Сергей Алексеевич Булыга

Персидское дело

© Булыга С.А., 2020

© ООО «Издательство «Вече», 2020

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2020

Сайт издательства www.veche.ru

Глава 1

16 апреля 1593 года, в первый день Пасхальной седмицы, Маркел проснулся злой-презлой и сразу сел на лавке и долго молчал. После встал и заходил по горнице, опять молчал. Потом так же молча завтракал. Параска извелась, на него глядючи, но тоже за всё утро ни словечка не промолвила, потому что знала, что Маркел не любит, когда в доме шумно. Потом соседкам говорила: он как чуял!

А тогда вдруг прибежал Егорка, приказный посыльный, и сказал, что князь Семён велит срочно идти на службу. Маркел ещё сильнее почернел, но ничего не ответил, собрался и пошёл. Параска смотрела ему вслед, кусала губы.

Да! А служил Маркел в Разбойном приказе стряпчим. Ходить на службу ему было близко – по Кремлю, от князя Семёнова подворья через Соборную площадь к Приказным палатам, а там третье крыльцо налево, на второй этаж. Ведал Разбойным приказом князь Семён Михайлович Лобанов-Ростовский, сын князя Михаила Борисовича, матёрого душегуба опричного, как он сам себя когда-то называл.

А вот теперь его сын князь Семён срочно велел подать к нему Маркела. И это назавтра сразу после Пасхи, между прочим, вот какая тогда была спешность! Что у них там такое стряслось, сердито думал Маркел, идя следом за Егоркой. Егорка ничего не говорил, и поэтому они всю дорогу прошли молча.

Поднявшись на второй этаж, Маркел зашёл к себе в палату, снял шапку и утёрся ею. В палате сидел один только Котька, младший подьячий. Увидев Маркела, Котька будто с удивлением спросил:

– Где это тебя пчёлы покусали?

– Какие пчёлы по такой весне?! – сердито ответил Маркел.

– А чего ты тогда такой опухший? – уже с ухмылкой сказал Котька. – Перебрал?

Вот скотина, подумал Маркел, а вслух ни слова не промолвил, прошёл, сел к своему столу и покосился на дверь. В дверь никто пока что не входил.

– Говорят, – продолжил Котька, – дело какое-то большое затевается.

Маркел ничего не ответил. Не любил он с Котькой языком трепать, а то с ним только заведи…

Но тут в дверь вошёл Степан и поманил Маркела пальцем. Маркел встал, перекрестился и пошёл.

Выйдя в сени, Маркел подошёл к двери напротив. Рында, стоявший возле той двери, открыл её. Маркел вошёл туда и поклонился великим обычаем, после распрямился и прижал шапку к груди.

Напротив Маркела, на мягкой лавке с подлокотниками, сидел князь Семён, судья Разбойного приказа. Князь молча смотрел на Маркела. Маркел ещё раз поклонился, ещё ниже.

– Э! – строго сказал князь Семён. – Не паясничай.

Маркел молча заморгал.

– Чуешь? – спросил князь Семён.

Маркел пожал плечами.

– Значит, чуешь, – сказал князь Семён. – И это хорошо. Да и чего тебе моргать? Дело на этот раз очень простое – съездить в Персию и привезти оттуда слона, вот и всё.

– Кого? – переспросил Маркел.

– Слона, – повторил князь Семён. – Это такой зверь персидский. Зверь мирный! На нём персидские девки-царевны катаются. А теперь персидский царь дарит его нашему царю. Дело обычное, цари один другому часто подарки дарят. И подарки разные бывают: бывает, дарят золото, бывает – чудеса какие-нибудь, диковины и прочую другую мелочь. А тут вдруг сразу слон, от слона много почёта. Понял?

Маркел молчал. Князь Семён строго нахмурился, сказал:

– И чего это я тебя уговариваю? Я тебе сказал, что надо делать, и ты теперь иди и делай. То бишь сейчас пойдёшь в Посольский приказ, там в персидском повытье сидит человек, Илья Клюев, он тебе всё расскажет. И поедешь куда будет велено!

Маркел негромко вздохнул, приложил руку ко лбу, спросил:

– Когда ехать?

– Завтра, – ответил князь уже почти весёлым голосом. – Мы же не звери. И тут чего собираться? Это же не в Сибирь ехать, а в Персию, там круглый год тепло, кругом яблоки растут, изюм. А слонов ты видел?

Маркел помотал головой, что не видел.

– Вот как раз и посмотришь, – сказал князь Семён. – Слон же зверина учёная: ему, говорят, свистнешь, и он на задние ножки встаёт, гикнешь – и он ниц ложится. Так что с ним в дороге не соскучишься. А сюда вернёшься, царь тебя пожалует. Не пожалеет, мне сказали, ничего, только бы ты скорей обернулся. И чтобы всё ловко сошлось, конечно, а то одни туда поехали, взяли слона, повезли, а он сдох в дороге.

– От чего сдох? – спросил Маркел.

– Затосковал и сдох, – ответил князь Семён. – Ещё в прошлом году, под Саратовом. От них до нас как раз на полдороге. Потому что это же надо было только сообразить – гнать зверя в такую даль пешком! Хорошо, что не нам это тогда поручили, а посольским, и они за это и ответили. Федьку Ряпунина знаешь?

Маркел опять промолчал.

– И хорошо, что не знаешь, – сказал князь Семён. – Теперь этот Федька на чепи сидит, держат его в расспросе. Очень строго! А в прошлом году был иерой! Я, говорил, сведу его! И свёл.

Князь замолчал. Господи, подумал Маркел, за что мне ещё это? Я разве мало, Господи…

Но тут князь продолжил:

– Этот Федька, может, и не виноват совсем, он же теперь говорит, что это его так персияне научили. Мы, они говорили ему, своих слонов из Индии приводим своим ходом. Так почему бы и ему так же не сделать, они говорили.

– А почему бы им ему не пособить? – спросил Маркел.

– Э, – усмехнулся князь Семён. – Так не в обычае. А в обычае так: посол к тебе приехал, ты его одариваешь, и он с твоими дарами сам по себе едет в своё отечество. И вот их посол приехал к нам, наш государь одарил его четырьмя кречетами, это очень дорогие птицы, сам знаешь, и они уже обученные, а это ещё дороже выйдет, а мы ему это в дар! И посол уехал, и привёз к себе, их государь был доволен и велел отдарить нам слона. И наш Федька взял и повёл. Но не довёл по глупости. Слон сдох! Вот какая незадача превеликая! Но их шах говорит: не беда, я дам ещё слона, взамен, приезжайте и берите. И мы сказали: приедем! И посудили-порядили, и решили, что лучше тебя никто с этим не справится.

– А это… – начал было Маркел, но тут же замолчал, смутился.

Князь Семён ещё раз усмехнулся и сказал:

– Ты не робей. Я тут прикинул… Нельзя слона пешком гонять. Надо везти его сначала морем, это от них до Астрахани, а потом, уже у нас, сперва по Волге, это до Нижнего, а после на Оку свернуть, и тут по Москве-реке уже рукой подать.

Маркел опять молчал.

– Ну, что? – строго спросил князь Семён.

Маркел ещё немного помолчал, потом сказал:

– Так тяжелющие они, эти слоны. Никакой корабль их не выдержит.

– Как это не выдержит?! – уже очень сердитым голосом спросил князь Семён. – Ты слонов видел когда-нибудь?

– Не доводилось, – ответил Маркел.

– А я спрашивал, – продолжил князь Семён. – И мне сказали, что не такая и махина этот слон. Шестипудовые мешки с зерном знаешь? Так вот: пятьдесят таких мешков – и это и есть самый матёрый слон. А в молодом слоне и сорока мешков не будет. А что такое сорок мешков для дощаника? Как пушинку повезёт!

Маркел вздохнул. И князь Семён тоже вздохнул, потом таким же невесёлым голосом сказал:

– Когда шах про того слона узнал, крепко обиделся. Поэтому второй слон сдохнуть никак не может. Да и ты не беспокойся! Ты же не один там будешь! Мы тебе стрельцов дадим и два струга, поедешь, заберёшь и вернёшься. И всё! И царь тебя щедро наградит, не поскупится, вот увидишь! Царь так и сказал: а пошлите к ним Косого! Косой, царь сказал, справится!

Маркел подумал и спросил нетвёрдым голосом:

– А что, царь про меня разве помнит?

– А как же, – ответил князь Семён, отводя взгляд в сторону. – Да и дорога тут известная: сперва по Волге до Астрахани, потом по морю, потом в их стольный град Казвин, и там можно шаха не дожидаться, там же все уже предупреждены, сразу дадут запасного слона, и ты с ним как пристав поедешь. Прогонные дадим двойные, это здесь, до Нижнего, а от Нижнего уже поедешь с караваном, у тебя будет сотня стрельцов, четыре пушки, никто к вам не сунется, и так по Волге шесть недель, и ты уже в Астрахани, а там море, а сразу за морем Персия и слон. Давай, Маркел! Стрельцы уже неделю сидят в Нижнем, тебя ждут. И караван уже собран. Они двадцать пятого отходят, на преподобного Сильвестра Обнорского.

– А если я к ним не успею? – спросил Маркел.

– Как это не успеешь?! – удивился князь Семён. – Недели тебе будет мало, что ли?

– Так до Нижнего разве неделя? Всегда было две!

– А теперь будет одна, – сердито сказал князь Семён. – Иди! Клюев ждёт. Он там тебе всё растолкует!

Маркел опять вздохнул, опять приложил руку ко лбу, развернулся и вышел. В сенях надел шапку и, не заходя к себе, пошёл в Посольский приказ.

Глава 2

Это было рядом, через двор, напротив Архангельского собора. Посольские, чего и говорить, жили зажиточно: у них были отдельные хоромы, и платили им почти что вдвое больше, чем разбойным. Котькин старший брат служил в Посольском и много всяких чудес про них рассказывал. Иногда после таких рассказов…

Ну да ладно! Маркел прошёл через площадь, подошёл к Посольскому крыльцу, поднялся по лестнице, сказал караульное слово, рынды расступились, он вошёл. В приёмных сенях было тихо. У рундука сидел стрелец. Маркел спросил про Клюева. Стрелец показал пальцем вверх. Маркел поднялся на второй этаж. Там стоял ещё один стрелец, который указал налево и сказал, что это третья дверь. Маркел прошёл по галерее, подошёл к третьей двери и постучался. Из-за двери послышалось: «Кто там?» Маркел, не отвечая, открыл дверь, вошёл, снял шапку и осмотрелся. В палате было только двое посольских – один, который постарше, сидел за столом, а второй, который помоложе, стоял рядом с ним. Стол был завален бумагами. Маркел кивнул малым обычаем и бодрым голосом сказал:

– Бог в помощь.

– В помощь Бог, воистину, – ответил старший, мягко улыбаясь.

И это и есть Клюев, сразу же подумал Маркел, потому что ему сразу вспомнилось…

Но об этом после! А пока Маркел назвал себя и прибавил, что у него дело.

– Знаем, знаем, – сказал Клюев. – А как же! Садись!

И он указал на ближайшую лавку, а после махнул ладошкой – и второй посольский сразу отступил к стене и так же вдоль той стены вышел. Дверь сама собой за ним закрылась. Маркел сел на лавку. Клюев снова улыбнулся и спросил:

– Про слона?

Маркел кивнул.

– По делу всё ясно?

– По делу – всё, – сказал Маркел. – А вокруг дела – нет.

– А что вокруг дела?

– Много чего вокруг, – сказал Маркел. – Я же ни в Персии никогда не был, ни слонов никогда не видел, ни их повадок не знаю, ни чем их кормить, ни как с ними по-персиянски говорить – ничего я этого не знаю.

– А и не надо тебе всего этого знать! – сказал Клюев. – В Персию тебя свезут, а ты только сиди, по сторонам поглядывай. И слона тебе дадут. Даже, сказали, дадут на выбор. А повадка, как Ряпунин говорит, у них одна – ногами топать и в хобот дудеть.

– А что такое хобот?

– Длинный нос до земли. И вертлявый, как змея. Он этим хоботом тебя берёт и к себе на спину сажает. И ты ему по загривку стучишь, за уши тянешь, и он едет, куда велено. И всё.

– А чем кормить?

– Люди покормят. Да и слон зверь не привередливый: его в поле выпусти, он сам пасётся. А так репу ему, брюкву, капусту, морковь, и так, когда оголодает, листья с кустов. И пиво! И винишко хлебное. Но тут не напастись, он ведро зараз выпивает.

Маркел утёр лоб и спросил:

– А пьяный он какой?

– Весёлый.

– Это хорошо, – сказал Маркел, подумал и ещё спросил: – А тот, первый, как сдох?

– Очень просто, – сказал Клюев. – Долго они шли, не торопились, и наступили холода, а слон – это индийский зверь, он любит, когда тепло, а тут вдруг снег. Ну, он и замёрз, стал кашлять, а после совсем издох.

– А государь боярин говорил, – сказал Маркел, – что слон утомился так долго идти.

– И это тоже было, – сказал Клюев.

– А что Ряпунин говорит?

Клюев помолчал, подумал и ответил, что Ряпунин пока на чепи, а это значит, что его дело ещё не закрыто и обсуждать его нельзя.

– Так, может, подождать пока? – сказал Маркел. – Вдруг потом Ряпунин чего скажет важного?

Клюев в ответ на это только хмыкнул, помолчал немного и сказал, что если ещё неделю потерять, то потом, на обратном пути, можно опять попасть в морозы, и придётся зимовать на Волге, и в Москву вернёшься только через год.

– Как этот так?! – сказал Маркел.

– А вот так, – ответил Клюев. – Чтобы второго слона не лишиться. Ведь тогда что? Посол приедет и спросит, где слон, а мы что ему ответим? И получится, что они к нам со всей душой, как говорится, а мы со слоном разобраться не можем!

Маркел замолчал, задумался. Клюев не сдержался и заговорил:

– И это ещё не всё. Вот мы здесь сейчас сидим, лясы точим, а позавчера был гонец и сказал, что из Персии идёт ещё один посол, и нам его уже скоро встречать, и как тогда быть без слона? Что о нас посол подумает? Потому что знаешь, что такое слон? Знаешь, какие у него клыки? Как сабли! А ногой вот так вот топнет, и от тебя один блин останется! Вот какое нам чудо сулят! Вот, говорят, какая между нами будет дружба, и когда станем за один, тогда крымский хан… А так что? Вот приедет персидский посол, начнёт спрашивать, где слон, что мы ему покажем? Ничего! И что тогда посол подумает? Что не понравился нам ихний слон, значит, не будет у нас с ними дружбы, развернётся и уедет! А нам он ох как нужен! А то опять придёт турка, наведёт татар, татары перейдут через Оку и, как в позапрошлом году, дойдут до Коломны и всё спалят! А то пройдут и дальше, и как, ну, ты этого уже не помнишь, сопляком был, когда они всё здесь спалили! Ничего от Москвы не осталось, одни головешки! А всё из-за этого слона, если ты его не приведёшь! А приведёшь, и шах обрадуется, соберёт несметное войско, пойдёт на Табриз, на Шемаху, на Дербент! А там, может, и на Крым! И нам сразу облегчение. Понял теперь, зачем тебя за слоном посылаем?

– Понял! – сердито ответил Маркел. И ещё сердитее прибавил: – Не могли раньше послать?

– А вот, значит, не могли! – так же сердито сказал Клюев. – Зима была дружная, лютая, только на той неделе лёд сошёл. Зато теперь тебе прямая открытая дорога до самойПерсии!

Маркел снова приложил руку ко лбу, поморщился. А Клюев вдруг вскочил и посмотрел на дверь. Маркел тоже обернулся и увидел, как дверь будто сама по себе растворилась…

И в палату вошёл – Маркел его сразу узнал – государев думный дьяк Андрей Щелкалов, он же судья Посольского приказа и старший брат Васьки Щелкалова. Маркел встал и поклонился в пояс, а сам при этом подумал: для Васьки место держит, а сам уже чуть ходит. И Клюев, наверное, тоже об этом подумал, потому что подскочил и пододвинул к Щелкалову лавку. Щелкалов сел на неё, усмехнулся и сказал с усмешкой:

– Маркел, Петров сын Косой?

– Он самый, – ответил Маркел.

– У князя Семёна стряпчим? – спросил Щелкалов и тут же прибавил: – А в стольники ещё не собираешься?

Маркел промолчал, смутился. А Щелкалов продолжал:

– А государь тебя помнит, как ты в Углич езживал и тамошних злодеев сыскивал.

– Так я это… – начал Маркел.

– Ладно, ладно! – перебил его Щелкалов. И вдруг усмехнулся и спросил: – Ну как, подобру вчера отпраздновал?

– Да, слава Богу.

– Вот и славно. А теперь пора за дело браться.

Это было сказано уже серьёзным голосом, даже почти сердитым. Маркел стоял, мял в руках шапку и помалкивал. А Щелкалов продолжал:

– Свезло тебе, Маркел. На великое дело тебя подвигаем. На слона! И это же не просто слон! Другие же державы как? Норовят схитрить, а то и хуже того. Хуже – это когда дарят деньги, будто у нас их не хватает. Да и что такое деньги? Это когда старший платит за службу младшему. Поэтому мы денег не берём, и другие это знают, и нам их не шлют. Шлют золотую посуду, шлют кубки, самоцветы, дорогие ткани, диковинных зверей. Но зверь зверю тоже рознь! Вот, помню, цесарский посол преподнёс покойной государыне говорящую птичку в золочёной клетке. И что дальше? Птичка неделю прыгала, плевалась, ничего понятного не говорила, а после как-то исхитрилась, открыла дверцу и улетела. Так, кстати, и тот цесарский посол уехал не простившись. С тех пор птичек не берём. Коней тоже не берём, кони у нас свои. Тогда эти думают: как быть? И Лисавета, аглицкая царь-девица, придумала вот что: посулилась прислать льва. Живого! И вот мы сидим, ждём-пождём… А после приезжают её люди и привозят двух собак меделянских, и говоря, что это львы. Вот так!

Тут Щелкалов тряхнул головой и задумался. Наверное, вспомнил, как всё это было. Маркел не удержался и спросил, что было дальше.

– Ну как что? – в сердцах сказал Щелкалов. – Спустили на них наших волкодавов, и порвали они тех паршивых псов в мелкие клочья. Потому что это разве звери? Вот слон – это настоящий зверь, царский. У него и вид величественный, ходит как живая башня, дудит в хобот, бивнями помахивает. Это сила! И сразу понятно, что кто дарит нам слона, тот желает нам силы и мощи и готов с нами своей силой и своей мощью делиться. То есть это очень хорошо, нельзя такую дружбу отвергать. И слонов нам не дарил ещё никто ни разу! Дарили скаковых коней породистых, но куда это наш царь будет скакать? Не к лицу это царю! Царь сидит на троне, в одной руке у него скипетр, в другой держава, слон приходит к нему и кланяется. Дозволь, как говорится, послужить. Вот это красота, вот это дело! Это вам не цесарский попугай и не аглицкий догус. Нельзя такой случай упускать, и хоть времени мало, Маркел, но у нас уже почти всё готово, и мы бы и кому другому это дело поручили, но у тебя лёгкая рука, да и за тебя сам царь словечко замолвил, поэтому…

И тут Щелкалов поднял руку и начал, загибая пальцы, называть:

– Завтра дадим тебе сундук и ключ от сундука, это раз, и также опасную грамоту, два, и царскую грамоту… Или мою? Моей им хватит, Клюев?

Тот пожал плечами.

– А! – ещё подумавши, сказал Щелкалов. – Напишите ему две, такую и такую, чтобы не было бесчестья. – И опять повернувшись к Маркелу, прибавил: – Не робей! Тебе же к шаху не ходить, а ты приедешь в Персию, там тебя встретит наш человек и отведёт куда надо, там у тебя возьмут сундук, а вместо него дадут слона, ты его возьмёшь и привезёшь сюда, вот и всё.

– А как я найду этого нашего человека? – спросил Маркел.

– Он сам тебя найдёт, – сказал Щелкалов.

– А как я узнаю, что это он?

– Там тебе это будет понятно. Да и это тебя не касается, тот человек сам всё сделает, ты только его слушайся.

Маркел вздохнул. Щелкалов усмехнулся и прибавил:

– Если молчишь – значит, тебе всё ясно.

И повернувшись к Клюеву, кивнул. Клюев порылся на столе, нашёл нужную бумагу и подал Маркелу. Маркел развернул её. Это была подорожная, и в ней было так:

«По Государеву Царёву и Великого Князя указу по дороге от Москвы через Новгород Низовския Земли, Казань, Самару, Саратов, Царицын, Астрахань и далее, куда будет указано, везде, не издержав ни часу, моему верному слуге Маркелу Петрову сыну Косому никому нигде препону не чинить, а служить верно и скоро, а буде надобны ему корабль и люди ратные, то давать и того и другого в достатке. Писано на Москве лета 7101 апреля в 16 день».

Прочитав, Маркел свернул бумагу и задумался, потом спросил:

– А если я того человека вдруг не встречу, тогда что?

Щелкалов помрачнел, сказал:

– Больно умён ты стал! Иди!

Маркел вздохнул, поклонился поясным обычаем, развернулся и пошёл. Шёл и вздыхал задумчиво.

Глава 3

Маркел пришёл домой задумчивый, молча пообедал и лёг отдохнуть. Но не отдыхалось. В голову лезла всякая дрянь! А тут ещё подошла Параска, села в головах и затаилась. Маркел долго терпел, потом не выдержал, спросил:

– Чего тебе?

– Так просто, – сказала Параска и заморгала быстро-быстро.

Маркел аж почернел от злости, приказал:

– Ты мне это брось!

Параска поджала губы, встала, пошла одеваться. Одевалась долго, примерялась, одно надевала, другое снимала, сундук так и брякал крышкой. Маркел лежал, не поднимался. Наконец Параска собралась и вышла и напоследок бабахнула дверью. Ты у меня ещё добабахаешься, гневно подумал Маркел, но и не подумал вставать. А что? Теперь, когда никого в доме не было, Маркелу стало легче. Теперь он лежал как хотел и сколько хотел покряхывал, сколько хотел повздыхивал, и никто его не терзал, не спрашивал, что это с ним такое. А вот такое, и всё, думал он. А вот сейчас пойду в кабак, а вот…

Но дальше мысль не шла. Да и, думалось, какой кабак, если завтра ехать в Персию имать слона. А слон – это вам не шутка! Маркел знает, что такое слон! Маркел…

Ну и так далее. И далее Маркел не думал, потому что было боязно. Робость его брала, вот что! Даже себе не решался признаться, потому что…

Да! Вот так. Лежал и помалкивал, только иногда повздыхивал. И ещё: Маркел всё чаще думал, что скорее бы пришла Параска.

И она пришла! Сперва застучали по ступенькам каблучки, после одна дверь бухнула, вторая мягко скрипнула, вошла Параска и весёлым голосом спросила, не накрывать ли на стол. Маркел сказал, что накрывать, и тоже весело. Но, это сразу чуялось, что у неё, что у него настоящего веселья в душе не было, а было одно притворство. Ну ещё бы, подумал Маркел.

А Параска кликнула Маруську, Маруська стала вынимать на стол. Маркел вышел из-за загородки, сел к столу, на своё место. А Параска на своё, после обернулась и сказала, что Маруська ей сегодня больше не нужна. Маруська обрадовалась, стащила с вешалки свою шубейку и, на ходу одеваясь, выскочила в дверь. Дверь хлопнула.

А когда хлопнула вторая дверь, Параска тихо сказала:

– Я всё знаю. Они тебя к кызылбашам отправили.

– Не к кызылбашам, а к персиянам, – так же тихо, но строго поправил Маркел.

И так же строго посмотрел. Но Параска всё равно сказала:

– Они уморить тебя хотят.

– Чему быть, того не миновать, – сказал Маркел. Потом прибавил: – Князь Семён сказал, что даст двойные прогоны.

– А кому эти прогоны получать? Чего сам не едет, если там так сладко?

– У него здесь много дел.

– Ой-ой! Видали мы его дела! Знаешь, что у нас о нём болтают?

– Вот то-то и оно, что болтают! – не стерпел Маркел. – А он нам даёт прогоны! А Щелкалов говорит, что сам государь про меня помнит!

– Ещё бы! Как не помнить? Где ещё найти такого дурня, который…

И тут Параска замолчала, чутко прислушалась, потом тихо сказала:

– Кто-то по крыльцу идёт!

Маркел прислушался – и точно! Кто-то шёл. Потом открылась одна дверь, потом вторая – и в горницу вошёл Филька Земля, немного выпивший, посмотрел на стол и весело сказал:

– О! Как я вовремя!

– А ты всегда такой! – строго ответила Параска.

Она Фильку очень не любила, говорила, это он Маркела сводит. А Маркел на это обижался и покрикивал, что он свою норму сам знает!

И вот опять, Маркел подумал, начинается! Но удержался и сказал:

– Здоровы будем!

Филька ответил, что и вам здоровы, ещё раз осмотрел накрытый стол и спросил, к чему это.

– Уезжаю я, – сказал Маркел.

– За это надо выпить, – сказал Филька.

– У тебя только одно на уме! – со злом сказала Параска.

– Почему одно? – удивился Филька. – Я и закусить не против.

И не спросясь сел к столу.

– Э! – строго сказал Маркел.

Филька сразу поднялся.

– Сиди! – сказал Маркел.

Филька опять сел. Маркел вздохнул и продолжал:

– К персиянам меня посылают. В Кызылбаши.

– Зачем?

– Слона оттуда привезти.

– О! – сказал Филька. – Слона! Тяжёлая это штуковина – слон. Как бы ты с ним на надорвался!

– Так я же не один, – сказал Маркел. – Мне для этого стрельцов дают. Две полсотни. – И тотчас же спросил: – А ты что, слона видел?

– Не видел бы, не говорил, – ответил Филька со значением. И посмотрел на стол.

Маркел кивнул Параске. Параска встала, принесла баклажку и два шкалика. Маркел налил, кивнул Фильке.

– Первая – за хозяев, – сказал Филька.

Они чокнулись и выпили. После чего Маркел сразу спросил:

– Ну?!

Филька понимающе кивнул, утёрся рукавом и начал:

– Это давнишняя история. У вас на приказе тогда ещё Михаил Борисович сидел, Семёна Михаловича родитель. А великий государь сидел на царстве. И вот великому государю однажды говорят, что есть-де такой страшный зверь, называется слон, его никто не одолеет, у него зубы как сабли, ноги как столбы, нос как змея, уши как лопухи, глаза огнём горят, как на кого глянет, так того и сжёг!

– Иди ты! – сказал Маркел.

– Ну, не сжёг, а ослепил, – не стал спорить Филька. И утёрся. Маркел не налил. Филька недовольно хмыкнул, но продолжил: – И вот великий государь Иван Васильевич созвал бояр и говорит: где бы мне этого зверя найти? Бояре отвечают: в Кызылбашах, сиречь в Персии. Но за него много просят. Иван Васильевич в ответ: а я не постою! И коли слово сказано, тогда за ним сразу и дело: снарядил великий государь кораблик, посадил на него торгового человека Андрюшку Хозникова, дал ему пятьсот ручных пищалей, сто пушек… Сменять на слона! В Кызылбашах. Очень хотел великий государь, чтобы у него был слон! Да только Господь иначе рассудил: Андрюшка пошёл в Кызылбаши и не вернулся. Ждал его великий государь, ждал, ждал, но так и не дождался. И опять созывает бояр, говорит: что же вы… Ну, ты слышал, как он говорил. Переполошились бояре! Не знают, что делать! И вдруг один боярин говорит: а я знаю, мне мои люди сказывали, они только что с Волги вернулись, говорят, они на свои глаза видели, что у казанского царя есть слон! В Казани-городе, в тамошнем кремле, в высокой загородке. Наш великий государь сразу обрадовался, говорит: пойду на казанского царя, отниму у него слона и заодно и всё остальное его царство запишу под себя! И началось! Собрали несметное войско, пришли под Казань, обложили её со всех сторон, стали под неё подкоп копать, мину закладывать, после рванули мину, развалился тамошний Казанский кремль, наши вошли в Казань и видят: лежит посреди неё убитый слон. Вот так оно тогда в Казани было: придавило слона кирпичами, когда мина стену обрушила, когда наши Казань брали. Вот чем оно тогда кончилось: стала у великого царя Казань, а вот слона не стало. А потом и самого царя тоже не стало! Прости, Господи!

Тут Филька сам взял баклажку, сам налил Маркелу и себе, сам выпил и продолжил громким голосом:

– А вот теперь смотри, как всё вдруг вернулось обратно: теперь уже наш славный государь Феодор Иванович такое же затеял – завести себе слона, народ потешить. Теперь у нас будет свой слон! А слон – это такая махина…

И тут он только рукой махнул. Маркел не удержался и спросил:

– Так ты его видел?

– Если б видел, он бы меня сжёг, – ответил Филька. – Вот какой у него взгляд был пронзительный. Налей!

Маркел налил, и они выпили. Но когда Филька начал закусывать, Маркел сделал вот так рукой. Но Филька всё равно сперва доел кусок и только потом уже сказал почти сердитым голосом:

– Зря ты, Маркел Петрович, меня прогоняешь. Я про слонов много чего знаю, могу до утра рассказывать и всё не расскажу.

Маркел усмехнулся и сказал:

– Вот я того и боюсь, что ты мне покоя не дашь.

– А про Казань запомни! – сказал Филька.

– И запомню, – ответил Маркел.

Филька встал от стола, взялся за шапку, поклонился Маркелу, Параске, развернулся и пошёл из дома. Маркел сидел, смотрел на свечу (уже зажгли) и помаргивал. И долго так сидел, молчал! Потом приложил руку ко лбу, потёр лоб, тяжело вздохнул. Параска сказала с осуждением:

– Что, опять перебрал? Целый день за голову хватаешься!

– А! – сердито ответил Маркел. – Ещё бы не хвататься! Мне же такой гадкий сон нынче ночью приснился! Просто страх!

И уже только хотел рассказать, как вдруг пришла Нюська, повертелась, примерила материнский платок бухарский – и сразу в дверь.

– Куда?! – строго окликнула Параска.

А та ответила:

– Схожу к соседям.

– Ты у меня доходишься! – строго пригрозила Параска. – Отца невесть куда посылают – может, в последний раз его видишь, – а в голове всё соседи! Постеснялась бы!

Нюська села к столу, насупилась. Параска принесла ей морсу. А себе наливочки. А Маркелу освежила шкалик. Маркел выпил, сказал:

– Доставай бирюльки!

Достали, начали таскать на интерес. У Маркела тряслись руки, он то и дело обжигался, Нюська смеялась, щёлкала его по носу. А Параска – та, наоборот, сидела мрачная и то и дело вздыхала. Наконец Нюська натешилась, пошла к себе. Было слышно, как она легла, как под ней лежанка заскрипела. Здоровая девка, подумал Маркел, пора уже ей на приданое откладывать. А какие молодцы есть на примете! Вот даже взять того же Котьку Вислого. Это не смотри, что он дурака валяет, он может и не валять, и тогда ему цены нет! Даже сам князь Семён, бывало, говорит… И на виду всегда, у него же стол напротив. И у него брат в Посольском приказе, брат толковый, всегда пьёт с умом, не то что этот Клюев, Маркел на той неделе их обоих видел возле кабака, стояли обнявшись, и Васька Вислый был как огурчик, а Клюев пьян в лоскуты. А теперь вон как держался – как боярин. Тьфу!

И опять в голове заревело, затопало. Маркел приложил руку ко лбу, поморщился. Параска, глядя на него, строго сказала:

– Не жалеешь ты себя! Изведут они тебя, место твоё поделят.

– Да какое место?! – сердито ответил Маркел. – Никто на моём месте не удержится. Кишка тонка! А вот… – и замолчал.

– Ну, говори! – подхватила Параска. – Сон, ты сказал, тебе сегодня снился. Ну! Что было во сне?

Маркел помолчал, набрался духу и ответил:

– Я сегодня во сне зверя видел!

Параска побелела вся, потому что сразу же учуяла, в чём дело, но всё равно спросила, что за зверь. И Маркел негромким голосом ответил:

– Здоровенный серый бык с клыками и с длинным носом до самой земли.

– Это он! – тихо воскликнула Параска. И спросила: – А что дальше?

– Ну как что?! – сказал Маркел очень сердито. – Подошёл ко мне и говорит человеческим голосом, но не по-нашему.

– По-персиянски? – спросила Параска.

– Наверное, – сказал Маркел. – Но очень злобно! И давай меня клыками бить! А я за саблю!

– Надо было убегать! – воскликнула Параска.

– А куда?! – гневно вскричал Маркел. – Там же темно вокруг! А самое главное вот что: я же про слона тогда ещё слыхом не слыхивал, а он мне уже явился! К чему бы это?

И Маркел опять взялся рукой за голову. А Параска, ничего уже не говоря, встала из-за стола, прошла за загородку, вынесла оттуда другую баклажку, стеклянную, нацедила из неё пол-шкалика и строго приказала:

– Выпей! Это всегда полезно. И не дурит голову.

Маркел понюхал и поморщился.

– Пей! – строго сказала Параска. – Без меня и не такое пьёшь, а тут воротишь нос, боярин!

Маркел выдохнул и выпил, и, уже ничуть не морщась, улыбнулся. Параска взяла его за руку. Маркел подался к Параске. Параска едва слышно прошептала:

– Нюську нам не разбудить бы!

И не разбудили. А потом Маркел заснул. Потом проснулся оттого, что почуял: заныло в боку. Маркел полез пощупать. Рана была старая, глубокая, ножом саданули, сволочи. И если бы не Параска, подумал Маркел, если бы не отвела она его к ведьме-шептухе, так бы и сдох тогда Маркел, как слон под Саратовом. Вот так! А так живой. И может, так же будет и с этой нынешней Персией – пронесёт, как гроза. Или что ещё проносит? Маркел хмыкнул и повеселел. И так он ещё долго лежал, вспоминал то одно, то другое, но, конечно, чаще про слона, всё то, что слышал про него за этот день, и боль в боку мало-помалу улеглась…

А после вдруг опять приснился тот носатый бык с клыками, Маркел падал перед ним, а бык (конечно, слон) топал ногами и ревел, хватал Маркела хоботом и норовил ударить его оземь, но Маркел каждый раз вырывался, бежал по полю, поле было ровное, песчаное, ничего на нём не росло, а песок был вязкий, бежать по нему было очень непросто, и слон догонял Маркела и опять хватал, поднимал над собой и бросал, Маркел падал на песок, вставал…

Глава 4

И утром проснулся потный, злой, руки дрожали. Параска посмотрела на него и только головой покачала. Маркел сел на лежанке и велел подать ему тёплой воды и бритву.

– Что ты затеял?! – спросила Параска.

– Бритву вели подать! – строго повторил Маркел.

И тут же спросил, собрали его или нет. Параска с Нюськой взялись хлопотать. Маркел побрился, начал точить саблю. Обычно он ездил без сабли, с кистенём, а тут подумал: всё же Персия, посольство – и взял саблю.

Потом он оделся, тоже в лучшее, ненадёванное, сел к столу, стол был уже накрыт, и один позавтракал, а Параска и Нюська стояли смотрели. Потом Маркел встал из-за стола, Параска вынесла Николу, древний образ, ещё от дяди Трофима, и, помолившись, подала Маркелу. Маркел приложился к образу, облобызал. Вошли люди, подняли узлы и понесли. Впереди людей шёл Филька и приказывал.

И только они все сошли во двор, как появился Клюев. С ним были кремлёвские, стремянного полка стрельцы в белых кафтанах. Стрельцов было десять с десятником. И ещё было двое посольских, клюевских людей, эти стояли за стрельцами, и при них был кованый сундук. Маркел сразу же подумал, что это щелкаловский сундук, но Клюев ничего об этом не сказал, а сразу спросил:

– Ну, как? Собрался?

Маркел молча указал на своих людей с узлами. Клюев сказал, что это хорошо, и что им идти недалеко – на Москворецкую переправу, и их там давно уже ждут, поэтому надо поспешать.

И они все сразу же пошли. Параска с Нюськой стояли на крыльце и не махали руками – Маркел не любил, когда машут. Дело серьёзное, думал Маркел, вон сколько стрельцов пригнали! И сундуков за ним ещё ни разу не на́шивали. А что в сундуке? А где грамоты? А где двойные прогоны? А то посулят, как обычно, а после руками разведут, скажут: не обессудь, Маркел, да и зачем они тебе, и так живёшь на всём готовом у князя Семёна на подворье, и никакой службы не служишь, ходишь в приказ когда захочешь, сядешь за стол, зеваешь, раз в год съездишь на дело, поймаешь злодея, вернёшься и опять сидишь себе и рёбра чешешь. Вот о чём Маркелу тогда думалось, когда они шли по Кремлю, а после проходили через Фроловские ворота, а там через Красную площадь и вниз, к Москворецким Китайским воротам, и там же была и переправа, а при переправе пристань и ряды.

Они повернули к пристани. Торговли в рядах ещё почти что не было, но зато лодок на реке было уже достаточно. Клюев молча указал, куда сворачивать, и это получалось, что к реке, к самой воде. Они подошли туда. Народ перед ними расступался. Ну ещё бы, их же было вон сколько! И с Маркелом же тогда были стрельцы, и посольские шли с сундуком, а сундук был угловатый, кованый, поэтому они быстро прошли туда, куда им было надо, и остановились. Там у причала стояла посылка – большущая лодка, даже струг, мачта лежала ещё не поднятая, зато гребцы уже сидели по местам. Даже правильней – опять стрельцы, а не гребцы, потому что все были одеты по-стрелецки, но, правда, уже не в белых, а в простых красных кафтанах. Этих стрельцов-гребцов было с полтора десятка, все они как на подбор были плечистые, мордатые, смотрели нагло. Клюев поприветствовал этих стрельцов-молодцов всех одним разом и сказал, чтоб принимали. При этом клюевские люди выступили вперёд и поставили сундук на край причала. Ближайшие стрельцы-гребцы взяли сундук.

– Полегче заноси! – прикрикнул на них Клюев. – Печать не повредите!

А печать там была, конечно, красновосковая, государева, орлёная, на золотом шнуре, как и положено. Стрельцы с опаской понесли сундук к корме. Маркел посмотрел на Клюева. Клюев подал ему ключ. Ключ был большой, серебряный. Маркел зажал ключ в кулаке и уже хотел было спросить, щелкаловский ли это ключ…

Но Клюев уже повернулся к Маркеловым людям и велел им подавать узлы. Узлы сложили на корме, туда, где уже стоял сундук и лежали ещё какие-то мешки, наверное с провизией. Маркел сошёл вниз, на струг, прошёл мимо бердышей и сел рядом с сундуком. Стрельцы-гребцы стали отталкиваться от берега. Филька командовал, давал советы. Кремлёвские стрельцы, стоявшие на берегу, держались вольно, щурились на солнце. Струг быстро отчалил. Рулевой, сидящий на корме, его звали Мефодий, весело сказал:

– Гони, хромая!

Стрельцы-гребцы навалились на вёсла. Маркел повернулся к стоящим на пристани. Филька махал ему рукой. Дурень, домашешься, сердито подумал Маркел, когда много машешь, всё размашешь! Филька как будто услышал, перестал махать. Вот так правильно, подумал Маркел, но всё равно не нравилось ему всё это, слишком много начальных людей в это дело набилось, а когда начальных много, тогда толку мало. Подумав так, Маркел снял шапку и огладил волосы. Мефодий повернулся к Маркелу и сказал:

– А я тебя знаю. Ты у князя Семёна служишь.

– Ну и что? – спросил Маркел.

Мефодий помолчал, опять спросил:

– Куда собрался? В Нижний?

– Нет, дальше, – ответил Маркел.

– Тогда, что ли, в Казань?

– Не гадай, – сказал Маркел, – всё равно не угадаешь.

– Эх! – помолчав, сказал Мефодий. – А нас дальше Нижнего никогда не посылают. Вот как государь о нас печётся.

Маркел ничего не ответил, и на этом их разговор закончился. Мефодий сердито вздохнул, встал и прошёл вперёд, и приказал поднять мачту. Потом чтобы поставили парус. Ветер был попутный, свежий, стрельцы гребли справно. Синие шапки, зелёные сапоги, третий полк Василия Назарова, замоскворецкие, думал Маркел. А провожали их кремлёвские, белохребетники из первой сотни. Ну, те вообще из Кремля не выходят. И как это они на Москворецкую сподобились? Подумав так, Маркел усмехнулся и стал смотреть по сторонам, по берегам. Берега были очень знакомые, смотреть было скучно. Маркел заскучал.

И так он скучал ещё неделю. А что было делать? Ветер дул ровно, река текла быстро, как она всегда весной течёт. Гребли день и ночь. Утром дошли до Коломны, остановились, московские (назаровские) стрельцы сошли – все, кроме Мефодия, – а вместо них взошли городовые, коломенские, сели на вёсла, Мефодий скомандовал – и коломенские навалились. Вскоре Москва-река закончилась и началась Ока. По Оке они сперва дошли до Переславля, и там переславские сменили коломенских, потом была Рязань, Терехов монастырь, Добрынино, Касимов, Муром… И Маркел мало-помалу повеселел. Ачто?! Дороги оставалось всего пару дней, места были тихие, погоды ясные, и даже Мефодий уже казался Маркелу не таким говорливым, а вполне даже рассудительным хозяином, который уже, может, с самой Рязани рассказывал о своих непростых домашних делах – как у него умер зять, сестра осталась вдовой, и как Мефодий её сватал, и как нашёлся добрый человек, они венчались, но как слобода того нового зятя не приняла, да тот и сам этого не очень-то хотел, мне, говорил, зачем эта стрелецкая служба, что это ещё за кабала такая, а вот он сейчас продаст дом, заберёт Мефодьеву сестру, уедет в Тверь, у него там полно родни…

Ну и так далее.

– Ты представляешь, – говорил Мефодий, – как мне теперь там жить? Хоть ты сам всё бросай и езжай за этим змеем в Тверь! Но у меня семья! У меня ребятёнок! Ребятёнок спит и видит, как я стану старым и он вместо меня пойдёт служить! А тут вдруг такая незадача!

Маркел понимающе кивал. Так они доехали до Мурома. Муромские сменили касимовских, и когда они садились к вёслам, Маркел спросил, что у них в Муроме нового слышно. Муромские ответили, что ничего не слышно, вот только вчера добрые люди видели на том берегу Оки крымцев, и крымцы по ним даже стреляли, но ни в кого, слава богу, не попали, и сразу же скрылись куда-то.

