мысли»), 2, 31.10.1996. С. 4–5). В августе 2000 г. Николай II и его семья причислены к лику святых в качестве «мучеников» епископальным Синодом Московской патриархии.

225

Флоренский передал В. В. Розанову для анонимной публикации статьи «Проф. Д. А. Хвольсон о ритуальных убийствах» и «Иудеи и судьба христиан», которые тот включил в книгу «Обонятельное и осязательное отношение евреев к крови» в виде приложения.

226

Это представление, равно как и терминология Флоренского, позже присутствовало в законодательстве Третьего рейха.

227

Сам Флоренский по матери был армянином.

228

В книге Гитлера «Моя борьба» фигурирует «черноволосый еврейский юноша», который «бесчестит своей кровью <…> ничего не подозревающую девушку», чтобы тем самым «испортить расовые основы народа, которому надлежит находиться под [еврейским] игом» (Hitler A. Mein Kampf. München:1936. S. 357). Гитлер говорит о том, что еврей «всегда принципиально удерживает в чистоте» свою «мужскую линию»: «Он отравляет кровь других, но свою собственную оберегает» (S. 346).

229

ЦБ Евсекции входило в состав Народного комиссариата по делам национальностей (Наркомнац), который возглавлял Сталин. В годы большого террора все дожившие до этих лет руководящие сотрудники ЦБ Евсекции, подчиненные Сталина, включая ее Председателя — видного деятеля КПСС Семена Диманштейна были расстреляны.

230

На этом биографическом эпизоде Горький неоднократно останавливался в публичных выступлениях на протяжении всей своей жизни.

231

На протяжении многих лет Горький будет затем не раз вспоминать в публичных беседах об этом эпизоде своей жизни.

232

Отметим, что в то время многие христианские мыслители и общественные деятели ратовали за то, чтобы евреи получили место для своего национально-территориального очага в Уганде, а не Палестине, принадлежавшей тогда Османской империи. Это предложение, в корне противоречащее сионистской идее, было категорически отвергнуто Теодором Герцлем. Поэтому сионисты избегали вести с христианами полемику по этому вопрос, о чем собственно и доложила собравшимся доктор Бродская.

233

Помимо литературы, которую он получил от Коздая, Горький приобрел в последующие годы практически все книги о сионизме, изданные на

234

Мазе был одним из учредителей Общества любителей древнееврейского языка в Москве (1893 г.), в 1921 г. он встречался с Горьким и Лениным, пытаясь остановить гонения на религию.

235

Незадолго до этого Антон Чехов, друживший с Сувориным, рекомендовал ему Горького как подающего большие надежды молодого литератора.

236

Единственный случай подобного рода, действительно имевший место в истории русской культуры, это псевдоним «Абрам Терц» писателя, литературоведа и правозащитника Андрея Донатовича Синявского (1925–1987).

237

Существует мнение, что Горький, относившийся в годы написания данного текста к своему уже покойному другу резко критически, возвел на него напраслину. В любом случае, чтобы там Леонид Андреев, человек болезненный, в частной беседе «под настроение» ему не сказал, в общественной борьбе с антисемитизмом он заявлял себя очень активно, и по отношению к евреям в личной и в общественной жизни был безукоризнен. Именно Андреев и Соллогуб явились инициаторами издания сборника «Щитъ», Горький же, горячо поддержав их начинание, присоединился к ним как член редколлегии.

238

Имеется в виду РОИЕЖ.

239

Имеется в виду Е. К. Брешко-Брешковская, имевшая прозвище «бабушка русской революции».

240

Серьезным биографическим исследованием жизни этого незаурядного человека и крупного теоретика революционного марксизма является книга Земан З., Шарлау В. Парвус — купец революции. Нью-Йорк: Телекс, 1991.

241

С 1902 г. Парвус был литературным агентом Максима Горького в Германии. Его стараниями пьеса «На дне» была поставлена в Берлине, где имела исключительный успех, выдержав 500 представлений, а затем обошла и другие театры страны.

242

По жалобе Горького дело Парвуса в начале 1908 г. рассматривал третейский суд в составе А. Бебеля, К. Каутского и Клары Цеткин. Парвус был морально осуждён и исключён из РСДРП и СДПГ.

243

В отеле «Bellclaire», который существует и по сей день на углу Бродвея и 77-й улицы, путешественникам был заказан роскошный номер из трех комнат с видами на Центральный парк и Гудзон.

244

Хилквит (Hillquit; наст. Гилькович) Моррис (наст. Мойше; 1869–1933), один из основателей и самых видных деятелей американской социалистической партии, созданной в 1901 г., с 1920 г. ее председатель. По происхождению еврей родом из Риги, в США с 1886 г.

245

Американский миллионеро-социалист Гэйлорд Уилшир активно пропагандировал визит Горького.

246

Иван Народный был близко знаком с Николаем Бурениным и перед отъездом из России тот попросил его письмом помочь с организацией визита Горького.

247

Рахиль Каплан — нижнегородская гимназистка, которой Горький помог поступить в гимназию и оказывал материальную помощь. Погибла во время июньской демонстрации в Н.-Новгороде 1905 г. Об этом см. письмо Горький — Дивидьковскому от 9.11.1905 г. в [ГвЭР. С. 58].

248

Речь идет о представителе Бунда в США Моше Гуревиче.

249

Имеются в виду «субботников» (в просторечии жидовствующие, новые жиды) — название секты русских иудаистов (по Галахе), празднующих субботу и соблюдающих основные предписания и обряды иудаизма, и близких к ним иудео-христиан. Все они возникли на рубеже XVII–XVIII вв. в центральных районах России в среде помещичьих крестьян. К началу ХХ в. общины субботников существовали в 30 губерниях Российской империи и насчитывали десятки тысяч человек (официальная статистика до манифеста о свободе совести от 17 апреля 1905 г. заведомо неполна, так как сектанты, и особенно субботники, которых власти считали «вредной сектой», уклонялись от регистрации). С конца 1880-х — начала 1890-х гг. в среде субботников возникло движение за переселение в Эрец-Исраэль, и они целыми семьями (Дубровины, Куракины, Протопоповы, Матвеевы и др.) селились в еврейских сельскохозяйственных поселениях, главным образом в Галилее, где через два-три поколения растворились среди еврейского населения. После распада СССР, где они подвергались преследованиям входе антирелигиозных компаний, большинство субботников эмигрировало в Израиль.

250

Речь идет о Семёне Клевзинском (род. в 1878 г.), партийная кличка «Максим» — одном из лидеров Бунда, возглавлявшем всеобщую забастовку в Риге, крупнейшую в революции 1905 г. В тот период его называли «диктатором Риги». Горький, живший с октября 1904 г. по март 1905 г. в Риге, неоднократно тогда с ним встречался. Клевзинский тоже приехал в США — через неделю после прибытия Горького. В 1907 г. он был делегатом Бунда на V съезде РСДРП. После Февральской революции вернулся в Россию. После Октября 1917 г. резко критиковал Большевиков, был арестован, но затем освобождён. В 1920-х гг. работал в советских учреждениях. Дальнейшая его судьба неизвестна.