– Это их передовой разъезд, – сказал Мефодий. – Они не стреляли, а пугали. А сейчас они к своим ушли. Может, придут ещё через неделю, уже всей ордой, и ещё постреляют, чтобы наших в поле выманить. Но это не наше дело! Нам надо в Нижний! У нас ещё два дня осталось.

Муромские сели по местам, Мефодий скомандовал, они стали грести.

Вскоре начало темнеть. Потом стало совсем темно. Потом взошла луна. Муромские гребли споро, муромские были свежие. А на низком правом берегу ничего видно не было, там всё было в кустах, кусты были очень густые. Мефодий встал и приказал принять к нашему берегу.

И тут вдруг засвистели стрелы! Мефодий закачался и упал. Маркел подхватил Мефодия и закричал стрелять. Муромские похватали пищали, открыли стрельбу. Но они стреляли наугад, конечно. Крымцы выскочили из кустов, или это так только показалось, и ускакали в степь. А Маркел приказал править к нашему берегу.

На нашем берегу, в низинке, чтобы от татар видно не было, муромские развели костёр, Мефодия положили на кошму, достали из него стрелу. Мефодий начал тяжело дышать. Ему дали воды. Мефодий выпил и затих, долго лежал молчал, крови из него почти что совсем ничего не вытекло. Маркел сидел возле Мефодия, после поднялся и начал ходить взад-вперёд, смотреть на правый берег. Ничего там видно не было.

Вдруг Маркела позвали к Мефодию. Маркел подошёл, сел рядом. Мефодий откашлялся, на губах у него сразу выступила кровь. Мефодий стёр её ладонью и сказал негромким голосом:

– А я знаю, куда ты собрался. Тебя за слоном послали, в Персию. Так это?

– Да, – сказал Маркел.

– Но разве слоны на свете бывают?

– Конечно.

– А какие они из себя?

Маркел подумал и сказал:

– Слон – это самый злобный зверь. Очень прожорливый! Зубы у него как сабли, нос у него длинный, как рука, и эта рука железная, её ничем не перерубишь. Из пасти у него огонь…

И замолчал. Мефодий улыбался, а потом спросил:

– Как же вы его брать будете?

Маркел молчал. Мефодий снова улыбнулся и сказал:

– А вы бердышами его! Бердышами! – Но тут же замолчал, подумал и прибавил с сожалением: – Шкуру попортите. Жаль шкуру.

Маркел ничего не говорил. Мефодий заморгал, закашлялся, на губах у него стала вздуваться кровавая пена.

– Воды! – велел Маркел.

Подали воды. Маркел напоил Мефодия. Тому стало легче, он заговорил:

– Когда обратно вернёшься, сходи к нам в слободу, спроси дом Мефодия Грибова, и там моя вдова Ульяна и мой ребятёнок. Ульяне ничего не говори, ей и без тебя всё расскажут, а ребятёнку скажи, что вот, мол, какой у тебя родитель храбрый был – один на слона пошёл, и слон его бивнем проткнул. А про татарина не говори, что тут такого славного. Не будешь говорить?

Маркел помотал головой, что не будет. Мефодий сложил руки на груди, начал читать молитву. Слов слышно не было. Потом Мефодий перестал читать. Маркел подождал немного и закрыл ему глаза. Потом велел отнести Мефодия на струг.

Было ещё совсем темно, но они не стали ждать светла, отчалили.

Утром они пристали к ближайшей деревне, созвали народ, Маркел сказал, что надо им похоронить по чести раба Божьего и царского слугу Мефодия, и дал на это пять алтын. Но подумал и дал ещё три.

После чего они опять взошли на струг и поплыли дальше. Плыли ещё два дня, ничего больше с ними не случалось – ни худого, ни доброго.

Глава 5

А после, рано утром 25 апреля, на день, как и было оговорено, преподобного Сильвестра Обнорского, на правом высоком берегу Оки показался Нижний Новгород. Сперва Маркел увидел башенки и колоколенки, а после кремль, после посады. Вода на Оке стояла высокая, так что мелей можно было не бояться. Маркел скомандовал, струг взял резко правей, потом ещё правей, вышел с Оки на Волгу и дальше пошёл уже вдоль так называемых волжских пристаней. Маркел ещё скомандовал, убрали парус, положили мачту. Кораблей вдоль берега стояло видимо-невидимо, прибиться было негде. Маркел встал на корме, внимательно поглядывал по сторонам, гребцы мало-помалу подгребали. Так они прошли саженей двести, не меньше, и только после этого приметили небольшую прореху, резко свернули и влезли в неё, даже скорее втиснулись, ткнулись носом в причал и остановились. С соседних корабликов с опаской поглядывали на них. Ну ещё бы! Полный струг стрельцов! А Маркел, осмотревшись, спросил, ни к кому особенно не обращаясь:

– А чего, братцы, стоим? Говорили же, что сегодня выходим.

С правого кораблика на это промолчали, зато с левого ответили:

– Приказа не было. Будет приказ, пойдём, а нет приказа, мы стоим.

– А почему нет приказа?

Левые на этот раз смолчали. Зато ответили правые:

– Стережёмся мы, вот и стоим. Говорят, сегодня ночью на бывшей Собачьей мели люди видели недобрые кораблики, вот наши и пошли туда проверить, так это или нет.

– И есаул туда пошёл?

– А что вам есаул? Вы кто такие?

– А ты не видишь? – с вызовом спросил Маркел и кивнул на стрельцов.

И теперь замолчали и правые. Но Маркел уже не стал ничего спрашивать, а знаком подозвал к себе ближайшего стрельца, Василия, и очень негромким голосом велел ему сходить и найти есаула и сказать ему, что прибыл посыльный из Москвы с обещанным. Василий сошёл на пристань и пошёл вдоль берега вперёд. А Маркел вернулся на корму, сел возле сундука и положил на него руку.

Люди с соседних корабликов смотрели на Маркела и молчали. Солнце стало пригревать, Маркел расстегнул шубу. Так прошло, может, с четверть часа, потом с носа сказали, что идут. Маркел прошёл на нос. И верно, вдоль причала возвращался его муромский Василий, и с ним шли другие, не наши стрельцы, а местные, наверное, от есаула.

Так оно и оказалось. Маркел сошёл на берег, подошли эти стрельцы, их было тоже десяток, Василий сказал, что это наши, есаульные, а есаул у них – Пётр Кирюхин, здешний сотник. Стрельцы закивали.

– А я, – сказал Маркел, – от государя я, вот кто! – И, показавши скрученную подорожную, прибавил: —Ведите меня к есаулу. И это тоже взять, – сказал он, указав на сундук. – И также эти узлы.

Кирюхинские стрельцы взяли то, что было им приказано, и понесли вдоль пристани. Маркел пошёл за ними, а за Маркелом пошли муромские. Идти пришлось далековато. Маркел то и дело поглядывал вперёд, но головы, то есть начала каравана, видно не было. Пристань тянулась и тянулась вдоль реки, на берегу толокся народ, от кораблей воняло товарами, от одних воняло хорошо, а от других очень гадко. Особенно гадко воняли свежие кожи, а тут ещё солнце взошло высоко, вонять стало ещё сильнее. Эх, думал Маркел, вот что такое скупость, вот какой у неё дух! Но, правда, подумал он, ещё хуже воняют заповедные товары, а это свинец, железо, порох, медь, сера, олово, наконечники для копий, панцири, пищали, пули, да только где их выищешь и как их вынюхать, их же эти нелюди так ловко прячут, что попробуй найти! Вот примерно с такими мыслями Маркел тогда шёл и шёл мимо стругов, дощаников, коломенок, устюжинок, насадов, каюков, учанов, паузков…

И так он ещё долго шёл – может, с полверсты, а то и всю версту, – пока дошёл, куда ему было надо, то есть до есаульного струга.

А есаульный струг – это не просто струг! Он же широченный и устойчивый, с так называемой избой на корме, или, правильнее, с чердаком, то есть каморками для отдыха и клетями для товаров, а также с двумя затинными, то есть настенными пищалями, одной на носу и второй на корме.

И вот возле такого славного кораблика стоял, судя по кафтану, местный сотенный начальный голова. Звали его, как было уже сказано, Пётр Кирюхин. Он так и назвал себя, да и ещё прибавил, что он головной есаул. Тогда и Маркел представился, назвав себя царским слугой, после чего достал свою подорожную и протянул Кирюхину. Но тот её в руки брать не стал, а только усмехнулся и сказал:

– Наслышаны.

Маркел обернулся на кирюхинских стрельцов с сундуком и узлами и велел им подниматься. Кирюхинские поднялись на струг, а дальше, как Кирюхин приказал, внесли всё это в чердак. Маркел повернулся к муромским, дал Степану, старшему у них, полтину и поблагодарил всех муромских за службу. Муромские поклонились, развернулись и пошли обратно. А Маркел и Кирюхин поднялись на струг. Там почти что никого видно не было, только на корме и на носу стояли караульные, а остальные, как сказал Кирюхин, пошли прогуляться. Маркел посмотрел на корму. Там, в чердаке, одна дверь была распахнута настежь, а возле второй, затворённой, стоял стрелец с бердышом.

– Это там твоё обещанное, – сказал Кирюхин. – Присматриваем.

Маркел сказал, что это очень хорошо, и сразу же спросил, что слышно про лихих людей на Собачьей мели.

– Никого там нет, – сказал Кирюхин. – Люди наболтали всякого. Так что завтра поутру выходим.

Маркел опять сказал, что это хорошо, а после прошёл на корму, к своему чердаку, открыл дверь, залез, проверил, как стоит сундук, а потом повернул его к свету и стал осматривать замок. И тут Кирюхин сзади вдруг сказал:

– Государева печать слева примята.

Маркел оглянулся на Кирюхина, а потом посмотрел на печать и подумал: и верно! И ещё подумал: чёрт глазастый! А Кирюхин усмехнулся и сказал:

– Ну так сколько лет при этом деле! Поневоле навостришься. – И тут же прибавил: – У меня есть человек, может поправить.

– Пусть будет так, как есть, – сказал Маркел. – Входи.

Кирюхин наклонился и вошёл, точнее влез, и сел. Маркел сидел напротив. В чердаке было довольно сумрачно. Кирюхин усмехнулся и сказал:

– Я про тебя много чего слышал. Ты, говорят, на три аршина сквозь землю видишь.

– На четыре, – ответил Маркел. – А вот печать проморгал.

– Так я же говорю, у меня есть человек…

– Ладно, – сказал Маркел. – Чего там. Мне ещё долго ехать. А ты докуда меня везёшь?

– До самого конца, – с улыбкой ответил Кирюхин.

– Но я еду в Персию, – сказал Маркел.

– Значит, довезу до Персии, – сказал Кирюхин.

– А ты раньше в Персии бывал? – спросил Маркел.

– Конечно. Почти каждый год бываю, – ответил Кирюхин.

– И как там?

– Тепло.

– А слоны там водятся?

– А что тебе слоны? – настороженно спросил Кирюхин.

– Так, ничего, просто вдруг вспомнились, – сказал Маркел.

– Эх! – сказал Кирюхин. – Я так и думал, что добром это не кончится. За слоном тебя послали, да? – И так как Маркел молчал, Кирюхин сердито продолжил: – В прошлом году одного уже посылали, так он и сейчас сидит в расспросе. На чепи! Ну да чего теперь! Теперь говорить уже поздно. Как государь велел, так и будет! Ладно, пойду гляну своих, а ты тут пока что устраивайся.

Кирюхин встал и боком вылез наружу. А Маркел ещё немного посидел, подумал, опять посмотрел на государеву печать, на её примятый левый бок, и подумал, что было бы это самой большой бедой, ничего он больше не хотел бы! Да и сколько можно на эту печать смотреть, когда он человек подневольный и у него полным-полно разных дел?! Подумав так, Маркел обхватил сундук и сдвинул его подальше вглубь, к глухой стене, а уже после, тоже боком, кое-как вылез из чердака, строго глянул на стрельца, стоящего на карауле, и вышел со струга на пристань. Там, рядом, стоял Кирюхин с кем-то из своих стрельцов. Маркел сказал, что у него дела в кремле, развернулся и вошёл в толпу.

Пройдя через толпу, Маркел вышел к гостиному двору, а там, мимо таможенной избы и кабака, прошёл вдоль амбаров, лавок, а после опять через толпу и в горку, в кремль, а там уже в приказную избу.

Возле избы было много народа, но в саму избу не всех пускали. Маркел показал подорожную, даже не саму её, а только вислую печать при ней, и его сразу впустили. На лестнице, ведущей на второй этаж, плотно стояли люди, все молчали. Маркел прошёл мимо лестницы, свернул в закуток, постучался. Ему велели подождать. Он постучал ещё, уже настойчивей. За дверью ничего не говорили. Он вошёл. Это была здоровенная хоромина, не меньше Маркеловой разбойной, но тут было много столов, может, с десяток, и за каждым сидело по двое, а то и по трое подьячих. Маркел осмотрелся. Одни читали, другие что-то записывали, а третьи, и таких было немало, совсем ничего не делали, а только смотрели на Маркела. Маркел выбрал старшего из них, подошёл к нему и молча подал подорожную. Подьячий быстро прочитал её, кивнул Маркелу, Маркел сел на лавку, а тот вместе с подорожной вышел, но уже в другую дверь. В хоромине было по-прежнему тихо, уже никто ничего не делал. Маркел ждал. Открылась дальняя дверь, в ней показался тот подьячий. Маркел прошёл к нему…

А дальше он поднялся по лестнице, на которой никто не стоял, вышел в просторные светлые сени, подьячий придержал Маркела, просвиристел свистящим голосом: «Семён Филиппович, наш государев дьяк», а после рында открыл дверь…

И Маркел оказался в светлой, но почти пустой хоромине, где за пустым широченным столом сидел маленький сухонький человечек, одетый очень просто и в такой же простенькой скуфейке. В руках у человечка была Маркелова подорожная. Человечек, правильней – Семён Филиппович, взял подорожную, перевернул её на оборотную сторону и начал читать вслух:

– «Маркел Петров сын Косой, родиною смолянин, полных годов 34, росту средний человек, волос русый, глаза серые, нос прям, лицом чист…»

И замолчал, посмотрел на Маркела. Маркел смотрел прямо. Семён Филиппович ещё раз глянул в подорожную, потом посмотрел на Маркела, смотрел он очень пристально, и лишь потом уже сказал:

– В персияне едешь. За слоном, наверное.

Маркел повременил немного и кивнул. Семён Филиппович продолжил:

– Прошлым летом один уже ездил. Слыхал про него?

Маркел кивнул, что слыхал.

– Вот! – уже насмешливо сказал Семён Филиппович. – Какая гордыня! И что тебе за это посулили?

Маркел негромко вздохнул.

– А вот мне, – сказал Семён Филиппович, – никогда ничего не сулят. Брать надо самому, а не тогда, когда тебе дают! – Но тут же опомнился, махнул рукой, в сердцах прибавил: – Да только кому я это говорю!

И положил перед собой подорожную, распрямил её ладонью, взял перо, тюкнул в чернильницу и расписался. После припечатал перстневой печатью, протянул Маркелу и сказал:

– Иди!

Маркел поклонился, развернулся и ушёл. Спустился вниз, в подьячью, вышел из палаты, потом из кремля, потом спускался к пристани, шёл мимо лавок. И вдруг подумалось: а что, а ведь и верно! Он же с самого утра не евший! И остановился возле лавки, купил сладкий калач, сел на завалинке, перекусил. Но брюхо ещё сильнее разыгралось. А, подумал Маркел, надо же согреться. И зашёл в кабак, а тот как раз стоял рядом, как тут было пройти мимо?

В кабаке Маркел взял шкалик, сел к столу. Отпил половинку, задумался. Думалось о всяком. За столом было много народу. Ещё бы, такой день, завтра уходят же! Маркел сидел помалкивал, по привычке слушал разговоры. Разговоры были немудрящие, как это обычно бывает. Крепко пьяных ещё не было, да и нехорошая это примета, если надрызгаться перед дорогой, подумалось. Потом стало про Параску думаться, про Нюську, замуж бы её, про Котьку Вислого, который не так уже плох. Это раньше, сразу же вспомнил Маркел, думалось, что надо выдать Нюську или за купца матёрого, или за сотника, а то и бери выше, потому что а что? А вот съездит он и привезёт слона, а государь Феодор, он же не то что его грозный родитель, а он же как дитя, слона увидит, размякнет, а слон падёт перед ним на колени, хобот поднимет, затрубит, государь всплеснёт ладошками, радостно заохает…

Но дальше Маркел представить не успел, ибо его вполголоса окликнули:

– Маркел Петрович!

Маркел опомнился и оглянулся. Возле него стоял вполне солидный человек, одетый как зажиточный посадский. Маркел молча смотрел на него.

– Маркел Петрович! – продолжал тот человек с улыбкой. – Доброго вам здоровьичка и лёгкой службы.

– Ты кто таков? – строго спросил Маркел, но так, чтобы другим слышно не было.

А тот неизвестный человек вновь улыбнулся и сказал:

– Да как это такой важный гость в таком чаду сидит? Да ещё рядом с такими пропойцами? Милости прошу, Маркел Петрович, к нам сюда, – и указал на загородку, за которой, как помнил Маркел, раньше была так называемая белая, чистая половина и Маркел там прежде сиживал, а как же.

А теперь его опять туда зовут! Но кто, подумалось, зовёт? А этот человек опять заговорил:

– Маркел Петрович, ты не беспокойся! Здесь тебя в обиду не дадут! И здесь всё твоё, что тебе только приглянется! А пока что милости прошу!

И он даже подал руку.

Но Маркел её, конечно же, не принял, но в то же время встал, взял шкалик… Тот добрый человек махнул рукой, Маркел шкалик оставил, они прошли за загородку. Там было светло и чисто. И пусто! Но стол был уже накрыт, и, так как тогда была среда, на столе была рыба. То есть много всяких разных рыб – варёных, копчёных, жареных, сквашенных… И так же стояли разные кувшинчики, баклажки, бутылочки. Прямо как у князя Семёна, подумал Маркел, садясь на лавку.

А напротив сел тот добрый человек.

– Ты кто таков? – опять спросил Маркел. – Второй раз тебя спрашиваю!

– Не извольте гневаться, Маркел Петрович, – весело ответил этот человек. – Как же тебя люди не узнают? Земля, как говорится, слухом полнится. А кто такой я? Верный холоп твой, вот кто! – и заулыбался. – А звать меня Митька Курицын, я здешний голова кабацкий.

Маркел подумал, кивнул. Курицын почтительно спросил:

– Дозвольте шкалик освежить.

Маркел дозволил. Курицын налил. Они чокнулись за знакомство, выпили. Водка была очень крепкая.

– Горит! – быстро сказал Маркел и так же быстро стал закусывать.

Курицын развёл руками и сказал:

– Недосмотрели! – Но и сразу же продолжил: – А с другой стороны, сам посуди, Маркел Петрович. Люди же ко мне зачем приходят? Чтобы захмелеть. А я им негорелую подам! За, можно сказать, последнюю деньгу! Вот мы и стараемся, гоним на совесть, люди к нам приходят, радуются. И только один змей шипит!

– Как змея звать? – спросил Маркел.

Курицын молча усмехнулся.

– Ладно, – сказал Маркел. – А что дальше?

– Не даёт змей дело делать! Что ни день, приходят его люди, нюхают. Володька Нос, площадной подьячий, и Сенька Хмырь из приказной избы. И им налей, и они пробуют. И им всё не так. А почему тогда всем другим так? А эти кричат: давай книги, покажи, что покупал, на чём замешивал, сколько выдерживал, как гнал и чем чистил! А вот чем надо, тем и чистил, и как гнал, тоже моё дело, меня мой родитель так учил, почему я теперь должен всем рассказывать… Ну и так далее, – уже не с таким задором сказал Курицын. – А они пришли и вылили весь чан. Потому что, сказали, не тот гон. А как я теперь буду гнать? Чтобы гнать, надо зерна купить, и не всякое зерно пойдёт, и также и хмель не всякий, не всякое сусло. А им что! Они приходят, говорят: а дай ведро! Как это дай, я говорю…

Вдруг Курицын остановился, замолчал, долго смотрел на Маркела, а после негромким голосом продолжил:

– А ты, господин мой, закусывай. Здесь можно закусывать. Это на чёрной половине не дают, а здесь пожалуйста. И это правильно, что царь-государь запретил давать простым людям закусывать. Им же только дай закуску, они же отсюда выходить не будут, всё пропьют! Прав государь, воистину. А этот змей, этот Семён Филиппович, ни дна ему ни покрышки, ещё и говорит: а дай! дай этому ведёрко и дай этому, и они от тебя отстанут.

– Как часто дай? – спросил Маркел.

– Каждый божий месяц, – сказал Курицын. – Как первый день приходит, так и дай.

– А что воевода?

– Ничего, – с досадой сказал Курицын. – Воеводе что? Они ему дают, и он молчит. А я… А что мне…

И тут Курицын сам замолчал, долго смотрел на Маркела, а после как бы нехотя продолжил:

– Вот ты на меня смотришь, усмехаешься. Думаешь: так мне и надо, я же народ спаиваю. А без меня они бы не спаивались, да? Да сами бы гнали и дохли! А эти, которые у меня даром берут, они что, после всё это в отхожее место выливают? Или сами пьют? Но зачем им столько?! Столько им троим не выпить! Значит, тайно продают, корчемствуют. А корчма – это ого! У меня люди до креста пропиваются, да, это правда, но потом их домой гонят. А у этих, в тайной корчме, и крест снимают, и они в кабалу запись пишут, и после во все дни за ростовые служат. Разве так можно выкупиться? Нет! Это кабала до гроба. А ты не хочешь их имать! Ты Суморокова боишься! А кому он что доброго сделал? А я на храм даю! В прошлом году давал на подновление и в этом дам. И я не разбавляю, и у меня всегда долив, меры исправные.

Тут Курицын вздохнул и замолчал. Маркел подумал и спросил:

– А что ты от меня хотел?

– Да ничего почти что, – сказал Курицын. – Хочу подать челобитную на имя государево, а ты бы, в Москву возвратившись, подал бы её. Вот и всё. Тебя в Москве, может, послушают, ты же большой человек.

Маркел недовольно вздохнул. Курицын не выдержал, опять заговорил:

– Смотришь на меня как на чёрта! А сам ты каков? Ездишь по державе, добрых людей хватаешь – и на дыбу их! И мучаешь! А я людей радую. Я наливаю им, они поют…

– Ох, уже нарадовал! – насмешливо сказал Маркел. – Но ладно! А где челобитная?

– Так я это… не ожидал! – радостно воскликнул Курицын. – Подумать надо!

– Вот и подумай! Не спеши! – сказал Маркел. – А у меня пока дело. Еду в Астрахань. И я надолго туда. Только, может, на Успенье буду возвращаться и тогда возьму.

– А… – начал было Курицын и замолчал.

Маркел понимающе хмыкнул, сказал:

– Нам божиться нельзя, мы на службе. Но если сказал, что возьму, – значит, возьму. Только бы было что брать.

Маркел встал, надел шапку.

– Маркел Петрович! – шёпотом воскликнул Курицын.

– Ладно, – сказал Маркел, – чего там. И больше не суйся. Буду ехать обратно, зайду.

И Маркел развернулся и вышел.

На дворе было уже далеко за полдень. Народу на пристани ещё прибавилось. Возле таможенной избы кто-то кричал, его пытались унять. Беспорядок, подумал Маркел, распустился народ, но подходить не стал, хватит с него и Курицына. Нет, даже больше, сердито подумал Маркел, зачем совался, обещал? Вот приедет, расскажет Параске, и та так же скажет, что зачем вы, мужики, все один за одного держитесь, кто он тебе, родной брат, что ли? Эх, только и подумалось, и с этой мыслью Маркел развернулся и пошёл к своему головному есаульному стругу.

Возле струга, на сходнях, сидел караульный. Маркел спросил, где Кирюхин.

– Ходит по каравану, – ответил караульный, – крамолу ищет.

– Это хорошо, – сказал Маркел, прошёл на корабль, залез к себе в чердак, сел, посмотрел на сундук.

Сундук был надёжной работы, кованый. Маркел осторожно тронул государеву печать, её примятый левый бок, и опять подумал, что напрасно он сошёлся с Курицыным, нельзя сразу две службы делать, надо делать одну и свою. Не пойдёт он больше к Курицыну, не его это дело, да и какая птичка-невеличка этот Курицын, да он сам кому хочешь глаза выклюет! Вот с такими и другими подобными мыслями Маркел лежал у себя в чердаке и подрёмывал. Ну ещё бы! Семь дней и ночей они почти без остановок тряслись в лодке, одолели тысячу вёрст, а то, может, и больше, так что сейчас не грех и отдохнуть.

Но только Маркел так подумал, как пришёл Кирюхин, а с ним ещё кто-то, они залезли к Кирюхину в чердак и начали о чём-то тихо совещаться, потом они стали говорить всё громче, потом даже заспорили, а после Кирюхин не выдержал, заглянул к Маркелу и спросил, хорошо ли он умеет считать вслух. Маркел ответил, что смотря что.

– Тогда иди к нам, – сказал Кирюхин.

Маркел пошёл. В чердаке у Кирюхина сидел тощий сердитый человек, одетый довольно богато. Кирюхин назвал его – это был Сидор Михайлов сын Лыков, тамошний таможенный голова. С Сидором была таможенная книга, она лежала перед ним на столике, а сам Сидор держал в руке перо, а перед ним стояла чернильница.

– Сто восемнадцать кораблей, – сказал Кирюхин.

– Сто четырнадцать, – поправил его Сидор.

– Четверо ещё придут, – сказал Кирюхин. – Потом, что ли, всё с самого начала переписывать?

И повернувшись к Маркелу, сказал, чтобы тот садился. Маркел сел. Кирюхин потянулся к Сидору, молча отнял у него перо, протянул Маркелу и показал, куда записывать. Маркел записал 114 и 4 с титлами, а чуть дальше – 118.

– Э! – только и воскликнул Сидор.

– Девять стругов по семь сажен, по полтора рубля, – продолжал Кирюхин.

– Тринадцать с полтиной, – ответил Маркел.

– Да сбор с головы по алтыну!

– Семнадцать алтын!

– Амбарщина пятнадцать лавок с прилавками, по три деньги за неделю, пять недель.

– Один рубль двенадцать копеек и одна деньга-московка.

– Да ты, как государева таможенная сажень, считаешь! – с уважением сказал Кирюхин и задумался. Потом передал Маркелу таможенную книгу и сказал, что он будет зачитывать, а Маркел записывать, сколько получится.

– А мне что делать? – спросил Сидор.

– А ты вели своим, чтобы принесли горячего, – сказал Кирюхин. – А горелого чтобы пока что не носили.

Сидор ушёл, а Маркел и Кирюхин продолжали пролистывать книгу и пересчитывать там, где было много помарок и исправлений. Сидор пришёл с людьми. Люди принесли горячего, скоромного. Перекусили, после посидели ещё с час, наверное, не меньше, и набрали лишку пять с двугривенным. Кирюхин был очень доволен! Лыков молча гневался. А у Маркела голова шла кругом. Да и уже начало темнеть! Маркел поднялся и ушёл к себе. Ему принесли овчин и постелили. Маркел снял шапку и разулся, лёг и очень быстро задремал, а там и заснул. Но руку с сундука не убирал, а так и пролежал всю ночь на одном боку. Спать было не совсем удобно, но зато надёжно.

Утром, только начало светать, все стали разом подниматься. А Кирюхин уже ходил взад-вперёд возле струга по пристани, к нему подходили какие-то люди и о чём-то спрашивали, Кирюхин одних успокаивал, а на других покрикивал.

Потом с разных сторон зашумели:

– Идут! Идут! – и стали разбегаться по своим местам.

На площадь перед пристанью вышли стрельцы, у них начали бить в бубны. Потом как-то сразу из-за стрельцов вышел матёрый боярин в матёрой же шапке, бородатый, длинноусый, на вид очень грозный, а рядом с ним семенил Сумороков. За Сумороковым шёл поп. Потом боярин – воевода Хлопов, конечно, Тимофей Андреевич – и Сумороков расступились, поп с причтом выступил вперёд и начал службу. Все поснимали шапки, начали креститься и отвешивать поклоны. Поп махал кадилом, пели службу. Потом служба закончилась, хор отступил, Хлопов махнул рукой, на горе в кремле заиграли колокола, и все мало-помалу начали отчаливать – но по порядку.

Глава 6

А порядок был такой – впереди шёл головной есаульный струг, а на нём Кирюхин и Маркел, и сорок стрельцов на вёслах, и корабельщики, трое, потом шли корабли с товарами, их было, как вчера было посчитано, сто восемнадцать, а ещё в хвосте, на всякий случай, шёл ещё один есаульный струг со стрельцами, так называемый хвостовой есаульный струг под началом полусотенного головы Елизара Смыкова, подъесаула. То есть всего тогда из Нижнего вышло ровно сто двадцать кораблей. И все сразу повернули на Казань! Вот где было тесноты да толкотни! Вот где Кирюхин накричался, наорался и наразмахивался руками! Но, как после оказалось, он не зря орал: купцы вскоре хоть и сбились в стадо, но уже не давили один другого, не ломали вёсла, а выстроились в караван, то есть впереди шли большие и быстрые, а сзади малые и неповоротливые, за которыми тянулся, а куда ему было деваться, Смыков.

И так они шли восемь дней – через Василь-город, Козьмодемьянск, Чебоксары, Кокшайск и Свияжск. Скукотища была просто страшная. В чердаке было душно, Маркел уже давно снял шубу и укрыл ею царский сундук, а сам ходил в одном кафтане, даже, правильней, по целым дням сидел под парусом, а Кирюхин лежал у себя в чердаке, на корме, и дремал. Маркел посматривал на берега. Правый, горный берег был тёмный, заросший, зато левый, луговой, Маркела очень радовал. Какие там были густые травы, а какие они сочные! Эх, думал Маркел, вот бы куда скотину выпустить, да вот хотя бы слона…

И смущался, отворачивался, смотрел в другую сторону, но что бы он там ни видел, ни слышал, а его мысли всё равно опять возвращались к слону. И чем ближе они подходили к Казани, тем больше Маркел думал о слоне. Ни о чём другом больше не думалось! Да и то, что думалось, была, чувствовал Маркел, такая дрянь, что лучше никому об этом не рассказывать. И он молчал, смотрел по сторонам, позёвывал, он же в Казани был уже раз десять, что ему было там высматривать? Поэтому теперь всего веселья было только то, что они с Кирюхиным, бывало, по целым дням резались в тавлеи, но и то только до той поры, пока Маркел не выиграл у Кирюхина одиннадцать рублей с полтиной – и Кирюхин сказал «хватит».

И в тот же день, то есть второго мая, на перенесение мощей благоверных князей российских Бориса и Глеба, караван прибыл в Казань. И опять началась толкотня с крикотнёй. Одни разгружались, а другие загружались, одни тащили товары к амбарам, другие в лавки, третьи на перемер, четвёртые на перевзвешивание. Кирюхин ходил гоголем, под мышкой у него была казанская таможенная книга, Кирюхин что-то важно говорил, его терпеливо слушали…

А Маркел пошёл в гору, к кремлю, или, по-татарски правильней, к кермену. Так он прошёл мимо гостиного двора, мимо таможенной избы, а дальше по Спасскому мосту к Спасским проездным воротам, но они были уже закрыты. Маркел подошёл к привратницкой, постучал условным стуком. Впривратницкой двери открылось небольшое окошко, Маркел сказал «Звенигород», ему ответили «Путивль», привратницкая дверь открылась, он вошёл.

В кремле Маркел сперва остановился и снял шапку, повернулся в сторону соборного храма Благовещения Пресвятой Богородицы и трижды перекрестился, после прочёл «Отче наш» – и уже только после этого свернул на дьячий двор. Солнце было уже далеко за полдень, Маркел спешил.

На крыльце дьячей избы стояли рынды. Маркел сказал им «Путивль». Рынды опустили бердыши и расступились. Маркел прошёл дальше. Там возле лестницы стоял стрелец, который узнал Маркела, усмехнулся и показал пальцем наверх, то есть на второй этаж. Маркел поднялся туда, повернул, где надо, сказал, как и положено, «Путивль», и его провели прямо к позолоченной двери, возле которой стоял служка в дорогих одеждах. Маркел, ничего не говоря, подал служке свою подорожную. Служка взял её, ушёл за дверь. Потом довольно быстро вышел обратно, мелко поклонился и сказал входить.

Маркел вошёл. Воевода, правильнее – первый воевода на Казани, князь Иван Михайлович Воротынский, сам из себя тучный, грозный и уже в годах, сидел у стены на лавке. Перед князем на низеньком столике лежала Маркелова подорожная. Маркел, держа в обеих руках шапку, поклонился великим обычаем. Воротынский молчал. Маркел стоял согнувшись. Воротынский усмехнулся и спросил:

– Князя Семёна человек, так, что ли?

– Точно так, – ответил Маркел, распрямляясь.

– Что, – дальше спросил Воротынский, – опять у нас что-то не ладно, коли ты приехал?

– У вас всё ладно, – ответил Маркел, – а вот за морем не ладно.

– А что у них не так? – спросил Воротынский. И не дожидаясь ответа, продолжил: – Я слыхал, тебя в кызылбаши послали, за слоном. Так это или нет?

Маркел водил глазами по сторонам и ничего не отвечал.

– Эх, ты! – безо всякого одобрения сказал Воротынский. – Ну и ладно! – И повернувшись в сторону, окликнул: —Осорин! Иди сюда!

Маркел начал считать про себя. На счёт десять вошёл Осорин, или, если тоже правильней, то первый государев на Казани дьяк Осорин Иван.

– Ваня, – сказал, повернувшись к нему, Воротынский, – это ты мне про персиянского слона рассказывал?

Осорин кивнул, что он.

– И вот человека послали, – сказал Воротынский, указывая на Маркела.

Дьяк покачал головой, насупился, сказал:

– Недоброе это дело. Великий Турка крепко обидится. Опять будет у нас с ним война.

– Из-за слона, что ли? – спросил Воротынский.

– Слон не слон, – ответил Осорин, – а Турка этого так не оставит. Опять он сюда придёт!

– Когда это он приходил сюда? – удивился Воротынский.

– Раньше не приходил, а вот теперь придёт! – дерзко ответил Осорин. – И кого мы против него выставим? Слона, что ли? Хотя он, надо признать, зверина страшная.

– А ты что, видел его? – спросил Маркел.

– Вот как тебя! – ответил Осорин. – Я тогда в Астрахани был, государь боярин посылал. Так, государь?

Так, важно кивнул государь боярин, или, правильнее, Воротынский.

– И какой он? – спросил Маркел.

– Здоровенная зверина! – сказал Осорин. – Но очень вздорная. Если ему кто-нибудь не глянется, так он того убить готов! А что ему нас убивать? Один раз наступил, и от тебя только кучка дерьма останется.

– Но-но! – строго сказал Воротынский. – Мы не в хлеву, Осорин!

– Прости великодушно, государь, – сказал, смущаясь, Осорин.

– Я-то ладно, – сказал Воротынский. – Я в жизни всякого наслушался. А ты бы лучше что-нибудь дельное человеку сказал. Человек, может, на смерть едет, так надоумил бы ты его на что-нибудь.

– А что я? – с обидой сказал Осорин. – Я слона только один раз видел. Потом я уехал. Потом он сдох. – Тут Осорин тяжело вздохнул и прибавил: – Отпусти меня, государь боярин, мне сегодня нужно ещё три бумаги перебелить, эти же завтра уходят. – И он указал на Маркела.

– Ладно, иди, – разрешил Воротынский.

Осорин поклонился и вышел. Воротынский взял Маркелову подорожную, припечатал её печаткой, отдал Маркелу и сказал:

– Я хотел как лучше. Но какие люди стали злые, прости Господи!

И он перекрестился. Маркел перекрестился вслед за ним. Воротынский тяжело вздохнул, прибавил:

– Осорин в прошлый раз рассказывал, что есть такая страна, где одни слоны живут, а людей нет совсем. И у слонов там не житьё, а рай. Вот как Осорин рассказывал. Или это не Осорин?

Маркел молчал.

– А! – сказал Воротынский. – Иди уже! Если вспомню, после расскажу. А пока иди!

Маркел поклонился низко, потом развернулся и, не надевая шапки, вышел.

Выйдя из дьячей избы, Маркел прошёл немного и остановился. Солнце висело уже низко. Нет, подумал Маркел, в кабак он больше не пойдёт, а то вдруг опять там кого-нибудь встретит. Я, он подумал дальше, лучше пойду сразу на корабль, покуда ничего ко мне не прилипло. И он уже было повернулся уходить, как вдруг почуял, что кто-то смотрит ему в спину. Маркел обернулся и увидел стоящего у тына Родиона Збруева, тамошнего, то есть казанского, губного старосту. Збруев виновато улыбался.

– О! – строго сказал Маркел. – Вот кого я давно не видел! – И сразу же спросил: – Случилось что-нибудь?

Вместо ответа Збруев снова улыбнулся и сказал:

– Маркел Петрович! Тебя нам Бог послал!

– Зачем это? – спросил Маркел.

Збруев подошёл к Маркелу, осмотрелся по сторонам и продолжал уже негромким голосом:

– Да вот прилетели две птички. Одна кудахчет, а другая яйца носит. Которая яйца носит, у той нос крив и бровь разбита, родиною вятская, а которая кудахчет, у той на правой руке нет мизинного пальца. Таких знаешь?

– Нет, не знаю, – ответил Маркел. – Так, может, и тебе их знать не надобно?

– Может, и так, – сказал Збруев. – Да и мне что? Они завтра улетят отсюда, и мне сразу меньше забот. А вот тебе забот сразу прибавится.

– Хватит темнить, – сказал Маркел. – Рассказывай.

А сам подумал: а вот и опять прилипло, хоть никуда и не ходил!

И не ошибся! Збруев продолжал:

– Я их сразу приметил. Вороватые они какие-то! Возле кабака стояли. И с ними тележка, на ней три мешка. Старший, который с кривым носом, всё по сторонам поглядывал. А честный человек поглядывать не будет! И я один раз мимо них прошёл, второй. А после подошёл и говорю: чего везёте, голуби? А они: не твоё дело, старик. А я им сразу тогда: это мы ещё посмотрим, кто старик и кого земля раньше примет! И к голенищу!..

Тут Збруев замолчал и сделал вид, будто задумался. Маркел спросил:

– Так они, что ли, не здешние, если тебя не узнали?

– Да, не узнали, – ответил Збруев. – Потому что служба у меня такая, чтобы меня не узнавали. И я тогда дальше говорю: а это что у вас такое? Они: а тебе какое дело, ты кто такой? Я говорю: я тот, кто надо. А они: мы все здесь те, кто надо! Я думаю… Но тут вижу, идёт Гриднев Ивашка, наш новый таможенный голова. Эти двое сразу к Гридневу. И Гриднев, слышу, говорит, что всё отмечено. Тогда эти двое за свои мешки и к кораблю!

– Корабль запомнил? – спросил Маркел.

– Ну а как же! – сказал Збруев. – Малая насада. Кормщик Васька Ухов. А эти записались так: Ждан Мастрюк, это хозяин, старший, и Фомка Змей, это его работник. Так мне Гриднев сказал уже после всего того, когда они заплатили и сели. А там, на той насаде, кроме них ещё сидят…

Маркел нетерпеливо кашлянул.

– Ладно, ладно, – сказал Збруев. – Так вот, эти пришли, сели, им их мешки сбросили, они сказали, чтобы больше не бросали, их товар воды не любит. Гриднев говорит, это конечно, развернулся и пошёл. А я за ним! И всё узнал!

Маркел молчал, ждал, когда Збруев сам всё скажет. И Збруев сказал:

– Они соль везут, ты представляешь? В Астрахань они её везут!

– Соль в Астрахань? – с удивлением переспросил Маркел.

Збруев радостно кивнул, не удержался и прибавил:

– Они туда бы ещё рыбу повезли! Рыбу в Астрахань! – и засмеялся.

– И что ты про это думаешь? – спросил Маркел.

– Что у них там никакая не соль, – сказал Збруев. – Хоть я один их мешок щупал и он скрипел, как соль! И после рука была солёная. Но это не соль, Маркел Петрович! Кто это будет туда соль возить! Да вот тебе крест, что там не соль! – И Збруев перекрестился.

Маркел помрачнел. Потом заговорил задумчиво:

– Пуд соли – это семь-восемь копеек. А за три мешка, ну, полтора рубля, может, дадут. Теперь отнимаем на рогожу, на шитьё кулей, на их набивку, на таможенные сборы, на провоз до Астрахани, туда же на харчи… И получается, они ещё должны останутся!

– Вот и я про то же! – сказал Збруев. – И поэтому это не соль.

Маркел подумал и сказал:

– Ладно, пойдём, покажешь. И наших ребят возьми. На всякий случай.

Збруев негромко свистнул. Из-за угла вышли четверо здоровых молодцов в простых кафтанах. Маркел и Збруев пошли впереди, а эти четверо за ними.

Солнце садилось. Они вышли из кремля, прошли мимо гостиного двора, или, правильнее, мимо Старого Бухарского базара, и спустились к Нижнему базару. Там, возле Булак-реки, вдоль пристани, стояли корабли. На кораблях ещё не спали. Корабельщики одни сидели у костров, а другие ходили к лавкам и от лавок и, как говорится, причащались. Збруев, таясь, начал показывать ту малую насаду и тех как будто бы купца с работником. Потом Збруев сказал, что в таможенной книге эти двое молодцов, как он их назвал, записались вологодскими, а едут они будто в Астрахань. А ещё на этой же насаде едет человек с двумя работниками, они везут конские шкуры. А ещё там трое везут лес. Лес, сказал Збруев, везут на Саратов, Саратов – это новый город, им надо много лесу, они строятся. Маркел слушал Збруева, кивал, а сам всё поглядывал на те мешки, прикидывал. Потом наконец решился и сказал вполголоса:

– Берите! В мерную избу его!

Збруев кивнул своим, они пошли за ним, взошли на ту насаду. Збруев, было видно, начал что-то говорить, размахивал руками, старший злодей поднялся, збруевские люди сразу заломили ему руки, повели с насады. Вели двое, третий нёс мешок, Збруев шёл за третьим, а ещё один остался на насаде, возле второго, младшего злодея. Младший сидел молча, не шумел. Когда Збруев проходил мимо Маркела, Маркел повернулся и пошёл за ним. Вначале никто вокруг на них внимания не обращал, и только уже потом народ стал останавливаться и смотреть на них, а то даже и спрашивать, в чём дело.

– В мерную избу ведём, – ответил на ходу Маркел. – На перевес. Соль нарочно замочили, ироды!

До мерной избы было близко. Когда они к ней подошли, Збруев постучал условным стуком, им открыли. Маркел первым вошёл в избу, велел засветить огонь и позвать Гриднева с книгой. Один из мерных сторожей пошёл за Гридневым, второй стал возиться со светом. Маркел осмотрелся. В красном углу, прямо под образами, висела государева таможенная сажень с государевой печатью, на полках вдоль стены лежали гири, стояли мерное ведро и посуды помельче, а в углу громоздились здоровенные хлебные весы-тереза с десятипудовыми чашками. Маркел сел на лавку, закинул ногу на ногу. Злодей, опустив голову, стоял помалкивал. Маркел спросил:

– Ждан Мастрюк, нос крив и бровь разбита, родиною вятский, так?

Злодей молчал.

– А соль чья? – спросил Маркел. – Или, может, это и не соль совсем?

Злодей вздохнул и посмотрел на Маркела. Маркел подмигнул ему, сказал:

– Я, братец, про тебя всё знаю. И я сейчас всё про тебя расскажу. Я только жду, когда все сойдутся.

И обернувшись, велел, чтобы ему дали воды. Воду дали быстро. Маркел пил не спеша, поглядывал поверх кубка на злодея. После поставил кубок возле себя на лавке, посмотрел на злодейский мешок, уже лежавший на столе, среди бумаг, и опять усмехнулся.

Открылась дверь, вошёл рослый толстый человек в дорогущем кафтане и с книгой под мышкой, повернулся к Маркелу и поклонился ему. Маркел кивнул в ответ. Збруев шепнул, что это Гриднев. Гриднев, тут же вспомнил Маркел, таможенный голова, ага. А Гриднев, осмелев, спросил:

– Случилось что-нибудь?

– Пока что ещё нет, – сказал Маркел.

Опять открылась дверь, вошёл Кирюхин, осмотрелся, увидел Маркела, пошёл и сел рядом с ним. Маркел встал и повернулся к Гридневу. Гриднев порылся в своей книге и прочёл, что Ждан Мастрюк, родиною вятский, и при нём один работник, везёт в Астрахань соль, три мешка, восемнадцать пудов.

– Очень хорошо, – сказал Маркел. После спросил: – Вот эту соль?

И посмотрел на Мастрюка. Мастрюк подумал и кивнул, что эту.

Маркел хмыкнул, осмотрел мешок. Мешок был как мешок, обыкновенный, не затасканный. Маркел перевернул мешок и увидел на нём знак Соловецкого монастыря и рядом «шесть» цифирью. Это шесть пудов, подумалось. А рядом монастырский знак! Маркел меленько перекрестился, достал из-за пояса нож, осторожно надпорол у мешка один угол и посмотрел на злодея. Злодей усмехался. Маркел надпорол сильнее, просунул руку в мешок… И вытащил оттуда полную пригоршню соли! Сбоку кто-то гадко захихикал. Маркела взяла злость, он замахнулся и изо всей силы воткнул нож в самую середину мешка! И резанул так и вот так, крест-накрест! Мешок развалился, и на стол кучей шухнул порох! Чистейший! С полпуда, не меньше! Маркел убрал нож, засунул руки в порох и стал пересыпать его сквозь пальцы. Потом повернулся к злодею, спросил:

– Что это?

Тот, ничего не говоря, пал перед Маркелом на колени. Все молчали.

– Вот так! – сказал Маркел, оглядываясь по сторонам и улыбаясь радостно. – А теперь идите все отсюда, я буду допрос снимать про государевы заповедные товары. Надо будет, позову!

И все, даже Кирюхин, молча пошли к двери. В мерной хоромине остались только Маркел да Мастрюк. Маркел достал из-за пазухи целовальный крест, сунул его Мастрюку и велел поцеловать. Мастрюк поцеловал.

– Я… – продолжал Маркел. – Как тебя в святом крещении?

– Иван, – тихо сказал Мастрюк, но глаз не отводил.

– Я, – повторил Маркел, – раб Божий Ждан Мастрюк, в святом крещении Иван, во имя Отца и Сына и Святаго Духа обещаюсь душой не кривить, а говорить только то, что было, и что я сам видел и сам слышал, и что…

И так далее. Мастрюк повторял за ним. Потом, когда всё повторил, спросил:

– А что ещё?

– Да ты хоть бы в этом не скривил! – насмешливо сказал Маркел. – Да и куда тебе ещё кривить? И так вон какой грех на себя взял – некрещёным агарянам порох возишь!

– Я некрещёным не возил! – сказал Мастрюк.

– А тогда кому крещёному? Кто он был таков?

– Ведать не ведаю, – сказал Мастрюк. – Но он был с крестом, и он крестился.

– Может, тебе это привиделось, – сказал Маркел. – Диавол, если искусить захочет, он тебе и не такое покажет!

Мастрюк молчал, поглядывал по сторонам. Мастрюк стоял на коленях, Маркел не видел его глаз и поэтому сказал:

– Вставай! – Тот встал. – В глаза смотри!

Мастрюк стал смотреть в глаза, но от этого легче не стало. Эх, с досадой подумал Маркел, такого крестом не проймёшь. И он ещё подумал и сказал:

– Ладно, об этом после. А пока рассказывай, откуда у тебя эти мешки. Но как на духу рассказывай!

Мастрюк вздохнул и начал:

– Мы вологодские, я и племянник мой. Помаленьку торгуем. В прошлом году поехали на Холмогоры, за рыбьим зубом. Зуба не было. Тогда набрали мы песцовых шкурок. Шкурок было мало, просили за них дорого, по семь алтын, ну а на другое у нас и совсем деньжат не было, и мы взяли этих чёртовых песцов, привезли их к себе в Вологду, а там песцы по алтыну. А уже надо деньги отдавать, мы их и так в рост брали. И я продал по пол-алтына! А что делать? Не в кабалу же записываться. А тут ещё деверь говорит: в Устюге белка полденьги, а на Москве белка алтын! Мы поехали в Устюг, взяли там этих белок, привезли в Москву, а там белка опять пол-алтына. Ну, думаю, хоть так! Продал всех белок, посчитал деньжата, мало их! И тут один добрый человек говорит: а вот тебе ещё товар, везёшь его в Нижний, там скажу, кому продать, и он тебе за этих полмешка даст десять рублей чистыми! О, думаю, ого!..

И тут Мастрюк задумался. Маркел не удержался и спросил:

– А что было в мешке? Тоже порох?

– Не смотрел, – сказал Мастрюк. – Да я тогда на другое смотрел, что за две недели получил десять рублей! Мне раньше за год столько не платили!

– Товар товару рознь, – строго сказал Маркел. – Есть такие товары, за которые сколько ни дают, а их лучше не брать! Но ты давай дальше рассказывай. Покуда есть чем рассказывать. Покуда язык твой не вырвали!

Мастрюк вздохнул и продолжил:

– И вот, три недели тому, приезжаем мы сюда с племянником, отдаём то, что нам было надобно отдать, нам дают за это семь рублей…

– Кто даёт? – спросил Маркел.

– Я не помню, – ответил Мастрюк и продолжил: – И вот сидим мы на постоялом дворе, это возле Старого базара, перекусываем, как вдруг подходит к нам один неприметный человечек, и говорит: а что, голуби, много мне чего о вас хорошего баяли, а не хотите ли со мной стакнуться? Я говорю: а что за дело? Ну, он и рассказал про эти три мешка. Только не сказал, что в них, да я и не спрашивал.

– Почему не спрашивал? – спросил Маркел.

– Чтобы сомнений не было, – сказал Мастрюк.

– А дальше что?

– А дальше… – И Мастрюк задумался, долго молчал, покашливал, кривился, а потом сказал: – Сошлись на двадцати рублях, и ещё нам сразу выдали залог, десять рублей. И сказали надо будет ехать до Самарской луки, а там до Ведьминой косы, и там нас тот, кто надо, встретит. Он, сказали, будет такой толстый, высокий, шапка на нём огнём горит, сабля у него турецкая, булатная, ножны в золоте да в серебре, а звать его Полуект Афанасьевич. И ещё мне было сказано, что если я этих мешков не привезу, то Полуект Афанасьевич меня и на том свете найдёт и с живого шкуру спустит. А привезу – даст ещё пять рублей.

– А вот теперь на колесо пойдёшь, – строго сказал Маркел.

– За что? – тихо спросил Мастрюк.

– Как это за что? – удивился Маркел. – За то, что со злодеями снюхался и государевы заповедные товары им возишь.

– Я не возил ещё!..

– Но собирался! – строго перебил его Маркел. – И теперь тебе за это вначале отрубят правую руку по локоть, потом левую ногу по колено, потом левую руку по локоть, потом… И так далее. Но ещё есть время откупиться. Пойдёшь со мной на Ведьмину косу злодеев брать?! Пойдёшь или не пойдёшь?

– Убьют они меня! – чуть слышно прошептал Мастрюк.

– Ну, – задумчиво сказал Маркел, – там ещё может всяко повернуться, а здесь будет наверняка. Это, как я уже говорил, сперва тебе отрубят правую руку, потом левую, потом…

И замолчал. И посмотрел на Мастрюка. Мастрюк тоже смотрел на Маркела, медленно помаргивал. Потом всё же сказал:

– Твоя взяла. Пойду! – и перекрестился.

Маркел улыбнулся и постучал по столу. Вошёл Збруев. Маркел кивнул на Мастрюка, сказал:

– Отведите этого обратно. И три мешка соли им дайте. Только соли! И пусть едут! Так?

Мастрюк меленько кивнул, развернулся, и Збруев повёл его вон. А после и Маркел оттуда вышел. Было уже темно и тихо. Над Булаком висела луна. Маркел шёл по пристани, на душе у него было радостно. Ещё бы! Это же что получается, думал Маркел, ни Гриднев, ни Кирюхин ничего не учуяли, а они со Збруевым учуяли! И взяли! Теперь Кирюхин будет очень злой!

И примерно так оно и получилось. Когда Маркел подошёл к их стругу, там возле него стоял Кирюхин. Ждёт, сразу подумал Маркел, сейчас скажет что-нибудь поганое. И только он так подумал, как Кирюхин спросил:

– Ну и чем весь этот шум закончился?

– Какой шум? – сказал Маркел. – Никакого шума не было.

– Это для тебя его не было, – сказал Кирюхин. – А кому надо, тот всё слышал.

И больше ничего уже не говоря, он стал проходить на струг.

Маркел прошёл за ним следом. Они прошли на корму. Там Кирюхин сказал заходить и первым полез к себе. Следом за ним полез Маркел. В чердаке было темно, они с трудом устроились. После пришёл Гришка-служка, спросил, чего надо. Кирюхин назвал, чего, Гришка ушёл. Кирюхин усмехнулся и сказал:

– Думаешь Яшку поймать? Вот так сразу?

– Зачем сразу? – ответил Маркел. – Да и почему не попытаться?

– Потому что разве так пытаются? – сказал Кирюхин. – Сколько вы шуму подняли! Теперь все только о вас и говорят! Теперь злодеи разве к вам полезут? А ваш этот купчик, он, думаешь, тебе правду сказывал? Да чтобы от таких правду услышать, их надо на дыбу поднимать, а так просто из него правды не вытянешь! Или совсем не нужно было его трогать. Пусть плывёт! А вы за ним поглядывайте. Вот как надо было делать по уму! А так не будет с этого добра!

Маркел на это промолчал, очень сердито. А тут сразу пришёл Гришка, принёс того и сего. Они не спеша поели, выпили, всё это молча. Маркел только один раз спросил, слыхал ли Кирюхин что-нибудь про некоего Полуекта Афанасьевича, на что Кирюхин сказал, что нет, не слыхал, и на этом их беседа кончилась. Потом Кирюхин стал всё чаще и громче позёвывать. Маркелу надоело это слушать, он сказал, что пора и честь знать, поднялся и полез к себе.

У себя Маркел первым делом проверил, на месте ли сундук и как там печати, потом лёг, накрылся и стал думать про здешних злодеев, что он и где о них слышал, и получалось, что почти что ничего не слышал. Надо будет это исправлять, думал Маркел, благо времени у него ещё достаточно, им же до тех мест ещё неделю плыть, не меньше. И с этой мыслью Маркел и заснул.

Глава 7

Рано утром, ещё солнце только начало подниматься, ещё туман был на реке…

Вдруг кто-то стал трепать Маркела за плечо и приговаривать:

– Маркел Петрович! Беда! Маркел Петрович, поднимайся!

Маркел открыл глаза. Рядом с ним сидел Збруев и продолжал его трепать. Маркел приподнялся на локте, спросил:

– Что такое?!

– Иди посмотри!

И Збруев полез наружу. Маркел обулся, взял саблю и шапку, вылез вслед за Збруевым и осмотрелся. Было ещё не совсем светло. Збруев уже стоял на пристани, и там было уже достаточно народу. Рядом, возле чердака, стоял помятый Кирюхин без шапки, он хотел что-то спросить, но Маркел не стал дожидаться, а быстро сошёл на пристань. Збруев пошёл вдоль берега. Маркел нагнал его, но ничего спрашивать не стал, потому что и так было ясно, куда Збруев ведёт его.

И так оно и оказалось, Маркел не ошибся – они прошли ещё немного, протолклись через толпу и подошли к уже хорошо известной им насаде, с которой они вчера ссаживали Мастрюка.

– Здесь, – сказал Збруев и остановился.

Маркел прошёл мимо него, поднялся на насаду. Там на носу стояли тамошние корабельщики, а дальше вдоль бортов купцы. Маркел вспомнил: Збруев говорил, что на насаде кроме пороха везут лес и шкуры. Маркел прошёл мимо купцов. На корме лежал Мастрюк. Мастрюк лежал очень неудобно, поджав ноги, запрокинув голову. В спине у Мастрюка торчала рукоять ножа. Маркел обернулся. Сразу за ним стоял невысокий крепкий человек в затёртой однорядке.

– Ты кто такой? – спросил Маркел.

– Ухов Василий, – сказал человек. – И это мой корабль.

– А это кто?

– Это Ждан, – сказал Ухов. – Он так по бумагам числится. Можно уГриднева спросить.

– А где, – спросил Маркел, – Жданов племянник Фомка?

– По бумагам он не племянник, а работник, – сказал Ухов.

– Ты не умничай, – строго сказал Маркел, – а то сейчас на дыбе будешь умничать!

Ухов сразу покраснел и уже нетвёрдым голосом сказал:

– Винюсь. – И тут же продолжил: – А про его младшего я что скажу. С вечера они, когда от вас вернулись, долго ещё шушукались, потом легли. И стало тихо. Никто от нас на берег не сходил, никто к нам с берега не поднимался. А я чутко сплю! Я сразу бы услышал! А так, ещё раз говорю, всю ночь было тихо. И только когда начало светать, смотрю, а этот вот так лежит, а того нет нигде.

– Вот так этот и лежал? – спросил Маркел.

– Так истинно, – ответил Ухов.

– А эти что? – И Маркел показал на купцов и на других корабельщиков.

– Они все дрыхли!

Маркел ещё раз посмотрел на этих. Они все молчали. Маркел наклонился к Мастрюку. Мастрюк лежал с закрытыми глазами.

– Ты закрывал? – спросил Маркел.

– Винюсь, – сказал Ухов.

Маркел осторожно тронул нож, а после так же осторожно вытащил его и осмотрел. Нож был как нож, обыкновенный, вологодский. И племянник тоже был из Вологды. Но, тут же подумал Маркел, вологодские ножи дело привычное, с вологодскими ножами теперь полцарства ходит. И распрямился, и, кивнув на Мастрюка, велел, чтобы его снесли на берег. Ухов кликнул своих корабельщиков, они подхватили Мастрюка, снесли его с насады и положили на землю. Маркел вышел вслед за ними и положил нож рядом с Мастрюком. Потом ощупал Мастрюка, нашёл в поясе кошель, достал его, открыл. Там было немного серебра. Маркел осмотрелся, увидел в толпе Збруева, кивнул ему и, когда Збруев подошёл, протянул ему кошель. И нож. Збруев взял то и другое.

Где-то вверху забрякали колокола. Народ задвигался и начал расходиться по своим местам. Уховские купцы и их работники тоже начали сходить с насады.

– Эй, вы куда?! – грозно сказал Маркел. – С вами ещё надо будет разобраться! А вдруг это вы человека убили? Откуда я знаю!

Купцы нехотя остановились, а один из них даже сказал сердито:

– Так что нам, теперь здесь до зимы сидеть?

– Зачем до зимы? – спросил Маркел. – Вот узнаем, кто убил, и остальных отпустим.

– А корабли уйдут!

– Ваш не уйдёт, – сказал Маркел. И повернувшись к Збруеву, продолжил: – А ты чего стоишь? Я за тебя буду служить, так, что ли? Так у меня есть своя служба!

Колокола стали звонить настойчивей. Маркел развернулся и пошёл к себе. Пройдя шагов с полсотни, он обернулся и увидел, как Збруев машет рукой и как из-за ближайшей лавки, ещё неоткрытой, к нему выходят его люди. Маркел хмыкнул, пошёл дальше. На душе было погано. Это всё из-за меня, надо было с ними человека выставлять, никого тогда бы не зарезали, думал Маркел и морщился. На пристани уже почти что никого не оставалось, все разошлись по своим кораблям. На иных кораблях уже ставили мачты.

Когда Маркел подошёл к кирюхинскому стругу, Кирюхин был ещё на берегу. Завидев подходившего Маркела, Кирюхин сразу спросил, что он там видел.

– Да передрались между собой, – сказал Маркел. – После один другому саданул под бок, и насмерть.

– Ну, может быть, – сказал Кирюхин недоверчиво.

Маркел, больше ничего не говоря, сошёл в струг, остановился и подумал, что больше он уже ни во что встревать не будет, и для крепости перекрестился. Кирюхин приказал отчаливать. Маркел смотрел на берег, на лежащего на земле Мастрюка, на стоящего над ним Збруева, который размахивал руками, а все остальные, то есть збруевские люди, равно как и люди Ухова, пытались вытащить корабль на берег, но тот был тяжеловат и подавался медленно. Надолго их здесь собираются оставить, подумал Маркел.

А колокола продолжали звонить. Потом караван повернул на Казанку, и колокола понемногу затихли. Маркел перестал оглядываться. День тогда был тёплый, солнечный, на небе было много облаков. А берега были угрюмые, густо заросшие лесом, и опять думалось только о том, что поторопился он вчера, нужно было поставить на насаду караульщика, и тогда бы никого не зарезали. А почему он торопился? Да потому, что не его это дело, оно его только отвлекало, а его дело – это слон, царь-государь его за ним послал, вот он и едет в Персию, привезёт оттуда слона, царь-государь обрадуется, скажет…

Эх, тут же подумалось, да ничего царь-государь ему не скажет, не до него будет царю, а вынесут ему полштуки шёлка бухарского да пару красных сапог кызылбашских, со скрипом, да стакан жемчуга гурмызского, да что ещё? Маркел ещё сильней задумался.

Но тут подошёл Кирюхин, сел рядом с Маркелом и насмешливо спросил:

– Что же ты своего сотоварища бросил? Он без тебя один не справится.

– Збруев мне не сотоварищ, а слуга, – строго сказал Маркел. – И у него своё дело, а у меня своё.

Кирюхин помолчал, потом опять спросил:

– Так это что, в самом деле правда, что тебя к ним за слоном послали?

– Да, это так, – сказал Маркел. – А тебе что, разве этого не говорили?

– Ну, как бы говорили, да, – уклончиво сказал Кирюхин. – Ещё зимой говорили, когда приезжали ваши к нам. Я напрямую у них спрашивал, а они отвечали: не знаем, бояре ничего ещё не говорят. А теперь я вижу, всё давно решили.

– А чем тебе слоны не угодили, что ты на них так зол? – спросил Маркел.

– Я на слонов не зол, – сказал Кирюхин. – Мне людей своих жаль. И корабля. Расшатает эта тварь корабль и всех нас перетопит. А по берегу его вести нельзя. По берегу, твои московские сказали, он сдохнет. Ведь говорили же тебе, что нельзя его вести по берегу?

– Ну, говорили.

– А я видел, как он шёл по берегу, – сказал Кирюхин. – Он легко шёл, почти что рысью.

– Но потом ведь сдох! – сказал Маркел.

– Обкормили его, вот и сдох.

– Чем обкормили?

– А откуда мне знать? – уже сердито ответил Кирюхин. – Я же его не кормил. Я его только один раз видел, и то издалека. Его тогда по берегу вели, из Астрахани на Царицын, а мы шли на стругах из Царицына на Астрахань. Далеко его вели – может, с версту от нас. Вот такой он казался, с вершок. И он ушёл, а мы уехали. А после, когда мы обратно ехали, нам говорят: а вон видите ту горку? Так это слона там закопали.

– Где это? – спросил Маркел.

– Будем ехать мимо, покажу, – сказал Кирюхин.

Маркел задумался. Потом опять спросил:

– А что такое Ведьмина коса? И где это?

– А зачем она тебе? – сказал Кирюхин. – То дело всё равно уже пропало.

– Ну так если пропало, то чего его теперь жалеть? – сказал Маркел. – Или не знаешь?

– Как это я не знаю?! – сердито ответил Кирюхин. – Да я всё здесь знаю, по всей Волге! Каждую мель, каждый камень, каждую корягу! Да я, может, пятнадцать лет туда-сюда тут хожу!

– А Яшку видел?

– Ну, видеть не видел, – ответил Кирюхин с усмешкой, – а слышал, когда мы сидели в кустах, а он своим кричал, чтобы они лучше нас искали.

– И что, не нашли?

– Если бы тогда нашли, я здесь сейчас не сидел бы, – ответил Кирюхин. И тут же спросил: – Знаешь, почему сомы такими толстыми растут? Потому что человечиной питаются.

Маркел вздохнул. А Кирюхин опять усмехнулся, сказал:

– А как ты думал? Вот такая наша жизнь на матушке-Волге. Зазевался, и тебя сожрут.

Они помолчали. Потом Маркел спросил уже другое:

– А какая дорога до Персии?

– Самая прямая до неё дорога, – ответил Кирюхин. – Как из Астрахани выйдем, так и пойдём вдоль берега до самой Гилянской пристани, а там через горы и в Казвин, это их стольный город. Так что, – сказал, усмехаясь, Кирюхин, – нам бы только в Астрахань попасть, а там уже всё будет просто. Ну да это когда ещё будет? Может, недели через три. И вот я поэтому пока пойду да полежу маленько. А будет Астрахань, свистнешь.

И он поднялся и полез к себе в чердак. А Маркел сидел, поглядывал по сторонам. День, как и раньше, был погожий, а ветер попутный. Караван мало-помалу вышел к Волге, повернул на неё и пошёл по ней дальше. Широченная теперь была река. Смотри не смотри, ничего не увидишь, подумал Маркел, да и что на воду смотреть, всё равно ничего не высмотришь. Одна Волга кругом, от края и до края. А лесу по берегам становилось всё меньше и меньше, да и сам лес мельчал. Маркел долго молчал, позёвывал, потом спросил у ближайших гребцов, и они ответили, что Волга теперь всегда будет такой аж до самого Саратова.

– А после будет что? – спросил Маркел.

– А после берега будут совсем пустые, одна трава, – ответили гребцы. – Но это ещё что! – продолжили они. – А после, за Царицыном, пойдут солончаки. Это такая мёртвая земля, наполовину соль. И там уже совсем нет никого. А здесь ещё хоть татарин иногда проскочит, а то и стрелу метнёт.

Маркел нахмурился. Стрельцы переглянулись, и один из них сказал, что за Царицыном зато не грабят, а грабят уже только возле самой Астрахани, в волжском устье, там, где много диких островов и плавней, а на них казаки, и этих казаков без счёта, и все воровские!

– Но до них ещё надо доплыть, – сказали гребцы. – Так что вот как пробьёмся через Самарскую луку, только тогда можно говорить про Астрахань.

А пока, прибавили стрельцы, скоро на левом берегу увидим Каму, это тоже широченная река, почти как Волга, потом справа будут наши Тетюши, это такая небольшая крепостица, а потом, дней через пять, дойдём и до Самарской луки. Лука – это когда Волга выгибается, как лук, и там на ней стоит Самара, наша новопоставленная крепость с пушками. Там можно будет остановиться, передохнуть день-другой, а после опять пойдём вдоль этой луки, только уже в другую сторону, в обратную. Но это если Яшка нас пропустит.

На что Маркел, усмехнувшись, сказал:

– Вижу, Яшка нагнал на вас страху.

Гребцы на это промолчали. Тогда Маркела взяла злость, и он сказал, что если все они будут держаться вместе, то никакой Яшка к ним не сунется.

Гребцы опять промолчали. Маркел оглянулся. Корабли, идущие за ними, сбились в кучу. Сильно робеют, подумал Маркел, ну да это не беда, робких легче караулить, потому что они не разбегаются. И Маркел ещё долго сидел у борта и поглядывал по сторонам. Но ничего приметного не виделось, ветер дул ровно, в паруса, гребцы мерно гребли. Когда начало темнеть, свернули к берегу, причалили, учредили табор, выставили караулы, развели костры и кашеварили. Ночь прошла тихо, никто к ним не лез, и утром они двинулись дальше.

Прошли мимо Камы. Теперь, вместе с камской водой, Волга стала ещё шире, берега её стали уже почти совсем не видны, и Кирюхин приказал держаться высокого, правого берега. Потом, на следующий день, остановились возле Тетюшей, оставили им пять кораблей с разным добром и пошли дальше. Шли ещё четыре дня, никто к ним не цеплялся, да они никого и не видели.

И только на пятый день под вечер они увидели у берега разбитый струг. Струг был разграблен начисто, а корабельщики лежали мёртвые. Кирюхин сказал, что это Яшка, это его места, потому что завтра будет поворот на Самарскую луку.

Так оно и случилось – назавтра с самого утра правый берег Волги всё поднимался и поднимался, и вскоре это был уже не речной берег, а самые настоящие горы. Одни, думал Маркел, называют их Самарскими, другие – Молодецкими. Волга подступает к ним, бьётся о них и резко поворачивает влево. Это очень опасное место, там много подводных камней и водоворотов. Но и останавливаться там нельзя, потому что сразу начинается толкотня и неразбериха, корабли сшибаются между собой, а тут ещё от берега, из потайных убежищ, выскакивают быстрые вёрткие лодки, а на них полно народу, народ с саблями и пиками, лодки подплывают очень быстро…

Ну, и так далее. Но Маркела это не тревожило, потому что он был уверен, что Яшка – человек рассудительный и не станет кидаться на их караван, когда увидит, сколько у них силы. Подумав так, Маркел заулыбался и ещё раз посмотрел на приближающийся каменный берег. Кирюхин тоже посмотрел туда же, потом дал отмашку. Правые гребцы стали грести в две силы, а левые, наоборот, табанили. Струг начал поворачивать вдоль берега. Маркел обернулся. Идущие за ними купцы тоже один за другим стали делать то же самое. Но кораблей было много, и поэтому первые уже давно повернули, а последние ещё даже не подошли к повороту, и где-то там же, за поворотом, последним, шёл подъесаул Смыков со своей полусотней стрельцов и двумя затинными пищалями, или, по-простому, пушками. А раз эти пушки молчат – значит, Яшка пока не высовывается, подумал Маркел и посмотрел на берег. Берег был очень крутой и высокий, густо заросший лесом. Да тут можно целое войско спрятать, невольно подумалось.

И вдруг Маркел увидел брешь в горе. Гребцы уже гребли во все вёсла, брешь быстро приближалась. Маркел поднялся во весь рост, вытянул шею, и ему вдруг открылось устье небольшой реки, устье было очень узкое, ещё какое-то мгновение – и река спряталась за скалами. Струг несло дальше вдоль почти что отвесного берега, берег был ровный, как стена. Так, может быть, ему это только почудилось, растерянно подумал Маркел…

Но тут же вспомнил, что недаром говорят, будто где-то здесь и в самом деле есть река и что если войти в эту реку и проплыть по ней вверх по течению всего вёрст десять, а потом перенести корабль через переволоку, а это ещё верста, то выйдешь опять к Волге, но уже ниже по течению сразу на двести вёрст! Вот о чём тогда вспомнил Маркел, а река давно уже скрылась из виду, берег был ровный как стена, караван шёл быстро, плотно сбившись, было тихо.

А потом сразу послышалась стрельба, сперва из пищалей, а после два раза бабахнули из пушек. Все насторожились. Потом, было слышно, ещё раз стрельнули из пушек, и всё стихло. Кирюхин велел остановиться. Прошло ещё немного времени, и раздался ещё один выстрел, двойной, из пищали. Это означало «всё в порядке», и Кирюхин опять дал команду грести.

Гребли до вечера. Вечером остановились прямо на реке, встали на якорь и стояли саженях в сорока от берега – на всякий случай. Мало-помалу подошли все купцы, а потом появился и Смыков со своими стрельцами. Кирюхин позвал Смыкова к себе, Смыков явился и сказал, что он там никого не видел, а просто велел пострелять для острастки. Стреляли по кустам, никто не отозвался.

– Так, может, там никого и не было, – сказал Кирюхин.

– Может, – не стал спорить Смыков. – А может, и были.

Кирюхин махнул рукой. Потом, когда начало смеркаться, велел выставить двойные караулы.

Ночью ничего недоброго не приключилось. Утром снова пошли дальше, а вечером Кирюхин опять велел не приближаться к берегу, а становиться на якорь посреди реки. Течение там было сильное, корабли крепко болтало, но все говорили, что так лучше. И так простояли всю ночь. Утром, когда уже стало совсем светло, пошли дальше.

И в тот же день, 12 мая, на святого Епифания Кипрского, они ближе к полудню прибыли в Самару.

Глава 8

Маркел никогда там раньше не бывал. Да это и неудивительно, потому что и самой Самары ещё совсем недавно и в помине не было. А потом, шесть лет тому назад, царь-государь велел – и воевода Засекин Григорий Осипович, князь, природный Рюрикович, взял с собой триста стрельцов, да ещё сорок пять плотов отборного строительного леса под Казанью, и мастеровых тоже набрал, конечно, и пошёл вниз по Волге, дошёл до этих мест, и там, где речка Самара впадает в Волгу, поставил крепость на восемь башен и шестнадцать пушек. А теперь день был погожий, солнечный, Маркел смотрел из-под руки туда, где на холме, в полуверсте от волжского берега, виднелся крепкий частокол, а за ним кресты на куполах. Потом послышались колокола.

– Далековато же они построились, – сказал Маркел.

– Зато надёжно, – ответил Кирюхин.

И повернувшись к гребцам, приказал подналечь. Крепость быстро приближалась. Потом, было видно, открылись въездные ворота, народ стал выходить из крепости, и там, на волжском берегу, на пристани, зажгли дымы. Дымов вначале было три, но потом два огня погасили, остался один, с белым дымом. Это означало, что плывут свои. Народ от крепости шёл к берегу. Потом стало видно, это не народ, а ярославские, как их назвал Кирюхин. То есть, продолжал Кирюхин, здесь стрельцы не местные, а, как и в Казани, годовальщики, они приезжают сюда на год, а после съезжают обратно.

– Здешние ещё не наросли, – сказал Кирюхин, – но бабы стараются. – И улыбаясь, прибавил: – А мы им для старания чего только не везём. Восемнадцать кораблей разных разностей! Ну и заповедных товаров, конечно. Если бы Яшка всё это увидел, подавился бы слюной, скотина!

Маркел весело заусмехался. Кирюхин приказал гребцам, гребцы стали поворачивать струг влево, к пристани. Там сошлось уже достаточно народа, но больше всех было стрельцов, на всякий случай. Маркел оглянулся. Караван шёл плотно и не отставал. Кирюхин показал рукой причаливать. Бросили верёвки, с пристани их подхватили. Кирюхин, обернувшись к Маркелу, сказал, что это и в самом деле ярославские, сотня Третьяка Субботина. Субботин был тут же, на пристани, и он спросил, как дела. На что Кирюхин ответил, что дела плывут, взошёл на пристань и, повернувшись к Маркелу, представил ему Субботина. Субботин поклонился на полголовы и сказал, что воевода приказал вести гостей сразу к столу, потому что стол уже накрыт.

И так и было сделано, то есть Смыков остался при караване, а Маркел и Кирюхин пошли в крепость, Субботин их сопровождал.

До крепости идти было недалеко, и это всё лугом. Трава на лугу была высоченная, в пояс, густая и сочная. Маркел, глядя на неё, невольно подумал, что здесь даже слону будет раздолье.

Крепость стояла на широкой горке, с одной стороны от неё текла река Самара, даже, прямо сказать, речка, а с другой стояло уже наполовину высохшее болото. Но, как сказал Субботин, это место даже в самую жару до конца не пересыхает, и тут немало всякого незваного народу утопилось. Это хорошо, сказал Маркел. На что Субботин утвердительно кивнул.

Когда они повернули к крепостным воротам, опять зазвонили колокола. А когда вошли в крепость, то увидели попа с кадилом, а за ним стрельцов с пищалями «к плечу». И колокола звенели. А вот воеводы пока видно не было.

Воевода, дворянин московский Вельяминов Игнатий Григорьевич, стоял на крыльце воеводских хором и улыбался, хотя сразу было видно, что дорогие гости, как он их назвал, были ему совсем не в радость. Но Вельяминов всё равно продолжил:

– К столу, гости дорогие! Небось соскучились по горячей ушице? Или она вам уже колом в глотке?

Маркел, ничего не говоря, только развёл руками. Вельяминов громко рассмеялся, как будто ему и в самом деле было смешно, и пригласил гостей идти за ним. Они вошли в хоромы, поднялись на второй этаж и вошли в трапезную. Стол и в самом деле был уже накрыт, правда, был он не ахти какой, но Маркел, конечно, промолчал. Да у него никто ничего и не спрашивал. И даже больше того – Вельяминов его будто бы не замечал, а, остановившись посреди трапезной, вначале поздравил Кирюхина с возвращением, а после сразу же спросил, что он им привёз на этот раз и сколько. Кирюхин начал отвечать и называть, сколько чего, Вельяминов слушал и кивал, нахваливал. Вот только котлов и топоров, сказал, больше не надо, а лучше бы ещё с десяток плотов леса, и леса покрепче.

– Ну и про то, что я тебе в прошло году говорил, не забывай, – закончил Вельяминов. – Этих, – он сказал, – чем больше привезёшь, тем лучше.

И только теперь Вельяминов наконец повернулся к Маркелу, посмотрел на него так, как будто в первый раз видит, притворно улыбнулся и спросил:

– Ну а тебя, государь мой, какая кручина сюда занесла?

Маркел подал ему подорожную. Вельяминов прочитал её, задумался, после ещё раз прочитал и уже осторожно спросил:

– Так ты сперва до Астрахани едешь, а потом ещё куда-то?

Маркел утвердительно кивнул. Вельяминов глянул на Кирюхина. Кирюхин усмехнулся, но смолчал. Тогда Вельяминов опять посмотрел на Маркела. А тот забрал у него подорожную и неспешным голосом ответил:

– Это дело государево, и не сейчас о нём рассказывать.

– Это конечно! – сказал Вельяминов. – Это даже объяснять не надо. Да и я вас не затем призвал. А вот зачем, – и указал на стол.

Они прошли к столу, расселись: Вельяминов на хозяйском месте, Маркел по правую от него руку, Кирюхин по левую. Первым делом выпили за государя, после за знакомство, после за хозяина, а там и за гостей поочерёдно, и так далее. Ну и, конечно же, закусывали – сперва постным, после начали грешить. И так же разговор был всякий. Кирюхин сказал, что восемнадцать кораблей здесь остаётся, все с товарами, надо будет расписать на всех, кто будет что брать, и Кирюхин на обратном пути заберёт эти расписки. Так же было сказано про пять новоприбывших семейств, в них семеро работников, их надо где-то расселить. Вельяминов сказал: это просто, пустых изб в крепости достаточно. Это очень хорошо, сказал Кирюхин, он это тоже на обратном пути проверит.

Ну и так далее. Под этот разговор тоже немного выпили и закусили. Время перевалило за полдень. В хоромах становилось жарко. Вельяминов приказал открыть окно. Пришёл человек и выставил окно совсем. Также Вельяминов приказал, и из подвала принесли холодного свежего кваса. И мёда! Кирюхин расшпилился и сказал, что хорошо здесь, так бы и сидел до завтрева.

Но не успел он рот закрыть, как пришёл посыльный и сказал, что он от Смыкова и тот зовёт Кирюхина к себе на пристань, потому что люди расшумелись и их надо унимать. Кирюхин тяжело вздохнул, поправил шапку и вышел.

Когда Маркел и Вельяминов остались вдвоём, Вельяминов вначале молчал, а потом ещё раз спросил у Маркела подорожную. Маркел дал. Вельяминов поставил в ней перстневую печать, ещё раз перечитал, потом спросил:

– Так ты в кызылбаши едешь?

– Ну, туда, – сказал Маркел, подумавши.

– Опять, что ли, за слоном? – Маркел молчал. Тогда Вельяминов прибавил: – Дался же вам этот слон. В прошлом году Федька Ряпунин за ним ездил. И тоже молчал! Я у него спрашивал, а он как не слышал. А сам смотрел в пустое место и подмигивал. Вот так!

И тут Вельяминов в самом деле показал, как моргал Ряпунин. Маркел настороженно спросил:

– Как это?

– А вот так! – ответил Вельяминов и ещё раз показал. Потом прибавил: – Ему говоришь: Феодор! А он не отзывается.

– А слон что?

– А слон ничего! Слона же тогда уже не было! Слон ещё под Саратовом сдох! Федьку привели сюда уже тогда, когда его наши подобрали. Он же в кустах валялся, как собака. И уже чуть дышал, между прочим. И как только его лихие люди не убили, не ограбили?! Тут же у нас злодеев знаешь сколько? Да их тут кишмя кишит, они под каждой корягой! И мне с ними бейся! А как биться? И чем? Ты сюда приехал и уехал, а я здесь сколько уже сижу? У меня сто пятьдесят стрельцов, а у него пятьсот!

– Как это пятьсот? – сказал Маркел. – Да говорили, сто!

– Кто говорил? – гневно спросил Вельяминов.

– Ну, говорили люди, – уже со смущением сказал Маркел.

– Да если бы сто! – сказал Вельяминов, криво усмехаясь. – Да я бы давно их всех передушил! А так пятьсот, и то это уже зимой. То есть пятьсот – это тех, кому зимой деваться некуда, вот они и сидят здесь по норам, а остальные кто куда расходятся, зимуют. Зимой на такого глянешь и не скажешь, кто это. Холоп холопом! А летом ему только попадись! И вот летом их на той, на горной стороне так и кишит. Их там сейчас, может, три тысячи! А у нас с тобой сколько? У меня сто пятьдесят. А у тебя?

Маркел ничего не ответил.

– Вот то-то и оно, – сказал, усмехаясь, Вельяминов. – И как мне с ними жить, соседствовать? А вы мне из Москвы бумаги шлёте! Вельяминов, устраши! Вельяминов, наведи порядок! Вельяминов, на дыбу их всех! А когда я прошу ещё хотя бы сотенку стрельцов, вы что мне на это отвечаете?

Маркел опять молчал. Вельяминов взял бутыль, налил по чаркам, выпил. Маркел выпил следом. Вельяминов утёрся, продолжил:

– Вот так и живём. Эта сторона Волги моя, а та злодейская. Я к ним не лезу, и они ко мне не лезут. Хотя как сказать! Вот даже на эту Пасху. Уже после крестного хода ко мне вдруг бегут, говорят: государь Игнат Григорьевич, как быть, эти приехали! Кто, спрашиваю. Да как кто, отвечают, эти и приехали, две лодки, лодки внизу оставили, а сами идут к крепости, ворота закрывать? Я спрашиваю: с саблями? Нет, отвечают, без сабель, так закрывать или нет? И я подумал, говорю, нет, это будет грех, не закрывайте. И они пришли. Вошли в церковь, поснимали шапки, поклонились. Отец Емельян глянул на них и как служил, так и служит. Как будто ему такие гости каждый день! А они постояли, послушали, перекрестились, поставили по свечке и ушли. И никого не тронули! Вот так.

– Свечки большие ставили? – спросил Маркел.

Вельяминов утвердительно кивнул.

– И Яшка с ними был?

Вельяминов ещё раз кивнул.

– Какой он из себя?

– Темно было, я не рассмотрел, – ответил Вельяминов.

Маркел понимающе вздохнул, но вслух ничего не сказал. А Вельяминов продолжил:

– Вот такая наша жизнь. Вот так приходится вертеться, и это не только на Пасху. Так что если хочешь мне добра, то скажи Щелкалову, что пусть возьмёт у государя ещё хотя бы три сотни стрельцов и даст мне сюда. А то вон на Терек дали же, а где тот Терек, а где я? А так было бы у меня своих сто пятьдесят да ещё триста щелкаловских, я тогда бы Яшке показал, куда Макар телят гоняет! И ты бы у меня не спрашивал, каков он из себя, а я бы привёз его в Москву в железах и сказал бы: вот он из себя каков, этот злодей Иаков Семиглазый!

– А Семиглазый почему? – спросил Маркел.

– Потому что он всё видит! – сказал Вельяминов. – Но только и это враньё! Ничего он не видит! Видит его бабка, зловредная Фёкла, вот эта в самом деле видит всё и всё чует, Яшка с ней всегда советуется, и как она скажет, так он и делает. Вот кого нужно на дыбу поднимать, а потом на колесо её, гадюку Жигулиху!

– Кого-кого? – переспросил Маркел.

– Жигулиху, – сказал Вельяминов. – Это так все её зовут: Жигулиха, и все тамошние горы называют Жигулихино ведьмино царство.

– А Ведьмина коса – это тогда что такое? – спросил Маркел.

– Какая у неё коса, – насмешливо ответил Вельяминов. – Она лысая! – И тут Вельяминов даже засмеялся, но почти сразу же опомнился, опять стал серьёзным и спросил: – А где ты слышал про Ведьмину косу?

– Ну, – нехотя сказал Маркел, – было одно такое дело этой весной в Казани. Объявился там один человек, покупал некий товар и обещал за него щедро расплатиться, но уже не в Казани, а где-то здесь, в этих местах, на Самарской луке, на Ведьминой, он так сказал, косе.

– А, – подумав, сказал Вельяминов, – понятно. И где сейчас тот человек?

– Пропал, – сказал Маркел.