251

Это был прием, устроенный Гэйлорд Уилширом в честь двух выдающихся социалистов Горького и Уэллса.

252

«Кун, Лёб и К°» («Kuhn, Loeb & Co») — крупнейший инвестиционный банк США, основанный в 1867 г. немецкими евреями-эмигрантами Абрахамом Куном (Abraham Kuhn) и Соломоном Лёбом (Solomon Loeb) и просуществовавший до 1977 г.

253

«Открытое письмо…» было опубликовано в американских газетах: Leader (Грейт-Фолс). 1906. 28 apr. (11 may); Observer (Ютика, шт. Нью-Йорк), 1906. 28 apr.(11 may), частично. В собраниях сочинений Горького не печаталось. Хранится в АГ.

254

Начиная с 1906 г. и вплоть до последних дней жизни, Горького связывали с Уэллсом официально «очень дружеские», но на деле крайне запутанные в личном плане отношения.

255

Буренин Н. Е. С Горьким и Андреевой в Америке.

256

Фабианство, или Фабианский социализм (Fabian Socialism) — философско-экономическое течение реформистски-социалистического толка, ныне являющееся аналитическим центром в Лейбористской партии Великобритании. Получило своё название от имени римского военачальника Фабия Максима Кунктатора (Медлительного). Организационное воплощение фабианство получило в форме «Фабианского общества», основанного в Лондоне в 1884 г. Сторонники фабианства считали, что преобразование капитализма в социалистическое общество должно происходить постепенно, медленно, в результате постепенных институциональных преобразований. К этому течению принадлежали такие известные писатели, как Синклер Льюис, Герберт Уэллс, Бернард Шоу.

257

На Штутгартском конгрессе II Интернационала Хилквит хвастливо заявил, что «в США, очевидно, более чем в любой другой стране, социалистическая партия вербует своих членов из среды привилегированных классов» — см.: International Socialist Congress, Stuttgart, Germany, August 1907. Report of Progress of the Socialist and Labour Movements in the United States. Chicago:1907, Р. 11.

258

Сам Уилшир, издававший «Уилширс мэгэзин» — журнал, который охотно пропагандировал социал-реформистские теории, фабианские, прогрессистские и популистские идеи, выступая в печати, заявил: «Мы можем прийти к социализму, подвигаясь шаг за шагом».

259

Имеется в виду подробно описанная впоследствии Горьким в книге «Детство» его бабушка Акулина Ивановна Каширина (1817–1887).

260

По-видимому, имеется в виду миссис Мартин.

261

Статью для «Форвертс» Горький не написал.

262

«Всемирная литература» — издательство, организованное в 1919 г. при Наркомпросе по инициативе и при ближайшем участии Горького, с целью издавать лучшие произведения мировой художественной литературы XVIII — ХХ вв. Существовало до 1924 г., когда было объединено с Ленгизом.

263

См. об этом статью: Луначарский А. Дар рабочей солидарности // Известия. — 22 марта 1921 г., — в которой рассказывается о поездке в США С. Х. Агурского (1884–1940), в то время зам. председателя и Евсекции, с целью сбора средств и подарков.

264

«Джойнт» — известная еврейская благотворительная организация, созданная в 1914 г. усилиями Д. Шиффа; в 1921–1924 гг. передала Советской России 24,5 миллионов долларов. Оказывала существенную помощь различным еврейским проектом в СССР вплоть до 1938 г.; в 1953 г., во время развязанной Сталиным антисемитской компании, была обвинена в подрывной организационной деятельности против СССР.

265

Эти принципы, по утверждение Горького, были одобрены советом из 350 раввинов, после чего опубликованы немецко-еврейским союзом Германии. В России на русском языке издавалось довольно много серьезной литературы по иудаизму, с которой книгочей Горький, несомненно, был знаком — см. [ЛБАМГ].

266

Исайя (יְשַׁעְיָהוּ, Иеша‘яху), библейский пророк, по имени которого названа первая книга так называемых Поздних пророков. В современной библеистике утвердилась точка зрения, что книга Исайи включает пророчества двух пророков — собственно Исайи (главы 1–39), деятельность которого протекала в Иерусалиме между 733 и 700 гг. до н. э., и анонимного пророка 6 в. до н. э., условно называемого Второисайей или Девтероисайей (главы 40–66)

267

Маккавеи (מַכּבּים, маккаби́м), лидеры восстания в древней Иудее, начавшегося в 167 г. до н. э. против Селевкидской Сирии. Успех восстания Маккавеев гарантировал сохранение иудаизма в качестве религии еврейского народа, что, в свою очередь, оказало решающее влияние на дальнейшую историю еврейского народа и формирование монотеизма в западной культуре. Существуют четыре апокрифических «Книги Маккавеев», включенные в христианский (у католиков и православных) Ветхий Завет, две из которых посвящены этому восстанию. Книги Маккавеев оказали влияние на христианскую концепцию мученичества, которая, однако, принципиально отличается от еврейской тем, что в последней мученичество как таковое не служит объектом стремления.

268

Бар Кохба (裚שמעון בר כוכבא裚, «сын звезды»), предводитель иудеев в восстании против римлян при императоре Адриане, в 131–135 гг. н. э.

269

Гилель (112 г. до н. э. — 8 г. н. э.) — один из величайших еврейских мудрецов эпохи Второго Храма. Был главой Сенидриона в течение 40 лет и до последних дней своей жизни. Для еврея «Делать, как Гилель» — это образец, точно соответствующий духовным корням иудаизма.

270

Впервые Горький цитировал эти слова Гилеля в статье «Заметки о мещанстве», опубликованной в большевистской газете «Новая жизнь» (1905. — 27–30.10/13–20.11) и впоследствии многократно повторял их в своих печатных выступлениях, в том числе и в советское время, после возвращения из эмиграции.

271

Здесь и ниже Горький особо акцентирует то обстоятельство, что «евреи дали миру христианство» и это явилось одной из причин возникновения современного антисемитизма. В отличие от ряда европейских мыслителей, полагающих, что антисемитизм — это реакция бывших язычников на полученную вместе с новой религией трудно постижимую иудейскую мораль, Горький утверждает, что его причина состоит в конфликте между христианским постулатом о необходимости покорности и страдания и еврейской доктриной о преодоление страдания путем активной деятельности во благо человека.