– А те, у кого он покупал, они где?

– Одного той же ночью зарезали, – сказал Маркел, – а второй как сквозь землю провалился.

Вельяминов нахмурился, подумал и сказал:

– Я думаю, что это Яшкины дела. И Яшкины же люди. А что был за товар?

– Заповедный.

– И это порох! – сказал Вельяминов. – У Яшки недостача пороха. Да и кто ещё на Ведьминой косе хозяин, как не он! Да и во всех других местах! Никого он нигде не боится! Ну, только если Порфирия Павловича.

– А кто такой Порфирий Павлович? – спросил Маркел.

– О, до него отсюда ещё очень далеко, – весело ответил Вельяминов. – Это нужно, уже за Саратовом, слоновью могилу миновать, и вот уже тогда начнутся Порфирия Павловича места. А места какие, прости господи, голодные! Один ковыль! Вот и лютует Порфирий Павлович, обирает проезжих людей дочиста! А кто не обирается, тех режет под корень! Ну, да и вы не с пустыми руками, – тут же прибавил Вельяминов, – у вас же четыре пушки, а пушек Порфирий Павлович ох как не любит! Так что вы про пушки не забудьте!

Маркел сказал, что не забудут. И тут Вельяминов только открыл рот, чтобы ещё что-то сказать, как вдруг за окном закричали, а потом как будто успокоились.

– О! – сразу сказал Вельяминов. – И верно! Чего мы здесь сидим? Пойдём, а то люди уже расшумелись.

И он первым встал из-за стола. Маркел встал за ним, и они пошли из трапезной.

Когда они вышли на крыльцо, то увидели, что на крепостном дворе полно народу и этот народ таскает грузы и товары. Но таскает он их не через главные, так называемые Большие Волжские ворота, а через вторые, малые, так называемые Ближние Самарские. Вот Вельяминов туда и пошёл, на ходу покрикивая, что не так несут и не туда. А Маркел, сойдя с крыльца, остановился, посмотрел на всю эту толкотню и суету, подумал, что теперь здесь и без него легко обойдутся, развернулся и пошёл к Волжским воротам. Никто его не останавливал и ни о чём не спрашивал.

Выйдя из крепости, Маркел пошёл обратно полем. Теперь, когда он осматривался, ему хорошо были видны обе пристани, Волжская и Самарская, и что их караван теперь стоит, разделившись надвое. То есть те корабли, которым надо будет идти дальше, остались на Волжской пристани, а корабли с самарскими товарами поднялись вверх по Самаре и теперь стоят на ближней к городу Самарской пристани, возле них толпится и шумит народ, и где-то там, среди них, покрикивает Вельяминов.

А на Волжской пристани было затишье. Подойдя к ней ещё ближе, Маркел увидел, что народ там сошёл с кораблей на берег, учредил табор и развёл костры. А Кирюхина нигде у костров видно не было. Маркел сразу пошёл к стругу.

И он не ошибся. Кирюхин лежал у себя в чердаке. Увидев заглянувшего к нему Маркела, Кирюхин спросил, как в крепости дела. Маркел залез в чердак, сел на свободную лавку и ответил, что дела делаются, Вельяминов всем доволен и можно плыть дальше. На что Кирюхин сказал, что надо дать людям отдохнуть хотя бы один день, потому что дальше, до самого Саратова, отдыхать будет негде.

– А кто такой Порфирий Павлович? – спросил Маркел.

– Я о таких не слыхивал, – строгим голосом сказал Кирюхин.

Маркел усмехнулся. Тогда Кирюхин разозлился и спросил:

– Может, ты ещё про ведьму Фёклу Жигулиху спросишь?

– А что? – спросил Маркел. – Про неё тоже одна брехня?

– Вот когда я её увижу, тогда и поверю, а так нет! – сказал Кирюхин. – Так что давай лучше в тавлеи срежемся!

– Девять рублей моих! – сразу сказал Маркел.

– Даже хоть девять с полтиной! Неси доску!

Маркел принёс, они сели и играли до самого темна. Маркел вначале выиграл ещё рубль с полтиной, но Кирюхин сильно разозлился, стал ругаться, и Маркел поддался на рубль, а потом ещё на два. Кирюхин как дитя обрадовался, начал выхваляться, и Маркел опять взялся играть всерьёз, но время было уже позднее, на доске ничего видно не было, и пришлось согласиться на мировую.

Ночью Маркел спал неважно, ворочался, ему снилась всякая дрянь, то есть он плыл по Волге, сапоги на нём были тяжёлые и так и тянули ко дну, а до берега было ещё очень далеко, и с берега выл слон, хотя самого его видно не было, но кому другому было ещё так реветь, как гром? Утром Маркел проснулся злой, невыспавшийся, от города слышался колокольный звон, а вот сам Вельяминов провожать их не пришёл. Пришёл только тамошний государев дьяк, Степан Филонович Тюхин, и сказал, чтобы они были настороже, потому что знающие люди им сказали, что здесь, где-то здесь рядом, ходит Яшка.

– Какой Яшка? – спросил Маркел. – Внук ведьмы Жигулихи, что ли?

На что Тюхин разозлился и ответил, что он не знает, чей внук Яшка, а он только знает то, что им лучше близко к берегу не подплывать, а держаться стрежня. После чего Тюхин сошёл со струга, тюхинские, правильней, конечно, вельяминовские стрельцы оттолкнули их струг от причала, кирюхинские стрельцы одни сели к вёслам, другие поставили мачту и парус, и струг поплыл вниз по Волге, а за ним поплыли купеческие корабли, их теперь оставалось восемьдесят два, сказал Кирюхин, а за купцами плыл струг подъесаула Елизара Смыкова.

И так они плыли полдня. Волга опять стала поворачивать направо, течение убыстрилось и сбилось к горному берегу, про который Тюхин говорил, чтобы они его опасались. Но сколько Маркел ни смотрел на тот берег, ничего опасного он в нём не видел. Берег был как берег, зелёный, заросший, и никого там, конечно, не было, думал Маркел, потому что там же сколько ни смотри, нигде листик не дрогнет, паутинка не шевельнётся, ветерок не дунет…

И вдруг в чаще что-то сверкнуло, как пищальный ствол, Маркел пригнулся, грохнул одиночный выстрел, с Маркела сбило шапку, он упал, Кирюхин заорал: «Право греби, отходим!», а Маркелу приказал лежать.

И Маркел ещё долго лежал, пока они как следует не отошли от берега. Только тогда Маркел поднялся, поднял шапку, засмеялся и сказал:

– Чуть не попали!

И уже хотел было надеть шапку обратно, как вдруг Кирюхин сказал:

– А дай мне!

Маркел протянул ему шапку. Кирюхин рассмотрел её и так и сяк, а после усмехнулся и сказал:

– Это тебе, Маркел Петрович, Яшка Семиглазый поклон прислал.

– Как это так? – спросил Маркел.

– А вот смотри! – сказал Кирюхин.

И показал Маркелу его шапку. В шапке было две дыры: одна прямо на лбу, вторая на затылке. Так что это, подумал Маркел, пуля через голову прошла, так, что ли? И он посмотрел на Кирюхина. Кирюхин молчал. Маркела взяла злость, и он сказал:

– Да это ведьмовство какое-то!

– Похоже, так оно и есть, – сказал Кирюхин.

– Так что мне теперь, – в сердцах сказал Маркел, – ходить простоволосым, как холоп?

И надел шапку, поправил её, посмотрел на берег и подумал, что целили в шапку – и в шапку попали, а будут целить в лоб – и наклониться не успеешь! И перекрестился.

Глава 9

И больше ничего приметного в тот день не приключалось. Также и в последующие дни, то есть до самого Саратова, они тоже никого не встречали. Правда, это только днём было так тихо и пусто, а как только наступала ночь и они приставали к берегу, на другой стороне Волги становились видны чьи-то костры, слышались обрывки песен, а то даже стрельба из пищали. И ещё жара тогда стояла просто нестерпимая что днём, что ночью. Маркел почти не вылезал из своего чердака, лежал в теньке и скучал смертной скукой. Так продолжалось день за днём, ветер дул встречный, южный, стрельцы чуть гребли, и поэтому только на восьмой день, на Алексия, митрополита Московского, всея Руси чудотворца, с кораблей увидели Саратов.

Саратов оказался очень похожим на Самару – тоже такой же недавно поставленный, и тоже на горе, тоже на восемь башен с пушками и обнесённый высоченным тыном, вот только он стоял не в поле, а на самом берегу, над пристанью. На пристани были видны стрельцы, Кирюхин сказал, что это костромские, сотника Свиридова, то есть тоже годовальщики, как и в Самаре. Костромские стали разжигать дымы. От города ударили в колокола. Маркел смотрел из-под руки, помаргивал. Кирюхин засмеялся и сказал, что здесь ничего не высмотришь, просто ещё одна Самара, вот и всё.

Вскоре так оно и оказалось. Караван пристал к берегу, народ начал спускаться по сходням, выносить товары, если это были те корабли, которые шли до Саратова, а остальные просто чалились. Маркел и Кирюхин спустились на берег. Маркел осмотрелся и пошёл вверх, к крепости, а Кирюхин идти отказался, сказал, что у него ещё много чего надо здесь переделать. Ну ещё бы, подумал Маркел, как же это он бросит Свиридова, – и вошёл в крепостные ворота.

На крепостном дворе Маркел показал подорожную, и его сразу проводили в дьячую избу. Только, сказали, дьяка нет, дьяк внизу, у воды, а государь воевода на месте. Маркел поднялся на крыльцо, прошёл через сени. Караульный стрелец стукнул в дверь. Из-за двери покашляли. Маркел вошёл и поклонился в пояс, распрямился, назвал себя, подошёл к столу и подал подорожную.

Государь воевода, Лодыгин Борис Владимирович, матёрый дворянин московский, взял подорожную, нахмурился, повернулся к окну и прислушался, потом спросил:

– Это твои шумят?

Маркел кивнул, что его.

– Великие дела затеяны! – сказал Лодыгин важным голосом.

Маркел ещё раз кивнул. Лодыгин опять посмотрел в подорожную, начал читать её, долго читал, потом положил на стол, задумался.

– Я еду в Персию, – сказал Маркел.

Лодыгин улыбнулся.

– Я за слоном, – продолжил Маркел. – Тамошний шах нашему царю слона подарил, вот меня за этим слоном и послали.

– Знаем, знаем, – ответил Лодыгин, продолжая улыбаться. – В прошлом году один уже съездил.

– И что? – спросил Маркел.

– Не велено рассказывать, – сказал Лодыгин. – Человек ещё в расспросе. Вот кончится расспрос, тогда расскажем.

– А пока что? – спросил Маркел.

– А пока от вас только одна беда, – ответил Лодыгин уже без улыбки. – В тихом месте струги тонут. Народ на реку не выгнать!

– Из-за чего это? – спросил Маркел.

– Да из-за таких, как ты! – уже в сердцах сказал Лодыгин. – Отравили слона, и он сдох! И тот, кто отравил его, теперь в расспросе. Расспрос кончится, и расскажу. А пока…

И он опять посмотрел в подорожную, потом перевернул её на другую сторону, прочитал, что там написано, посмотрел на Маркела, согласно кивнул и поставил печатку. Маркел подступил к столу и забрал подорожную. Лодыгин покосился на окно, послушал шум во дворе и спросил, много ли привезено железа и, что ещё важнее, сказал он, привезли ли кузнеца толкового. Маркел сказал, что привезли. Лодыгин этому очень обрадовался и широко перекрестился. Потом стал спрашивать и про другие товары и мастеровых, и про незамужних крепких девок тоже. Маркел ответил, что про этих тоже не забыли. Лодыгин ещё больше обрадовался и сказал, что много на свете разных добрых дел, но люди почему-то лезут добывать слонов, а другим людям тогда хоть топись.

– Так ведь и топятся! – сказал он гневно. – И всё из-за таких, как ты! Ладно, пойдём, люди уже, наверное, пять раз нас заждались!

Они вышли из избы. Народу на площади было полно, не меньше, чем в Самаре. А всем заправлял кирюхинский подъесаул Смыков, он был с есаульской книгой, тут же рядом с ним вертелся саратовский таможенный голова Серафим, а как он по фамилии, Маркел забыл. Лодыгин тут же подошёл к ним, начал спрашивать. Они взялись отвечать, Лодыгин слушал их внимательно, потом велел идти показывать. Они пошли к амбарам.

А Маркел развернулся и пошёл обратно к пристани.

Когда он туда пришёл и поднялся на струг, то увидел, что он не ошибся, а Кирюхин и Свиридов и в самом деле сидят у Кирюхина в чердаке и понемногу выпивают. Кирюхин сразу же позвал Маркела. Маркел залез к ним.

– Чего ты такой невесёлый? – спросил Кирюхин.

– Да вот с воеводой побеседовал, – сказал Маркел.

– Небось про слона выспрашивал, – сказал Кирюхин.

Маркел на это промолчал. Свиридов засмеялся и сказал:

– А он про это не любит! Тут же, вы бы только знали, сколько тогда шуму было! Слон издох! Царский подарок! Ну а мы к этому каким боком были? Да никаким! Да мы того слона и не видели! Он же ещё вон где сдох! Тридцать вёрст до нас не доходя, напротив Бабьего острова. Будете вниз плыть, увидите.

– А от чего он сдох? – спросил Маркел.

– Да кто его знает, – ответил Свиридов. – Скотина разве скажет? Скотина молчит. Ряпунин его вёл, вот у Ряпунина и надо спрашивать. А так люди болтают всякое. Говорят, он каменной травы наелся. Резать стало в брюхе. Орал так, что даже у нас здесь было слышно. Потом сдох. Они три дня яму копали, пока выкопали. После навалили сверху камень, чтобы не вставал.

– А то что? – спросил Маркел. – Он, что ли, не сдох?

– Сдох не сдох, – сказал Свиридов, – а только когда стали его землёй засыпать, так он сразу глаз открыл! И заморгал вот так! Вот тогда Ряпунин и пошатнулся умом, говорят. И повели его под белы руки. Ну ещё бы! Царское дело испортил! Сейчас, наверное, на дыбе, да?

– В расспросе он пока, – сказал Маркел.

– О! – с пониманием сказал Свиридов. – А нам велели молчать!

– А ты почему не молчишь? – спросил Маркел.

– Выпил лишнего, – сказал Свиридов. – Завтра буду корить себя, а сегодня ещё нет. Да и, может, всё это брехня. Ни от какой травы слон не сдыхал! Слон сдох от тоски, я так думаю, оттого и слеза покатилась, когда его стали закапывать. Заскучал по дому, вот что!

Сказав это, Свиридов замолчал, поморщился. Кирюхин ему ещё налил. Свиридов выпил и вздохнул. Тогда Маркел ещё спросил:

– А отчего у вас здесь корабли переворачиваются?

– Не у нас, а там, где слон сдох, – сказал Свиридов. – Это как раз напротив того места. Но это же не из-за слона, а они всегда там переворачивались, но раньше свалить было не на кого, а теперь есть на кого. Вот и валят!

– А ещё, – сказал Маркел, – нам говорили, что Ряпунин сам слона убил, со злости.

– Ну, я этого не знаю! – сердито ответил Свиридов. – Меня там тогда не было. А которые его оттуда привели, нам такого не рассказывали.

– Это которые его в лесу подобрали? – спросил Маркел.

– Какой лес! – в сердцах сказал Свиридов. – Тут за лесом в Казань ездят! Петя! – продолжил он, поворачиваясь к Кирюхину. – Налей, выпьем за грешную душу.

– Какая же он грешная душа? – сказал Маркел. – Он зверь!

– Ну, может, и зверь, – сказал Свиридов. – Но, говорят, они такие же люди, как мы, и у них даже есть своя держава и свой царь…

– Брехня это! – строго сказал Маркел.

– Ну, может, и брехня, – сказал Свиридов. – И вот за это и выпьем.

И только они выпили и закусили, как пришёл посыльный от воеводы, и Свиридов ушёл в крепость. Маркел и Кирюхин, оставшись вдвоём, вначале посидели молча, а потом Кирюхин вдруг сказал:

– А вот мне всё время думается, что этот слон мне дался недаром. Будет мне от него беда великая!

– Да какая ещё беда?! – весёлым голосом спросил Маркел.

– Самая простая, – ответил Кирюхин. – Потопит он нас, вот что! Такая же махина, говорят!

– Ну какая он махина! – воскликнул Маркел. – Сорок мешков зерна, и это весь наш слон. А что такое сорок мешков? Это они лежат себе, и всё.

– Вот в том-то и оно, – в сердцах сказал Кирюхин, – что это только мешки смирно лежат, а этот зверь вдруг как подскочит да как пойдёт плясать! И перевернёт наш струг как пить дать!

– А чего ему плясать?

– А вот из вредности! Эти же, которые Ряпунина вели, так прямо и говорили, что слон – очень злобный зверь, мстительный. Вот Ряпунин и не удержался и убил его!

– Тьфу, на тебя! – сказал Маркел.

– Ну, может, тьфу, – не стал спорить Кирюхин.

И замолчал, и стал смотреть перед собой, как, говорят, смотрел Ряпунин, когда его вели в Москву, вспомнил Маркел, но вслух об этом говорить не стал. И так же молчал и Кирюхин. И больше в тот день ничего особенного не случалось, никто к ним из крепости не приходил.

А назавтра, с самого утра, пришёл тамошний (то есть саратовский) таможенный голова, Маркел опять забыл его фамилию, и принёс Кирюхину бумаги, потом из крепости ударили колокола, караван построился и двинулся дальше по Волге. И так опять, теперь уже до самого Царицына, правильнее – до Переволоки, ничего особенного с ними не случалось. Никого они не видели и никого не слышали, берега были пустые, дикие. Только когда подходили к Слоновьему камню (а его и сейчас с воды видно), Кирюхин велел взять левее, и взяли, и обогнули, было тихо.

А после будто кто-то заиграл на дудочке, но почти сразу перестал. Или ему это так только показалось, подумал Маркел и перекрестился.

А Кирюхин снял шапку и так молча и сидел, задумавшись. И также и тогда, когда Маркел стал заговаривать с ним о Ряпунине и о его слоне, Кирюхин тоже ни словечка не промолвил.

Глава 10

И вот так, почти что в полной тишине, они проплыли ещё восемь дней, и только на девятый день, то есть двадцать девятого мая, на блаженного Иоанна Устюжского, они увидели Царицын.

Царицын в те времена был очень похож на Саратов – у него было столько же башен, как и там, и такой же вокруг него был высоченный тын, вот только Царицын стоял не на берегу, как Саратов, а прямо посреди реки, на острове. И колокола в Царицыне уже, как и в Саратове, звонили, а на пристань выходили стрельцы. Тоже годовальщики, сказал про них Кирюхин, сотня Ильи Грушина, люди бывалые.

– Да других сюда и не пошлёшь, – прибавил Кирюхин. – Рядом же переволока, и с неё, бывает, как попрут, таки не остановить ничем!

– А кто прёт? – спросил Маркел.

– Да все кому не лень, – ответил Кирюхин. – И воровские казаки, и татары перекопские, это оттуда, а с этой, с Заволжской стороны раньше ногаи пёрли. И ох, их, бывало, собиралось – Боже сохрани! Весной как подойдут ордой к Батрацкому перелазу, так их кибитки, сколько можно было видеть, до самого края земли стояли. А теперь они ушли за Дон и перекопским поклонились. И Великому Турку, конечно. Великий Турок их всех вот так держит!

И Кирюхин показал крепко сжатый кулак.

– А что казаки? – спросил Маркел. – Они много ходят?

– А это уже не им решать, – сказал Кирюхин, усмехаясь.

– А кому? – спросил Маркел.

– Рыбке, конечно же, – сказал Кирюхин. – Потому что, пока рыбка есть, они у себя дома сидят, рыбачат, и никуда их оттуда не выгонишь. А зато как рыбки нет, так они сразу давай сюда. И так и прут! Весёлые там люди, что и говорить! Собрались всем городком и, как это у них называется, пошли за зипунами. А у нас тут, на Волге, как они говорят, зипунов всегда хватает. Или сразу идут дальше, в кызылбаши. Ну да в этом году, по всем приметам, на Дону рыбки будет навалом и казаки будут сидеть дома.

Сказав это, Кирюхин замолчал и опять стал смотреть на Царицын, который быстро приближался. Впереди вода сильно рябила.

– Как бы на мель не наскочить! – сказал Кирюхин.

Но Господь миловал, они только чирканули днищем пару раз, струг поколдобило, но пропустило. Они повернули к пристани. Пристань была коротковатая, но и у них был уже не тот караван, что вначале, уже только половина оставалась, даже ещё меньше. Струг подошёл к первым мосткам, с борта бросили верёвку, на пристани её поймали. Кирюхин первым выступил на берег, следом за ним выступил Маркел. Кирюхин почти сразу же остановился, к нему подошли двое. Один из них был с толстой книгой под мышкой – наверное, здешний таможенный староста, а второй, одетый стрелецким сотником, это, подумал Маркел, и есть тот самый Илья Грушин, о котором только что рассказывал Кирюхин. Ну да у них, тут же подумалось, теперь свои дела, а у него свои. Маркел развернулся и пошёл к раскрытым крепостным воротам, в которые уже начали вносить грузы с прибывших кораблей.

Войдя в крепость, Маркел осмотрелся и сразу увидел воеводские хоромы. Хоромы были как хоромы, здоровенные, московские. На крыльце стоял стрелец с пищалью. Маркел поднялся по крыльцу, достал подорожную, но разворачивать её перед стрельцом не стал, а только сказал, что он по важному делу, и спросил, где воевода. Стрелец молча посторонился. Маркел вошёл в хоромы, прошёл через сени, подошёл к ещё одной двери, снял шапку и постучался. Ему велели входить, он вошёл и поклонился. У него спросили:

– Кто таков?

Маркел распрямился, увидел сидящего перед ним немолодого уже человека в дорогущей летней шубе и ещё раз, ещё ниже поклонился и назвал себя.

– Долго едешь, – сказал воевода, Бутурлин Фома Афанасьевич, тёртый калач, как его называли. – Тебя ждут, а ты куда пропал?

– Винюсь, – сказал Маркел, прижимая к груди шапку. – В следующий раз…

– Следующего раза ещё надо будет дождаться! – строго перебил его Бутурлин. – Тут про тебя из Астрахани пишут, обыскались тебя, говорят, а ты как в Волгу канул!

– А что стряслось? – скромно спросил Маркел.

– Да как что?! – гневно воскликнул Бутурлин. – Тебе было велено спешить, и ты давай спеши, а не спрашивай! Кызылбашский посол в Астрахань приехал, вот что! Едет смотреть, как мы их слона пристроили, а мы этого слона ещё в глаза не видели! Потому что ты в Саратове сидишь и пьянствуешь, а царь-государь волнуется, а кызылбашский шах…

Но тут Бутурлин замолчал и задумался, так как, наверное, не знал, как лучше сказать про шаха. Тогда уже Маркел спросил, и очень смирным голосом:

– Так шахский посол уже у нас?

– В Астрахани он, а не у нас, – сердитым голосом поправил Бутурлин. – И слава Богу! Там его пока задержат, а ты давай скорее гони в Персию, бери этого слона и сразу гони обратно, и чтобы обогнал посла, чтобы пока этот посол…

И тут он снова замолчал, задумался. Маркел тоже помалкивал, на всякий случай. Хотя, думал он, чего тут говорить, да разве можно обогнать посла, если он уже почти что здесь, а Маркелу нужно ещё сплавать в Персию, найти того слона, сплавать обратно, доплыть до Астрахани, и что? Да посол за это время давно уже будет в Москве! А слона в Москве не будет! А…

И Маркел перестал думать. Просто стоял и ждал, что скажет Бутурлин.

А Бутурлин молчал! Потом вдруг усмехнулся и продолжил:

– Да не кручинься ты так! Астраханские того посла ещё подержат сколько надо! Да и не ими это выдумано, а это по нашему исконному обычаю они не могут сразу пропустить посла в Москву, а они должны сперва послать туда гонца, там царь гонца выслушает, и если будет на то его царская воля, то он велит пустить посла в Москву, и даст на это подорожную, гонец её возьмёт и привезёт астраханским, а астраханские передадут её послу, и вот только уже тогда, с той царской подорожной, посол сможет ехать дальше. А пока что он сидит и ждёт. А ты за это время съездишь в Персию и привезёшь слона и вперёд посла въедешь в Москву. И всё! Но чтобы завтра рано утром выступил!..

И вдруг спохватился и спросил:

– А где, кстати, твоя подорожная?

Маркел достал её из-за пазухи и подал. Бутурлин взял её, прочитал, посмотрел на другие отметки, покачал головой и поставил свою. И уже только он отдал подорожную Маркелу, как внизу вдруг раздался шум. Шумели во дворе, всё громче.

– Что это ещё такое?! – сердито спросил Бутурлин.

– Ведут кого-то, – ответил Маркел.

И так оно и оказалось: открылась дверь, и стрельцы ввели чернявого, бритого наголо человека в татарском халате. Человек прижал шапку к груди и поклонился Бутурлину.

– А! – настороженно воскликнул Бутурлин. – Мехметка! Ты что здесь делаешь?

– Службу служу, – сказал этот человек Мехметка, правильней Мехмет. – Чужие люди на Тюрк-ор пришли и идут дальше, очень быстро.

– Что за чужие? – спросил Бутурлин.

– Вор Порфирка со своими людьми, – сказал Мехмет.

– Сколько их?

– Пять сотен, может, больше.

– А другие кермены идут?

– Я этого не знаю. Я только знаю проПорфирку. Я его с его керменом на свои глаза видел!

Бутурлин молча смотрел на Мехмета. Мехмет медленно помаргивал. Бутурлин спросил:

– А если ты кривишь, тогда что?

– Я не кривлю, – сказал Мехмет сердито. – Зачем мне кривить? Разве я тебе когда кривил?! И разве у меня две головы, чтобы одну тебе отдать?

Бутурлин молчал, задумавшись. Потом повернулся к Маркелу. Маркел усмехнулся. Мехмет тоже усмехнулся и прибавил:

– Позавчера они прошли Паншин-кермен, а сегодня повернули к вам и дошли до Тюрк-ора. Завтра к обеду они будут здесь. Это стоит двадцать пять монет.

– Завтра дам, – ответил Бутурлин. – Когда Порфирий придёт, сразу дам.

Мехмет усмехнулся. Бутурлин сердито приказал:

– Уведите его!

Стрельцы увели Мехмета. Бутурлин громко засопел, потом сказал:

– Вот, ещё только этого не хватало! Донцы на вас идут!

– Почему это на нас? – спросил Маркел.

– А потому что мы что? – сказал Бутурлин. – Мы за стенами. А вас бери голыми руками прямо с пристани!

– А мы сегодня соберёмся и уйдём, – сказал Маркел.

– Рано ещё собираться, – сказал Бутурлин. – Потому что а вдруг всё это брехня? Может, сидит Порфирка у себя на Дону, в своём кермене, и знать не знает, ведать не ведает, что Мехметка про него тут набрехал. А то и совсем наоборот, – тут же прибавил Бутурлин. – Они уже пришли сюда, затаились за Горбатым островом и ждут, когда ты их напугаешься и погребёшь скорей на Низ, и вот тут они тебя и перехватят!

– Так ты что думаешь, Мехметка накривил? – спросил Маркел.

– Накривил не накривил, – задумчиво ответил Бутурлин, – а ждать надо всякого. Слаб человек! Я сулил Мехметке полсотни монет, а Порфирка, может, сотню посулил. А теперь ещё моих прибавь, и получается сто пятьдесят! Кто же от такого соблазна удержится?

– И как нам тогда быть? – спросил Маркел.

– Отдыхай пока, – ответил Бутурлин. – Будем ждать второго человека. У меня же там не один Мехметка! Но этот второй пока молчит.

– А если его порфирьевские срезали? – спросил Маркел.

– Значит, такова его планида, – сказал Бутурлин. – И значит, Мехметка правду сказывал. Завтра дам ему полста монет. И дальше что? Мы-то за стенами и отсидимся, как в прошлом году отсиделись, они тогда мимо прошли, даже не останавливались. Но это мы. А вам нельзя сидеть, а надо уже начинать собираться помаленьку, чтобы потом сразу пойти на Астрахань, слышишь?! А мы тебя со стен прикроем. Пороху не пожалеем! Я же о тебе, может, больше, чем о себе, пекусь, потому что тебе что? Тебя пуля чирк – и уложила! А со мной так скоро не получится! Меня сперва свезут в Москву и там как начнут трепать, мурыжить за то, что вы слона не довезли и на весь мир царя ославили и дружбу с кызылбашами перевели в недружбу… Ну и так дальше. Но это всё после. А пока иди и собирайся, и пусть все твои собираются. Не стой!

Маркел поклонился, развернулся и пошёл, шапки пока не надевая.

Шапку он надел уже за дверью и подумал, что никакой беды пока что нет, но очень скоро она может быть.

И почти что так оно и оказалось. Когда Маркел спустился к пристани, то увидел, что возле кирюхинского головного струга стоит сам Кирюхин, а с ним старшины из их каравана. Кирюхин что-то говорил вполголоса, старшины его внимательно слушали. Маркел подошёл к ним, старшины расступились. Кирюхин повернулся к Маркелу и спросил, что слышно.

– Говорят, Порфирка выступил, – ответил Маркел.

– Это мы уже слышали, – сказал Кирюхин. – А что Бутурлин говорит?

– Напрямую ничего пока, – сказал Маркел. – Может, говорит, кривит Махмутка, а может, и нет.

– А что ты про это думаешь? – спросил Кирюхин. – Ты же в этом понимающий. Вон как вы людей к кресту приводите и правду из них вышибаете!

– Э! – только и сказал Маркел. – Правду! Да тут иной наш единоверец хоть три раза подряд побожится и тут же скривит! А что уже про инородцев говорить?! Да такому нам скривить – это только своего бога порадовать. Также и ваш Махмутка – поди угадай.

Купцы молчали, хмурились. Потом Кирюхин вновь сказал:

– Ладно Махмутка, а ты сам как? Что ты про Порфирку думаешь?

– А что я думаю? – задиристо сказал Маркел. – Я человек маленький. Что мне Порфирка? Я же не ему, а я царю служу, и у меня есть дело, и я по этому своему делу завтра должен буду ехать в Астрахань, и это всё! – И он широко перекрестился.

Все опять молчали. Потом Кирюхин нехотя сказал:

– Ну что ж, братцы мои старшины. Слово сказано! Это и вправду дело государево, и куда мне от него? Я же тоже у него на службе. А вот вас я никого неволить не могу. Кто хочет, может оставаться здесь и ждать оказии, а кто хочет, тех возьму с собой.

– А что Смыков? – спросили купцы. – А он что?

– А это вы уже сами у него спросите, – ответил Кирюхин.

– О! – вдруг воскликнул один из старшин. – А вот и он!

Все обернулись. По пристани шёл Смыков.

– Елизар! – окликнул Кирюхин. Тот остановился. – Елизар, поди сюда!

Смыков нахмурился, но подошёл. Кирюхин спросил, куда он идёт. Смыков ответил, что в крепость.

– Как в прошлый раз? – спросил Кирюхин.

– Может, и так, – уклончиво ответил Смыков. – Это уже как воевода велит.

– Ну, иди, – сказал Кирюхин.

И Смыков ушёл. Кирюхин ещё раз осмотрел старшин и сказал:

– Тогда так, государи старшины. Идите по своим артелям, созывайте артельщиков и думайте, как вам завтра быть. А после я приду и посчитаю.

И старшины разошлись по пристани. А Кирюхин поднялся на струг, залез к себе в чердак, достал есаульную книгу и позвал Маркела. Пришёл Маркел, Кирюхин листал книгу, называл, Маркел считал в уме, Кирюхин проверял по книге, сколько кораблей уже прошло, сколько осталось, что везут, в какую цену, сколько чего оплачено, а сколько нет, и так далее. Потом стали подбивать остаток. Получалось, что в Царицын они привели 57 кораблей, из них 15 там же и останутся, а дальше, на Астрахань, собираются идти 42 корабля, 8 артелей.

– Но это, – сказал Кирюхин, – если никто не передумает. Ну а если передумают, тогда будут сидеть здесь и ждать оказию, а её в этом году может совсем не быть. Так что лучше идти скопом.

Он взял книгу и пошёл. А Маркел залез к себе в чердак, проверил сундук, печати, лёг и задумался. Надо было думать о слоне, но о слоне совсем не думалось, а думалось то о Параске, то о Нюське, то о Котьке Вислом. Вот, думал Маркел, лучше бы Котьку сюда послали, Котька ловкий, он бы и с воеводой поладил, и с Порфиркой сговорился бы, и у Мехметки выведал, правду тот говорил или неправду. Ловкий малый этот Котька, да и старший брат у него не дурак, служит в Посольском приказе, переписывает грамоты, страшно сказать, за самим царём. А там строго! Титло не там поставил – и тебя на дыбу! И тебе кнута! Эх, дальше думалось, надо было сразу идти к Котькиному брату, брат же про Нюську всё знает, всё видит, брат бы сразу посчитал, что они уже почти одна семья – и рассказал бы про Ряпунина, что там да как, а так теперь что? Теперь поди угадай, что там было, почему тот слон сдох, а если не знаешь…

И Маркел заснул. И ничего ему в тот раз не снилось, он просто лежал и набирался сил. Так он лежал с час, не меньше.

А потом пришёл Кирюхин, разбудил Маркела. Гришка принёс горячего, они поели. Маркел спросил, как дела, на что Кирюхин ответил, что все восемь артелей с ними едут, никто не остался.

– А там люди бывалые, – сказал Кирюхин. – Так что будет нам от них подмога, если что. Но это если Порфирка придёт, а пока что ничего о нём не слышно. Вот так-то!

И на этом их беседа кончилась. Они ещё немного выпили и разошлись. Маркел вернулся к себе, снова лёг, зажмурился, опять долго ничего не снилось. В глазах было темно, на пристани перекликались караульщики, и под их гиканье Маркел мало-помалу заснул. И опять ему во сне было спокойно, смирно…

А потом из темноты вдруг как выскочит слон! Да как кинется к Маркелу! А Маркел как кинется бежать! А слон за ним! А вокруг поле бескрайнее, пожухлая трава, жарища! Маркел бежит, спотыкается, а слон сзади топает, земля трясётся! Пушки бабахают! Пищали ухают! Маркел вскочил…

Глава 11

Было ещё темно, ещё только начало светать, а уже колокола гремели! Грохотали пушки! Люди кричали, бегали! Маркел схватил саблю, выскочил из чердака и осмотрелся. Крепостные ворота стояли открытые настежь, в них вбегали люди. Со стен стреляли пушки, было очень дымно. Кирюхин стоял на причале, размахивал руками, что-то объяснял бегущим.

– Воры! – кричали с крепостной стены. – Воры! – и указывали через Волгу, на ту сторону, на Переволоку.

Маркел обернулся. Там, с горного берега Волги, поспешно спускалась здоровенная толпа людей, вооружённых чем попало. Они тащили лодки, связки хвороста, плоты.

– Сарынь! – кричали из толпы. – Сарынь! Руби царёвых! Руби!

А те из них, кто бежал впереди, уже начали бросаться в Волгу и поплыли к крепости! А сверху, от Переволоки, валом валили всё новые и новые вооружённые люди, и казалось, им конца не будет.

Маркел снова посмотрел на крепость. Там уже не стреляли, а ждали, когда нападавшие подплывут поближе.

А что наши, подумал Маркел и посмотрел на пристань. Там всё было смирно и в порядке – купеческие корабли один за другим выгребали на стрежень и уходили вниз по Волге. Примерно половина кораблей уже ушла туда и скрылась за так называемым Горбатым островом, а те, что остались позади, один за другим отходили от причала и уже тоже мало-помалу выходили на большую воду. Последним за ними шёл смыковский струг, он был налегке, без пушек. Но вот он остановился посреди реки, стрельцы отложили вёсла, встали с лавок, подняли пищали и дружно стрельнули в самую гущу плывущих к крепости казаков. Казаки, те, которые остались живы, гневно закричали. Смыковские снова сели к вёслам, развернулись и пошли обратно, к крепости. А какой шум тогда стоял! Казаки с того берега реки свистели просто оглушительно, а от Царицына, от крепости, гремели колокола. Бутурлин, в епанче и в кольчуге, стоял на раскате въездной башни и, размахивая саблей, что-то указывал Кирюхину. Кирюхин вернулся на струг, осмотрелся, все купеческие корабли уже далеко отошли от пристани, и Кирюхин указал на них. Стрельцы упёрлись вёслами в причал, отчалили и сели выгребать. Кирюхинский струг быстро пошёл вслед за купцами. Смыковские, идущие кирюхинским навстречу, остановились, ещё раз стрельнули в казаков и пошли дальше, к крепости. Когда они проходили мимо кирюхинских, то закричали: «Бей вора! Царёв!» Кирюхинские им ответили: «Царёв!» – и развернулись на стрежне и тоже дружно пробабахали в казаков. Казаки уже молча плыли к крепости. Смыковские шарахнулись боком в причал, повыскакивали со струга на берег и побежали к крепостным воротам. Ворота распахнулись, смыковские забежали в них, ворота сразу затворились. А тем временем первые из казаков уже выбрались на причал, вскочили, побежали к смыковскому стругу…

И не добежали – их всех перестреляли сверху, со стены. Но на смену этим казакам уже плыли их товарищи, они громко кричали «Сарынь!», взлезали на причал, бежали к стругу…

Но что там было дальше, чем эта битва закончилась, Маркел не видел, так как кирюхинский струг уже повернул за Горбатый остров и казаки, равно как и пристань, и Царицынская крепость, скрылись за поворотом. Теперь можно было не спешить. Маркел снял шапку, сел на приступке своего чердака и перевёл дыхание. Стоявший рядом с Маркелом Кирюхин сказал:

– Вот Бутурлин и отбился. Потому что как его теперь за стенами достанешь? А нас бери голыми руками, они думают. – Тут Кирюхин усмехнулся и прибавил: – Ничему их прошлый год не научил!

– А что было в прошлом году? – спросил Маркел.

– Да то, что и в этом, – ответил Кирюхин. – Обмишурился Порфирка. Сперва он думал взять Бутурлина с наскока, да ничего у него из этого не вышло. Тогда он за мной погнался. Гнал, гнал – и не догнал, развернулся и пошёл обратно. И так будет и в этом году: постоит он под Царицыном, положит половину войска и уйдёт к себе на Дон. А там его ссадят с атаманства. Потому что не лезь, если не умеешь! Дай дорогу другим, скажут. Вот, скажут, есть у нас Никита Волдырь, давайте крикнем Никиту, он ловчей. И крикнут! И на следующий год сюда придёт уже Никита, и мы будем уже с Никитой биться.

– А ты что, – спросил Маркел, – этого Никиту знаешь?

– Знать не знаю, а наслышан, – уклончиво ответил Кирюхин.

Да и Маркел больше ничего не спрашивал, а просто по целым дням стоял, поглядывал по сторонам и то и дело головой покачивал. Места были дикие, голые, в глаза дул песок, и поэтому просто не верилось, когда Кирюхин говорил, что им только бы доплыть до устьев и тогда всё сразу переменится.

– Там же кругом всё заросло и затопилось! – говорил Кирюхин. – Там же вместо одной Волги триста рукавов, и каждый течёт, куда хочет. А сколько там рыбы, сколько птиц и всякого зверья! А змей!

И тут он обычно крестился. А потом смеялся, прибавлял:

– Будем идти обратно, надо будет стеречься, как бы там слона не потерять. Там же такие чащи непролазные, там же камыш, как лес, пятисаженный!

Маркел молчал, поглядывал по сторонам. Справа был один остров, голый, слева – другой, такой же, впереди – третий… И так дальше – караван шёл вниз по Волге, небо было чистое, солнце палило нещадно. И на второй день оно палило, и на третий, острова появлялись то слева, то справа, кирюхинский струг шёл впереди, за ним шли купеческие корабли, всего их было сорок два, потом пятнадцать из них, сказал Кирюхин, останутся в Астрахани, а остальные пойдут так – одни по морю в Терский городок и дальше сухим ходом на Шемаху, а другие по морю на Мышлак и дальше сухим ходом же в Бухарию.

– А мы куда? – спросил Маркел. – Туда или туда?

– А мы туда, куда у тебя в подорожной записано.

– Но у меня там записано «куда будет указано»!

– Вот, значит, будем ждать, куда нам укажут, – ответил Кирюхин.

– А куда лучше? – спросил Маркел.

– Хрен редьки не слаще, – ответил Кирюхин. – С терской стороны шамхальцы, а с мышлакской – караганцы.

– А кто это ещё такие?

– О них ещё рано спрашивать, – сказал Кирюхин. – Сперва надо пройти Демьяна. И вот это уже наш природный человек, крещёный, живёт в Волжском устье, в Камызячьем рукаве. У него тридцать стругов и десять сотен войска. И вот когда через него пройдём, тогда будешь про шамхальцев спрашивать.

И тут Кирюхин усмехнулся, а Маркел подумал, что пока и в самом деле надо думать только о том, как бы скорее догрести до Астрахани и чтобы там кызыбашский посол…

Нет, про посла тоже рано, подумал Маркел. А о чём тогда не рано? Голова шла кругом. Маркел смотрел на воду, жмурился, в воде отражалось солнце, вёсла били по нему, и оно рассыпалось. Так они плыли девять дней, а на десятый Волга разделилась в первый раз, рукав назывался Бузан, он был куда шире Оки, и берега там были зелёные, трава сочная, такую бы…

Ну и так далее.

А назавтра, с левой стороны, они увидели Астрахань. Было это девятого июня, на преподобного Кирилла, игумена Белоезерского.

Глава 12

Астрахань Маркелу очень глянулась. Ещё бы! Это же сколько они плыли, ничего вокруг не видели, и тут вдруг такая красота: каменные стены, башни, а за ними высоченные колокольни, тоже каменные. А камень беленький и солнце яркое, а народ на пристани так и гудит, так и толчётся. И сколько же там народу – почти как в Москве! Да это и есть почти Москва, подумалось, ну или хотя бы Казань. А как густо пахнет рыбой! А как солью! Маркел нюхал воздух, ноздри раздувались.

А корабли мало-помалу приближались к пристани. От кремля уже звонили колокола, народ в рядах останавливался, оглядывался на караван и опять принимался за свои дела. Да, думал Маркел, это вам не Царицын, и, улыбаясь, слушал звон колоколов. Потом оглянулся на чердак. Там уже стоял караульный с пищалью, сторожил сундук. Маркел одобрительно кивнул и снова стал смотреть на Астрахань. Потом оглянулся на купеческие корабли, они легко шли по течению. И ветер тоже был попутный, а это добрая примета, вспомнилось.

И тут с берега вдруг начали кричать, наши откликнулись. На берегу приготовились. Кирюхинский, правильнее, есаульный струг первым ткнулся в мостки, с борта бросили верёвку, с берега её поймали и зачалили. Кирюхин не спеша сошёл на пристань, за ним пошли остальные, и с ними Маркел в общей куче. Потому что, а зачем лезть на рожон, подумалось, люди же бывают разные, бывают наши, а бывают и не наши, а бывает, и чёрт разберёшь, как вон тот молодчик на пристани, который на Маркела так и пялится!

И так ведь оно и случилось, Маркел не ошибся, потому что только он сошёл с мостков, как тот молодчик тут же подошёл к нему, поклонился и с почтением сказал:

– Маркел Петрович!

Маркел глянул на молодчика, подумал и спросил:

– А ты кто?

– Я Филиппов, – ответил молодчик. – Филиппов, здешний губной староста. Меня к тебе приставили.

Маркел помолчал, потом спросил:

– А как ты меня узнал?

– Так как это?! – сказал Филиппов. – Про тебя только глухие не наслышаны. Да и вас, московских, сразу видно.

Маркел мрачно хмыкнул.

– Пойдём, – сказал Филиппов. – Тебя у воеводы ждут. А воевода у нас знаменитый, сам знаешь.

Ну ещё бы, подумал Маркел, князь Троекуров, самодур известный, и мотнул головой, и спросил:

– А что слышно про посла про кызылбашского?

– А! – только и сказал Филиппов и махнул рукой.

Маркел понимающе кивнул, и они пошли вверх, к кремлю. В воротах их, ничего не спрашивая, сразу пропустили. Они вошли в кремль, прошли мимо строящегося храма, Маркел перекрестился, прошли мимо второго, освящённого, Маркел опять перекрестился, и повернули вдоль стены.

– Срам какой! – чуть слышным голосом сказал Филиппов. – Вот это архиерейский дом, а вот здесь твоего подселили.

– Посла, что ли? – спросил Маркел.

– Его, – мрачно ответил Филиппов. – Некрещёного – и в кремль. И он здесь по-своему каждый день молится по десять раз!

– По пять, – сказал Маркел.

– По пять тоже много, – ответил Филиппов.

– А где он сейчас? – спросил Маркел.

– Дома сидит, как сыч, – сказал Филиппов, заворачивая за угол. – Он только иной раз вдруг скажет, что хочет кататься, и тогда ему сразу дают коня, наилучшего, индейских кровей, между прочим, и он на нём здесь по двору туда-сюда ездит, гарцует. А мы, христиане, молчи!

С этими словами Филиппов опять повернул, и они подошли к здоровенным каменными хоромам с таким же здоровенным каменным крыльцом.

– Откуда вы столько камня берёте? – с удивлением спросил Маркел.

– Из Старого Царского города возим, – ответил Филиппов. – Из Царского татарского, конечно. Они же триста лет тут сидели, город себе огромадный построили. Ахмат-царь строил, говорят. А после пришёл царь Тимур и перебил их всех и город разорил. Теперь мы туда ездим, камни собираем. Деревьев же здесь, считай, нет никаких, одни кусты, прости Господи!

И они стали подниматься по ступеням. Наверху стояли стрельцы с бердышами. Филиппов кивнул на Маркела и сказал, что это человек к ним нарочно из Москвы приехал, стрельцы расступились, и они вошли. Потом, в широченных сенях, им открыли ещё одну дверь, но Филиппов заходить в неё не стал, поэтому зашёл только один Маркел, поклонился великим обычаем и представился. Важный голос спросил подорожную. Маркел распрямился и увидел Троекурова.

Князь и воевода и боярин Троекуров Фёдор Михайлович был из себя толстомясый, бровастый, решительный, в дорогущей летней шубе. Сразу видно, что боярин, с невольным почтением подумал Маркел, сделал три шага вперёд и подал Троекурову подорожную. Тот мельком просмотрел её, поставил свою печатку, потом долго смотрел на Маркела и только потом уже спросил, знает ли Маркел, что такое слоны.

– А их что, не один уже? – спросил Маркел.

– Э! – невесело ответил Троекуров. – Нам хотя бы с одним справиться.

И он засмеялся. Маркел на всякий случай промолчал. Троекурову это очень не понравилось, он сразу стал сердитым и спросил:

– Ты что, от них приехал?

– От кого?

– Да приезжали тут одни в прошлом году! – нехотя ответил Троекуров. – Ивашка Сицкий с Ивашкой же Пушкиным. Выскочки безродные! Ходили, смотрели. И то у меня не так, говорили, и сё. Сдавай, говорили, воеводство, вот тебе на это государева грамота с государевой печатью – и совали эту грамоту. Они думали, я оробею. А я спрашиваю: всё сдавать? Они: да, всё! И слона, я спрашиваю, тоже? А они: а какого слона? А вот такого, говорю, из Персии. Так он же сдох, они мне говорят. А я им: это первый сдох, а мы уже про другого слона договорились, скоро за ним поедем. Как это, говорят, поедем? А вот так, я говорю, и я тоже поеду, через море, в Персию. Дело же, я говорю, какое великое, как можно такое упускать?! А меня не будет, тогда надо будет ехать вам. Да и что такое слон, я говорю, невелика беда его перевезти! Перевезёте! Вон вы какие бугаи! И вижу, Сицкий Пушкина под бок! А Пушкин покраснел как рак и говорит…

Но тут Троекуров замолчал, задумался.

– Что Пушкин говорит? – спросил Маркел.

– А твоё какое дело? – сердито сказал Троекуров. – Я здесь пятый год сижу, три раза ко мне приезжали снимать, в последний раз Пушкин. И что? Да если бы было за что, давно бы меня в железа забили – и в Москву! Я же знаю, чьи это козни. Это всё Бориска Годунов, татарин, сам безродный и за собой других таких же безродных тащит. Кто такой Сицкий? А кто Пушкин? Молчишь?! А я – двадцать второе колено по Рюрику, вот как! Я, может…

И тут он опять замолчал, огладил бороду, немного унялся и продолжил:

– Ну ладно. Так, говоришь, собрался за слоном?

– Точно так, – сказал Маркел.

– А ты слонов когда-нибудь видел? – насмешливо спросил Троекуров.

На что Маркел уклончиво ответил:

– Видеть не доводилось пока что, а вот слышать много слыхивал.

Троекуров только головой покачал и сердито сказал:

– Вот так и Ряпунин в прошлом году сказывал. Всё петушился: я! я! А на поверку что вышло? Разъярился и убил слона. А слон ведь тоже божья тварь! А он его пикой под брюхо!

– Но люди говорят… – начал было Маркел.

– А что мне твои люди! – перебил его Троекуров. – Я на свои глаза видел: он всегда с пикой ходил!

Маркел молчал растерянно. А Троекуров тяжело вздохнул и продолжал:

– Ну ладно. Я что, изувер какой-нибудь, чтобы чужому горю радоваться? Вот в прошлом году Пушкин орал: Троекуров, твою…

И Троекуров замолчал, потом продолжил:

– Да! Но что было, то прошло. И Пушкин с Сицким поехали несолоно хлебавши восвояси, а я тут как сидел, так и буду сидеть до самой смерти! Я же о людях пекусь. Вот как хотя бы о тебе. Я же тебе гостинец приготовил. Не веришь? Сейчас мы тебе это покажем, это здесь рядом.

И тут он встал с лавки, хлопнул в ладоши и позвал:

– Филиппов!

Открылась дверь, и вошёл тот самый Филиппов. Троекуров сказал:

– Отведи его и покажи. И расскажи, если что будет надо. А после опять сюда. И не толкитесь под чужими окнами!

Филиппов кивнул Маркелу, и они оба вышли.

Выйдя во двор, они опять пошли мимо посольского дома. Там, рядом с домом, никого видно не было. Также и окна все были закрыты. Филиппов посмотрел на них, сказал:

– Как будто нет там никого живого. А ночью свет виден. Чего им не спится?

Маркел промолчал. Филиппов опять заговорил:

– Вина не пьют, кваса тоже. Одну воду дуют! Сорок человек – и одну воду!

– Ну а едят хоть что? – спросил Маркел.

– Баранину. Просо, – ответил Филиппов. – Ну и икру, конечно.

Маркел снова обернулся на посольский дом, хотел ещё что-то спросить, но Филиппов сказал, что им мешкать некогда. Они прибавили шагу, прошли мимо церкви и перекрестились, вышли из кремля и пошли вниз, к пристани.

На пристани было полно народу. Одни разгружали корабли, другие нагружали. Кирюхин прохаживал туда-сюда, у него под мышкой была есаульная книга, а рядом с ним вертелся некий низкорослый человек, и тоже с книгой, со своей. Это, наверное, здешний таможенный голова, подумал Маркел, но спросить об этом не успел, потому что они опять повернули и пошли туда, куда указал Филиппов. Но и там они прошли совсем немного, потому что пристань кончилась и началось плотбище.

На плотбище стояли или ещё лежали на боку недостроенные корабли, по большей части мелкие, но было там и несколько настоящих, больших кораблей, на одном из них работали мастеровые – плотничали. Маркел хотел остановиться возле них, но Филиппов повёл его дальше. И вот уже только там, за высокой кучей досок, Маркел увидел здоровенный струг, даже, наверное, не струг, а бусу. А бусы – они же и шире, и длинней, и выше стругов, и пушек на них можно поставить больше, и чердак там просторней, и товаров можно больше загрузить, и устроить загон для скота, если надо.

Подумав так, Маркел остановился. Да и если бы он этого и не хотел, то его дальше не пустили бы стрельцы, перегородившие ему дорогу. Но тут вперёд вышел Филиппов и, указав на Маркела, сказал, что это и есть тот человек, для кого всё это строится. Услышав такое, стрельцы расступились. Маркел и Филиппов прошли дальше, к самой бусе. Возле бусы стоял загорелый человек в старом азяме.

– Михалыч, принимай гостей, – сказал Филиппов.

Михалыч медленно снял шапку. Маркел подошёл к бусе и стал её рассматривать. Михалыч даже не смотрел в Маркелову сторону.

– Михалыч, обскажи ему! – сказал Филиппов.

– А что тут обсказывать, – сказал Михалыч. – Всё, как боярин велел, так и сделали. Ну и что не велел, тоже сделали, – и усмехнулся. – Потому что, – продолжал он, увлекаясь, – это же какая скотина, этот слон. Он дикий! Я его в прошлом году видел, когда он здесь лютовал, этот зверь. Двоих насмерть затоптал, между прочим! Поэтому, – и Михалыч повернулся к бусе, – возле мачты делаем загон и там вяжем цепь. Цепь третьвершковая. Слона вот тут на цепь, там выпустил – и на замок. А ключ за пазуху, а будешь в руках держать – он из рук вырвет. И вырывал в прошлом году, а как же! Было такое?

Филиппов кивнул, что было.

– Вот, – продолжал Михалыч, – теперь как его садить на бусу. Первым делом чалим бусу к пристани. Боком чалим! Здесь ставим сходни. И вот отсюда его гоним. Он идёт, а твои люди уже стоят на том боку, чтобы она не перевернулась. Он заходит, убираем сходни вот сюда. – Михалыч говорил и руками показывал, чтобы было понятнее. – Теперь заводите его в загон и запираете, тот бок можно распускать, и пусть те садятся, и можно уже отчаливать, а слону сразу давать что-то жевать, он тогда смирнеет. Лучше всего давать мочало, он может его три дня жевать, пока сжуёт. Но может и сразу выплюнуть, поэтому мочала надо взять с запасом. Ясно?

Маркел ответил, что ясно, после чего сразу же сказал Филиппову, что это надо показать Кирюхину. Филиппов послал за Кирюхиным. Маркел опять начал рассматривать бусу, ходил вокруг неё, прикидывал, потом спросил, а не будет ли слону здесь тесно.

– Не должно такого быть, – сказал Михалыч. – Прошлогодний слон был четырёх аршин роста, и это был матёрый зверь. А на этот раз, я думаю, они дадут зверя похлипче.

– Почему так? – спросил Маркел.

– Потому что так подумалось, – уклончиво ответил Михалыч.

И тут наконец пришёл Кирюхин, стрельцы пропустили его, и Михалыч опять начал рассказывать про всё с самого начала. Кирюхин слушал внимательно, иногда сомневался и спрашивал, Михалыч ему объяснял, они спорили, и так продолжалось, может, целый час. Наконец Кирюхин почти что со всем согласился, и Михалыч остался исправлять нескладности, а Маркел, Кирюхин и Филиппов пошли обратно в кремль, к Троекурову.

Когда они туда пришли, им сказали, что Троекуров ещё обедает. Они постояли в сенях, помолчали. Потом им велели заходить, но без Филиппова. Маркел и Кирюхин зашли, поклонились. Троекуров осмотрел их и спросил, глянулся ли им их новый корабль или не глянулся. Маркел смирно ответил, что глянулся. А Кирюхин, помолчав, сказал, что чего сейчас об этом говорить, сперва нужно выйти в море, и тогда…

– Ладно! – перебил его Троекуров. – Тебе никогда не угодишь. Тебе чего ни дай, всё мало. А вот за это на тебе слона! – и засмеялся.

Кирюхин вздохнул, таясь.

– О! – сердито сказал Троекуров. – Уже закручинился. А кручиниться уже некогда! Уже приходил человек от посла и спрашивал, что это за люди к нам приехали. Я говорю: это наш караван пришёл, с хлебом. А этот человек: а люди говорят, что это царский гонец. Какие, говорю, гонцы?! А он…Ну и так дальше, – сердито продолжил Троекуров. – Уже нашептал ему кто-то! Уже измена в городе! И вы поэтому вот что: собирайтесь и езжайте дальше. Вот пусть только стемнеет, чтобы он не видел, и езжайте. В Терский городок! Сегодня же!

– А караван как? А купцы? – спросил Кирюхин.

– Теперь купцы – это моя забота, – сказал Троекуров. – А твоя – это он. – И Троекуров указал на Маркела. – Его нужно спешно свезти в Персию, вот за что царь с нас спросит. – И повернувшись к Маркелу, спросил: – С тобой много добра?

– Один сундук и два узла, – сказал Маркел.

– Вот и славно, – сказал Троекуров. – А приедешь в Персию, тебе к сундуку человека дадут. Очень толковый человек, пять лет жил там, всё про них выведал. Он тебе крепко поможет, я знаю. Но это после. А пока ступай и отдохни немного. Нынче ночью спать уже не будете, ступай! А мы с Петром ещё немного потолкуем.

Маркел поклонился Троекурову, развернулся и пошёл к двери и уже за дверью надел шапку.

Придя на пристань, Маркел, никуда уже не заворачивая, сразу взошёл к себе на струг. Было уже немного за полдень, стояла самая жара. Маркел залез в чердак, проверил сундук и печати, расшпилился и прилёг. Пришёл Гришка, принёс пообедать. Но есть совершенно не хотелось, Маркел только маханул два шкалика да закусил севрюжинкой, и всё. Теперь Маркел лежал и думал, но не столько о слоне и даже не о Терском городке, сколько о доме. Потом, может, через час, пришёл Кирюхин и тоже сразу прилёг. И захрапел очень громко! Маркел постучал в перегородку, Кирюхин перелёг на другой бок и теперь спал смирно.

Так он спал до самых сумерек, потом вдруг быстро встал, вышел и спросил у караульного, что слышно про плотбище. На что караульный ответил, что там всё в порядке, носят последние мешки. Тогда Кирюхин окликнул Маркела. Маркел взял саблю, надел шапку, вышел и сказал, что он готов и можно забирать сундук. Двое стрельцов взяли сундук и вынесли его на пристань. Кирюхин наклонился, просмотрел печати, развернулся и пошёл на плотбище. За ним пошли все остальные, и Маркел. Быстро темнело, было уже тихо.

Так же тихо было и на плотбище. Бусу уже стащили с берега, теперь она стояла на воде, причаленная. Мешки были уже на бусе, это были обычные зерновые мешки, их свалили в горку возле мачты. Там после будет стоять слон, сразу же подумал Маркел, у слонов дурной нрав, слоны звери злые, привередливые, Ряпунин не сдержался и убил слона, так говорят, если не брешут.

– Маркел Петрович! – послышалось сзади.

Маркел обернулся. Рядом с ним стоял Филиппов.

– Маркел Петрович! – повторил Филиппов. – Ты раньше в море бывал?

– Нет, а что? – сказал Маркел.

– С непривычки может укачать, – сказал Филиппов. – Голову начнёт кружить, кишки наружу выворачивать, харч выметать, так ты тогда хлеба с солью, хлеба с солью, и отпустит.

– Отойди! – строго сказал Филиппову Кирюхин. – Не отвлекай от дела! – А Маркелу сказал: – Заходи!

Маркел взошёл по новым сходням, прошёл мимо кучи мешков, остановился. Кирюхинские все расселись по местам, взялись за вёсла. Астраханские начали отталкивать их от берега.

– Чух! Навались! – велел Кирюхин.

Стрельцы взялись грести. Буса, мерно поскрипывая, шла всё быстрей и быстрей. Развернули парус, он захлопал, распрямился ещё больше.

– Лепота! – сказал Кирюхин радостно. – Так мы за неделю доплывём!

– До Персии? – спросил Маркел.

– Ага! – сказал Кирюхин. – Раскатал губу! До Терского городка за неделю! А до Персии нам хотя бы за месяц управиться.

Глава 13

Они плыли всю ночь, и хоть это было в полнолуние, всё равно вокруг стояла такая чернота, что можно было только удивляться, как это они ни разу ни во что не врезались или не сели на мель. А мелких мест там было предостаточно, днище бусы то и дело скрежетало по песку, и тогда Кирюхин приказывал «Гэп!», все дружно наваливались на вёсла, и буса медленно сползала с мели. А сколько там было поворотов, сколько глухих заводей и сколько рукавов! И так они плыли до самого рассвета, а после причалили к берегу, нарубили веток и укрыли бусу и, не разжигая огня, легли отдыхать. Днём, как сказал Кирюхин, их могут заметить, так что сейчас надо как можно скорей схорониться.

– Схорониться от кого? – спросил Маркел.

– От Демьяна и его людей, – ответил Кирюхин. – Здешние места – их вотчина.

И так они тогда и сделали: весь день просидели в схроне и только уже вечером двинулись дальше. А утром они опять причалили и схоронились, послали человека посмотреть, далеко ли ещё до моря, человек скоро вернулся и сказал, что до моря ещё полверсты всего осталось. Кирюхин задумался, потом сказал, что место здесь какое-то недоброе, надо уходить отсюда – и они отчалили. Но только проплыли, может, сто саженей к морю…

Как вдруг из кустов от соседней протоки на них валом попёрли лодки!

– Сарынь! – кричали с лодок. – Бей Москву!

Кирюхин велел разделиться. Стрельцы одни навалились на вёсла, а другие начали стрелять в толпу, в гущу лодок. Стало дымно, ничего не видно. Стрельцы стреляли наугад, на крик, лодки начали сбиваться в кучу. Буса разгонялась всё быстрей, лодки за ней не поспевали.

– Всем грести! – крикнул Кирюхин. – Налегай!

И налегли, теперь уже опять все вместе. Лодки отставали всё заметнее. И вот наконец разошлись берега и буса очутилась в море. А лодки шли и шли за ней, и этих лодок становилось всё больше и больше, их было уже, может, сотня, наверное, они расплывались, будто чёрное пятно…

И только одна лодка была красная, и она шла впереди, на ней было четверо гребцов, а на руле сидел высокий толстый человек, краснобородый.

– Демьян! Это Демьян! Демьян Рыло! – закричали стрельцы.

Демьян услышал, как они кричат, встал и замахал руками.

– Стреляйте! – закричал Кирюхин. – Даю десять рублей! Стреляйте!

Никто не стрелял. Демьян сел на лавку. Другие лодки обогнали его лодку, и теперь Демьяна видно уже не было. Кирюхин смотрел на Демьяново войско, молчал, а стрельцы продолжали грести. Берег всё отдалялся и отдалялся, ветер дул всё сильней, волны становились всё выше, а демьяновские воровские лодки и не думали поворачивать обратно, а всё гнали и гнали бусу дальше в море. А тут ещё и ветер поменялся на попутный, северный, парус пузырился и трещал, Кирюхин приказал снять парус, парус сняли, опустили мачту…

А берега уже видно не было. Пропали и демьяновские лодки. А тут ещё снова поменялся ветер, и теперь он был уже не свежий северный, а жаркий, наверное южный. Или какой ещё? Маркел начал внимательно осматриваться по сторонам. Но он же никогда раньше не был в море, он только помнил, как Котька Вислый рассказывал, что его брат слыхал, будто есть такая маленькая деревянная коробочка, а в ней плавает тоненькая иголка из живого железа, которая всегда показывает в одну и ту же сторону. Или Котька это выдумал?

Подумав так, Маркел посмотрел на Кирюхина. А Кирюхин велел не грести, долго стоял и смотрел на небо, как будто он там что-то особенное видел. Все ждали. А Кирюхин развернулся и сходил к себе в чердак, принёс оттуда две длинные палки с зарубками, начал поднимать их над собой и складывать по-разному, смотреть, какая от них тень. Все опять молча ждали, что будет. А Кирюхин убрал палки и велел одним грести, другим табанить, а после велел грести всем вместе. И так они плыли достаточно долго, но ничего не изменилось – солнце стояло высоко, ветер дул слева, в полпаруса, а берега как не было видно, так и оставалось не видно. Кирюхин опять поднял палки, проверил, какая от них тень, долго думал, а после велел взять немного правей. И они опять гребли, а после солнце село, начало темнеть. Тогда Кирюхин велел сушить вёсла и опускать парус.

Потом Гришка ходил и раздавал всем воду. Потом легли спать. Было душно, болтало, в кишках стало очень гадко.

– Что ты, боярин, такой белый? – спросил Гришка. – Или подать чего?

– Нет-нет, – сказал Маркел. – Мне хорошо.

И уже не ложился, а сидел, потому что так ему казалось легче. И так он просидел всю ночь. Зато Кирюхин крепко спал, похрапывал, наверное, как слон.

Утром было хорошо, не жарко. Кирюхин опять мерил солнце, потом показал, куда грести. Поднялся попутный ветер, все повеселели. Потом ветер тоже начало крутить, потом ветер ещё усилился, буса стала не по-доброму скрипеть. Кирюхин приказал, и мешки с зерном накрыли дерюгой, а дерюгу крепко привязали сверху. И это было очень вовремя – бусу начало болтать, мешки задёргались. Волны поднимались всё выше и выше. Эх, мать моя, думал Маркел, а если б здесь был ещё слон, что тогда было бы? А ведь он скоро будет здесь, если они до этого, конечно, не утопятся. И Маркел начал читать «Отче наш».

И так их болтало целый день, и унялось только к вечеру. Ночью опять болтало очень сильно, но Маркел уже немного притерпелся и даже заснул ненадолго под утро.

А днём и совсем стало легче – ветер дул попутный, ровный, стрельцы гребли справно, Кирюхин ходил повеселевший, разговорчивый. И не напрасно – потому что ещё на следующий день на окоёме показался берег. Но Кирюхин, увидев его, очень рассердился и сказал, что это не тот берег, что нужно забирать круто налево, а иначе им питья скоро не хватит. Это он про питьевую воду говорит, понял Маркел, вот и ещё одна беда, подумалось.

Но этой беды пока что не случилось. Они пошли вдоль берега, примерно в версте от него. Берег был пустой, песчаный, никого там видно не было. Так они прошли весь день, а вечером стали на якорь.

Шестой день тоже был спокойный, никого на том берегу не было, но и делать на нём тоже было нечего. Все ждали седьмого дня.

И на седьмой день, то бишь июня в шестнадцатый день, на святого Тихона, епископа Амафунтского, показался Терек. Они сразу причалили к берегу и набрали питьевой воды на всякий случай, а уже только потом пошли вверх по реке, к там называемому Терскому городку.

Глава 14

Или к Терскому городу, как называют его тамошние люди. А людей там было предостаточно. Первые терские люди, которых увидел Маркел, сидели в небольшом острожке над рекой, и, как только кирюхинская буса, набрав воды, повернула вверх по Тереку, эти люди выстрелили вверх и стали кричать, спрашивая, кто это такие лезут к ним в город без спросу. Кирюхин, приказав гребцам остановиться, в ответ прокричал, что они – люди московские, едут сюда по велению его царского величества государя Фёдора Ивановича и везут терским людям гостинцы.

– Не надо нам ваших гостинцев, – закричали с берега, – а сперва отдайте то, что вами ещё в прошлом году было обещано.

– Есть и такое, – ответил Кирюхин.

И приказал сорвать рогожу. Стрельцы её быстро сорвали, и терским людям стали видны те пятьдесят мешков с зерном, которые высокой кучей лежали возле мачты. Терские молчали.

– Ну так что? – спросил Кирюхин.

Но терские опять ничего не ответили.

– А есть ещё и другие гостинцы, – продолжил Кирюхин. – И всё это даром!

Терские ещё немного помолчали, а потом сказали:

– Проезжайте!

И они проехали. И там дороги было три версты, а после Терек поворачивал, и на этом повороте, у самой воды, стояла небольшая деревянная крепость с деревянными же башнями. А за деревянной крепостью, и тоже вдоль реки, стояла ещё одна крепость, уже земляная, с высоким валом, рвом и с деревянными подъёмными воротами. Кирюхин сказал, что деревянная крепость – это государева, а земляная – казачья.

– Сейчас посмотрим, кого из них больше, – прибавил Кирюхин.

И в самом деле, из обеих крепостей начали выходить люди, и они сходились возле пристани. Пристань здесь была одна на обе крепости, и толпа там всё увеличивалась. И ещё вот что: вперёд государевых людей из государевой же крепости вскоре вышел важный человек в высокой шапке. Кирюхин сказал, что это Иван Губин, здешний государев дьяк, а вот вперёд негосударевых казаков, так назвал их Кирюхин, не вышел никто. Потому что, как сказал Кирюхин, у них это так принято – вперёд круга не высовываться.

– А где воевода? – спросил Маркел.

– Скоро узнаем, – ответил Кирюхин.

И так оно и получилось. Но вначале буса причалила к пристани, Кирюхин сошёл на берег и, обращаясь к Губину, спросил, как у них идут дела. Губин сказал, что идут помаленьку. После чего сразу спросил, как поживают в городе Москве и всё так ли жив и здоров царь и великий князь Фёдор Иванович. На что Кирюхин ответил, что царь великий князь жив и здоров, чего и вам желает, – и тут же прибавил:

– А где благодетель ваш Пётр Михайлович? – Это он так спросил про тамошнего воеводу, князя Петра Шаховского.

– Благодетель наш Пётр Михайлович, – с достоинством ответил Губин, – десять дней как ушёл на Сунжу, к Сунжинскому городку, и взял с собой людей поболее, дабы сунжинских оборонить.

– То-то я вижу, что вас здесь немного, – продолжил Кирюхин и ещё спросил: – А он сказывал, когда вернётся?

– Нет, не сказывал, – кратко ответил Губин.

– Ладно, – сказал Кирюхин. – Тогда будем справляться сами. Да и дел у нас не так и много. – И обернувшись, велел: – Выносите!

Стрельцы стали выносить с бусы мешки с зерном и складывать их на помосте на пристани. Маркел невольно считал мешки. Их получилось пятьдесят. Но потом вдруг вынесли ещё пять. А потом, Маркел ещё сильнее удивился, вынесли ещё три мешка как будто с солью, и один из них был штопаный. Маркел посмотрел на Кирюхина. Кирюхин утвердительно кивнул. Но люди на этот мешок не смотрели, а они уже смотрели на другой мешок, пусть небольшой, но крепкий, кожаный, так называемый денежный. Его нёс Гришка. И отдал его прямо Кирюхину в руки. Кирюхин сразу взял этот мешок, но говорить о нём пока не стал, а начал так:

– Все вот эти пятьдесят мешков несите в государеву крепость, это государевы хлебные запасы для его верных стрельцов. А эти пять оставшихся хлебных мешков – это нашим славным вольным казакам царь жалует за просто так, берите!

Но никто пока не брал своих мешков – ни государевы люди, ни вольные. Тогда Кирюхин, негромко откашлявшись, продолжил:

– А эти три оставшихся мешка – это порох, и царь-государь повелел разделить его вот как: вот этих первых два мешка – это его верным стрельцам, а этот, третий – вольным казакам, – и тут он указал на тот мешок, который Маркел в Казани ножом резал.

А теперь он смотрел на него и помалкивал.

А все остальные смотрели на последний, денежный мешок. Кирюхин подбросил его у груди и прихлопнул. Мешок сладко чавкнул. Кирюхин усмехнулся, повернулся к Губину и спросил, сколько государев воевода выдал денег тем вольным казакам, которые пошли с ним на Сунжу. Губин сказал, что по рублю.

– А сколько он сулил им выдать по приходу? – спросил Кирюхин.

– Ещё раз по рублю, – ответил Губин.

– Вот! – сказал Кирюхин. – Это воевода. Из своей казны. А государь царь и великий князь Фёдор Иванович, из вот этого мешка велел мне раздать всем вашим вольным казакам по полтине! Просто так раздать! От царской щедрости! – Тут Кирюхин замолчал и осмотрелся. Все молчали. Тогда Кирюхин засмеялся и прибавил: – А тем, кто из вольных казаков захочет переписаться в государевы, тем выдать ещё сейчас же по полтора рубля!

С казачьей стороны толпы молчали. Потом один казак воскликнул:

– И получается по два рубля всего! А у стрельцов каждый год по четыре, по пять! Почему?!

– А ты запишись в стрельцы! – сказал Кирюхин. – Хочешь, езжай в Астрахань, записывайся, а хочешь, я тебя прямо здесь запишу! Мне царь-государь дал на это печатку! – И он показал её, потом прибавил: – И сразу выдам четыре рубля! Вот, я сую руку в мешок! Подходите!

В толпе началось движение, но вперёд пока никто не выходил. Кирюхин засмеялся и сказал:

– Смелее! Не робейте! Я же не пёс, не кусаюсь!

В толпе засмеялись. А тут ещё кто-то сказал нехорошее слово, да в рифму. Засмеялись громче. Потом кто-то из казаков вышел на середину и начал с жаром говорить про то, что, когда они в прошлый раз на шамхала ходили, им ничего не выдали, а дали только писульки, и по писулькам тоже ничего не получили!

– Какие писульки? – удивился Кирюхин. – Царь про писульки ничего не слыхивал! И если это правда, то царь за это посрубает кому надо головы!

В толпе ещё сильнее зашумели. Это надолго, подумал Маркел, Кирюхин ловок обещать, и сошёл с бусы на пристань.

– Маркел Петрович! – послышалось сбоку.

Маркел повернулся и увидел стоявшего рядом с ним Губина. Губин радостно заулыбался и спросил, как ехалось.

– Слава Богу, – ответил Маркел.

– Вот! – подхватил Губин. – Это славно! А у нас такая замятня! Они тут каждый день орут! А скоро будут орать ещё больше!

– Отчего это? – спросил Маркел.

– В двух словах всего не рассказать, – важным голосом ответил Губин. И сразу спросил: – А ты к нам по какому делу?

– А я не к вам, – сказал Маркел, – я в Персию.

– За слоном, что ли? Опять? – удивлённо спросил Губин.

Маркел утвердительно кивнул.

– Эх! – сказал Губин. – Ну да ладно.

И тут в толпе закричали – вперебивку, сразу в нескольких местах, а Кирюхин молчал, улыбался.

– Уже в ушах звенит, – сердито сказал Губин. – Айда ко мне!

И они пошли. Маркел, как обычно в таких случаях, помалкивал. Также и Губин ничего не говорил, а только время от времени поглядывал на Маркела так, как будто хотел в нём что-то особое высмотреть. И так они молча вошли в государеву крепость, молча подошли к приказной избе, караульные расступились, и Губин и Маркел вошли туда и дальше сразу в палату. Там Губин сел к столу и пригласил Маркела сесть. Маркел подал подорожную и тоже сел. Губин прочёл подорожную, потом ещё раз, и только уже после усмехнулся исказал:

– Вот тут правильно написано: через Астрахань и далее, куда будет указано. И вот там и надо было через Мышлак указывать, а ты через нас указал. Зачем?

– Если бы я через Мышлак указывал, – сердито ответил Маркел, – вы все остались бы без хлеба. И что бы ты сегодня людям говорил?

Губин быстро глянул на Маркела, тяжело вздохнул и нехотя сказал:

– Ну, может быть. Зато теперь ты будешь без слона.

– Бог не допустит.

– Ещё как допустит! Потому что нет теперь дороги от нас в Персию! – уже совсем в сердцах воскликнул Губин.

– Как это – дороги нет? – спросил Маркел. – И никогда, что ли, не было?

– Раньше была, – уже спокойнее ответил Губин. – А теперь пропала. – И подождав, спросил: – Или ты что, ничего, что ли, не знаешь? Или у вас там, в Москве, ничего про здешние дела не говорят? Так я напомню! Это раньше мы с шамхалом были в великой дружбе, а теперь пришёл Великий Турка и побил шамхала, и тот перестал склоняться к нам, а стал склоняться к Великому Турке. И также с шахом он теперь в большой недружбе, и мы об этом писали в Москву, а они опять тебя сюда прислали! А чем я тебе здесь помогу? Да только тем, что скажу, что нам теперь ездить к шаху можно только вокруг моря другим берегом, через Мышлак, налево, а вы опять взяли направо, через нас!

Маркел в ответ только вздохнул. А Губин продолжил с досадой:

– Нет нам здесь ходу по этому берегу! Шамхаловы люди не пропустят. У шамхала знаешь сколько войска? Двадцать тысяч одних конных! И ещё на лодках, может, тысяч десять.

– А как тогда Ряпунин с ними сговорился? Он же тоже здесь ходил! – сказал Маркел.

– Ходил! – насмешливо повторил Губин. – В прошлом году, когда здесь была такая замятня, что не до Ряпунина шамхалу было! Ряпунин дал двести монет, и никто ему препону не чинил. А теперь такого не получится! Теперь шамхал стал другим. Вот где теперь наш воевода? В Сунже, от шамхаловых людей отбивается. Да и что я тебе рассказываю! Ты сейчас лучше сам послушай одного человека, который ещё только вчера оттуда выбежал. – И он повернулся к двери, постучал кулаком по столу и велел: – Приведите вчерашнего бритого!

За дверью послышались шаги, а потом стало тихо. Губин сидел неподвижно, смотрел мимо Маркела, молчал. Маркел считал в уме. И когда он досчитал до трёхсот, за дверью опять послышались шаги, какие-то слова, потом дверь открылась, и двое казаков ввели человека, на вид горского татарина. Казаки вышли, татарин снял шапку. Голова у него была бритая.

– Это Аллага, – сказал Губин. – Наш верный человек из здешних.

Аллага кивнул.

– А это Маркел, человек из Москвы, – сказал Губин. – Его царь к шаху послал. Маркел хочет через вас проехать.

Аллага посмотрел на Маркела и сказал:

– Этого никак нельзя.

– Мне очень нужно, – сказал Маркел. – И мне нужно скоро. Пока я в другую сторону пойду, моё время кончится и моё дело пропадёт.

– Это очень плохо, – сказал Аллага. – А раньше было хорошо! Наш князь никого не слушал, мы жили по нашим законам, с кем хотели, с тем и воевали, а ваши люди туда-сюда ездили, наши люди смотрели на них и радовались. А теперь так нельзя. Теперь надо делать так, как говорит Великий Турка.

Тут Аллага тяжко вздохнул. Маркел опять сказал:

– Мне очень нужно. И я скупиться не буду.

Аллага огладил бороду, посмотрел на Маркела, потом на Губина. Маркел улыбался, Губин смотрел в сторону. Аллага покачал головой и заговорил:

– Это было совсем недавно, в начале этого лета. К нам приехал большой человек от Великого Турки. Князь выехал встречать его, потом мы все вместе пировали, было очень весело. Пировали восемь дней! Большой человек говорил о нашем князе только самые лучшие слова… Но как только он уехал, наш князь стал очень строг и приказал казнить кое-кого. А потом его гнев был таков, что ещё немало голов было срублено. Трудно сказать, в чём были виноваты эти люди, но теперь, я думаю, никто у нас не захочет даже смотреть в сторону неверных, не то что иметь с ними дело. Потому что кому это надо – подставлять свою шею под саблю?!

– Но я не поскуплюсь! – сказал Маркел.

– Голова стоит дороже, – сказал Аллага.

– А я думал, ты храбрый человек! – сказал, усмехаясь, Маркел.

Аллага схватился за кинжал.

– Хорошо, – сказал Маркел. – Я тебе верю. А теперь скажи, что бы ты делал на моём месте, если бы тебе нужно было миновать земли вашего шамхала?

– Одного шамхала в этом деле будет недостаточно, – сказал Аллага. – Великий Турка покорил много земель. Теперь отсюда, может, двадцать дней нужно идти, прежде чем дойдёшь до Персии. Поэтому я вначале нашёл бы человека, который провёл бы меня и моих людей до Тарки, потом…

– Погоди-погоди! – сказал Маркел. – А сколько бы ты дал ему за это?

Аллага подумал и ответил:

– Сто монет. До Тарки.

– Так, хорошо, – сказал Маркел. – А дальше?

– А дальше, – сказал Аллага, – до Дербента ещё сто монет. Потом сто до Низабата, сто до Баку и сто до Куры. А больше не надо! Дальше уже Гилянские земли, Персидское царство.

– Так сколько же это всего денег получается?! – воскликнул Губин.

– Пятьсот монет, – ответил Аллага.

– И обратно пятьсот?

– И обратно. И половину заплатить вперёд.

Маркел молчал, улыбался. Зато Губин сердито сказал:

– Но это тысяча монет!

– Не любишь ты своих солдат, – сказал Аллага. – Они стоят в пять раз больше, и это самая малая цена за них.

– Молчи! – сердито сказал Губин.

Аллага молчал. Губин посмотрел на Маркела. Маркел спросил:

– Значит, ты за тысячу берёшься. Так?

– Нет, не так, – ответил Аллага. – Тысяча монет – это столько денег стоит это дело. Теперь надо искать того, кто за него возьмётся.

– А ты не возьмёшься?

– Нет. Потому что это то же самое, что самого себя зарезать.

Маркел усмехнулся, повернулся к Губину, спросил:

– А ты что скажешь?

– Дам триста, и всё. И не больше!

Маркел посмотрел на Аллагу, потом опять на Губина, сказал:

– Ладно, решайте пока без меня. А я пойду маленько отдохну с дороги.

И вышел. Шёл, выходил из крепости и думал, что Аллага просто набивает себе цену, а Маркелова забота – это не деньги сберегать, а добывать слона.

Когда Маркел пришёл на пристань, там почти никого уже не было. Маркел взошёл на бусу. Кирюхина, ему сказали, нет, Кирюхин ушёл к казакам. Маркел залез к себе в чердак, проверил сундук. Гришка принёс обед из крепости. Маркел поел, лёг думать. Ничего не думалось, зато крепко заснулось. Снился слон. Слон стоял, жевал мочало и помаргивал. Потом вдруг поднял хобот, задудел, и Маркел сразу проснулся. Оказалось, что это вернулся Кирюхин, и теперь он толкал Маркела в плечо и радостным голосом говорил, что он записал тридцать казаков в государево войско.

– Это очень хорошо, – сказал Маркел. – А что Губин говорит?

– А Губин говорит, – сказал Кирюхин, – что Аллага согласился вести нас. За семьсот монет!

– В одну сторону? – спросил Маркел.

– Нет, в обе, – ответил Кирюхин. – Сейчас он, говорят, пошёл деньги прятать, а уже завтра утром выступаем.

Маркел ничего на это не сказал, а только подумал, какой Губин ловкий – как все дьяки!

Пришёл Гришка, принёс горячего из крепости. Маркел с Кирюхиным сели ужинать. Кирюхин был весёлый, говорил громко, вспоминал свою последнюю поездку в Персию, говорил, что Маркелу там тоже понравится, а слоны, говорил, что слоны, они такие же быки, только безрогие и с хоботом. Маркел помалкивал. Тогда Кирюхин стал рассказывать про дорогу в Персию через Мышлак – какая там земля, один песок, и что там почти нет воды, а есть только она солёная в старых колодцах, и какой бойкий там живёт народ по прозванию караганцы, чуть что им скажи, они сразу за саблю хватаются, и сколько у них войска, сколько кораблей, и сколько гадов всяких ядовитых, и жара какая, и какой…

Ну и так далее. Потом Кирюхин всё-таки ушёл к себе, Маркел дождался, когда тот начнёт ровно дышать, и достал клюевский ключ, приложил его к замку, прислушался. Где-то вдалеке стали кричать, потом стреляли. Это в вольной крепости, подумалось. Маркел лёг, прижался к сундуку, затих, начал считать слонов в персидском войске и заснул.

Глава 15

Утром они встали рано, быстро собрались. Потом от Губина пришли ещё двое посыльных, принесли четыре охапки мочал для слона, чтобы он не голодал в дороге, а то в Персии, сказали, мочал нет. Потом пришёл Аллага, увидел мочала, удивился, но ничего не сказал.

Да, и ещё вот что: стрельцы ещё с вечера переоделись, и теперь все они были в простых серых холщовых кафтанах и в бараньих шапках. Так оно, ещё на берегу сказал Кирюхин, будет лучше. А теперь он велел стрельцам грести, и они поплыли вниз по Тереку. Когда проплывали мимо давешнего острожка, им оттуда уже ничего не кричали, ни худого и ни доброго. Кирюхин тоже только головой мотнул, но промолчал. Потом они вышли в Четланскую губу, обогнули Четлан-остров, вышли в море. Ветер был полуночный, попутный, Кирюхин обрадовался, но Аллага сказал, что надо ещё взять в море, так оно будет надёжнее. Кирюхин рассердился, но не спорил. Аллага сказал ещё грести, стрельцы гребли. Вскоре Четлан-острова не стало видно. А теперь куда, насмешливо спросил Кирюхин. Аллага сказал, что теперь прямо на полудень. И так они шли прямо на полудень до самого вечера, Аллага только изредка подправлял гребцов то в одну, то в другую сторону. Ближе к вечеру ветер поменялся, Кирюхин вынес свои палки, начал мерить тени. Аллага с любопытством на это посматривал, а после сказал, что теперь надо дать правее. Кирюхин подумал и велел давать. Гребцы дали.