272

Эти высказывания Горький сделал в своей речи на митинге перед американскими евреями в Нью-Йорке 12 апреля 1906 г. Полный текст речи впервые был опубликован в парижской газете «Красное знамя» (1906. — № 3, июнь), а в советское время в кн. Горький М. Ранняя революционная публицистика. М.:ОГИЗ, 1938, С. 112–116.

273

Этот текст был опубликован в нью-йоркской еврейской газете «Форвертс» в статье под названием «Приветствие горького еврейскому населению», а за тем по-русски под названием «О Бунде» в сборнике статей: Горький М. О евреях. Варшава:1906.

274

Шекинах или Шехина, Шхина — см. Примечание 37 в Введении.

275

«Греки называли Капри „Остров Сирен“ и учредили на нем поклонение этим милым и коварным морским существам; со времени римлян он получил другое имя, — Капрея, то есть Козий остров». — Бунин И. Остров сирен (1932).

276

Модерн (от фр. moderne — современный) — художественное направление в архитектуре, декоративно-прикладном и изобразительном искусстве, наиболее распространённое в последнем десятилетии XIX — начале XX века. В различных странах стиль имел разные названия: во Франции — «ар-нуво»; в России и Англии — «стиль модерн» (англ. modern style); в Германии — «югендстиль» (нем. Jugendstil — «молодой стиль»); в Австрии, Чехословакии и Польше — «сецессион» (нем. Secession — «отделение, обособление»).

277

Переписку Бродского с Горьким см. также в [ГОРЬКИЙ (I). Т. 29 и (II). Тт. 8–10].

278

Интересно, что на этой огромной (320 × 532 см) панорамной картине, которая может рассматриваться как первый плакатно-пропагандистский шедевр соцреализма, Горький изображен с шевелюрой, тогда как, судя по сохранившейся его фотографии с Ильичем, он в это время стригся наголо. На этом же полотне имеется самое раннее из существующих в портретной живописи изображение Сталина.

279

После смерти писателя репрезентативно-тематические картины на темы «Горький и советские Вожди (Ленин, Сталин, Молотов, Ворошилов…)», «Горький и пионеры», «Горький и писатели» и т. п. производились советскими художниками различного ранга в количествах, не уступающих темам с образом Сталина.

280

Основной корпус этой переписки хранится в Архиве А. М. Горького (ИМЛИ РАН, Москва), см. URL: http://isaran.ru/?q=ru/reestr&ida=5

281

На эту же тему впоследствии была выпущено более представительное издание — «Поляки и евреи. Сборник статей». СПб.:1913.

282

Здесь напомним, что ни один из представителей православной церкви не согласился выступить экспертом обвинения, заявлявшего о якобы наличия ритуальных убийств в еврейской религии. По этой причине «кровавый навет» обосновывал польско-литовский католический священник-антисемит Иустин Бонавентура Пранайтис (1861–1917).

283

Как отмечают многие представители поколения евреев, переживших Холокост, зверское отношение к своим согражданам евреям со стороны местного населения во многом происходило потому, что: «Люди считали евреев как бы не совсем людьми» [ГЕЛЬМАН А.].

284

Имеется в виду царский Манифест 17 октября 1905 г. «Об усовершенствовании государственного порядка», провозглашавший свободу слова, собраний, вероисповеданий, печати, законодательную Думу и пр.

285

Горький имеет в виду статью М. О. Гершензона «Творческое самосознание» в сборнике враждебных ему идеологически русских мыслителей-идеалистов «Вехи» (1909 г.), некоторые положения которой он (как и Ленин) истолковывал явно превратно и предвзято, ибо по своему прямому смыслу высказывание Гершензона направлено против оторванной от народа русской интеллигенции, к коей он причисляет и самого себя.

286

Об этой эпатажной выходке Юшкевича Горький ранее писал Амфитеатрову, см. [ГОРЬКИЙ-ЖУРНАЛИСТИКА. С. 202].

287

Здесь Горький имеет в виду «Чириковский инцидент», о котором подробно рассказывается в Гл. 3.

288

Намек на инцидент, произошедший в Мариинском театре 6/19 марта 1911 г., когда после представления оперы «Борис Годунов», на котором присутствовал Николай II с императрицей, во время «коленопреклоненного исполнения» гимна хористами театра к ним присоединился и Ф. Шаляпин. Из-за сенсационной шумихи, поднятой как в правой, так и либеральной прессе, причина этой акции осталась вне поля зрения общественности — хористы выражали отнюдь не «патриотический восторг», а хотели т. о. привлечь внимание к своей петиции об улучшении материального положения. Шаляпин же, по его словам, вынужден был встать вместе с ними на колени, чтобы не «торчать одному столбом на сцене». Из-за этого «проступка» либеральные газеты обвинили известного своими антиправительственными настроениями певца в «холопстве», а Горький, находясь на Капри и не имея возможности разобраться в сути произошедшего, прервал на время с ним свои старые дружеские отношения.

289

Гершон Сирота — известный исполнитель еврейских песен, кантор, пластинки с его записями были широко распространены в то время.

290

Агада — сборник талмудистских притч, легенд, моральных сентенций, поэтических гимнов и философско-теологических рассуждений, не имеющий характер религиозной и юридической регламентации жизни евреев. Горький имеет в виду свод Агады, составленный по первоисточникам И. Х. Равницким и Х. Н. Бяликом и изданный отдельной книгой в переводе С. Г. Фруга в Берлине. Вышло всего две части. Полностью этот сборник был напечатан лишь в 1980 и 1989 гг. в израильском издательстве «Библиотека Алия».

291

Антанта (от фр. entente — согласие) — военно-политический блок России, Великобритании и Франции, созданный в качестве противовеса «Тройственному союзу» Германии, Австро-Венгрии и Италии в 1904–1907 гг.

292

«Русские ведомости» — ежедневная московская газета партии конституционных демократов (кадеты).

293

Речь идет о Еврейском легионе (анг. Jewish Legion, ивр. הגדודים העבריים靌 [hа-гдуди́м hа-иврии́м]) — воинском подразделении в британской армии во время Первой мировой войны, состоящем из еврейских добровольцев. Знаменательно, что два близких Горькому человека — В. Жаботинский и П. Рутенберг (о нем см. ниже) принимали самое непосредственное участие в формирование этого первого в новейшей истории чисто еврейского воинского контингента. По мысли сионистов конечной задачей Еврейского легиона должна была стать компания по освобождению палестины от османского владычества и образование там еврейского государства. Полностью легион был сформирован после длительных переговоров в августе 1917 г. Жаботинский вступил в него рядовым-добровольцем и лишь впоследствии был произведен в офицеры. История Еврейского легиона на русском языке описана Жаботинским в книге «Слово о полку» (1928 г.).

294

Писатель Семен Ан-ский в 1908–1909 гг. состоял в активной переписке с Горьким, который в целом ставя не очень высоко его литературное мастерство, тем не менее, одобрительно отозвался о его повести «Пионеры», в которой «изумительное напряжение воли к жизни, довольно рельефно. С любовью» описанное автором, сочетается с изображением евреев «не как только великомученник<ов>» [АрГ. Т. IV. С. 236].

295

Asciutto (итал.) — второпях, сухо.

296

Ашкеназы — евреи, выходцы из Германии, проживали преимущественно в Восточной Европе. Сефарды — евреи, выходцы из Испании и Португалии, жили как там, так и в арабских странах, небольшие их общины были также в Западной Европе и США.

297

При содействии Горького в 1921 году через политический Красный Крест, который возглавляла Е. П. Пешкова, вместе с Бяликом и Черниховским выехали 12 еврейских писателей. На этом письме Жаботинского рукой Горького проставлена красным карандашом помета: «Отвечено 21. 10. 21. Список выезжающих в Палестину», — и чёрным карандашом «Послан».

298

Он построил гидроэлектрическую станцию при выходе Иордана из Тивериадского озера, тем самым осуществив электрификацию и заложив основы индустриализации страны [ФЛЕЙШМАН (II) С. 114].

299

26 марта Рутенберг пригласил Гапона на снятую заранее дачу в посёлке Озерки под Петербургом, где тот был повешен на крюке вешалки рабочими — боевиками партии, когда Рутенберг отлучился из комнаты, где он вел допрос Гапона. Руководство партии эсеров отказалось взять ответственность за этот самосуд, заявив, что Рутенберг действовал по собственной инициативе, исходя из личных мотивов. Сам Рутенберг тяжело пережил эту смерть. Насколько нам известно, это была единственная насильственная акция, в которой он когда-либо участвовал. Он и относился к ней как к «самому страшному из насилий», которые допустил в жизни по отношению к другому человеку (из письма к жене из Милана от 30 декабря 1911 г., которое в полном виде приводится в [ХАЗАН (II). Т. 2].

300

«Кровавое воскресенье» 9 (22) января 1905 г. в Ст. — Петербурге — разгон шествия петербургских рабочих к Зимнему дворцу, имевшего целью вручить царю Николаю II коллективную Петицию о рабочих нуждах. Шествие было подготовлено легальной организацией «Собрание русских фабрично-заводских рабочих г. Ст. — Петербурга» во главе со священником Георгием Гапоном. Разгон шествия, повлёкший гибель нескольких сотен человек, вызвал взрыв возмущения в российском обществе и во всём мире и послужил толчком к началу Первой русской революции.

301

Рутенберг П. Дело Гапона // Былое: Сборник по истории русского освободительного движения. — 1909. — № 11/12 (Июль-август). С. 29–115.

302

Речь идет о еврейских погромах в Хевроне и Иерусалиме, устроенных арабскими экстремистами.

303

Намек на действие английского генерал-губернатора подмандатной Палестины.

304

На следующий день после этого разговора — 4 января 1930 года в «Правде» была опубликована редакционная статья, озаглавленная «Еврейское государство в Палестине — глупая детская сказка». В ней говорилось, что произошедшие не так давно беспорядки, вовсе не еврейский погром, а один из эпизодов борьбы колониальных народов против британского владычества, что Палестина нужна Англии «для охраны Суэцкого канала», и что «роль английской дубинки взяли на себя сионисты». В заключении автор статьи утверждал, что «трудящиеся арабы Палестины поэтому не ошибаются, когда в своей ненависти к предателям не делают различий между английскими колонизаторами и сионистами».

305

В «Рассказе о ключах и глине» Б. Пильняка (1927 г.) описывается поездка в Палестину на пароходе, где один из пассажиров — положительный герой, еврей-космополит и коммунист говорит:, что «англичане сделали из Палестины „национальный еврейский очаг“ с тем, чтобы еврейским мясом колонизовать арабов». Для него «…ни один народ, ни одна страна мне не мать… У меня нет родины. Моя родина и мои родичи — весь земной шар и все люди».

306

Речь идет о повести Эренбурга «Бурная жизнь Лазика Ройтшванеца», опубликованной в 1928 и 1929 гг. соответственно в Париже и Берлине, но запрещенной к печати в СССР до 1989 г. В ней Эренбург сатирически изображает страдания и мытарства портного из Гомеля, для которому всюду плохо и в частности советский строй представляется враждебным. Одновременно писатель крайне отрицательно рисует картину тогдашней Палестины и порицает сионизм. Впоследствии Эренбург вспоминал:

«В конце двадцатых годов я <…> решил написать сатирический роман. Герой его гомельский портной Лазик Ройтшванец, горемыка, которого судьба бросает из одной страны в другую. Я описал наших нэпманов и захолустных начетчиков, польских ротмистров эпохи санации, немецких мещан, французских эстетов, лицемерных англи» оказывается похожей на другие — богатым хорошо, бедным плохо. Лазик предлагает организовать «Союз возвращения на родину», говорит, что он родился не под пальмой, а в милом ему Гомеле. Его убивают еврейские фанатики. Моего героя западные критики называли «еврейским Швейком». (Я не включил эту книгу в собрание моих сочинений не потому, что считаю ее слабой или отрекаюсь от нее, но после нацистских зверств опубликование многих сатирических страниц мне кажется преждевременным) [ФРЕЗИНСКИЙ (IV). С. 67].

307

Горький всегда неприязненно относился к Эренбургу-писателю.

308

Скорее всего, Горький подразумевает готовившееся к изданию исследование: Тагер А. С. Царская Россия и дело Бейлиса (К истории антисемитизма. Исследование по неопубликованным архивным делам). Предисловие А. Луначарского. М.: 1933.

309

Здесь речь, возможно, идет о книге: Лозинский С. Г. Социальные корни антисемитизма в средние века и в новое время. М.: Атеист, 1929.

310

Имеется в виду сионизм.

311

Еврейская национальная и университетская библиотека в Иерусалиме основана в 90-е гг. XIX в.

312

Речь идет об уникальном собрании еврейских и арабских рукописей и инкунабул, а также ценнейшей книжной коллекции по иудаике и ориенталистике, принадлежавших востоковеду, писателю и общественному деятелю барону Давиду Горациевичу Гинцбургу (1857–1910), который завещал их Иерусалимской публичной библиотеке. Передача, задержанная из-за Первой мировой войны, впоследствии, в советские времена, так и не состоялась: это собрание было законсервировано и хранилось в отделе рукописей Государственной библиотеки им. Ленина (в наст, время находится в Центре восточной литературы Российской государственной библиотеки).