Ну и так далее. Когда солнце начало садиться, Аллага приказал брать круто вправо, и вскоре снова показался берег, Аллага велел идти к нему. Они пошли. Солнце уже начало садиться. На берегу стояли двое конных, в бурках и в высоких шапках. Аллага сказал, что это свои люди и он должен их отблагодарить. Кирюхин велел подать чёлн. Аллага сел в чёлн, поплыл к берегу. Кирюхин велел бросить якорь и насторожиться. Стрельцы скрытно взялись за пищали. Аллага вышел на берег, конные сошли с коней, они о чём-то переговорили, очень кратко, Аллага им что-то передал, они сели на коней, уехали. А Аллага махнул рукой и прокричал, что здесь хорошее место, можно ставить табор.

И они поставили. Ночь прошла тихо.

На следующий день ветер переменился на противный. Они вышли в море и гребли изо всех сил, но продвигались очень медленно. А на берегу, далеко от воды, стали подниматься горы, и не такие, как на Волге, а, можно было догадаться, высоченные. Кирюхин сказал, что это Дербентские горы, и там так высоко, что на их верхушках снег даже летом не тает в самую жару. Маркел не верил, но молчал. А вечером они пристали к берегу и отдыхали.

На третий день ветер был попутный, они шли быстро, горы становились выше. Потом, уже после полудня, вдруг показался город на горе. Кирюхин сказал, что это Тарки, столичный город шамхальский, и вон там на горе стоят шамхальские хоромы. Но сейчас, продолжил Кирюхин, шамхала там нет, потому что это его зимние хоромы, летом он здесь почти не бывает, а или жительствует в Кази-кумухе, а это далеко в горах, или ездит по шамхальству и собирает дань со своих подданных. Ну, или ходит на Сунжу, или на Терский городок, помахать саблей, помолодечествовать. Маркел смотрел на берег и запоминал. А вечером опять стали на якорь и учредили табор с караулами.

Ночью приехали четверо конных, кони под ними были очень справные. Аллага выходил к ним из лагеря, разговаривал с ними, что-то им передавал, они брали это с удовольствием, потом уехали.

На четвёртый день море опять бурлило. Аллага сказал, что это Чёрный змей балует, потому что вон какая чёрная вода, надо убрать вёсла и переждать. Причалили к берегу, выставили караулы, пережидали.

На пятый день они увидели Дербент. Это очень большой город, не меньше Коломны, и каменный. И там от пристани вдруг выскочили три большие лодки и кинулись им наперехват. Кирюхин приказал грести в море. Две дербентские лодки, увидев такое, сразу перестали гнаться и повернули к берегу, а третья погналась дальше. Эта лодка была очень здоровенная, людей там было, может, с сотню. Аллага стоял на корме, смотрел в их сторону и время от времени махал им руками. Поначалу они этого как будто бы не замечали, а потом всё же одумались и тоже повернули обратно. А буса проплыла ещё с версту, а то и с две, не меньше, и только после этого стала мало-помалу сворачивать к берегу. Ну а когда они совсем свернули и причалили, то не успели даже развести костры, как из-за камней вдруг вышли люди в бурках, они были одеты очень просто, но сабли у них у всех были очень дорогие. Аллага вышел к ним, поговорил о чём-то вполголоса, и они молча ушли.

На шестой день поднялся встречный ветер, их отнесло обратно почти до Дербента.

На седьмой день и на восьмой они плыли хорошо, вечером восьмого дня увидели пустынный берег и на нём четыре дерева. Это, сказал Кирюхин, аул Низабат, или деревня Низовая по-нашему, потому что наши купцы дальше этого места морем не ходят, а выходят на берег и идут по горам на Шемаху, там очень богатый торг, торгуют сырым шёлком. Есть такое дерево, зовётся шелковица, продолжил Кирюхин, на нём, сказал он, живут шелковичные черви, из них выдавливают паутину и из неё сучат шёлковую нитку на продажу.

Только солнце село, как приехал один конный, Аллага дал ему денег, конный их пересчитывал, гневался, но взял и уехал, ничего Кирюхину не говоря.

Потом, от девятого до двенадцатого дня, они плыли вначале прямо на полдень, после круто повернули на восход, и там, ещё на одном повороте, расплатились с ещё одними конными. А когда эти люди уехали и наступила ночь, Маркел спрашивал, что это за сполохи такие в небе. А это город Баку, сказал Кирюхин, это загорелась нефтяная яма, а их очень трудно погасить.

– А много ли там нефти? – спросил Маркел.

– Больше, чем у нас воды, – строго ответил Кирюхин.

Маркел промолчал.

На тринадцатый день они плыли мимо Баку. Это тоже большой город, не меньше Дербента. Много нефти, это очень хорошо, говорил Кирюхин, у них же деревья почти не растут, дров нет, и кизяка тоже на всех не хватает, а тут вдруг нефть, чёрное земляное самородное масло, за него много денег дают.

На четырнадцатый день была сильная буря.

На пятнадцатый шли хорошо. Берег был низкий, плоский.

На шестнадцатый день дошли до устья реки Кура. Берег там совсем низкий, болотистый, никто там не живёт, подумалось. Но тут вдруг вышел из кустов человек в папахе и в бурке и стал спрашивать, где деньги. Но Аллага ничего ему не дал, сказал, что вот когда эти его люди (и он указал на наших) вернутся после своих дел, тогда он сразу даст вдвойне, а пока что надо потерпеть. И дальше было так: Аллага остался там, с тем человеком, а Маркел, Кирюхин и все остальные поснимали с себя смирные шамхальские кафтаны, надели свои яркие, привычные – и поплыли уже прямо в Персию, или, правильнее, в Кызылбаши, к так называемой Гилянской пристани, и через четыре дня, на двадцать первый день, то есть июля в 7-й день, на преподобного Фомы, иже в Малеи, пришли в ту Гилянь на ту пристань!

Глава 16

Но пришли они туда не сразу и даже не очень скоро, потому что день тогда был ясный, солнечный, а море тихое, и от этого они увидели Гилянь уже вёрст, может, за десять, не меньше. И гребцы ещё долго гребли, а Гилянь всё была далеко и далеко. Да и ничего особенного там пока что видно не было. Там же, говорил Кирюхин, место низкое, река, а от неё болота в обе стороны, и всё. А деревушка, правильней – кишлак на берегу у пристани, это пять ветхих земляных избушек, и то никто в них не живёт, и только в одной сидит сторож. А может, теперь нет уже и сторожа. Вот что тогда Кирюхин говорил, когда они подплывали к Гиляни. Маркел этим словам удивился, спросил:

– Зачем мы тогда столько ехали сюда, в такую глушь?

– Затем, чтобы никто нам не мешал, – сказал Кирюхин. – Потому что зачем нам зеваки? Мы же ничего не продаём и ничего не покупаем. Нам же здесь что надо? Только приехать, взять слона и поворачивать обратно, вот и всё.

– Так что, слон уже на берегу стоит? – спросил Маркел.

– Кто его знает, – ответил Кирюхин. – Но вряд ли. Место здесь слишком открытое, никуда слона не спрячешь. А спрятать надо обязательно, потому что мало ли какие злые люди здесь ходят?

И он опять начал смотреть из-под руки на берег, а потом сказал:

– Никого на пристани. Ни одного кораблика. И это славно!

Потом посмотрел ещё, опять сказал:

– И шаховых людей тоже не видно, и это тоже очень хорошо. Шах же со здешним ханом в великой недружбе, так все говорят. – И тут же с усмешкой прибавил: – Ну да сказать можно всякое. А как оно на самом деле? Тут только один Шестак знает!

– Какой ещё Шестак? – спросил Маркел.

– Да как это какой? – с удивлением переспросил Кирюхин. – Тебе что, ничего про него не говорили?

– Нет.

– А кто у тебя будет толмачом, когда ты за слоном поедешь?

Маркел молчал. Кирюхин подождал, потом спросил:

– Но тебе ведь что-то говорили же, кто будет тебя здесь встречать?

– Ну, говорили, – нехотя сказал Маркел, – что меня встретит один человек. И что мне искать его не надо, а он сам меня найдёт. И он всё здесь, как мне сказали, знает, потому что он пять лет…

И Маркел замолчал, потому что зачем, он подумал…

Но дальше он подумать не успел, потому что Кирюхин сказал:

– И он пять лет жил в Персии, и он про персиян всё знает! Говорили так?!

– Ну, говорили! – ответил Маркел.

– Значит, это точно он! – сказал Кирюхин. – Так что свезло тебе! Лучшего советчика и толмача тебе здесь не найти, ей-богу! И это не только я так говорю, а это когда царёво посольство сюда прибыло и царёва посла Васильчикова Григория Борисовича спросили, с кем он дальше в Персию поедет, знаешь, кого он назвал? Ваньку Шестака, пропойцу, вот так! А великому послу тогда было из кого выбирать! Знаешь, сколько нас тогда сюда приехало? Двести человек на восьмерых стругах! И там одних князей у нас было семь персон, а посол опять сказал, что только дайте Шестака и больше никого ему не надо. И так они потом отсюда и поехали – великий царёв посол Васильчиков Григорий Борисович, а с ним толмач Иван Шестак, и всё. И так и ты теперь поедешь с Шестаком, потому что нас не пустят, а пустят только Шестака, а с ним тебя.

– Чего это у них так строго? – спросил Маркел.

– Потому что басурмане мы для них, – сказал Кирюхин. – Кяфиры.

– А кто для них Шестак? – спросил Маркел.

Кирюхин помолчал, потом сказал задумчиво:

– Вот-вот, и я так порой думаю.

– О чём? – спросил Маркел.

– Тут так просто сразу и не скажешь, – без особой охоты ответил Кирюхин. – Потому что раньше он был наш, а после мы все обратно поехали, а его здесь оставили.

– Как это так?

– А вот вдруг так! – сказал Кирюхин. – Потому что когда наше прошлое, васильчиковское, посольство в их стольный град ездило, Шестак персиянам очень сильно приглянулся, и они стали просить: продайте его нам, продайте, мы за него дорого дадим! Но как ты продашь христианскую душу? Вот и оставили его тут на посылке, до поры до времени. И он теперь живёт напротив шахского дворца, раз в неделю про него вспомнят, скажут, он одно письмо прочтёт, другое напишет, купца расспросит – и опять на базаре толчётся или по злачным углам. А он всё злачное ой любит! Новсё равно ему там скучно. Так что, я думаю, он сегодня здесь объявится. И ему будет с кем развеяться, а тебе будет подмога. Он про персиян всё знает!

И Кирюхин снова стал смотреть на берег. Маркел тоже смотрел, но толком ничего не видел. Ну ещё бы! Он же раньше думал, что они все вместе приплывут в Гилянь, потом, опять все вместе, приедут в Казвин, персиянский стольный город, там их отведут в слоновник, там слоновий поводырь покажет им стадо слонов на выбор, а что их выбирать, когда вас целая толпа, и каково, когда вас только двое, потому что мало ли ещё каков этот Шестак…

Но тут вдруг раздался шум, гребцы закричали что-то вразнобой, Маркел сразу поднял голову – и не увидел слона, а только увидел берег, до которого теперь было, может, только с полверсты, не больше. А небо, как всегда здесь, было чистое, солнце светило ярко, и на берегу было полно народу. Но что это был за народ, было пока что не разобрать. Все молча ждали, а гребли так скоро, как только могли…

И вскоре стало понятно, Кирюхин сказал, что это не совсем народ, а это тюфенгчи, то есть тамошние персиянские стрельцы с пищалями. А один из них, как рассмотрел Маркел, был без пищали, но зато в чалме. Юзбаши, сразу подумалось, их сотник, и повернулся к Кирюхину. Но Кирюхин никого вокруг не замечал, а только смотрел на берег.

А на берегу, и теперь это уже хорошо было видно, тюфенгчи выстроились в линию, юзбаши что-то зычно скомандовал, тюфенгчи вбили в землю сошки, запалили фитили и изготовились. Кирюхин тихо матюкнулся, а после громким голосом велел табанить. Потом сушить вёсла. А ветер опять стал попутным, бусу несло на берег, нет, даже сразу к причалу. А причал там был длиннющий, и он уходил прямо в море, саженей, может, на полсотни.

А тюфенгчи продолжали целиться!

А Кирюхин уже открыл рот, уже хотел было что-то скомандовать…

И вдруг закричал:

– Шестак! Ивашка! – и начал махать рукой, показывать.

Маркел глянул туда, куда показывал Кирюхин, и увидел человека, одетого по-персиянски. Человек очень спешил – он подбежал к юзбаши и что-то сказал ему, юзбаши повернулся к тюфенгчам, указал рукой на землю, и те опустили пищали. Кирюхин скомандовал чалиться. Буса стала подгребать к причалу. Кирюхин повернулся к Маркелу и сказал:

– Вот уже не думал кого встретить, а тут на!

А тот человек уже поднялся на причал и быстрым шагом пошёл к бусе.

– Кто это? – спросил Маркел.

– Шестак Иванов, – сказал Кирюхин. – Я же говорил, что он тебя найдёт! И так по-моему и вышло!

Маркел снова посмотрел на Шестака. Шестак шёл по причалу и улыбался. На Шестаке была персиянская барашковая шапка, персиянский архалук, персиянские узконосые башмаки без задников, да и сам Шестак был очень загорелый, почти чёрный.

– Тебя сразу не узнать! – крикнул ему Кирюхин.

Шестак засмеялся, оскалился. Зубы у него были большие, жёлтые. Кирюхин сошёл на причал. Маркел подумал и тоже сошёл. Шестак подошёл к ним и остановился, продолжая улыбаться.

– Здорово живём! – сказал Кирюхин.

– Здоровы и вы, – сказал Шестак. – Чего так смотрите?

– А чего тут столько войска? – спросил Кирюхин. – Случилось что-нибудь?

– Как не случиться, – ответил Шестак. – Здесь всё время что-нибудь случается. Но об этом после.

И он обернулся к юзбаши и закричал ему что-то. Юзбаши закивал головой, крикнул своим стрельцам, правильней – тюфенгчам, и те погасили фитили, вытащили сошки, убрали пищали.

– Это не на вас они пришли, – сказал Шестак вполголоса. – Забунтовали гилянские люди, вот его шахское величество и осерчал. И нарубил голов ого как! И ещё будет рубить. А вы, я чую, опять за слоном?

Кирюхин, ничего не говоря, развёл руками. Шестак посмотрел на Маркела. Маркел ничего не ответил. Тогда Шестак спросил:

– Маркел Петрович? От князя Семёна?

Маркел кивнул, что от него.

– Это дело не беда, – сказал Шестак, опять оскалившись. – Слона тебе уже нашли и приготовили. Даже три слона, на выбор. Приходи и забирай.

– А приходить куда? – спросил Маркел.

– Это здесь недалеко, – сказал Шестак. – Это вон за той горой. – И он указал себе за спину. – Там их главный город Казвин, и это семь ночей пути, потому что ночью ехать не так жарко, а днём ездить – это легче помереть. Ну да хватит языки чесать, а то Музафар уже сердится. Айда к нему!

И Шестак, развернувшись, пошёл по причалу обратно, к тюфенгчам. Маркел и Кирюхин пошли за ним следом.

И Музафар, тот самый юзбаши, тоже пошёл им навстречу, а за ним шли два тюфенгча. Так они, те и другие, прошли ещё навстречу и остановились.

А дальше было так: Музафар приложил руку к сердцу, поклонился и что-то сказал, обращаясь к Маркелу. Шестак перевёл:

– Он говорит, что он, верный слуга шахский, Музафар Дарьюш-ага, рад тебя видеть, о посол великого и могучего государя царя и великого князя Феодора Ивановича.

– Скажи ему: я не посол, – сказал Маркел.

– Скажу обязательно, – пообещал Шестак, повернулся к Кирюхину и что-то спросил у него. Кирюхин что-то ответил. Кирюхину легко, с досадой подумал Маркел, Кирюхин по-персидски знает…

Но тут Музафар опять повернулся к Маркелу и что-то кратко сказал, а Шестак перевёл это вот как:

– Он говорит, что он простой аскер и поэтому он может только сражаться во славу своего непобедимого и бесподобного государя, а для того, чтобы решать великие дела, у его повелителя имеются другие, более важные слуги, поэтому, он говорит, он может только оберегать тебя, а для всего остального он сегодня же пошлёт в ближайший город гонца, и тогда все твои дела будут решены одним быстрым словом. Так он сказал!

И Шестак поклонился. За ним сразу поклонился Музафар. Маркел посмотрел на Кирюхина. Кирюхин утвердительно кивнул.

– Пусть будет так, – сказал Маркел.

Шестак быстро это перевёл. Музафар заулыбался и сказал, а Шестак перевёл это вот как:

– Сейчас он пошлёт одного человека в город, а там, в городе, есть князь, которому шах доверяет, и этот князь завтра утром приедет сюда, и ты будешь с ним говорить по поводу вашего общего дела.

– Но я не могу так долго ждать, – сказал Маркел. – Меня послал мой царь к вашему царю! Разве мы может делать так, чтобы цари нас ждали?

Сказав это, Маркел замолчал и посмотрел на Шестака. Но и Шестак тоже молчал.

– Чего ты ничего не говоришь? – спросил Маркел.

– А чего мне это говорить? – сказал Шестак. – Его это не проймёт.

– А ты пройми! – сказал Маркел.

Шестак подумал, почесал затылок и сказал:

– Ну ладно.

И, повернувшись к Музафару, начал говорить. Он говорил долго и громко. При этом он то и дело размахивал руками, показывал в разные стороны, а иногда даже указывал на небо. Музафар слушал его очень внимательно. А когда Шестак наконец замолчал, Музафар ответил ему ровным и негромким голосом, и при этом не очень пространно, если даже не сказать, что коротко. Шестак на эти его речи улыбнулся и сказал:

– Он говорит, что князь прибудет к нам сегодня же. И большего я из него не вытряхну. Или ты ещё чего-то хочешь?

На что Маркел сказал, что больше ничего, повернулся к Музафару и кивнул ему. И Музафар кивнул ему в ответ, после чего развернулся и пошёл к своим аскерам, правильней – к тюфенгчам. Маркел, Кирюхин и Шестак молчали. Потом Кирюхин усмехнулся и сказал:

– И слава Богу! Будем пока учреждаться, а там видно будет.

И обернулся к бусе, и махнул рукой. Стрельцы стали сходить на берег, и Кирюхин повелел им ставить табор. А тюфенгчей, видно, уже не было. Они как ушли за кусты, так и пропали там. И Музафара тоже видно не было.

– Недобрые у них дела, – сказал Шестак, осматриваясь по сторонам. – Шах со здешним ханом раздружился, пришёл и его город разорил, людей поубивал без счёта, и хан к Великому Турке сбежал. Теперь ханские люди только того и ждут, когда хан от Турки воротится с войском. А тут ещё и вы приехали! Но, – тут же продолжил Шестак, – это не наше дело, наше дело – слон. А чтобы нам дали слона, мы должны будем явить им наши грамоты. – И повернувшись к Маркелу, прибавил: – А то, может, ты никакой не гонец, а тебя гилянцы подослали!

И он засмеялся. Маркела взяла злость, и он в сердцах спросил:

– А сам ты кто такой?! Откуда ты вдруг выскочил?!

– Кто я такой? – переспросил Шестак, усмехнулся, полез за пазуху…

И вытащил оттуда ключ. Маркел аж вздрогнул. Ну ещё бы! Ведь это же был ключ от клюевского сундука с подарками! Или очень на него похожий! Маркел полез в пояс, нащупал там свой ключ, достал его и посмотрел на Шестака. Шестак подал ему свой ключ. Маркел сложил оба ключа бородками. На Маркеловом ключе одной бородкой было меньше. Маркел спросил:

– Зачем это?

Шестак только усмехнулся. Маркела взяла злость, и он сказал:

– Айда проверим!

Шестак повернулся и сказал Кирюхину:

– Смотри, Пётр, в оба. А мы тут пока посидим в холодке, побеседуем.

И первым пошёл обратно к бусе. Маркел пошёл за ним. На душе было очень противно, но он молчал. Так он молчал, пока они шли по причалу, и так, когда взошли на бусу и когда подошли к чердаку. Там возле двери стояли двое караульных. Шестак велел им погулять. Караульные зашли за мачту. Шестак осмотрелся. Маркел указал, куда лезть. Шестак залез первым, сразу увидел сундук, сел к нему и ощупал замок, а после вытащил сундук из угла, повернул замком к свету, осторожно тронул верхнюю печать, задумался. Потом велел закрыть глаза, Маркел закрыл. Что-то чуть слышно ширкнуло. Шестак сказал, что можно открывать, Маркел сразу открыл глаза, глянул…

И увидел, что печать снята! Шестак довольно усмехнулся, велел держать печать, а сам взял Маркелов ключ (а он был на красном шёлковом шнурке), вставил в замочную скважину и провернул раз и ещё раз, замок тихо пискнул, открылся, Шестак откинул крышку сундука…

И стало видно, что сундук внутри обит золочёной парчой и разделён надвое. Первое отделение, большее, было закрыто ещё на один замок, а во втором, меньшем, открытом отделении, лежали три свёрнутые в рульку грамоты с печатями. Но Шестак на них даже смотреть не стал, а, опять Маркеловым ключом, попробовал открыть первое, большее отделение, но ключ не подходил к замку. Тогда Шестак взял свой ключ, без шнурка, вставил его, провернул – замок, опять с писком, открылся…

Но поднять вторую крышку Шестак не успел – Маркел придержал её рукой, сказал, что этого пока не надо. Шестак пожал плечами и закрыл замок, убрал ключ и полез во второе отделение, открытое, взял одну из грамот, поддел ногтем печать, потянул нитку, посмотрел, что внутри, затянул нитку обратно, сжал печать и с досадой сказал, что это не Маркелова печать.

Также и вторая грамота оказалась не Маркелова. Только третья оказалась той, которую они искали, и Шестак отдал её Маркелу. Маркел заглянул ей внутрь. Там было персиянское письмо, всё в завитушках. Маркел спросил, что это.

– Это твоя опасная грамота, так она называется, – сказал Шестак. – Тут сказано, кто ты такой, кто тебя послал и зачем, и что ты ничего худого не затеивал, и чтобы так же и к тебе никто здесь никаких злых затей не чинил и при себе бы не удерживал, а буде надо, пускал бы обратно. И эту грамоту мы убирать уже не будем, а ты её, может, уже сегодня же ему покажешь.

Маркел спросил, кому это ему.

– Это приедет Амиркуня-князь, я думаю, – сказал Шестак. – Это шахов верный есаул придворный. Его лучше не гневить, но и не кланяйся ему, конечно. Потому что он кто? Есаул! А ты царёв пристав! – продолжал он, закрывая сундук. – Тебя царь за своим добром послал, и добро не простое, а буйное, за это нам должны давать двойной прокорм, а они никакого не дали! Разве так можно? Когда мы в прошлый раз сюда с посольством приходили, Амиркуня ужом вился! А теперь посмотрим. Но, – тут же прибавил Шестак, – дело уже давно за полдень, а мы что, так и сиди голодными?

И тут же, будто он за углом стоял, пришёл Гришка и сказал, что всё готово. Шестак велел нести. Принесли немного каши и запить немного.

– Это не беда, – сказал Шестак. – Завтра уже будем персиянское хлебать. А корм у них славный, дешёвый, так что не изголодаемся.

– А кормят чем? – спросил Маркел.

– Сорочинской кашей с мясом, – ответил Шестак. – И с подливой, конечно. Эта каша каждый день. Мясо можно курье, можно баранье, как скажешь. Называется пилау. Ну и сладостей всяких, каких пожелаешь. И всё это руками есть!

– И кашу?

Шестак утвердительно кивнул. Маркел задумался, потом махнул рукой, сказал:

– Была бы каша!

– Вот это верно! – подхватил Шестак и засмеялся.

Они доели, вылезли из чердака и сошли с бусы на берег. Стрельцы уже тоже доедали. Кирюхин был с ними. Шестак зашёл в круг и сказал, что дело их делается быстро, никогда ещё такого не было, чтобы уже в первый день по их велению отправляли гонцов в город, а тут вдруг отправили. Потом Шестак ещё сказал, что дела у здешнего царя, шаха по-здешнему, не очень хороши. Великий Турка опять собирается на него выступить! А бухарский царь уже выступил, и индейский царь, говорят, собирается, так что персиянскому царю без нашего царя никак не обойтись, поэтому они сейчас будут нас задабривать, то есть кормить в три горла, поить до упаду, веселить чем только у них найдётся, и даже поить, хоть это у них законом запрещается, но мы же не их земли люди, и нам, значит, можно.

Ну, и так далее. И много ещё чего Шестак тогда наговорил, солнце начало садиться, пришёл Музафар и спрашивал, всё ли у них в порядке, Шестак ответил, что почти, Музафар заулыбался и ушёл. Солнце стало садиться всё ниже, и сразу стало легче дышать, а то жара до этого стояла просто несносная. Шестак начал рассказывать, какое здесь, у персиян, вино, какие бабы и какой табак, какой товар дёшев, какой дорог. Маркел слушал, а уши не слушали, уши так и ждали, вдруг раздастся топот, а за кустами что-нибудь мелькнёт, кони заржут…

Ну и так далее. Но ничего пока что слышно не было, кроме Шестаковой трескотни. Маркел сидел, помалкивал и с очень большой досадой думал, что не глянулся ему этот Шестак, ох как не глянулся! Торопливый, наглый как блоха! А какой от блохи толк? Только весь расчешешься, а дело как стояло на месте, так и будет стоять дальше! Поэтому даже никак нельзя понять, чем этот трескун людей берёт, за что его персияне чествуют, почему его обратно к нам не гонят, а наши почему так к нему и лезут как мухи?! И вдруг…

Глава 17

Раздался очень громкий рёв! Маркел не удержался и вскочил. Ну ещё бы! Ведь точно так ревел слон, когда он ему снился! А теперь ревело наяву и не так уже и далеко – на другой стороне поля, за кустами. И там ещё что-то посверкивало за листвой, слышался топот, лязгало железо. Маркел повернулся и спросил, что это значит. Шестак сказал, что это Амиркуня-князь приехал.

И почти сразу так оно и оказалось – из-за кустов выехал богатый персиянин на белом коне. Конь под персиянином был как огонь, что говорится, так и гарцевал, подскакивал. Коня вёл под уздцы оруженосец (курчий), а за конём (и персиянином) ехали ещё с полсотни конных персиян, так называемых гулямов, все они были в кольчугах, с копьями, а один из них громко дудел в трубу. Труба была длиннющая, толстенная и ревела очень громко.

А после она перестала реветь, и все гулямы остановились, а дальше поехал только один князь. Он был одет очень богато: на нём был малиновый бархатный плащ, чалма была из тончайшего ослепительно-белого муслина, а сапоги парчовые, стремена золочёные…

Ну и так далее. Вот какой был из себя тот Амиркуня-князь, первый придворный есаул, как после узнал Маркел. А тогда Шестак просто махнул рукой Маркелу, и они вдвоём вышли из табора, пошли по полю. Там, на полдороге до кустов, стоял княжий курчий и держал лошадь под уздцы, а сам князь Амиркуня продолжал сидеть в седле. Маркел и Шестак подошли к ним и остановились. Амиркуня посмотрел на них сверху вниз и усмехнулся. Маркел повернулся к Шестаку и велел:

– Скажи ему, пусть сперва слезет с лошади, а уже после будем разговаривать.

Шестак что-то быстро и кратко сказал. Амиркуня сердито мотнул головой и ответил, а Шестак повернулся к Маркелу и перевёл:

– Он говорит, что он тебя не знает. И что он князь в этой стране, и что он первый здешний есаул, а ты кто?

– Как это кто?! – сказал Маркел и достал грамоту…

– Нет, погоди! – сказал Шестак. – А ты пока просто скажи ему, что ты приехал не к нему, а к его шаху. Тебя, скажи, послал твой царь, и ты – первый царёв слуга, и ты сюда приехал не по своей воле, а тебя твой царь послал, а вот кто позвал его и что он сейчас здесь делает? Спросить так?

Маркел подумал, после нехотя сказал:

– Ну и спроси.

Шестак обрадовался, повернулся к Амиркуне и заговорил быстро-быстро, потом так же быстро выдернул у Маркела его грамоту, поднял её и сделал вид, что сейчас порвёт её в клочья! Амиркуня не выдержал, сморщился, громко сказал что-то курчию, курчий придержал стремя, и Амиркуня сошёл с коня. Шестак радостно заулыбался и передал ему грамоту. Амиркуня взял её, сорвал печать, прочёл, свернул её и протянул Маркелу.

– Та грамота? – спросил Маркел.

Амиркуня улыбнулся и сказал, а Шестак перевёл вот что:

– Он говорит: он, Амиркуня, здешний есаул и первый слуга посаженника шахского, от шаха же и спрашивает, всё так ли жив и здоров твой царь великий государь Феодор Иванович?

Маркел ответил, что всё так же, и посмотрел на Шестака. Шестак кивнул, и он тогда спросил, здоров ли и жив княжий шах. Амиркуня сказал, что и жив, и здоров, и спросил, за чем Маркел к ним пожаловал. Маркел прямо сказал:

– За слоном.

– А тот, прошлогодний слон где? – спросил Амиркуня, Шестак перевёл.

Маркел вздохнул и посмотрел на небо.

– А! – сразу громко сказал Амиркуня. И поднял руки, сжал кулаки и стал что-то жарко рассказывать. Потом успокоился, опустил кулаки и выжидающе посмотрел на Шестака. Шестак едва заметно хмыкнул и начал переводить:

– Это, он говорит, гилянцы нашего прошлогоднего слона отравили. Я, он говорит, уже тогда подумал, что добром это не кончится. И так оно и случилось: как только шах велел схватить здешнего бывшего своего посаженника хана Ахмад-хана, тот сразу сбежал к нашим врагам в Истанбул и теперь там, как шакал, ходит крадучись и Великому Турку советы даёт, как отобрать у нашего шаха Гилянь! Но наш царь, он говорит, поможет нашему шаху, и они вместе ещё покажут Турке, побьют его и сожгут его царство!

– Вот что он сейчас наговорил, – сказал Шестак. – А мы ему ответим вот что: что вначале надо сделать наше первое дело, со слоном, а потом уже будем решать дело с гилянцами. Сказать так?

Маркел утвердительно кивнул. Шестак опять поворотился к Амиркуне и что-то сказал. Амиркуня ответил.

– Он, – перевёл Шестак, – теперь сказал вот что: что он готов отвезти нас в Казвин, и там и слон для нас, как ему сказали, уже приготовлен. Но для такого великого дела, он говорит, нужны особые подводы, а нам с тобой нужны достойные одежды. Нас же будет встречать тамошний столичный народ, и он должен видеть наше богатство, а не нашу скромность. Но я опять скажу, что мы очень спешим, и нам пока не до богатств, и мы и без богатых одежд перетерпим. А вот подводы пусть дают сейчас же.

– Да, это правильно, – сказал Маркел. – Да, говори так.

И Шестак, повернувшись к Амиркуне, сказал что-то, как всегда, по-персиянски. На что Амиркуня с сожалением развёл руками и так же по-персиянски ответил. Тогда Шестак опять что-то спросил, Амиркуня ответил. Шестак переспросил, Амиркуня переответил. Шестак нахмурился, сказал по-нашему:

– Он говорит, у него нет подвод. Но одну подводу, он сказал, они найдут, и ехать можно будет прямо хоть сейчас. Что ты на это скажешь?

– А что тут говорить? – сказал Маркел. – Мне лишь бы дело делалось.

– Но подвода очень неказистая, – сказал Шестак. – Он даже прямо мне сказал, что это не подвода, а походная арба. Они же, он прямо прибавил, за приличными подводами ещё не посылали, так что если теперь ждать приличных, то это, может, неделя пройдёт, а то и все две. Что ты на это скажешь?

Маркел задумался, потом сказал очень сердитым голосом:

– Я же говорил уже: мне лишь бы дело делалось! Так что берём арбу!

Шестак повернулся к Амиркуне, указал на Маркела и что-то сказал. Амиркуня кивнул, повернулся к своим и стал им что-то приказывать.

– Собираются, – сказал Шестак. – А у нас что собирать? Один сундук!

– И два узла! – сказал Маркел.

– Два! – повторил Шестак. – И сундук!

И сразу обернулся к табору и засвистел и быстро зашагал туда.

А Маркел стоял на одном месте, смотрел по сторонам и ни о чём не думал. Он только видел, как Шестак шёл к табору, и как там началась суета, было слышно, как покрикивал Кирюхин, как Шестак смеётся. А чего смеяться, а что тут смешного, думалось, святой Никола, не оставь меня, не для себя я это всё, а ради Параски, ради Нюськи, Нюська же давно на выданье, а женихов…

Ну и так далее. Маркел тяжело вздохнул, перекрестился. Мимо прошли двое с сундуком, третий с узлами. Маркел снял шапку, вытер лоб, стало не так жарко. А тут подошли Шестак с Кирюхиным. Кирюхин ничего не спрашивал, а только сказал, что надо поспешать. Пошли быстрее. И так, скорым ходом, они подошли к гулямам. А сразу за гулямами стояла подвода. Правильней – арба, конечно, потому что подвода всегда на четырёх колёсах, а арба на двух. И тут и были как раз два, и это было очень непривычно. И оглобля там была длиннющая, в неё были впряжены четыре лошади, не очень холёные на вид. А на облучке уже сидел возница, а над сиденьями был сделан соломенный теремец, чтобы в жару не очень жарило. Маркел поморщился, подумал: балаган какой-то.

А Шестак уже поднялся на арбу. Ему подали сундук, он его поставил перед собой и прикрутил к арбе верёвками. Маркел проверил печати, потом поставил узлы и сел рядом с Шестаком. Кирюхин стоял внизу, вид у него был немного растерянный. Маркел спохватился и сказал, чтобы не забыли отнести мочала в реку, и пусть они там отмокают, а то вдруг слон приедет, а мочала ещё не готовы?! На что Кирюхин ответил, что он за этим обязательно присмотрит.

Маркел хотел ещё что-то сказать, но тут Амиркуня закричал по-персиянски, трубач задудел в трубу, возница хлестнул лошадей, арба сдвинулась с места, поехала, за ней рысью поехали гулямы.

А солнце уже почти совсем опустилось к земле. Сейчас оно зайдёт и станет не так душно, подумал Маркел, ночью же у них всегда прохладно. Так и Шестак, дальше подумалось, сегодня говорил, что все здесь всегда стараются ездить ночью. И это правильно, думал Маркел, ночью ездить много легче, чем днём, но зато мы ночью ничего вокруг не увидим и, значит, не сможем запомнить дорогу, а что в этом хорошего? Подумав так, Маркел решил не спать, а наблюдать дорогу и запоминать её. Но дорога как на грех была неровная, арбу всё время покачивало с боку на бок, поэтому Маркел не удержался и вскоре заснул.

Глава 18

Спал Маркел крепко и долго, до самого утра. И он бы ещё и дальше спал, но стало уже довольно холодно, Маркел продрог и проснулся. Было уже почти совсем светло, они ехали по горной дороге. То есть впереди ехали гулямы, затем шли слуги, потом ехала Маркелова арба, за ней шли погонщики ослов с ослами, гружёнными разными мешками, а уже за ними ехали и все остальные гулямы. Да! А в самом переду ехал гулям с трубой, и он пока молчал.

Но так они проехали совсем немного, поднялись на очередную гору, и этот гулям опять начал трубить – изо всей силы. Шестак сразу проснулся, поднял голову, осмотрелся и сказал, что они уж почти приехали и скоро будет привал.

И почти что так оно и было, потому что вскоре впереди, с правой стороны от дороги, показалась небольшая, но довольно внушительная на вид каменная крепость. Шестак сказал, что это караван-сарай, то есть что-то вроде нашего постоялого двора, но с охраной, и здесь ничего никому не нужно платить. Здесь, продолжал Шестак, может остановиться любой путник, а вот вооружённых людей, особенно незнакомых, сюда пускать не очень любят.

Как только Шестак сказал об этом, передовые гулямы повернули к караван-сараю и остановились перед его воротами. Гулям с трубой выехал вперёд и громко протрубил. От ворот что-то спросили. От гулямов им что-то ответили. От ворот ничего не сказали. Тогда от нашей стороны вперёд выехал князь Амиркуня, выхватил саблю, очень сердито замахнулся ею и при этом ещё громко выкрикнул. От ворот ударил барабан, и ворота стали понемногу открываться. Передовые гулямы двинулись к воротам, а за гулямами двинулись все остальные. Солнце жарило всё сильней и сильней, хотелось поскорее добраться до места и там укрыться в тени. Подумав так, Маркел поднял руку и утёр пот со лба, а Шестак покачал головой и сказал, что вот что бывает с теми, кто ездит без предупреждения, а так бы их сразу впустили и пригласили бы сытно пообедать, а теперь им ещё придётся ждать, когда повара справятся с приготовлением пищи для такой прорвы народа.

– И хорошо ещё, – прибавил Шестак, – что, кроме нас, сегодня больше никто не приехал.

И в самом деле, когда они вступили в ворота, то никого, кроме своих, там не увидели. Только потом уже к ним вышли тамошние, караван-сарайские служители и стали показывать, кому куда идти и как устраиваться. Маркел сошёл с арбы, положил одну руку на сундук, вторую на узлы с добром и начал осматриваться. Крепость изнутри была просторная, наверху, на стенах, стояли стражники с изготовленными к стрельбе луками, а внизу, на внутренней площади, тамошние служители разводили гулямов с лошадьми в одну сторону, погонщиков ослов – в другую, пеших слуг, то есть бардаров, – в третью…

А к Маркелу и Шестаку подошёл сам караван-сарай-ага и, поклонившись, предложил им следовать за ним. Маркел и Шестак пошли, а их вещи понесли за ними тамошние, то есть караван-сарайские служители. Маркел внимательно смотрел по сторонам. Вначале, он видел, их провели мимо небольшого прудика с чистой водой, потом пригласили подняться по лестнице на второй этаж, потом пройти по длиннющему открытому переходу, потом их ввели в небольшую и довольно тёмную каморку с очень маленьким окошком, оставили их вещи у двери и вышли. Маркел осмотрелся и нахмурился, потому что каморка была совершенно пустая. А Шестак, наоборот, обрадовался и сказал, что это очень славное место, потому что конюшня отсюда далеко, а кухня, наоборот, близко. И то, что окно маленькое, это значит, что через него к ним никто не залезет и не обворует. И кроме того, в двери есть замок с ключом, сейчас он проверит, как этот замок работает.

Но тут дверь вдруг отворилась, к ним вошёл Салман, тот самый курчий Амиркуни-князя, и сказал, что его господин велел ему их накормить. После чего он повернулся к двери и громко хлопнул в ладоши. В каморку тут же вошли тамошние (караван-сарайские) служители с большущим, свёрнутым в рульку ковром, и раскатали его по полу. А двое других служителей внесли уже горящие светильники и поставили их у стены. А откуда-то сверху вдруг заиграла душевная персиянская музыка. А в дверь уже входили новые служители, они несли различную еду и расставляли её на ковре. Ковёр был, как уже говорилось, большой, но еды было ещё больше, также и питья там было выставлено тоже немало. Шестак смотрел на это всё и, сам того не замечая, радостно потирал руки, а Салман, напротив, был очень серьёзен, он очень внимательно наблюдал за служителями и время от времени делал им негромкие замечания. Потом, когда ковёр был весь заставлен яствами и питвами, Салман сделал служителям знак выйти, после чего и сам, поклонившись, попятился было к двери…

Но Шестак велел ему остановиться, а потом указал на ковёр. Салман отрицательно замотал головой. Тогда Шестак приказал ему сесть, и Салман сел. А за Салманом сели и Шестак с Маркелом, после чего Шестак велел Салману угощать их. Салман обернулся к двери и кивнул. Вошли служители с большими мисками и дали вымыть в них руки. Потом дали утереться рушниками. Потом Салман сложил руки, зажмурился и начал беззвучно шевелить губами. Маркел мысленно перекрестился и тихо вздохнул. А Салман уже опустил руки и что-то сказал, а Шестак это перевёл вот так: что никогда ещё под этой крышей не было таких величественных и благородных гостей, как сегодня. Маркел улыбнулся. А Салман, напротив, стал очень серьёзным, указал рукой на стол, правильнее – на ковёр, и опять вошедшие служители стали раскладывать перед сидящими всякие диковинные фрукты. Маркел начал их брать, смотрел, как их едят Шестак с Салманом, и повторял за ними. Потом таким же образом им принесли различных сладостей, а потом и сорочинскую кашу с мясом и приправами, и эту кашу Салман и Шестак и в самом деле ели голыми руками. Маркел тоже попробовал, и получилось очень вкусно, особенно если набить полный рот, как посоветовал ему Шестак. И Маркел набивал. А потом вошёл ещё один служитель, очень старый, с красными крашеными усами, и подал…

Да! Но об этом немного позже, а пока нужно сказать, что они обедали не в полной тишине, конечно, а вначале Салман долго и очень многословно говорил о том, что у них в Персии, правильней – в Кызылбашах, все очень рады тому, какие мудрые, щедрые и мужественные гости к ним приехали, и как все хотят их посмотреть, ну и так далее. Шестак всё это терпеливо выслушивал и переводил Маркелу, а потом вдруг повернулся к Салману и спросил, почему это в караван-сарае так пусто, и разве всегда так бывает? На что Салман покачал головой и ответил, что сейчас в здешних краях наступили непростые времена, бывший шахов посаженник Ахмад-хан сбежал к их врагам в Истанбул, а его люди бунтуют и нападают на верных шаховых подданных. Услышав эти слова, Шестак усмехнулся, перевёл их Маркелу, а после опять повернулся к Салману и сказал, что он слышал совсем другое объяснение этим делам. На что Салман вдруг сразу побледнел и уже совсем без всякого желания ответил, что он знает, на что намекает Шестак. Ну и на что? – спросил Шестак. На то, сказал Салман и тяжело вздохнул, что у них в Персиянской земле вдруг нашлись такие недобрые и лживые люди, которые смеют утверждать, что вся эта великая вражда между шахом Аббасом и ханом Ахмадом началась из-за того, что их великий шах захотел женить своего старшего сына на дочери хана, а хан ему в этом отказал.

– Почему это вдруг так случилось? – спросил Шестак.