313

В письме идет речь о прекращении (4 ноября 1905 г.) судебного дела, которое как адвокат вел Грузенберг, по политическому обвинению Горького в составлении воззвания «Всем русским гражданам и общественному мнению европейских государств», осуждавшего царское правительство за расстрел мирной демонстрации рабочих 9 января 1905 г. Написанное воззвание послужило поводом к аресту писателя 12 января и заключению его в Петропавловскую крепость. Под давлением общественного мнения и благодаря усилиям Грузенберга царское правительство освободило М. Горького под залог, внесённый обществом «Знание». Действия Грузенберга в борьбе с царским судом вызвали восхищение Горького, и он дважды писал Пятницкому: «А он молодчина, Грузенберг-то, скажу еще раз» и «А Грузенберг — еще раз — молодчина! Скажите это ему при встрече» [АрГ. T. 4. С. 181 и 182].

314

Повесть была закончена в первых числах марта 1908 г., вышла в свет летом того же года в изд-ве Ладыжникова/.

315

Против писателя М. П. Арцыбашева в связи с выходом в свет второго издания его романа «Санин» (1908) было возбуждено судебное преследование по статье о порнографии.

316

Николай Буренин гостил у Горького на Капри в августе 1908 г., вскоре после освобождения из «Крестов», куда был заключен в июле 1907 г. по обвинению в хранении нелегальной литературы и оружия. Грузенберг сумел добиться его оправдания и освобождения.

317

В воспоминаниях Грузенберг писал:

318

Горький благодарит юриста за все, сделанное им в течение более чем двух лет для спасения книги «Мать», в том числе и за редактуру второй части повести, напечатанной в XIX–XXI сборниках «Знания», которую Грузенберг проделал по его просьбе с целью изъятия опасных в цензурном отношении мест, благодаря чему это произведение смогло увидеть свет, хотя и в урезанном виде.

319

21 февраля 1913 г. был опубликован «Именной высочайший указ правительствующему Сенату» (по поводу 300-летия царствования дома Романовых) и объявлена амнистия лицам, привлекавшимся по ст. 128, 129 и 132 Уголовного уложения. 22 июня / 5 июля Горький получил от российского генерального консульства в Неаполе визу на въезд в Россию, хотя и был предупрежден, что виза не избавляет его от «административного взыскания».

320

В 73 ст. Уголовного уложения говорилось о «поношении священного писания или церкви православной и ее догматов, или вообще веры христианской».

321

Горький выехал с Капри на родину 27 декабря 1913 г./ 9 января 1914 г. По предписанию прокурора Судебной палаты от 4 и 6 апреля 1913 г. Петербургская судебная палата на основании указа об амнистии прекратила дело по обвинению А. М. Пешкова (Горького) по ст. 129 и 132 Уголовного уложения. Однако 20 июля 1913 г. она же постановила оставить в силе «со всеми его законными последствиями» розыск через публикацию А. М. Пешкова (Горького), обвиняемого по ст. 73 Уголовного уложения по поводу его повести «Мать» в XVIII сб. «Знания».

322

Поручик Вячеслав Пирогов был трижды приговорен к смертной казни «за призыв войск Владивостокского гарнизона к учинению бунтовщических деяний». Когда в ходе этого дела командующий войсками Приамурского военного округа заменил смертный приговор бессрочной каторгой и об этом был представлен доклад Николаю II, то царь собственноручно начертал на нем: «Напрасно», после чего против Пирогова было возбуждено новое дело по обвинению в призыве к мятежу уже на другой станции. 18 июня 1909 г. в Главном военном суде состоялось последнее слушание дела Пирогова. Защитником его выступал Грузенберг, после заявления которого о том, что: «Нарушено коренное правило, присущее законодательствам всех культурных стран, что за одну и ту же преступную деятельность нельзя судить дважды», Главный военный суд, согласившись с доводами защиты, постановил приговор отменить и самое дело, как неправильно возбужденное, производством прекратить. В. Г. Короленко написал о деле Пирогова очерк «Фантастическая история поручика Пирогова» (Русское богатство. 1910. № 10). Воспоминания Грузенберга «Поручик Пирогов» напечатаны в «Современных записках» (Париж, 1924. T. X X I. С. 230–246).

323

Судя по газетному пересказу — «Сегодня» (Рига). — 1926. — № 20 (31 мая), Грузенберг в своей лекции рассказал о судебном процессе в связи с воззванием Горького по поводу 9 января, об обеспокоенности всей прогрессивной общественности и народных масс судьбой Горького. Завершается изложение лекции словами: «О. О. Грузенберга многочисленная аудитория благодарила шумными рукоплесканиями».

324

Горький выехал в СССР из Сорренто 20 мая 1928 г. В Ленинграде находился с 30 августа по 7 сентября 1928 г.

325

«Винкельадвокат» (от нем. «Winkel» — угол) — заштатный адвокат, выполняющий мелкие поручения частных лиц.

326

Строка из стихотворения Ф. Тютчева «Не рассуждай, не хлопочи!..»

327

Грузенберг думал, что Горький выехал в СССР на время и возвратится вскоре в Италию; на самом деле в 1933 г. Горький возвратился на родину совсем.

328

Имеется в виду обращение Максима Горького «Пионерам».

329

Здесь ошибочная датировка, имеется в виду, см. выше, письмо 14 от 10/23 октября 1910 г.

330

Речь идет о воззвании «Всем русским гражданам и общественному мнению европейских государств» — см. выше комментарий к письму от после 4.11.1905 г.

331

Статья Грузенберга осталась ненапечатанной. Пометы Горького на полях ее и различные подчеркивания говорят о том, что писатель внимательно прочел рукопись. В ряде случаев он отмечал неточности и ошибки Грузенберга, иногда делал добавления в тексте воспоминаний.

332

«Артикль де Сен-Петербург» (фр.) — буквально петербургская штучка, иносказательный намек на антисемитскую позицию царского Двора и правительства.

333

Баал-Машховец был одним из первых сторонников Теодора Герцля в просвещенных еврейских кругах Российской империи. Перевел на идиш книгу Герцля «Альтнойланд», принимал участие в 5-м и 12-м Сионистских конгрессах. Его изящные по форме работы отличает тонкая наблюдательность и высокоразвитый эстетический вкус. Полагал, что и иврит, и идиш в одинаковой степени следует признать еврейскими национальными языками: первый связывает еврейский народ с его историческим прошлым, а второй объединяет евреев, живущих в диаспоре.

334

Всего — 37 авторов и среди них такие тогдашние знаменитости, как Л. Андреев, Арцыбашев, Бальмонт, Брюсов, Бунин, Гиппиус, Горький, Вяч. Иванов, Короленко, Мережковский, В. С. Соловьев, Ф. Соллогуб, Тэффи…

335

Эта правительственная компания, приведшая к полному разорению десятков тысяч еврейских семей, «де факто» привела к исчезновению «черты оседлости», которая, однако, законодательно была упразднена только после Февральской революции 1917 года.

336

Под этим названием статья Горького была впервые напечатана в журнале «Новый колос» (1916. — № 11. — 21 марта), который власти конфисковали. Тогда заграничный комитет БУНДа в Женеве издал эту статью вместе со статьей Короленко «О мариампольской измене» отдельной брошюрой под общим заглавием М. Горький и В. Короленко «О навете против евреев» (1916 г.). В том же году статья была опубликована в Париже в газете «Новое слово».

337

Общественно-политическая и литературная московская сионистская газета «Еврейская жизнь» (1915–1917) появилось сразу же после закрытия властями в июне 1915 г. петроградской газеты того же направления «Рассвет». Несмотря на цензурные преследования, издание старалось удерживать «на высоте» еврейскую культурно-общественную тематику. Так, один из номеров газеты за 1916 г. был посвящен 20-летию литературной деятельности Х. Н. Бялика.

338

Автор письма не ошибся в своем прогнозе, евреи, действительно, никогда не принимали заметного участия в работе этого общества. В число авторов сборника «Щит» был приглашен Горьким Х. Н. Бялик, но его краткую статью о будущности евреев в России по окончанию первой мировой войны не пропустила цензура. Участие в качестве одного из редакторов сборника Соломона Познера, являвшегося протеже Горького, косвенно привело к конфликту последнего с Андреевым и Сологубом, которых возмутило, что еврей Познер без согласования с ними изъял из «Щита» статью Н. Бердяева, которая показалась ему не подходящей для сборника «ни по своему содержанию, ни по манере изложения, мало доступной для массового читателя». Об этом инциденте см. [БОЕВА].

339

Именно под таким названием это общество фигурировало в неофициальном повседневном лексиконе и под ним же продолжало работать и в среде русской эмиграции, в Париже, вплоть до 1940 г.

340

А. С. Шмаков и М. О. Меньшиков — крайне правые публицисты-юдофобы, теоретики расового антисемитизма.

341

Лютостанский И. И. — католический ксендз, после лишения сана перешедший в православие и ставший священником был автором диссертации на тему «Вопрос об употреблении евреями-сектаторами христианской крови для религиозных целей», которая якобы вызвала одобрение Александра III и в 1880 г. была опубликована отдельным двухтомным изданием. Ему также принадлежат «Талмуд и евреи» Т. 1–7 (М.: 1879–1880; СПб: 1902–1909) «Жиды и ритуальные убийства христианских младенцев» (СПб: 1911)

342

Этот бывший католический священник, публицист-антисемит был привлечен обвинением в качестве «эксперта» на процессе Бейлиса, где защита, включая ученых-гебраистов, доказательно уличила его в тенденциозной предвзятости и профессиональном невежестве.

343

Это высказывание Баал-Махшовеца можно отнести ко всей про-еврейской активности Горького. Никто в России, кроме него, не выступал постоянно (sic!) с такой прямотой, страстностью и жесткостью в печати в защиту евреев. Никто из русских писателей и общественных деятелей того времени, кроме «великого Максима», не связывал свою юдофильскую позицию со своим «национальным самосознанием», не декларировал кровную близость евреев к русскому народу, практическую и духовную важность сотрудничества и дружелюбного общежития с евреями для процветания русского этноса. Все эти качества, по справедливому мнению Баал-Махшовеца, отсутствуют у других членов ОИЕЖ из окружения Горького, которых при всем этом он отнюдь не склонен упрекать антипатии к евреям.

344

Отметим, что этот горьковский постулат был использован Сталиным в эпоху построения развитого социализма; активный отход от него в форме борьбы с «еврейским засильем» начался — сперва, в сфере партийно-госу-дарственного и военного управления — уже в конце 1930-х гг. и с разной интенсивностью (компании по борьбе с «космополитизмом», «еврейским мелкобуржуазным национализмом» и «сионизмом» — см. [КОСТЫРЧЕНКО]) продолжался до конца существования СССР.

345

Не вполне точная цитата из Пс. 79, стих 6.

346

«шем-ганфореш», точнее «ха-Шем-ха-мефореш» (ивр.) — тетраграмматон, термин, означающий непроизносимое имя Б-га.

347

Данное высказывание Баал-Машховица в исторической ретроспективе звучит как пророчество. Известно, что вклад евреев в создание могучей советской индустрии трудно переоценить. Во многом благодаря еврейскому интеллекту — даже в деле получения разведывательной информации об американской ядерной программе, был успешно осуществлен советский ядерный проект. Идея Горького о том, чтобы евреи выступали в качестве катализатора, активирующего прогрессивное развитие государства Российского, была реализована, но, как и предполагал Баал-Машховиц, это не было поставлено евреям в заслугу. К середине 1960-х гг. стало очевидным, что в условиях перманентного государственного антисемитизма и роста националистических настроений, как в русском обществе, так и союзных республиках, единственной перспективой для советских евреев является эмиграция. Этот процесс постепенно принял столь массовый характер, что началу ХХI столетия численность еврейского населения на территории бывшей Российской империи сократилась с более чем 5 миллионов, до менее чем 350 тысяч человек (в Российской Федерации — 157 тысяч человек: URL: http://www.demoscope.ru/weekly/2016/0693/tema01.php

348

Он был едва ли не единственным евреем — членом царского суда, прослужившим по российскому судебному ведомству сорок лет. Тот факт, что судебный следователь — еврей, служил для Якова Львовича источником бесчисленных невзгод, ибо христианское начальство смотрело на него как на пятно, затемняющее чистейший блеск судебного ведомства, и всячески старалось выбить его из позиции, которую он занял, кажется, ещё в «эпоху великих реформ» («О Гарине-Михайловском» [ГОРЬКИЙ (I). Т. 17. С. 65]).

349

Уроки иврита Горький брал у самарского часовщика Либермана. Однако ивритом он не овладел, как, впрочем, и ни одним другим иностранным языком.

350

Этот рассказ см.: URL: https://unotices.com/book.php?id=157254&page=1

351

Эта точка зрения, озвученная Н. Соколовым, как и его последующие слова о способности евреев к успешному государственному строительству на своей земле, звучат вполне провиденциально в историческом контексте судьбы советских евреев и воссоздания Государства Израиль.

352

В 1901–1902 гг. организации сионистов-социалистов Поалей Цион (פּוֹעֲלֵי צִיּוֹן, буквально «трудящиеся Сиона»), возникли в Варшаве, Вильно, Витебске, Двинске, Одессе и других городах Российской империи. В 1907 г. в Гааге представители Поалей Цион разных стран учредили Всемирный социалистический союз еврейских рабочих Поалей Цион (Брит оламит). Общей идейной платформой всех этих групп Поалей Цион была концепция, согласно которой еврейский пролетариат, разделяя судьбу мирового пролетариата, тем не менее сталкивается с особыми, специфическими проблемами, и они могут быть решены только путем сосредоточения еврейского рабочего класса в Эрец-Исраэль — см. [ЭЕЭ/article/13247].