– Случилось это потому, – сказал Салман, – что у хана нет сыновей, а есть только одна дочь. Так что если она выйдет замуж за шахова сына, то после того, как хан умрёт, вся его земля, то есть всё Гилянское ханство, по наследству достанется шаху и шахову сыну, а хан очень не хочет этого. Вот поэтому он и сказал, что его любимая единственная дочь, бедняжка Яхан Бегум, никогда и ни при каких условиях не выйдет за этого сына шака…

Но тут Салман опомнился и замолчал, осмотрелся по сторонам и прислушался.

– Э! – весело сказал Шестак. – Не беспокойся! Это же не наше дело! Наше дело – получить слона и отвезти его царю.

– Живым и невредимым, – прибавил Маркел.

А Шестак тут же воскликнул:

– И вот за это надо выпить!

После чего он повернулся к Салману и что-то сказал. Салман заулыбался и кивнул, повернулся к двери и трижды хлопнул в ладоши. И сразу снова заиграла музыка – и к ним вошёл этот уже упоминаемый нами старый служитель, в руках у которого был кувшин с длинным и тонким носиком, и он налил им всем троим по небольшому стаканчику. Это была очень чистая и очень крепкая водка. Маркел пил и обжигался, но молчал. Потом этот величественный старик ещё трижды наливал так называемую добавку, после чего Салман сделал жест обеими руками и старик ушёл. Тут же снова заиграла музыка, в палату вошла юная красавица, почти что без всякой одежды, и налила всем, в новые стаканчики, горячей чёрной воды – и ушла. Маркел начал пить эту воду, в голове стало немного чище. Маркел спросил, как эта вода называется, и Шестак сказал, что это напиток, настоянный на зёрнах ягоды кофе.

– И этот напиток, – продолжил Шестак, улыбаясь, – обладает очень опасными свойствами – он выбивает из нас хмель и лишает нас сна. Но мы не будем его больше пить, а мы снова призовём этого нашего мудрого старца и попросим у него ещё немного алкоголя, если я правильно это назвал.

После чего Шестак снова повернулся к Салману и что-то спросил. Салман отрицательно замотал головой. Шестак разозлился, поднял руку. Салман быстро встал, поклонился и вышел. Шестак закричал ему вслед – очень гневно…

Но Салман не возвращался. Вместо него опять вошли служители и начали убирать с ковра. Шестак сидел не шевелясь и громко, тяжело дышал. Служители вынесли все вина и закуски. От недавней трапезы остались только ковёр и светильники. Шестак сердито мотнул головой, встал, подошёл к входной двери, оглянулся на Маркела и сказал:

– Куда этот чёрт подевался? Пойду посмотрю!

И вышел из каморки, и закрыл за собой дверь. Стало совсем тихо. Вначале Маркел просто сидел и ждал, когда Шестак вернётся, потому что что ему тут делать, думалось, или куда идти? Не оставлять же сундук без присмотра. Но время шло, а Шестак всё не возвращался и не возвращался. Маркел начал злиться. Потом встал и перенёс сундук в дальний угол, проверил печати, проверил ключ от сундука, на месте ли, сел, посидел. Но не сиделось! Маркел встал и заходил по ковру взад-вперёд. Потом он подошёл к входной двери, прислушался. Ничего снаружи слышно не было, все, наверное, спят, подумал Маркел, они же этой ночью не спали, как он, и вот теперь спят. И он следующей ночью тоже спать не будет. А пока что он лёг на ковёр, положил руку на сундук и задумался. Думы у него были самые разные, временами они прерывались, и тогда Маркел спохватывался, поднимал голову, осматривался, а после опять ложился и задумывался.

Потом в переходе послышались шаги, открылась дверь, вошёл Шестак и молча осмотрелся. От Шестака крепко разило, но он сделал вид, что ничего не случилось, и сказал, что в караван-сарае всё в порядке и в окрестных горах тоже тихо и нет никого подозрительного.

– А то, – продолжал Шестак, – десять дней тому назад, рассказывают, тут было много стрельбы, кое-кого даже убили, но остальные успели забежать под стену, им открыли ворота, и они здесь спрятались и пересидели беду.

Сказав это, Шестак опустился и сел на ковёр. Маркел подумал и спросил, слоны умеют бегать или нет.

– О! – со смехом ответил Шестак. – Слон бегает быстрее лошади, если его разозлить как следует. Да он и так всегда злой! Ему только что не по нему, он сразу на тебя кидается и топчет! И это трезвый сон. А если его ещё напоить, тогда совсем беда! А сколько он за один раз может сожрать, а жрёт он всё подряд…

Но тут Шестак замолчал и задумался, а потом вдруг сказал:

– Не к добру это всё вдруг случилось! Не бывает здесь в такую пору так пусто! Почему никто сюда не едет? Неужели хан Ахмад вернулся?

– А что мы ему? – спросил Маркел.

– Да сами мы ему ничто, конечно, – ответил Шестак, – но если нас подкупить, или убить нас, или, ещё лучше, убить нашего слона, то тогда наш государь на шаха разгневается и уже не будет с ним дружбу водить, и хану сразу будет облегчение, и он скажет Великому Турке: иди, брат, сюда, давай будем вместе шаха бить, никто нам теперь мешать не будет, потому что московский царь Фёдор Иванович крепко на шаха гневен… Да!

И на этом Шестак замолчал и задумался. Потом, по-прежнему задумчивый, он, даже не снимая шапки, лёг и очень быстро заснул.

А Маркел опять сидел, как дурень, и сторожил сундук! Поэтому он был очень рад, когда наконец пришёл Салман и сказал, что пора собираться, уже вечереет, и он сейчас пришлёт носильщиков для сундука.

И вскоре так оно и было. Маркел и Шестак спустились вниз, сели в арбу, трубач громко протрубил в трубу, открылись ворота, и караван пошёл дальше.

Глава 19

Дорога шла в гору, всё выше и выше, а сбоку текла река, называется она Сефидруд, то есть Кызыл-узень. Или, ещё правильнее, Красная река, столько в ней было красной травы и такая вода была мутная, думал Маркел. А ещё у него из головы не шли гилянцы и Шестаковы речи о том, что гилянцы хотят их убить. Да как это, думал Маркел, столько проплыть, проехать, чтобы тебя здесь, на самом краю света, так слона и не узревшего, зарезали? Вот и не спалось тогда Маркелу, и он всё всматривался в темноту, а слушать даже не пытался, потому что река так шумела, что только её и было слышно. Он этого шума голова трещала и спать не хотелось. А дорога вдоль реки становилась всё уже и круче.

А утром дорога вдруг расширилась, и прямо в горах, при камнях, показался ещё один караван-сарай. И их тут уже ждали! Сразу затрубили в трубы, забухали в бубны, открыли ворота, они въехали, их стали расселять кого куда и приглашать к столу. Но Маркел ел мало, только маханул три стопки крепкой водки, закусил сорочинской, правильнее – сарацинской кашей и лёг спать. А вечером они проснулись, собрались и поехали дальше.

На третью ночь горы стали ещё круче, а ветер дул южный, правильней – полуденный, и очень жаркий. Но Шестак сказал, что днём здесь будет ещё жарче. Да только куда тут уже жарче, думалось. Хотя, тут же думалось, не зря в этих местах люди не селятся или если селятся, то недолго здесь живут. Ни огонька нигде ни разу видно не было! Ни камня на камне! Только уже к утру они увидели каменный столб при дороге, а на нём какие-то диковинные буковки. Шестак сказал, что это до Потопа написано и это означает, что всё, что было досюда, это Гилянь, а всё, что дальше отсюда, это Персия, или, правильнее, Кызылбаши. А потом, ещё через версту, дорога стала понемногу спускаться вниз, и впереди показался первый персиянский город, который, как сказал Шестак, называется Дамбут.

И перед Дамбутом их тоже встречали – впереди ехал дамбутский есаул мурза Аслан, как опять же перевёл Шестак, а за мурзой его приказные люди, все конные, а за ними с десяток стрельцов, правильней – тюфенгчей с пищалями. Когда они все остановились, мурза Аслан приложил руку к сердцу и сказал, а Амиркуня-князь кивнул, а Шестак перевёл, что-де до них дошёл слух, что к ним идут добрые люди от великого своего государя московского к великому же государю кызылбашскому о добром деле говорить, и они его, то есть Маркела, по их, государя, приказу, встречают с великой любовью и почтивостью. Маркел на это ответил, чтобы теперь Шестак сказал им наше доброе. Шестак начал говорить. А когда он замолчал и приложил руку к сердцу, мурза Аслан махнул рукой и тюфенгчи выстрелили в небо. И все пошли дальше, в Дамбут.

Когда они вошли туда, Маркел увидел, что сам город Дамбут почти такой же как Дербент, вот только дома здесь все из глины, а из камней только мечеть, да посаженниковский дворец, да базарные ряды, да бани, и всё. Маркел спросил про бани, но ему сказали, что сегодня женский день, и повезли дальше, к посаженниковскому дворцу. Выходил посаженник, Максудхан-ага, и говорил добрые слова, а Шестак их переводил. Потом их завели в гостевые покои, там накормили, и они легли. Но теперь Маркел уже не спал, как раньше, а смотрел в окно и запоминал всё, что видел. А что, думал Маркел, а вдруг Шестак сбежит и придётся одному возвращаться, а он по-персиянски не разумеет? А с ним к тому же ещё слон! А Шестак опять куда-то уходил и приходил, и снова уходил, и только усмехался, но ничего не рассказывал.

Вечером поехали дальше. Но уже не с таким почётом, как раньше, потому что, как сказал Амиркуня, тут теперь пошли уже исконно персиянские места, никого тут опасаться не надо, и поэтому половину гулямов он оставляет в Дамбуте. И в самом деле, места дальше пошлине такие угрюмые, и дорога была уже не такая крутая, и горы не такие высокие. Так они проехали ещё три ночи, уже стало легко дышать. А потом, на утро четвёртого дня, а всего на седьмой день пути, а это июля в семнадцатый день, великомученицы Маргариты, они добрались почти до самого Казвина. Он же уже был виден среди скал.

Но до него их сразу не пустили, а остановили в четырёх верстах, у самого села Сыман, правильнее – Новые Сыманы. Но зато встречали их с большим почётом – к ним выехал тамошний есаул, и тамошний посаженник, и двадцать конных гулямов, и сорок пеших тюфенгчей, и было сказано много утешных слов, и тюфенгчи стреляли в небо, а народ стоял поодаль и глазел.

Потом их повели в село, определили им жильё, покормили и сводили в баню. Баня Маркелу очень не понравилась! Пар, как он после вспоминал, был холодный, вода вонючая и с пузырями, а купель кривая. Но тогда он ничего не говорил, помалкивал. Потом их отвели обратно, в их жильё, и там они переоделись, то есть им дали всё новое и в золотом шитье, и мягкой кожи, и тонкой пряжи, и ярких цветов. Шестак очень обрадовался и всю свою старую одежду выбросил. А Маркел велел свою прежнюю одежду отдать в стирку, а после положить ему в узлы. Потому что, сказал, он не хочет ходить в басурманском, а только сходит во дворец и сразу же переоденется обратно.

– Э! – усмехаясь, ответил Шестак. – Никогда ни от чего не зарекайся!

И тут же вошёл тамошний служитель и сказал, что в шахском дворце все ещё спят, так что надо ещё подождать, а потом их, когда будет надо, позовут.

Сказав это, служитель ушёл. Шестак нахмурился и стал ходить из угла в угол. А Маркел сел на сундук и ждал. Потом Шестак остановился и сказал:

– Нечисто здесь что-то. Пойду посмотрю.

И развернулся, и вышел. Маркел разозлился, заскрипел зубами, но смолчал. Только подумал, что с такими, как Шестак, не то что каши не сваришь, но и простой воды из ведра не зачерпнёшь. А тут слона надо везти! Из Персии! Ну и так далее. Маркел сидел, помалкивал, глазами посверкивал.

И вдруг вернулся Шестак. Он был очень злой на вид. Остановившись у двери, он осторожно закрыл её на щеколду и осмотрелся. Маркел спросил, что случилось.

– Да ничего хорошего, – сказал Шестак. – Шаха в Казвине нет, он на войну уехал, в Хороссан, в город Ерь. А принимать нас будет его здешний посаженник Даруга. И принимать будет прямо сегодня, как только мы к ним приедем. А у нас две грамоты: одна – к Даруге от Щелкалова, а вторая – от государя Фёдора Ивановича к шаху. Так вот, чтобы ты не ошибся, мы одну грамоту берём с собой, а вторую здесь сожжём на всякий случай.

– Но получается, что государеву сожжём! – сказал Маркел.

– Да, получается, что так, – сказал Шестак. – А как иначе? Потому что кто такой Даруга? Холоп шахов! Поэтому мы поднесём ему щелкаловскую грамоту, и это будет ему честь по чести. А государеву кому давать? Шаха здесь сегодня нет, а что с нами самими будет завтра, кто знает? Поэтому, как говорится, от греха подальше, и чтобы ни у кого соблазна не было… Надо государеву грамоту сжечь, не читая! Или ты что, – дальше сказал Шестак, – хочешь, чтобы всякая собака знала, какие речи государь Фёдор Иванович своему брату Аббасу сказывал? Тебе что, Щелкалов не говаривал… Вставай!

Маркел встал с сундука. Шестак взял у него ключ, открыл первый замок, откинул крышку и достал из сундука две грамоты, они обе были свёрнуты в рульку, стянуты парчовой ниткой и запечатаны орлёными печатями. Шестак перекрестился и распустил сперва одну грамоту, посмотрел, что в ней написано, и отложил её, а после посмотрел вторую и сказал:

– Она.

Теперь уже Маркел перекрестился. Шестак подумал и перекрестился тоже. Потом сунул грамоту в плошку, в огонь. Бумага начала гореть, подымливать. Маркел опять крестился. Шестак стал осторожно дуть на грамоту, огонь стал гореть веселей. Они сидели молча и смотрели на огонь. Огонь тихо потрескивал.

Потом, когда вся грамота сгорела, Шестак сгрёб пепел и убрал его, закрыл сундук, потом долго молчал… и вдруг заговорил уже вот как:

– Чего ты на меня так смотришь? Я и без тебя знаю, кто я такой. Да, я лентяй, я пьяница, я табак курю, на девок падкий. Ну и что? Зато если какая беда, тогда все сразу ко мне: Шестак, сделай это, Шестак, сделай то! Шестак, напиши бумагу, Шестак, завитушку выкрути, Шестак, впиши нужное словцо, а ненужное вычисти! И вычищал, был грех. А после вдруг мне говорят: Шестак, а ты по-персиянски можешь вычистить, а после, поверх, по-персиянски же вписать, да так, чтобы никто…

Тут застучали в дверь. Шестак неспешно встал, сказал, что после дорасскажет, пошёл к двери и открыл. Вошёл тюфенгчский юзбаши. Шестак стал что-то объяснять ему. Юзбаши согласно закивал, обернулся и махнул рукой. Вошли двое тюфенгчей. Шестак показал им на сундук, они взяли его и понесли. Шестак пошёл за ними, а за Шестаком пошёл Маркел.

Как только они вышли на крыльцо, юзбаши сразу скомандовал, и им подкатили арбу. Они залезли в неё, им подали сундук, а потом Маркеловы узлы с добром. Возница сел на облучок, трубач затрубил в трубу, и они все поехали. А ехали они тогда вот как: впереди трубач, за ним Амиркуня, за Амиркуней гулямы, за гулямами Маркел с Шестаком, а уже дальше слуги и ослы. Дорога была пыльная, но ровная. Казвин быстро приближался. Маркел смотрел на него и думал, что не может того быть, чтобы они теперь обратно повернули – и меленько, чтобы другие не заметили, крестился. Мимо них в сторону Казвина проскакал вестовой, потом ещё один. Это про нас, думал Маркел, и про слона! И улыбался.

А потом они подъехали к Казвину. Это был очень большой город, не меньше Москвы, как подумал Маркел, а может, даже ещё больше. И никаких крепостных стен вокруг Казвина не было, потому что, как сказал Шестак, никто даже и не помышляет на них нападать, а если и нападёт, и сожжёт, и разграбит, то шах до того богат, что он за один год, а то и меньше, выстроит на этом же месте ещё один такой же город, даже куда краше и богаче нынешнего. Маркел, выслушав такое, только головой покачал, но вслух ничего не ответил.

А дальше думать об этом было уже некогда, потому что они как раз подъехали к самому городу и остановились. Встречало их, честно сказать, не так и много народу, а поимённо это были вот кто: впереди всех, на горячем белом скакуне, восседал первый столичный есаул Уссеин Голоу-бек, как перевёл Шестак, а с ним сто тюфенгчей с пищалями и с полсотни гулямов. А ещё очень много посадских людей набилось на мостовых, хотя мостовых там и нет, а только так говорится, потому что улицы там немощёные, один песок, дует в глаза…

Но после об этом! А пока что они ехали и ехали, дома, мимо которых они проезжали, все были слеплены из глины, так что смотреть Маркелу было почти нечего. Зато на него самого люди смотрели с большим любопытством. Маркел удивился и спросил, чего это они так пялятся. На что Шестак ответил, что это им сказали, что к ним от московского царя приехал знаменитый батыр в чёрной шапке (а Маркел как раз был в чёрной) и он будет со слоном бороться, после чего кто победит, тот другого убьёт. Маркел разозлился и сказал:

– Это всё ты, скотина, распустил такое!

Шестак засмеялся. Маркел поднял руку, но одумался и тут же опустил её. Народ громко, дружно вздохнул. Арба поехала дальше.

И так она ехала ещё довольно долго и наконец доехала до шахского дворца, которого было почти не видно, потому что он стоит посреди старинного густого сада и охраняется большим числом тюфенгчей, говорят, их там пять тысяч. Да и сам шахский дворец очень большой, высокий и сложен из белого-белого и крепкого-крепкого камня, по нему из пушек сколько ни стреляй, ядра от него как гнилые яблоки отскакивают. И главная лестница в шахском дворце такая широкая, что на ней, на каждой ступеньке, могут стоять стремя в стремя сто гулямов и никого во дворец не пускать. А крыша во дворце из золота, а…

Ну и так далее. Но всего этого Маркел не видел, а только слышал с шестаковских слов, потому что их сразу повезли не к главному дворцовому входу, а к запасному, боковому, даругинскому. Но и даругинский вход во дворец тоже был высокий и широкий, на каждой ступеньке лестницы стояло по десять тюфенгчей с заряженными пищалями и тлеющими фитилями.

Когда Маркел, Шестак и Амиркуня и все амиркунинские люди подступили к даругинской лестнице, им навстречу вышел главный стражник шахского дворца, по-персиянски его называют назир-и-биютат, и он велел всем стоять на месте, а с собой взял только Маркела с Шестаком, и они теперь уже втроём (да, и ещё двое стражников несли сундук) пошли по лестнице наверх. Наверху, на рундуке, у Маркела отобрали нож и саблю, а у Шестака только нож, потом их провели по коврам, и стены тоже были все в коврах, и потолки, и было темно, как поздним вечером, но везде вдоль стен стояли светильники с пахучим светом.

А потом им велели снять шапки и ввели в просторную хоромину, в которой было очень тихо, хоть там сидела целая толпа очень богато одетых людей. Все они сидели каждый на отдельном коврике.

И только один из них, сидящий выше всех, сидел на вышитой подушке. А ещё на нём был белый муслиновый тюрбан, обкрученный вокруг высокой красной шапки, и усы у него были длинные и тоже крашенные в красный цвет, и архалук на нём был красный, туфли тоже красные. Маркел подумал, что это Даруга. Так оно потом и оказалось, но пока что этот красноусый человек сидел смирно, слуги держали над ним опахала, а сам он (Даруга) ничем не выказывал своего величия, а только благосклонно поглядывал на Маркела и улыбался. Маркел осмелел и тоже улыбнулся. Тогда Даруга вдруг что-то спросил, а Шестак перевёл:

– Ты кто таков, иноземец?

– Я верный слуга нашего царя Феодора Ивановича, – сказал Маркел.

Шестак перевёл. Даруга покивал головой и спросил, а Шестак теперь уже Маркелу перевёл:

– Как поживает твой господин, великий государь Феодор Иванович? Всё так ли он жив и здоров, каким он был раньше?

– Да, всё так же, – ответил Маркел.

Даруга осмотрел своих людей, потом спросил:

– По добру ли тебе ехалось? Не творил ли кто тебе обиды?

На что Маркел ещё уверенней ответил:

– Ехалось всё время по добру и никто обиды не чинил, а только ласку.

Даруге эти слова очень понравились, он даже причмокнул губами, а после спросил, и это уже опять серьёзным голосом:

– С чем ты приехал? Не с пустыми ли руками?

– Слуги моего царя, – с достоинством сказал Маркел, – с пустыми руками не езживают. И так и я приехал не порожний, а привёз тебе грамоту от первого царского слуги, боярина и верного советчика, государева думного дьяка Андрея Яковлевича Щелкалова.

И поклонился, и достал из рукава грамоту, и подал. Шахов служитель, то есть копычей, так это у них называется, подступил к Маркелу, принял грамоту и передал её Даруге, а Даруга повертел и так и сяк, проверил целостность печати, покивал и дёрнул за парчовую нитку. Нитка удержалась. Тогда Даруга взялся за печать, с треском сломал её, развернул грамоту, широко улыбнулся и начал читать. Он читал, а все смотрели на него. Даруга читал, улыбался. А после свернул грамоту, положил её рядом с собой и спросил, а Шестак перевёл:

– А что мой любезный брат Андрей Шелкан приложил к этим своим добрым словам?

– А вот это, – ответил Маркел и указал на сундук, стоявший рядом с ним. – И вот это, – сразу же прибавил он, разжал ладонь и показал лежащие на ней ключи.

Даруга посмотрел на своих слуг, по-персиянски копычеев. Копычеи подошли к Маркелу, забрали ключи и сундук и поднесли их Даруге. Даруга взял сундук, осмотрел наружную печать и улыбнулся, попробовал одним ключом, вторым, открыл наружную крышку, затем открыл вторую, внутреннюю…

И вытащил оттуда пушистую шкуру чёрной лисы. Шкура была на удивление большая и вся совершенно чёрная, то есть от самого носа до самого кончика хвоста в ней не было ни единого светлого волоска, даже в подшёрстке. Даруга не удержался и встал во весь рост, тряхнул лисьей шкурой, она засверкала и пошла волнами. Даруга взял лисью лапку, поднял, и все увидели, что каждый коготок на лапке окован золотом, а в золото вправлена жемчужина. И так было на каждой лапке, показал Даруга. Толпа, которая до этого молчала, теперь восторженно вздохнула, а кто-то даже что-то выкрикнул. Шестак тут же перевёл:

– Чёрна лиса – знак удачи. Чёрная лиса – знак победителя. – И сразу прибавил: – Теперь проси всё что хочешь, Маркелка! Не робей! Такое раз в жизни бывает!

Но Маркел, как заколдованный, смотрел на лису, на её огромные белёсые глаза-жемчужины, и молчал.

– Маркелка! – повторил Шестак…

Даруга посмотрел на Шестака, потом опустился и сел на подушку, положил лисью шкуру в сундук, повернулся к копычеям и стал им что-то говорить и улыбаться радостно, поглаживая чёрную, переливающуюся огнём шкуру. Шестак перевёл:

– Он им сказал, что их великий шах, правильнее, шахиншах Аббас Великий, очень хотел посмотреть на тебя, о славный слуга его любимого брата Феодора, но злые люди стали учинять его верным подданным великие скорби, отчего их великий грозный и всесильный государь Аббас, шах персидский, правильнее хашиншах Доулет-е Кызылбаш, был вынужден отложить вашу встречу и поехать усмирять бухарского царя, но как только он опять сюда вернётся, то сразу же напишет грамоту своему любимому брату Феодору и пошлёт с нею посла к нему. А пока посылает посылку.

– Какую ещё посылку? – настороженно спросил Маркел.

– Слона! – сказал Шестак. – Даруга так им и сказал, чтобы они сейчас же немедленно отвели тебя в их шахский сад и показали бы тебе всех тамошних слонов, чтобы ты выбрал из них того, который тебе больше всех других глянется. Сегодня же! Путь, говорит, шахиншахов верный и любимый брат Феодор порадуется. Поэтому чего сидишь? Вставай!

Маркел встал. Даруга милостиво кивнул головой, шахские копычеи обступили Маркела и Шестака с ним в придачу и повели их из палаты в сад.

Глава 20

И дальше оно было вот как: они шли по дворцу, по лестницам, вверх, вниз, с перехода на переход, от рундука к рундуку. Впереди шёл главный стражник шахова дворца, правильнее – назир-и-биютат, звали его Бахмет-хан, как сказал Шестак, а за ханом шли все остальные, то есть копычеи и Шестак с Маркелом. Все копычеи были с копьями. Зачем это им? – спросил Маркел. На всякий случай, ответил Шестак. Маркел больше ничего не спрашивал, но, также на всякий случай, широко перекрестился.

И не зря, как оказалось! Но поначалу всё было тихо и мирно: они спустились по крутой потаённой лестнице, перед ними открылась такая же железная потаённая дверь – и они сразу оказались в саду. Какая это красота, думал Маркел, с любопытством поглядывая по сторонам, сколько здесь разных кустов и деревьев, а какие здесь чудесные цветы растут, какие забавные зверушки бегают, жар-птицы ходят, ручейки журчат, а какой здесь славный дух! Вот бы сюда Параску! Показать бы ей всё это, посидеть на скамеечке, да чтобы заиграла музыка, да копычеи поднесли бы по рюмашке, да…

Ну и так далее. Много о чём Маркел успел тогда подумать, но сам всё время зорко поглядывал по сторонам и ждал, когда покажутся слоны. Или хотя бы, думалось, подали голос.

Но пока что было тихо. Нет, конечно, птички там чирикали, водичка в ручейке журчала, букашки в траве свиристели, солнце светило, правда, уже низко, а они всё шли и шли…

А после Бахмет-хан вдруг остановился, прислушался, обернулся и что-то сказал, улыбаясь. Шестак перевёл:

– Они не спят ещё. Как чуяли!

– Слоны? – спросил Маркел.

– А кто ещё!

Маркел прислушался. Свиристели букашки, чирикали птички, похрюкивали дикие свинушки…

И ещё кто-то шумно дышал, или у кого-то в брюхе булькало. Неужели у слона, подумалось. А тут Бахмет-хан ещё что-то сказал, а Шестак перевёл это вот как:

– Они весёлые, и это очень хорошо. Легко будет выбирать. А пока что приготовьте копья.

Копычеи стали приготавливать. Маркел посмотрел на Шестака. Шестак показал рукой вперёд. Маркел пошёл по траве. Трава была высокая, почти по пояс, и уходила в кусты. Маркел пошёл по кустам, ветки ломались и трещали, ничего другого слышно не было. Но этих кустов было совсем немного, они быстро кончились, Маркел вышел на поляну и увидел большой дом, даже не дом, а хлев. Ворота в хлев были открыты, в хлеву было темно и тихо, а возле хлева, на завалинке, сидел очень загорелый человек, босой и без всякой одежды, только на чреслах у него было намотано немного тряпок. Да, и ещё: у человека были длинные торчащие усы, совсем седые.

Увидев Маркела, человек заулыбался, встал и начал кивать головой. Маркел оглянулся и увидел, что за ним идёт Шестак, за Шестаком Бахмет-хан, а за ним уже все остальные. Маркел подошёл к тому странному человеку, остановился, сказал:

– Здорово живём! – И улыбнулся.

Шестак перевёл и приложил руку к груди. Странный человек опять заулыбался, развёл руки и опять сказал, а Шестак опять же перевёл:

– Они давно тебя ждут. Говорят, хорошо, что ты приехал. Их звери нюхают воздух и радуются, когда ветер дует с севера, и они чуют тебя.

– А где они? – спросил Маркел.

Тот странный человек, главный слоновщик, как назвал его Шестак, повернулся к хлеву и что-то сказал. Из хлева кто-то громко, совершенно невнятно ответил.

– Что они говорят? – спросил Маркел.

– Я не знаю, – ответил Шестак. – Они же индейцы и по-индейски разгова…

Но дальше он не договорил, потому что из хлева вдруг вышел ещё один индеец, или, правильней, индус, и тоже почти голый и босой, а за ним вышел слон. Шестак немо молчал. Также и Маркел хотел что-то сказать, да вот язык его не слушался. Он же никогда слонов не видывал, а тут вдруг это выходит и на тебя смотрит! Не моргаючи! Маркел перекрестился. Слон хмыкнул. Шестак схватил Маркела за плечо и отодвинул его в сторону. Слон прошёл мимо них и пошёл по поляне. Главный слоновщик что-то крикнул, средний слоновщик подбежал к слону, слон остановился, вытянул свой нос, хобот по-ихнему, изогнул его скамеечкой, средний слоновщик сел на хобот, слон поднял хобот и закинул среднего слоновщика себе на спину. Средний слоновщик сел слону на спину, поехал. Маркел смотрел им вслед и качал головой. Шутка ли! Такой здоровенный бык полуторасаженный, ноги как столбы и голова как бочка, а зубы как сабли, а…

Ну да. Маркел смотрел вслед слону и думал, а старший слоновщик снова крикнул, из хлева выскочил третий слоновщик, за ним вышел второй слон, поджал передние ноги, ткнулся мордой в землю, третий слоновщик заскочил ему на морду, с морды перепрыгнул на спину, сел по-татарски, дёрнул слона за правое ухо – и слон повернул направо, дёрнул за левое – и слон повернул налево, хлопнул ладошкой по макушке – слон поехал прямо. Какая красота, думал Маркел, вот царь-государь будет рад! Подумав так, Маркел заулыбался, осмотрелся, увидел старшего слоновщика и подмигнул ему. Старший слоновщик сразу же что-то спросил, а Шестак перевёл, что индейцы спрашивают, какого слона будем брать.

И тут Маркел вдруг брякнул:

– Так говорили же, что будет три слона! Где третий?

Шестак перевёл. Старший слоновщик, а его, оказывается, звали Анируддха, сразу стал серьёзным и сказал, что третьего слона смотреть не надо.

– А чем он плох? – спросил Маркел.

– Молод он ещё, – уклончиво ответил Анируддха. – И не всему обучен.

– Молод? – переспросил Маркел. – А ну покажи его!

Анируддха повернулся к хлеву и окликнул. Из хлева сперва вышел четвёртый слоновщик, а за ним уже и третий слон. Он и в самом деле был на целый аршин ниже прежних двух слонов, также и бивни у него были короче… Но и места он на бусе будет занимать намного меньше, чем его приятели, подумал Маркел, и еды-питья ему надо будет запасать не столько, и…

Ну и так далее. Маркел подошёл к слону. Слон повернул голову и посмотрел на Маркела. Глаз у слона был как у зайца, смотрел косо и опасливо.

– Как тебя звать? – спросил Маркел.

Шестак перевёл, Анируддха ответил:

– Шир.

А Шестак ещё прибавил:

– Это значит «лев» по-персиянски.

– Шир, – повторил Маркел и усмехнулся. – Ширка!

И ступил ещё вперёд, и погладил слона по щеке. Слон заурчал. Маркел обернулся и сказал:

– Дайте морковку!

Шестак перевёл. Вместо морковки подали какой-то кривой корень. Маркел дал его слону, слон взял его хоботом и спрятал в рот, и начал хрумкать. Анируддха что-то отрывисто сказал. Шестак засмеялся и перевёл:

– Он говорит, что ты пандит. Мудрец, по-ихнему.

Маркел довольно усмехнулся, подступил к слону ещё ближе и вдруг подвернул ему нижнюю губу и стал осматривать зубы. Зубов было немного, но все они были здоровые, нестёртые. И в самом деле молодой, подумал Маркел, после чего проверил слону ноги, то есть обошёл вокруг него и посмотрел, не сбиты ли копыта, нет ли на них грибка или каких наростов, но и ноги тоже оказались чистые. Маркел хмыкнул и пнул слона в бок – и бок не хлюпнул. И что было особо радостно, слон всё это время молчал. Маркел посмотрел слону в глаза. Слон медленно моргнул.

– Шир! – громко сказал Маркел. Слон встряхнул головой. Маркел повернулся к Шестаку, сказал: – Теперь его надо на ходу проверить.

Шестак пальцем подозвал слоновщиков. Те подошли. Шестак у них что-то спросил, но они ничего не ответили. Тогда Шестак повернулся к Бахмет-хану. Бахмет-хан грозно нахмурился и что-то отрывисто сказал слоновщикам. На что старший слоновщик усмехнулся и ответил, а Шестак перевёл это вот как:

– Он говорит, что это очень опасно. Надо три года учиться, он говорит. Иначе если не удержишься и упадёшь, то можно крепко разбиться.

Маркел посмотрел на слона. И слон тоже смотрел на него и жевал. Маркела взяла злость, и он сказал:

– Так подсадите же!

Шестак перевёл. Бахмет-хан приказал. Старший слоновщик подошёл к слону, встал перед ним и начал показывать руками. Слон опустился на коленки. Маркела подсадили на слона, и он полез. Лезть было очень неудобно, хвататься было не за что, а до ушей руки ещё не доставали.

А потом достали! И он влез. Слон сразу встал с колен, встряхнулся. Маркел похолодел, вцепился в шкуру. Слон легонько вскинул задом. Маркел сел ровнее. Слон медленно, плавно пошёл. Маркел сидел, вцепившись в его шкуру и не поднимая глаз. Откуда-то снизу закричали, чтобы он слезал. Это Шестак кричит, кому ещё, подумалось Маркелу, и он поднял голову. Впереди было поле травы. Слон всё быстрее шёл туда и иногда подскакивал. Это он нарочно, думалось, это он прибить задумал, а потом затопчет! А…

Ну и так далее. Но никто Маркела не топтал, слон развернулся и пошёл обратно. Маркелу сразу стало веселей, он засмеялся. Слон остановился, поднял хобот, обвязал Маркела, как верёвкой, и мягко опустил на землю. Маркел осмотрелся. Рядом стоял Шестак, тут же Бахмет-хан, тут же слоновщики и тут же копычеи. Маркел повернулся к Бахмет-хану и сказал:

– Беру!

Шестак перевёл. Бахмет-хан обрадовался и заговорил, потом умолк, а Шестак перевёл:

– Он сказал, что это очень хорошо. Мы все видели, что это очень умный слон, такого не стыдно отсылать к такому великому и мудрому правителю, как ваш храбрый государь царь Феодор.

Маркел поклонился. Бахмет-хан повернулся к слоновщикам и стал им что-то приказывать. Шестак перевёл:

– Он им говорит, чтобы они готовили отобранного слона к дороге и сами к ней тоже готовились, а это неблизкий путь, он говорит, семь дней, и завтра надо будет выходить, прямо с утра.

После чего Шестак прибавил уже от себя:

– То есть они ведут слона только до пристани, а дальше нам уже самим его вести. А это сколько вёрст? Три тысячи?! Или, может, ещё больше?

Маркел молчал. Бахмет-хан повернулся к нему и опять что-то сказал, а Шестак перевёл:

– Он говорит, что теперь это твой слон. И завтра тебе выдадут на него грамоту, и дадут нам с тобой кормовых по пять туманов на день каждому, и дадут охраны пятьдесят гулямов и двести тюфенгчей. Но, он повторяет, это будет завтра, когда Даруга, первый шахский слуга и посаженник, распорядится выдать тебе грамоту, в которой всё это будет указано. А пока что, то есть пока эта грамота не написана и не скреплена большой государственной печатью, я распоряжусь поставить вас на ночлег, выдать еду и питьё и не тревожить вас до той поры, пока всё мною сказанное не будет исполнено. Ты с этим согласен?

Маркел ответил, что согласен. Тогда Бахмет-хан сказал идти за ним, и Маркел и Шестак пошли. Сперва они шли прямо по траве, в которой бегали всякие мелкие зверушки и расхаживали важные жар-птицы, которые, сказал Шестак, правильно называются павлинами, потом они пошли по красной каменной дорожке, потом подступили ко дворцу, в который вела высокая красная каменная лестница, на ступенях которой стояли тюфенгчи в красных парчовых архалуках…

Но Маркелу это было всё равно! Маркел ничего вокруг не видел и не слышал, а у него перед глазами стоял только слон, и ему в ухо дышал только слон, и под ногами топал слон, а слона звали Шир, Шир – это лев, лев – это царь зверей, но Маркел никогда львов не видел, а вот зато на слоне он верхом ездил, а…

Ну и так далее. Солнце опускалось всё ниже, в саду становилось сумрачно, а наверху, на лестнице, было ещё светло, и они поднимались всё выше и выше.

Когда они поднялись на самую верхнюю ступень этой лестницы, стоявшие на ней тюфенгчи расступились, за их спинами раскрылась железная кованая дверь, по ту сторону которой стоял важный старик в золочёных парчовых одеждах. Старик низко поклонился Бахмет-хану, а затем Маркелу и начал что-то говорить и улыбаться. Это, сказал Шестак, старший дворцовый букавул, то есть распорядитель, он приглашает их идти за ним. Маркел согласно поклонился, и они пошли за букавулом. Букавул завёл их в просторную, богато украшенную хоромину, там на полу был расстелен ковёр, очень богатый на вид. Маркел и Шестак сняли шапки. Букавул широко улыбнулся и показал рукой садиться. Маркел и Шестак сели на ковёр. Букавул трижды хлопнул в ладоши, в хоромину тут же вошли копычеи с мисками, Маркел и Шестак ополоснули в мисках руки. Тут же вошли другие копычеи и налили в чарки. Потом третьи челядины подали фрукты, четвёртые подали сладости, пятые – вина, шестые – сарацинской каши с мясом, седьмые – опять вина, восьмые – водки…

А кофе не несли и не несли, и голова стала понемногу кружиться. Шутка ли! Такой сегодня день был непростой, думал Маркел, закусывал и снова выпивал, помалкивал.

А Шестак, наоборот, не умолкал, рассказывал, как они все удивлялись, когда Маркел решил садиться на слона, и как все радовались, когда он сел и слон его не сбросил, и как все персияне, особенно слоновщики, глазам своим не верили, какой Маркел ловкий да цепкий…

Ну и опять так далее. То есть Шестак пел как соловей. А Маркел опять молчал, только глазами позыркивал.

Тогда Шестак вдруг усмехнулся и сказал:

– Вот только зря ты этого недомерка выбрал. Надо было выбирать первого, самого высокого и видного!

На что Маркел только сердито хмыкнул да ответил:

– Нам хотя бы этого до места допереть!

Шестак растерялся, не знал, что сказать. А Маркел ещё сердитее прибавил:

– Его же накорми! Его же напои! И чтобы он смирный был, чтобы корабль не раскачивал, да чтобы его дерьмо…

Но тут Маркел спохватился и только рукой махнул, а вслух уже ничего не говорил. Тогда Шестак задумчиво промолвил:

– А, ну да…

И больше ничего уже не прибавлял. Принесли двенадцатую перемену блюд, сарацинскую кашу с изюмом. Маркел кашу ел, а изюм выкладывал на край тарелки. И так же и водку не стал допивать. Шестак хлопнул в ладоши, заиграла музыка, выбежали голопузые девки, стали убирать посуду. Маркел сдвинул брови, девки убежали, пришли копычеи с мисками, Маркел и Шестак умыли руки. Копычеи убрали с ковра, смели крошки. Маркел снял шапку, лёг, повернулся на бок и сделал вид, что собирается заснуть.

А сам думал о слоне! Не о Параске, не о Щелкалове, не даже о царе Феодоре, как тот его пожалует, а только о слоне!

А Шестак, Маркел это спиной чуял, сидел, повздыхивал и тоже думал свою думу. Так он просидел довольно долго, а после всё-таки не удержался и негромким голосом позвал копычея. Тот быстро пришёл. Шестак сказал ему чего-то, копычей ушёл, быстро вернулся и принёс водки и немного свежих огурцов. Дух от огурцов был очень сильный, Маркел чуть улежал. А Шестак сидел себе и выпивал неспешно, закусывал и что-то мурлыкал под нос. Маркел думал про слона, что теперь главное – не как его добыть, а как доставить.

И заснул.

Глава 21

Проснулся Маркел рано, ещё затемно, и сразу начал думать о слоне, о том, что, может, прав Шестак и нужно было брать матёрого слона, а не этого трёхлетка, а то и в самом деле после в Москве скажут, что кого ты нам привёз, посмешище…

Но тут же думалось: нет, правильно, ему ведь что велели – привезти слона, а большого или малого, не говорили, только говорили, чтобы привезти живого, а не как Федька Ряпунин – вёз, да не довёз. И где сейчас этот Федька и где его слон?! А мы так не будем! А мы…

Ну и так далее. И всё равно на душе было гадко, Маркел вздыхал, ворочался и поневоле разбудил Шестака. Шестак поднялся, сел, начал зевать и говорить про то, что перед дорогой надо всегда обязательно выспаться, а не мешать один другому.

И только он это сказал, как пришёл вчерашний букавул и объявил, что надо поспешать, потому что слоновья грамота уже написана. Маркел и Шестак поднялись и обулись. Пришли копычеи с мисками, они умылись, копычеи принесли еды, они поели, и букавул повёл их к Даруге. Но когда они вошли в даругинские сени, правильнее – в приёмный покой, им навстречу вышел тамошний даха-махрам, а по-нашему стольник, и сказал, что Даруга их ждал, не дождался и уехал по другим делам. Но грамота уже подписана, и вот она! И даха-махрам подал Маркелу грамоту. Маркел проверил печать и шнуры под печатью, а даха-махрам сказал, что теперь им надо идти в слоновник, потому что их там ждут, и дал им копычея в провожатые. Копычей повёл их сперва по дворцу, потом вниз по вчерашней красной лестнице, потом по саду и привёл к слоновнику.

Возле слоновника было уже полно народу, то есть там был Бахмет-хан со своими стражниками, и с ними люди князя Амиркуни, а это с полсотни тюфенгчей, и примерно столько же гулямов, и там же погонщики ослов с ослами, и Маркелова арба, уже с возницей. А вот слона пока что видно не было. Но как только явились Маркел и Шестак, один из гулямов затрубил в трубу, и первым из слоновника вышел Анируддха, а за ним показался выбранный Маркелом слон. Слон был, сразу видно, старательно вымыт и вычищен, на макушке у него была надета маленькая красная шапка с завязочками, а копытца выкрашены чёрным лаком. Увидев Маркела, слон остановился, повернулся к нему и весело захлопал ушами.

– Ширка! Ширка! – воскликнул Маркел, быстрым шагом подошёл к слону и подал ему большой пряник, который он припас ещё со вчерашнего застолья. Слон взял пряник и захрумкал. Маркел радостно заулыбался и почесал слона по щеке. Слон зажмурился…

Но тут вдруг Анируддха что-то быстро и очень сердито сказал. Шестак нахмурился и перевёл, что у слона не должно быть двух хозяев. Вот, говорит, как они доведут нас до Гилянской пристани, тогда и указывай слону что хочешь.