353

Габима (ивр. הבימה, в дословном переводе — «сцена») — старейший репертуарный театр в государстве Израиль.

354

Современный иврит был превращен из сугубо книжного языка религиозной культуры иудаизма — т. н. древнееврейский, в живой разговорный и государственный язык Эрец-Исраэль в конце ХХ в. Это было беспрецедентное в истории языков событие, т. к до этого — возрождение мертвого древнего языка в истории человечества не наблюдалось и считалось немыслимым. Основная заслуга в успешной реализации этого сионистского проекта принадлежит русским евреям: Элиэзеру Бен-иехуда, Менделе Мохер Сфориму, Ахаду ха-Аму и Хаиму Нахману Бялику.

355

Уже в 1919 году постановлением СНК иврит в РСФСР был объявлен религиозным языком, и преподавание на нём в еврейских школах было запрещено. Окончательно иврит был запрещен к использованию в печати 1926 г. Последнее художественное издание на иврите было осуществлено в 1927 году — книга Б. Фрадкина «Алей асор» («На десятиструнной лире»), после чего на нём время от времени издавались лишь религиозные материалы (календари, молитвенники) для общинных нужд.

356

Неизменная поддержка деятельности «Габимы» со стороны Сталина — интересный факт его политической биографии, отражающий эволюцию отношения советской власти к евреям как этносу: от благожелательного на начальном этапе становления Советов, до почти полного уничтожения еврейской культурной жизни в стране и т. о. принудительной ассимиляции в эпоху зрелого социализма. Напомним, что именно по приказу Сталина был закрыт и разогнан в 1949 г. московский Государственный еврейский театр — ГОСЕТ, основанный в 1920 г. и ставивший спектакли на языке идиш.

357

Стенограмму обсуждения судьбы театра «Габимы» в Центротеатре 16 февраля 1920 года см. в [ИВАНОВ. С. 202].

358

Цемах Наум Лазаревич (1887–1939), российский еврейский актер и режиссёр. Один из основателей театра «Габима».

359

Мчеделов Вахтанг Леванович (наст. Мчедлишвили; 1884–1924), российский режиссёр и театральный педагог.

360

Впервые в СССР эта статья опубликована в журнале «Театр и музыка» от 14 ноября 1922 года. Затем, через 18 лет она была напечатана в сборнике «М. Горький об искусстве» (М. — Л., 1940. С. 183–184), но в послевоенные собрания сочинений Горького не включалась.

361

Шултан-Арух — кодекс практических положений еврейского Устного Закона, составленный в XVI в.

362

Сталин в то время действительно покровительствовал «Габиме», ходил на его спектакли и даже оставил похвальный отзыв в книге посетителей — см.: Рассвет (Берлин). — 1925. — № 36. — 17 декабря. С. 19.

363

По-видимому, Сталин имел в виду не современный, а древнегрузинский язык, на котором написаны самые ранние из известных памятники грузинской литературы — «Мученичество святой царицы Шушаник» Якоба Цуртавели (конец V в. н. э.) и «Мравалтави» (конец IX в. н. э.).

364

Горький стал «другом» Сталина лишь в 1928 г.

365

Йом-Кипур («Судный день») — в иудаизме праздник покаяния и искупления грехов, самый торжественный праздник в году. Является также днём траура.

366

Театр «Габима» отправился в европейское турне по Германии, Польше, Латвии, Литве, Австрии, Франции и др. странам, затем гастролировал в США. Как в Европе, так и в США успех театра был огромен.

367

Халуцианское движение — от слова «халуцим» (חֲלוּצִים, мн. число; ед. число חָלוּץ, халуц, буквально «пионер», «первопроходец»), включало в себя активистов заселения и освоения в Эрец-Исраэль; термин в широком смысле применяется ко всем, кто прокладывал новые пути в различных областях деятельности (экономической, социальной, научно-исследовательской и т. д.).

368

В качестве комментария к этому приписываемому Горькому высказыванию приведем мнение на сей счет Ю. М. Лотмана:

369

В сообщении Якова Бернштейна-Когана отмечается, что он тоже безуспешно просил Льва Толстого обратиться к русскому обществу с воззванием по поводу Кишиневского погрома. Впрочем, еврейская печать опубликовала тогда два частных письма Льва Толстого в том числе письмо к Шолом-Алейхему, где осуждается это злодеяние [Агурский-Шкловская. С. 496].

370

Интересно, что стихотворение Бялика «Дальнее плавание» (1891 г.), из которого приведены эти строки, не публиковалось по-русски в его сборниках, а следовательно было известно Горькому из какого-то приватного источника.

371

Воззвание было опубликовано 30 ноября 1911 года в газете «Речь» и перепечатана многими другими печатными органами в период следствия и подготовки к процессу Бейлиса. Вышло отдельным изданием в 1912 г.

372

Горький находился с Г. В. Плеханова в тесных отношениях, несмотря на то, что тот возглавлял враждебное Ленину меньшевистское крыло русской социал-демократии. Горький и Плеханов в это время встречались и много беседовали о деле Бейлиса, между ними шла также интенсивная переписка. Горький высказывает Плеханову свои опасения по поводу того, что дело Бейлиса может способствовать санкциям еврейских банковских кругов в отношении займов России (к этому сам Горький в 1906 г. призывал еврейских финансистов США в своем обращении «Не давайте денег русскому правительству» [ГОРЬКИЙ (III). С. 383–384] и международной изоляции России, что поставит ее в предстоящей войне, которая, как он предвидел, — уже не за горами, один на один против основного врага России — кайзеровской Германии.

373

12 мужичков — Горький имеет в виду присяжных заседателей, сплошь набранных специально из малограмотных крестьян (среди них только один человек был мелкий лавочник). В конце концов, «чудо» таки свершилось — именно эти люди вынесли Бейлису оправдательный приговор, хотя и не отвергли в принципе правомерность «кровавого навета» на евреев.

374

В эти годы официальный курс сталинской политики в еврейском вопросе медленно, но верно разворачивался в сторону тотальной ассимиляции евреев, к полному уничтожению их культурного и этнического своеобразия. Кульминацией этого процесса явились массовые репрессии против ведущих деятелей еврейской идишевской культуры. Отношение к ним Сталина в конце 1940‐х — начале 1950‐х гг. стало совершенно непримиримым. И почти все они были расстреляны, а организации, в которых они работали, — ликвидированы [КОСТЫРЧЕНКО].

375

В архиве сохранилось письмо А. Щербакова — советского партийного идеолога с репутаций ярого антисемита [КОСТЫРЧЕНКО (II)], к Сталину, где он сообщает о своих непростых отношениях с председателем правления СП СССР А. М. Горьким.

После нескольких разговоров, в которых я с ним далеко не всегда был согласен, он как будто несколько охладел, теперь опять отношения теплее, и, что самое главное, А. М. [Горький] стал прислушиваться к моим советам и считаться с ними. В отношении А. М. я исходил из того, что он великий пролетарский писатель, но он делает ошибки (недооценка роли писателей-коммунистов), которым потакать нельзя. Сейчас удалось помирить Горького с партгруппой и отдельными коммунистам.

376

В 4-х сборниках «Еврейская летопись» (1923–1926) печатались работы еврейских историков, которые были посвящены самым разнообразным темам — от истории кровавого навета в России до истории еврейского революционного движения 1880 — начала 1890-х гг.

377

В мартирологе еврейских поэтов и писателей, писавших на иврите, Ленский занимает особое место. Несмотря на оторванность от центров литературы на иврите, он достигает виртуозности в ономатопоэтических эффектах, его язык гибок, идиоматичен. Мотивы пейзажа России, столь распространенные в поэзии на иврите конца 19 в. — начала 20 в. (например, Х. Н. Бялик, «Ми-ширей ха-хореф» — «Из зимних песен»), Ленский обогатил яркими картинами сибирских метелей, ландшафта тундры, первым в иврит новой литературе воплотив атмосферу «Севера земли». Любовь и преданность Ленского ивриту отмечены жертвенностью. Отлично понимая, что ждет его в Советском Союзе 1920–30-х гг. за творчество на иврите, он сравнивал себя с одиноким зверем, затравленным врагами. Погибая в муках, он называет себя «последним поэтом, пишущим на иврите в чужой земле». Судя по письмам, Ленского прежде всего волновало, попадут ли его стихи в тель-авивские журналы. В одном из стихотворений он просит конвоира: «Дай мне допеть до конца мой гимн солнцу и благословить наслаждение его красотой». — см. [ЭЕЭ/article/12416].

378

Несмотря на то, что, по словам Михайлова, мы «Работаем с Зиновием вовсю», затеянное ими дело успехом не увенчалось.

379

Вениамин Михайлович Свердлов в 1918 году, по вызову Якова Свердлова, вернулся в РСФСР. В 1921 г. — председатель Главного Комитета Государственных сооружений (Главкомгосоор), с 1926 г. — член Президиума

380

В начале 1919 г. Зиновий якобы направил телеграмму своему брату Якову: «Яшка, когда мы возьмем Москву то первым повесим Ленина, а вторым — тебя, за то, что Вы сделали с Россией!» — см. URL: http://rusk.ru/st.php?idar=6351

381

После казни 4 августа 1944 года в гестаповской тюрьме Плетцензее, тело княгини Веры Оболенской было уничтожено.

382

Эта надпись выбита на общей памятной плите четырех друзей: княгини Веры Оболенской, ее мужа священника князя Николая Оболенского и Зиновия Пешкова и председателя Союза ветеранов французской армии Богдана Егиазарова-де-Норк.

383

Такое же звание носил личный друг З. Пешкова — Шарль де Голь, герой французского сопротивления, основатель и первый президент Пятой республики (1959–1969).

384

Самуил Маршак, выходец из многодетной семьи заводского мастера, в то время ютился в маленькой квартирке родителей на грязной окраине Петербурга.

385

Она автор двух сборников лирики «Осенняя свирель» (1911 г.) и «Мать» (1918 г.).

386

«Летопись» издавалась Горьким в 1915–1917 гг. В журнале сотрудничали такие видные социал-демократы, как В. Базаров, Н. Суханов, Л. Каменев, Ю. Мартов, А. Богданов и др. Горький широко печатал в журнале и еврейских авторов. С. Дубнову-Эрлих, которая выступала как русская поэтесса, он просил в частности, чтобы она писала рецензии на новинки еврейской литературы.

387

Имеется в виду Семен Маркович Дубнов, выдающийся русско-ев-рейский историк и общественный деятель.

388

Сокращенный вариант воспоминаний И. Фефера был опубликован в советском еврейском литературно-художественном журнале «Советиш Геймланд» (1968. — № 3. С. 13–15).

389

Из предисловия П. Антокольского к сборнику И. Фефера «Избранное» (Пер. с евр. М.: Сов. писатель, 1957). Всего на русском языке было издано 15 поэтических сборников Фефера, последний — в 1969 г. Во время войны на идиш вышло четыре книги поэта. Широкий отклик в еврейском мире вызвало его стихотворение «Их бин а ид» («Я — еврей», 1944 г.), в котором была строка: «Я спляшу еще на могиле Гитлера — я, еврей!»

390

В декабре 1948 г. Фефер вместе с другими деятелями еврейской культуры был арестован, содержался во внутренней тюрьме МГБ (на Лубянке). Готовя разгром еврейской культуры в Советском Союзе, работники органов госбезопасности еще до ареста склонили Фефера (их многолетнего секретного сотрудника) к самооговору и даче ложных показаний против членов Еврейского антифашистского комитета (ЕАК) и сотрудников Совинформбюро. Фефер вынужденно оказался одним из основных «составителей сценария» дела ЕАК. Ему инкриминировали «крайний национализм», выразившийся, среди прочего, в упоминании в стихотворениях таких имен, как Самсон, Бар-Кохба, рабби Акива, Соломон и т. п., а также связь с Джойнтом и американской разведкой. На суде (8 мая — 18 июля 1952 г.) Фефер сначала признавал свою вину и обвинял остальных подсудимых, однако на последнем этапе он, по примеру других подсудимых, от своих показаний частично отказался. Уже сознавая смертельную угрозу, заявил: «Меня радовало, что евреи, изгнанные из Палестины предками Муссолини, снова создали там еврейское государство». 12 августа 1952 г. Фефер был расстрелян; реабилитирован в 1956 г.

391

Стихотворение С. С. Дубновой-Эрлих.

Content

Марк Леонович Уральский
ГОРЬКИЙ И ЕВРЕИ
по дневникам, переписке и воспоминаниям современников

Несколько слов на тему книги Марка Уральского «Горький и евреи»

Горький и евреи

Введение: Горький вчера и сегодня

Глава I. Человек идеи: Горький как русский мыслитель

Глава II. Горький и вожди русской революции

Глава III. Горький и еврейская литературная волна в России начала ХХ века

Глава IV. Филосемит всея Руси: Максим Горький в переписке и воспоминаниях современников-евреев

Горький в Америке

Горький и Исаак Бродский

Владимир (Зев) Жаботинский

Петр (Пинхас) Рутенберг

Оскар (Исраэль) Грузенберг

Горький и «Российское общество изучения еврейской жизни» (РОИЕЖ), Баал-Машховец и Лев Яффе

Горький, русские евреи-сионисты и театр «Габима»

Горький и Зиновий Пешков

Горький в воспоминаниях современников-евреев

Указатель имен и названий

Список литературы

Примечания