И только Шестак это перевёл, как Анируддха тихо свистнул, и слон отступил от Маркела и выплюнул пряник. Маркел разъярился, повернулся к Шестаку…

И увидел рядом Амиркуню на коне, а возле него стоял его курчий Салман. Амиркуня кивнул головой, и Салман с поклоном отдал Маркелу его нож и саблю, а Шестаку его нож, которые у них вчера забрали. А теперь Маркел опять приладил саблю к поясу, а нож за голенище, после чего снова повернулся к Амиркуне…

Но тот опять что-то велел, и все вокруг опять задвигались, потому что, перевёл Шестак, Амиркуня сказал, что пора выступать. Бахмет-хан и его люди, а также Амиркуня-князь и его люди быстро построились, после вперёд их всех поставили арбу с Маркелом и Шестаком, а впереди арбы стояли слон и Анируддха. Потом громко запела труба, и они все двинулись вперёд. То есть вначале они ехали (а некоторые шли) по мощёной дорожке, потом выехали в широко раскрытые ворота и поехали по городу. Было уже позднее утро, стояла сильная жара, но всё равно на улицах было полно людей, и почти все они смотрели на Маркела. А Маркел опять ни на кого не обращал внимания, а только неотрывно смотрел на Анируддху, стараясь приметить, как тот правит слоном и какие хитрости при этом применяет. Да только что там можно было высмотреть? Анируддха шёл самым обычным шагом и держал в руке самую обычную верёвку, второй конец которой был привязан к слоновьему бивню. Когда было надо, Анируддха дёргал за верёвку, и слон прибавлял шагу, вот и всё.

И так они шли и шли, пока не вышли за городские ворота, и там проводы закончились. То есть снова запела труба, Бахмет-хан развернулся и поехал со своими людьми обратно, а Амиркуня выехал вперёд всех оставшихся и взял с собой половину людей, а вторую оставил сзади, потому что все здешние люди только и говорили о том, что гилянцы опять затевают что-то недоброе.

Вот что перевёл тогда Шестак. Но Маркел, как будто ничего не слыша, быстро сошёл с арбы, прошёл вперёд, поравнялся с Анируддхой и дальше пошёл уже с ним рядом. И ничего он у Анируддхи не спрашивал, и, как говорится, не мешался у него под ногами, поэтому Анируддха больше ничего не говорил, а молча вёл слона и иногда подёргивал его за верёвку. Так они дошли до того селения, где они уже останавливались и мылись в бане. А теперь Амиркуня повернулся к Анируддхе и стал ему что-то приказывать. И он приказывал долго и сердито, а Анируддха ему очень кратко отвечал. Так они переговаривались довольно долго, Шестак сказал, что Амиркуня хочет остановиться здесь на отдых и переждать дневную жару, на что Анируддха отвечает, что слоны не любят ходить ночью, ночью они должны пастись, а ходят они только днём и Анируддха не станет нарушать этот слоновий обычай, потому что если заставлять слона делать не то, что он хочет, то слон может разгневаться и передавить всех здесь стоящих. И только Шестак это перевёл, как слон вдруг начал взбрыкивать задними ногами, размахивать бивнями и громко дудеть хоботом. Амиркуня почернел от злости, но ничего сделать не смог, кроме как приказать всем идти дальше. И они пошли, только остановились ненадолго, когда тамошние копычеи вышли к дороге и передали Маркелу его вещи, которые он там вчера после бани оставлял перестирать и высушить.

Но теперь Маркелу было не до тех вещей. Теперь он шёл рядом с Анируддхой и прислушивался к тем словам, которые Анируддха время от времени прошёптывал слону, а тот в ответ хлопал ушами то громче, то тише. Так они шли довольно долго, потом Анируддха вдруг остановился и остановил слона. Амиркуня спросил, что случилось. Слон хочет пить, ответил Анируддха, после чего резко повернулся, сошёл с дороги и повёл слона вниз по склону к реке. Амиркуня велел всем стоять на месте. И Маркел тоже стоял, и Шестак. Анируддха завёл слона в реку, слон начал плескаться в воде и радостно повизгивать. А потом набрал в хобот воды и стал поливать себе спину. Маркел спросил, умеют ли слоны плавать, на что Шестак ответил, что слону Волгу переплыть – это как раз плюнуть. И тут же прибавил, что если слон начнёт плеваться – значит, он крепко разозлился и надо скорее убегать.

А пока что слону было хорошо и весело. Анируддха вывел слона обратно на дорогу, и они все пошли, а кто и поехал, дальше.

Так они шли весь день, жара была очень сильная, Маркел не выдержал и пересел в арбу, под теремец.

– Брехня всё это, – сказал Шестак про то, что слоны не любят ходить ночью. – Просто, я думаю, – продолжил он, – что Анируддха боится гилянцев, вот и не хочет ходить в темноте, когда ничего не видно.

Но так это было или нет, точно сказать было нельзя, потому что сколько Шестак ни пробовал поговорить с Анируддхой, тот на все вопросы отвечал одинаково – что он ничего не понимает. И Шестак перестал его спрашивать.

Вечером они пришли к караван-сараю, где их уже ждали, и поэтому сразу обступили слона и повели его в хлев. Там, как сказали Маркелу, для слона назапасено четыре арбы свежего сена и десять вёдер воды. Маркел потом ходил и проверял, и так оно и оказалось. И кроме того, и без слов было видно, что слон всем доволен. Он стоял возле стены, смотрел в окно и время от времени притопывал задними ногами. А вот Анируддха по-прежнему был очень сердитый на вид, сидел, сложив ноги по-татарски, и играл на дудочке. Музыка, которую он играл, была очень печальная. Это он по нашему слону грустит, сказал Шестак, вот почему он такой злобный. Маркел согласился с Шестаком, и они пошли к себе наверх. Там они сели на ковёр; бардары, то есть слуги, принесли им воду вымыть руки, а после принесли питьё и яства. И Маркел опять ел, пил, помалкивал, а Шестак беспрестанно рассказывал о своей жизни в Персии и то хвалил её, а то ругал. Маркел слушал, слушал и заснул.

Утром они опять проснулись очень рано, собрались и пошли и поехали. А вечером слону опять давали свежескошенное сено и какие-то полезные коренья, слон был всем доволен и приплясывал, а Анируддха сюсюкал на дудочке. Всю ночь его было слышно! Маркел плохо спал.

На третий день они пришли-приехали в Дамбут, последний персиянский город, там их опять встречал тамошний шахский посаженник Максуд-хан-ага, и их опять селили во дворце, и во дворце же кормили-поили. А слона отвели на максудханскую конюшню, и с ним пошёл Анируддха, который опять всю ночь без перерыва дудел в дудку. Маркел не спал, а Шестак хоть и спал, но всё время ворочался, после не выдержал, встал и ушёл куда-то, и полночи его не было, а когда он вернулся, то сразу лёг и захрапел.

Потом, на следующий день, они переехали через гилянскую границу, и Амиркуня приказал гулямам выставить копья, а тюфенгчам зарядить пищали и подготовить фитили к стрельбе. Так они и ехали весь день с тлеющими фитилями. А Маркел шёл рядом с Анируддхой и примечал, как тот правит слоном. А Анируддха уже не то что косо зверем поглядывал, а иногда даже совсем с добром. Это он, думал Маркел, уже, наверное, сообразил, что его любимого слона передают в надёжные руки. Поэтому когда они вечером завернули ещё в один караван-сарай и тамошние бардары повели слона в хлев на кормёжку, Анируддха взял Маркела за рукав, и они вместе пошли за слоном. Там, в хлеву, слон сразу подступил к яслям и начал быстро есть сено, а Анируддха сел с ним рядом, прямо на пол, и начал играть на дудочке. Маркел сел напротив Анируддхи. Анируддха играл и играл, и ничего особенного в анируддхиной музыке не было, но у Маркела закружилась голова, и она кружилась всё сильней, и уже хотелось скорей встать, да вот только ноги Маркела не слушались, и руками тоже было не пошевелить. Вертелась только шея, но зато она вертелась так сильно, что, казалось, ещё немного, и можно будет посмотреть себе за спину. Но Маркел не делал этого, потому что, думал, мало ли, вдруг голова отвалится, и смотрел на Анируддху и улыбался как дурень.

А слон жевал сено, оно было свежее, похрумкивало. А Анируддха играл и играл. Потом вдруг перестал играть и стал рассказывать. Рассказывал он по-индейски, конечно, так что, подумалось, будь даже здесь Шестак, он всё равно ничего бы не понял. Поэтому Маркел просто сидел и слушал. А Анируддха говорил и говорил, иногда на разные голоса, и размахивал руками туда и сюда, и сводил и разводил брови, морщил лоб. А потом замолчал, махнул рукой…

И Маркел легко встал. Анируддха ещё раз махнул – уходи! Маркел развернулся и вышел.

Когда Маркел пришёл к себе, то увидел, что Шестак сидит на ковре и понемножку выпивает. Маркел сел рядом. Шестак налил Маркелу, Маркел поморщился, но выпил. Шестак ещё немного помолчал, потом спросил:

– Сколько тебе за это посулили?

– За что это? – спросил Маркел.

– Ну, за слона за этого, – сказал Шестак. – За то, что ты привезёшь им его из Персии. И привезёшь один! – громко сказал Шестак. И так же громко продолжал: – Нас у Григория Борисовича было триста человек посольства, десять стругов, посол и три гонца, две струговых посылки, а кто у тебя? Кому они будут столько платить? Тебе, что ли, одному? Ты спрашивал?

Маркел молчал. Шестак тихо сказал:

– Вот дурень!

Маркел открыл было рот… Но Шестак его опередил – громко засмеялся и сказал:

– Я про себя это! Я дурень! Надо было сперва спрашивать, а после встревать. А я вначале встрял, а после спрашиваю. Поэтому и говорю: вот дурень!

Маркел молчал. Шестак опять заговорил:

– У меня в приказе, у Щелкалова, в год выходило сто двадцать рублей. А у тебя, небось, и сорока не набегает.

– Набегает!

– А триста рублей сразу ты когда-нибудь видал?!

– Видал!

– Где?

– В казённой палате, в коробе.

– А у себя в мешке под полом?

Маркел усмехнулся. Шестак тоже усмехнулся и сказал:

– А мне Григорий Борисович сулил триста рублей однажды. У него тогда вот так руки тряслись! Он говорил: «Спаси, Шесташа, меня царь-государь убьёт!»

– И что?

– И не убил, – сказал Шестак. – Но и мои триста рублей пропали.

И он замолчал. Маркел налил ему. Шестак отодвинул чарку, усмехнулся и ещё немного помолчал, а потом не удержался и опять стал говорить:

– Было это пять лет тому назад, в наше первое посольство. Только мы с Григорием Борисовичем из Астрахани в эти земли навострились, как с первого же встречного кораблика нам объявляют: а в Кызылбашах замятня великая, шаха Мухаммада скинули, а мирзу Аббаса возвели на царство, вот как! Григорий Борисович, такое услыхав, сразу почернел и говорит: «Что делать? У нас же все грамоты выписаны на Мухаммадово имя, а если шах у них теперь не Мухаммад, так мне что, обратно в Москву ехать и все бумаги переписывать? Так пока я буду туда-сюда ездить, зима настанет, море замёрзнет, и кто виноват?» Ну, и я молчу на всякий случай. А он тогда: «Чего молчишь, Шестак?! Кто грамоту писал? Чей почерк?! Ты и виноват!» Ну и я опять молчу, конечно. А мне что? Не я старого шаха скидывал, не я нового сажал!

И Шестак замолчал, налил ещё по стопочке и выпил. Маркел спросил:

– А дальше что?

– А дальше я у него спрашиваю: «Сколько дашь?!» Он говорит: «Двести рублей!» А сам весь трясётся. И тут меня лихость взяла! Я говорю: «А триста дашь?» Он помолчал и говорит: «А когда сделаешь? Мне надо скоро!» А я говорю: «Скорей не бывает!» Вот. И он молчит. А у него бритва была. Острющая! Паутинки пополам перерезывала. Ну, я и говорю: «Давай её сюда». Он дал. Я говорю: «А теперь отвернись». Он отвернулся. Я вначале нитку вытащил… Ну, ты это видел, и там было так же… И рульку раскрутил, и бритвой осторожно вычистил, а после нашим письмом выправил, а после персиянским, а после свернул обратно в рульку, нитку затащил, печать приставил, и поехали себе как ни в чём не бывало! И грамоту, как не бывало, отдали. И новый шах нас за неё благодарил.

Тут Шестак тяжко вздохнул, налил, и они оба выпили. Маркел спросил:

– А что Васильчиков?

– А то! – в сердцах сказал Шестак. – Когда всё это сладилось, он говорит: «Ты погоди пока, я обернусь туда-сюда и привезу то, что было обещано». И поехал обратно на Русь, ему окольничего за это славное посольское дело выписали и посадили его в Думу боярам поддакивать.

– А что тебе? – спросил Маркел.

– А мне, – сказал Шестак, – дали вольную волю и оставили у персиян, чтобы меньше языком трепал.

Маркел подумал и сказал:

– Брехня это какая-то.

– Не веришь, поезжай в Москву и там спроси у Васильчикова.

Маркел подумал и сказал:

– Вместе поедем.

– Вместе навряд ли получится, – сказал Шестак.

– Почему? – спросил Маркел.

– А что мне там делать? – с горечью сказал Шестак.

– А что здесь?

– А здесь я пять туманов в день имаю. Золотом! А как сказал «хочу на Русь», мне ещё два тумана накинули. А если хочешь, за тебя словцо замолвлю и будем служить на пару, а на пару всегда веселей.

Маркел ничего не ответил.

– Ну, подумай, время ещё есть, – сказал Шестак.

Маркел снял шапку и начал снимать сапоги. Шестак кликнул бардара, тот пришёл и начал убирать с ковра. Маркел лёг, отвернулся к стене и подумал, что это же какой мешок нужно иметь, чтобы в него влезло триста рублей! Да у них в роду таких мешков вовек не бывало! Да они…

Маркел стал представлять такой мешок и как-то быстро заснул.

Глава 22

Когда Маркел утром открыл глаза, то увидел, что Шестак уже сидит на ковре и крепко о чём-то думает.

– Ты что это? – спросил Маркел. – Случилось что-нибудь?

– Пока что ещё нет, – сказал Шестак. – А ты давай собирайся быстрей.

И обернулся, и позвал бардара. Бардар принёс миску для умывания. Маркел вымыл руки, а Шестак свои руки не мыл. Потом второй бардар принёс тарелку с кашей и посмотрел на Шестака. Шестак кивнул, и бардар поставил тарелку перед Маркелом. Тут Маркел уже не удержался, повернулся к Шестаку и спросил:

– А сам ты есть не будешь, что ли?

– Пока что нет, – сказал Шестак. – Мне ещё рано.

Маркел пожал плечами, пододвинул к себе кашу, начал есть. Шестак смотрел на Маркела, молчал. Потом опять заговорил:

– Недобрые люди недоброе дело затеяли. Хотят нашу бусу спалить и всех наших людей перерезать. Вот поэтому тебе надо спешить. А ты жуёшь и жуёшь!

– А ты? – спросил Маркел.

– А что я? – сказал Шестак. – У меня другая служба.

– Какая?

Шестак на это только усмехнулся. Маркел больше ничего не спрашивал, отставил кашу, выпил чарку, вымыл руки, поднялся и стал обуваться. Потом надел шапку, привесил саблю, обернулся на узлы. Шестак опять кликнул бардара, бардар взял узлы, и они пошли из горницы.

Во дворе и в самом деле все уже собрались и построились. Маркел сошёл с крыльца и сел в арбу, а Шестак вдруг задержался на крыльце и стал там с кем-то разговаривать, наверное, по-персиянски. Маркел поднялся со скамьи, обернулся и хотел было окликнуть Шестака, но тут Амиркуня махнул саблей, трубач дунул в трубу – и они поехали в открытые ворота. Маркел ещё раз обернулся. Шестак так и стоял на крыльце, смотрел на Маркела и посмеивался. А потом даже махнул ему рукой. Чёрт вертлявый, подумал Маркел, вот кому он теперь служит! Или, вдруг подумалось, ему так Щелкалов велел? Или Васильчиков? А что! В жизни всякое случается. Одним нужно слонов возить, а другим, как Шестаку…

Ну да! Маркел вздохнул, сел на скамью, задумался. Арбу трясло на ухабах, солнце поднималось всё выше и выше, в небе показалась туча, стало душно. И пылища была просто страшная. Маркел же ехал сразу за слоном, а тот сильно шаркал, Анируддха злился, приговаривал «пери ламби», «пери ламби», а слон как шаркал, так и шаркал дальше. Лентяй, думал Маркел, мальчишка, или, правильней, боад бикар, недхат ледка, как это говорится по-индейски, как он слышал. А дорога спускалась всё ниже и ниже, горы почти совсем кончились, тюфенгчи, идущие впереди слона, прибавили шагу, но Амиркуня всё равно был ими недоволен и покрикивал. Дорога уходила в лес, лес был негустой и низкорослый. Солнце уже перевалило за полдень, ветер дул с севера, правильнее, с полуночи, и от ветра пахло морем. Это, сразу же подумалось, до моря совсем близко, а Шестак сегодня говорил, что гилянцы что-то недоброе затеяли, и он, конечно, не только Маркелу, но и Амиркуне говорил, вот теперь тот и злится, кричит на тюфенгчей, потому что им нужно успеть дойти до пристани раньше гилянцев, и тогда Амиркунины люди вместе с нашими стрельцами, а это сорок пищалей, да ещё у нас есть слон…

О, тут же подумалось, и в самом деле, а наш слон умеет биться? Маркел сошёл с арбы, догнал Анируддху и пошёл с ним рядом, но пока молчал, готовился. Тогда Анируддха спросил первым:

– Тум кэси гу?

Маркел подумал и ответил:

– Хаан. – То есть «да».

На что Анируддха засмеялся и сказал:

– Лучше скажи: хорошо. Хороши мои дела, скажи.

Маркел растерялся и спросил:

– Так ты что, знаешь по-нашему?

Анируддха снова засмеялся и ответил, но уже опять по-индейски. Потом показал на слона и продолжил что-то говорить и улыбаться. Потом поднял руки к лицу, сделал вид, будто он играет на дудочке – и Маркел услышал эту музыку! Но и это было ещё не всё, потому что Анируддха взял Маркела за руки и, как Маркел понял, сказал ему играть, тоже на дудочке. Маркел поднял руки, надул щёки…

Но никакой музыки он от себя, конечно, не услышал. Зато где-то впереди раздался выстрел из пищали. Кто это? – подумал Маркел. Если стреляли от воды, то это стреляли наши с бусы, а если из леса, то это гилянцы.

И только Маркел так подумал, как началась очень поспешная стрельба одновременно от воды и из леса! Амиркуня поднял коня на дыбы, Салман отпустил поводья, Амиркуня выхватил саблю и поскакал вперёд, гулямы поскакали за ним следом, а тюфенгчи побежали своим ходом. То есть побежали-поскакали все, один только слон по-прежнему стоял на месте. Но он был очень неспокоен! Он вертел головой и порыкивал, топал ногами и то отступал, то подступал. Потом поднял хобот и начал дудеть. Глаза у него налились кровью, он хлопал ушами и подпрыгивал.

– Авааст! Авааст! – кричал Анируддха. То есть: «Стой!»

Но слон и не думал стоять. Он наклонил голову и побежал вперёд, на выстрелы.

– Стой! – закричал теперь уже Маркел. – Дурень, куда? Тебя убьют там!

И он побежал за слоном! А слон бежал очень быстро! И он не выбирал дороги, а бежал напрямик! Бежавшие перед ним тюфенгчи с криком бросались в стороны, а слон всё бежал и бежал, ломая кусты и сбивая деревья, перепрыгивая через ямы и при этом совсем не обращая внимания на то, наступает ли он на кого-то, давит насмерть или нет.

– Шир! Шир! – во весь голос кричал Анируддха. – Дааку! Разбойник!

Но слон не слушал его. Слон бежал как сумасшедший – прямо, ничего перед собой не разбирая, и трубил. В него стреляли. Ему было больно, и он ревел ещё громче, Маркел сперва долго бежал за ним, потом наконец догнал и начал хватать его за бок, а потом даже за бивень, за верёвку, но слон только мотнул головой – и Маркел отлетел в сторону и упал. Но тут же поднялся…

А слон повернул головой, ударил хоботом – и Маркел опять упал на землю. Но теперь у него уже не было сил подняться, и он только смотрел на то, как слон выбежал на поляну, увидел целую толпу идущих на него людей с пищалями, и это конечно же были гилянцы – и сразу кинулся на них, уже совсем ничего не соображая от криков, грома выстрелов и клубов порохового дыма, и бил, топтал и разбрасывал их. А они, эти люди, гилянцы, увидев обезумевшего слона, побросали пищали и разбежались кто куда.

Да слон их и не преследовал. Он стоял на одном месте и громко, тяжело дышал. Анируддха подбежал к нему и поклонился. Слон сердито рыкнул. Анируддха опустился перед слоном на колени. Слон смотрел на Анируддху и помаргивал. Анируддха поднялся с колен и погладил слона по щеке, потом взялся за верёвку и обернулся на Маркела. Маркел с трудом встал на ноги. Анируддха подступил к Маркелу и молча передал ему верёвку.

– Шир! – грозно сказал Маркел и потянул верёвку на себя.

Слон нехотя поступил к Маркелу. Маркел резко дёрнул верёвку. Слон встал на дыбы. Маркел щёлкнул языком – как Анируддха. Слон сразу опять встал на землю и громко вздохнул.

А тут на поляну начали выходить наши стрельцы с Кирюхиным. Кирюхин, увидав слона, остановился поражённый. Маркел тряхнул верёвкой и спросил:

– Хорош зверина?

– Да, – только и сказал Кирюхин и снял шапку.

– Вот! – продолжал Маркел. – А Шестак говорил: не хорош!

– А где Шестак?

Но на это Маркел ответить не успел, потому что Анируддха вдруг начал что-то очень быстро и громко выкрикивать.

– Он говорит, что слон очень сердит, – сказал Кирюхин. – Поэтому, он говорит, нам надо скорее забирать слона и увозить отсюда, пока он опять не взбесился.

– А буса готова? – спросил Маркел.

– Конечно! – ответил Кирюхин. – Мы тебя сегодня как раз ждали.

Маркел посмотрел на Анируддху. Анируддха усмехнулся. Маркел посмотрел на слона. Слон сердито зафыркал. Маркел перекинул верёвку в левую руку, а правой перекрестился, а после опять взял верёвку и легонько дёрнул её на себя. Слон подступил на шаг. Маркел задумался.

– Хайдараба, – подсказал Анируддха чуть слышно.

– Хайдараба! – громко сказал Маркел. И ещё громче повторил: – Хайдараба! Хайдараба!

И развернулся, и пошёл, и слон пошёл за ним. Они шли к морю, к пристани, и наши и не наши, то есть амиркунинские персияне, перед ними расступались.

– Хайдараба! – покрикивал Маркел. – Хайдараба!

А слон громко храпел, похрюкивал, грозно сверкал глазами, но шёл прямо и довольно быстро. А за слоном, как Маркел это видел, шли сперва Кирюхин со своими, а после Амиркуня с персиянами. А вот Анируддхи видно не было. Ну ещё бы, опечалился старик, думал Маркел, выходя от кустов к морю. А море было ровное, как столешница, никого на нём видно не было, только шагах в двадцати от берега стояла причаленная буса. И это очень хорошо, думал Маркел, никто им мешать не будет, и подошёл к мосткам, вступил на них и оглянулся. Кирюхинские стрельцы стояли к морю ближе, а Амиркунины люди чуть дальше. Эх, подумал Маркел и вздохнул, натянул верёвку и пошёл, и слон пошёл за ним. Заскрипели под слоном мостки. А после даже затрещали! Маркел остановился и перекрестился, а после снова потянул верёвку, прошёл дальше… И слон опять пошёл за ним, тихо повздыхивая. Вот же, думал Маркел, тварь какая, а тоже почуял, дай ему Господь здоровьичка! А самому ему…

Ну да! И так они шли, мостки под ними, под ногами, пели и скрипели, до бусы было всё ближе и ближе, и тамошние караульные, Трофимов и Смирнов, смотрели на слона во все глаза и пятились.

Да только далеко на бусе не отпятишься! Подумав так, Маркел остановился, перехватил верёвку в левую руку, осторожно сошёл в бусу – и верёвка натянулась. Теперь Маркел стоял внизу, возле скамей, а слон топтался на мостках, вверху, и не решился сходить в бусу. А за слоном уже стояли наши, ждали.

– Эй! Веселей давай! – сказал Маркел.

Слон даже не шелохнулся. Маркел подёргал за верёвку. Слон упёрся, мотнул головой. Маркел задумался. Сверху, с мостков, послышалось:

– Ну, что?

Это сказал Кирюхин.

– Что, что?! Ничего! – в сердцах сказал Маркел. – Не лезьте под руку!

И вдруг отбросил верёвку. Все ахнули. Маркел поднял руку. Все стихли…

Слон сделал осторожный шаг. Все замерли. А слон одной ногой с опаской соступил на бусу, на скамью. А после так же соступил второй ногой, остановился…

А после быстро-мягко соступил и третьей, и четвёртой! Теперь он всеми своими ногами стоял в бусе и поглядывал по сторонам. Все, кто стоял на мостках, настороженно смотрели на слона. Буса медленно покачивалась на мелкой волне. Слон осторожно смотрел себе под ноги, на воду. Вода была совсем чёрная. Маркел подступил к слону и стал гладить его по лбу. Слон быстро-быстро заморгал. Маркел осмотрел толпу, увидел в ней Кирюхина и знаком показал ему сходить. Кирюхин, миновав слона, осторожно сошёл в бусу. А все остальные остались на месте. Маркел громко сказал:

– Садитесь! Чего ждёте?

Но никто ничего не ответил. Тогда Маркел продолжил:

– Очень смирная животина. Мяса не ест и хмельного не пьёт. Зовут Ширка. – И повернувшись к слону, приказал: – Ширка! Служить!

Слон тяжело вздохнул, лёг на брюхо и отвернулся. Все молчали. Маркел разъярился и спросил:

– Кирюхин! Сколько можно ждать?! Когда будем отчаливать?!

Кирюхин подступил к слону, легонько тронул его пальцем и сказал:

– И вправду смирный. А про вас сказать…

И тут он прибавил кое-что очень обидное, и люди сразу стали сходить в бусу. А слон лежал себе, помалкивал. Стрельцы опасливо садились к вёслам.

А потом к ним пришёл Амиркуня и, загибая пальцы, пересчитал их всех. Потом он смотрел, как устроили слона, недовольно качал головой, но помалкивал. Ему дали слоновью грамоту, он припечатал её и ушёл не прощаясь. Потом прибежали тюфенгчи и принесли два узла с Маркеловыми вещами. Маркел их, конечно, взял, но ещё при этом очень недовольным голосом сказал, что лучше бы принесли харчей на дорогу или хотя бы питья хоть какого. На что Кирюхин ответил, что харчей у них назапасено вдоволь, складской угол весь забит. Маркел сердито хмыкнул, промолчал. Кирюхин приказал отчаливать. Тюфенгчи стали отталкивать наших от причала, а наши как могли им помогали. А когда помогли, развернулись и гребли вначале очень осторожно, чтобы зверя не разгневать, как они между собой это назвали. И так, мало-помалу, они вышли из Сефидрудской губы и пошли дальше, прямо в море. Было тихо.

И только когда уже почти что совсем не стало видно берега, оттуда вдруг послышался голос Анируддхи. Он что-то кричал. Слон услышал это и вскочил. Буса резко накренилась, зашаталась. Слон испугался, лёг. Буса ещё сильнее зашаталась. Слону стало страшно, он начал икать. Маркел сел рядом с ним и стал гладить его по лбу. Слон отмахнулся. Маркел убрал руку, сказал:

– Дайте ему чего-нибудь.

Дали мочало. Слон медленно жевал его, смотрел на берег и повздыхивал. А из глаз у него текли слёзы. Маркел отвернулся.

А солнце садилось всё ниже и ниже, ветер дул полуночный, свежий. Кирюхин спросил, как съездилось. Маркел начал рассказывать. Рассказывал долго, подробно, не рассказал только про подчищенную царёву грамоту, потому что мало ли, а вдруг это брехня? Да и необязательно всем знать про всё.

С этой мыслью Маркел и заснул. Его отнесли в его чердак и там оставили.

Глава 23

Утром Маркел, как только проснулся, сразу пошёл к слону, проведать. Слон лежал на своём месте, возле мачты, и мелко дрожал. Маркел спросил у гребцов, которые сидели рядом, как слон ночевал. Гребцы ответили, что ночевал он смирно, вот только громко храпел.

– А чего теперь дрожит? – спросил Маркел.

– Так непривычен к морю, вот и оробел, – сказали.

Маркел спросил, чем кормили. Гребцы ответили, что персиянской брюквой, и ему она в привычку – жрёт и жрёт.

– А как пьёт? – спросил Маркел.

На что ответили, что ничего пока не пьёт, не просит. Маркел осмотрелся. Вдалеке по левую руку был виден берег, но едва-едва. А тут вышел из своего чердака Кирюхин, посмотрел на солнце и сказал, что они прошли вёрст пятьдесят, не меньше, и скоро можно будет приставать. Маркел спросил, чей это берег. Кирюхин ответил, что гилянский. Маркел спросил, не будет ли от них чего. На что Кирюхин только отмахнулся и прошёл вперёд, на кичку, и там долго стоял, смотрел то на берег, то на солнце, а потом велел причаливать.

Причаливали они долго – может, с час, потом ещё искали место, где можно было высадить слона, чтобы потом опять всадить, нашли и помогли ему сойти. В воде, на мелкоте, слону очень понравилось, он начал скакать, набирать в хобот воды и обливать всех. Маркел его чуть унял, то есть взялся за Анируддхину верёвку и повёл слона на берег. Там было пусто и сухо, а дальше росли кусты, валялись камни. Слон подошёл к кустам и стал их обдирать, обгладывать. Маркел не мешал слону, просто держал верёвку. Так они всё дальше и дальше отходили от берега, Маркел уже начал подумывать, что пора возвращаться…

Как слон вдруг остановился и принюхался, потом поднял хобот и встал на дыбы…

А потом как заревёт! Да как запрыгает козлом! А после вдруг как кинется вперёд, к большим камням! И оттуда побежали люди! С копьями, с пищалями, кто с чем! Они бежали молча, а слон трубил неистово! Они убегали в лес, а он их быстро нагонял! Они вбежали в лес, а он остановился перед лесом и начал рыть ногами землю и реветь, хлопать ушами, взвизгивать, вертеть хвостом!..

А после развернулся и пошёл обратно. Шёл, весело похрюкивал и пританцовывал. Подошёл к Маркелу и остановился, опять начал обгладывать ветки, жевать их и щуриться от удовольствия. Маркел стоял смирно и старался понапрасну туда-сюда не толочься, но при этом то и дело поглядывал, не крадётся ли кто от леса. От леса не крались. Так продолжалось, может, с час, после чего слон развернулся и пошёл обратно к морю.

И вот уже только там, в воде, он опять стал смирный и послушный, дал завести себя на глубину по брюхо, а там встал на камень, потом перешёл на второй, потом заступил на кичку, когда все стояли на корме, а потом прошёл к мачте и лёг. Маркел громко сказал:

– Слава Богу! – и перекрестился. А за ним перекрестились все остальные.

И они поплыли дальше. В полдень, в самую жару, Маркел велел накрыть слона мокрым парусом. Слону это понравилось, он хрюкал.

Ночью они опять пристали к берегу, Маркел выводил слона пройтись немного, попастись. Потом они долго плыли, жарились, пристали к берегу, на берегу была рыбацкая деревня, они зашли в неё, но никого там не застали, хотя во многих избах, правильнее – в саклях, стояли ещё тёплые чувалы. Это здешние слона увидели, все говорили. Маркел выгулял слона, люди набрали питьевой воды, Кирюхин замерил тень от солнца и сказал, что уже завтра они будут на Куре-реке. А там, подумал Маркел, их ждёт Аллага, который поведёт их дальше, потому что всё уже заплачено, а это значит, дело пойдёт быстро и через две недели, ну, две с половиной, они вернутся в Терский городок, на Русь. Вот как Маркелу это тогда виделось.

А получилось вот что. На следующий день, двадцать девятого июля, с самого утра, небо было тёмное, в тучах, вдалеке, на окоёме, сверкали молнии и погромыхивал гром, и они, так велел Кирюхин, гребли изо всех сил. Берег быстро приближался, а вода за бортом была уже почти что совсем пресная. Это Кура, все говорили, радовались. Один только слон грыз брюкву и помалкивал. А Кирюхин ходил взад-вперёд и покрикивал, стрельцы гребли дружно, буса шла быстро, на берегу было пусто. Но всё равно, когда они подошли к берегу саженей на сто, Кирюхин велел табанить и изготовиться к стрельбе. И бросить два якоря. Бросили. Место оказалось совсем мелкое, на полсажени. Кирюхин вышел на кичку и стал размахивать платком. Аллага не отзывался.

Тогда Кирюхин спрыгнул в воду, пошёл к берегу. Маркел велел взжечь фитили. Взожгли. Кирюхин шёл по воде. На берегу никого видно не было, только камни да трава. Кирюхин вышел из воды, отряхнулся. Из-за ближайшего камня вышел Аллага, одетый, как обычно, по-татарски. Они сошлись и, как можно было догадаться, поздоровались. Потом Кирюхин что-то спросил, на что Аллага кратко ответил. Кирюхин опять спросил, Аллага опять ответил, но уже пространнее. Кирюхин мотнул головой. Аллага опять заговорил, и говорил очень сердито. Потом Кирюхин спрашивал, а Аллага так же сердито отвечал. Вдруг Кирюхин развернулся и пошёл обратно. Аллага стоял на месте. Но потом Аллага что-то крикнул вслед Кирюхину и сам пошёл было за ним…

Но тут из-за камней бабахнул выстрел, Аллага упал, и голова его была в кровище. Кирюхин обернулся, увидел убитого Аллагу – и сразу побежал к воде. Теперь, опять из-за камней, стали стрелять по Кирюхину. Тогда и Маркел тоже приказал стрелять, и наши стали отвечать, точнее – били по камням, на устрашение. А Кирюхин уже бежал по воде. А у нас уже выбирали якоря. Кирюхин поднял руку, за неё схватились, потянули на себя, Кирюхин перевалился через борт и упал внутрь бусы. Слон затрубил. Маркел велел выворачивать в море. Одни стрельцы сели к вёслам, а другие продолжали стрелять по камням. Потом и другие сели к вёслам. На берегу, было видно, лежал Аллага, никто к нему не подходил. Да и никто уже и не стрелял оттуда, и никого там нигде видно не было. Кирюхин приподнялся, сел, начал откашливаться от воды. Маркел спросил, что у них там приключилось.

– Да ничего такого, – ответил Кирюхин. – Я вышел к нему и сказал, чтобы шёл к нам на бусу. А он вдруг говорит, что больше нас не поведёт. Потому что ему так сказали, сказал он. И что он теперь пойдёт домой, ему так тоже было сказано. И что ничего хорошего ему там не будет. Ну так и не ходи туда, сказал я, иди к нам на бусу, мы тебя не выдадим. А он на это засмеялся и сказал, что, если он не вернётся домой, шамхал велит перебить всех его родичей, а их у него четыре брата, две жены, три сына и пять дочерей, и ещё есть старый отец, и брат отца, и ещё много других родичей. Тогда я развернулся и пошёл обратно. А он закричал мне вслед, что здесь мы уже ни за что не пройдём и что нам нужно идти к Илитирь-камню, или по-туркменски это называется Бек-Даш. И тут все начали стрелять, да так часто, что больше я ничего не расслышал.

Маркел подумал и сказал:

– Хороший человек был Аллага. Мог нас продать, а не продал.

– Да, это так, – сказал Кирюхин и прибавил: – И умер легко и быстро.

– А до Бек-Даша далеко? – спросил Маркел.

– Далековато, – ответил Кирюхин. – Это же уже на той стороне моря, на туркменской, а мы ещё пока что на шамхальской.

Ну вот, подумал Маркел, дохитрились, сразу можно было так идти, а теперь пойдём обратно, потому что больше всё равно никак не получается.

Но это он так только думал, а вслух спросил:

– И теперь мы что, пойдём прямо через море? И приставать к берегу уже не будем?

– Нет, не будем, – ответил Кирюхин. И оживившись, продолжил: – Ну и что? Хвалынское море, оно же простое, как огурец: сверху Астрахань, снизу Гилянь, а посерёдке с одного бока Кура, а с другого Бек-Даш, и это самое узкое место, и вот по нему…

– Знаем, знаем! – перебил его Маркел. – И это восемь дней пути. А сколько у нас питьевой воды?

– Её как раз на восемь дней, – сказал Кирюхин.

– А со слоном? – спросил Маркел.

– Н-ну-у, – потянул Кирюхин. – Это смотря какой будет ветер. Если хорошо задует, пройдём за неделю, и тогда всем воды хватит.

– А если будет дуть нехорошо, тогда что?

На что Кирюхин, тяжело вздохнув, ответил:

– Слонов я через море не возил.

И ещё сердито осмотрелся. Все молчали. Маркел заложил руки за спину и начал раскачиваться на высоких персиянских каблуках. И подумал: а чего кричать? А вот никак по-другому нельзя! А так, может, как-нибудь да выплывем. А не выплывем, никто и не узнает. Вот и славно! Маркел хмыкнул, посмотрел на берег, после на слона, а после на Кирюхина, после ещё раз хмыкнул и сказал:

– Ладно, пускай будет по-твоему. Валяй.

Кирюхин осмотрелся, пожевал губами, выставил вперёд руку, одни пальцы прижал, другие выставил, долго водил рукой, смотрел на солнце, примерялся, а после велел взять левее.

Взяли. Потом брали ещё левее, а потом правее, ставили мачту и ловили ветер. Слону мачта очень не понравилась, он сразу подскочил и начал опираться на неё. Мачта трещала, слон не отходил, стоял, хитро поглядывал. И как ты его от мачты отгонишь? Что делать? Тогда, по совету Григория, дали слону мочало, вымоченное в водке, и только всю водку на него испортили, а он понюхал и отвернулся. Не стал жевать! Полдня туда-сюда от борта к борту шарахался.

Потом стемнело, и слон лёг. Все думали, что он наконец унялся. А он повернул голову набок, засунул хобот в воду и стал поливать себя, повизгивать. То есть ему было очень хорошо, а им всем теперь воду вычерпывай. И не поучишь же его, все говорили, потому что он кто, он дурная скотина, и его не тронь, он же царёв подарок. И что было ещё противнее, никто Маркелу в глаза не смотрел! То есть это он как будто один во всём виноват, это он это придумал – возить по морю слонов! Маркел сидел возле слона, слон утомился, лёг на бок, привалился к мачте и заснул, и ненароком прищемил Маркела. Маркелу было очень неудобно, он весь скрючился, а слон знай себе похрапывал, а если начинал во сне ворочаться, то он мог и насмерть задавить, а как же! Вот какова была тогда та ночь. И такой же после был денёк, а после опять такая ночь… И так прошли первых три дня. А после ветер поменялся на попутный, крепкий, и слон уже не упирался в мачту, потому что ему было очень боязно, когда хлопал парус, а парус хлопал всё громче и чаще, и бусу гнало очень быстро. Кирюхин разрумянился и говорил, что так они могут за каких-нибудь пять дней управиться, если только сама буса выдержит. И она пока держалась. И питьевой воды, как прибавлял Кирюхин, у них тоже достаточно. Если, конечно, ветер не убавится.

– А если убавится? – спросил Маркел.

– Люди потерпят, – ответил Кирюхин. – Что такое людям один день?

И так и было, терпели. А жара тогда была как на печи. И духота страшенная. А потом вдруг появилась туча. Вот бы, говорили, прошёл дождь!

Но дождь прошёл только на следующий день, набрали воды два турсука, а потом опять подул попутный ветер. Слон оживился, встал, а то раньше два дня лежал, помалкивал, Маркел боялся, что сдохнет. Похудел тогда слон очень сильно, и уже ничего его не тешило и не злило, а он просто лежал, повздыхивал. А тут чуть удержали, так развеселился. И два последних дня они шли весело. Одного боялись, как бы Кирюхин не дал промашку, но он говорил, что не дал, палки не врут, это он о своих палках, которыми он опять мерил небо, а после смотрел на тени…

И не ошибся! На седьмой день от Куры, а после того, как отчалили от гилянской пристани, на десятый, то есть августа в четвёртый день, на Семи отроков, иже во Ефесе, они причалили к так называемому Илитирь-камню, или, неправильно, к Бек-Дашу. Это есть такое место на восходней стороне моря Хвалынского. Там когда-то была небольшая крепостица, а теперь от неё осталась только куча камней, а при них стоит Алтын-Кидук, то есть Золотой колодец, или, правильнее, не колодец…

Глава 24

Но лучше рассказать всё по порядку. Так вот, августа в четвёртый день они наконец увидели впереди берег и небольшую над ним гору, про которую Кирюхин сказал, что это и есть Бек-Даш.

– И тут раньше, – продолжал Кирюхин, – было очень опасное место. Да оно и сейчас непростое, но у нас нет никаких ценных товаров, поэтому мы можем останавливаться здесь безо всякой опаски.

Маркел смотрел на берег и молчал. Берег быстро приближался. Причал там был длинный, каменный. Да и откуда взять столько деревьев, чтобы поставить здесь деревянный причал, думал Маркел, вот люди и поставили каменный.

А когда буса подплыла ещё ближе, то Маркел увидел, что по обе стороны от мостков, среди прибрежных камней, растёт тростник. Вот будет слону где разгуляться, подумал Маркел. А когда он ещё присмотрелся, то дальше вверх по камням увидел небольшую хижину, сложенную тоже из камней и с тростниковой крышей. На пороге хижины сидел человек в полосатом халате.

– Это Юсуф-бабай, – сказал Кирюхин. – Правильней, просто баба, хозяин колодца.

– А где колодец? – спросил Маркел.

– Отсюда его не видно, – ответил Кирюхин. – Надо сперва пройти мимо бабая.

И больше он ничего не сказал. Да Маркел больше ничего и не спрашивал. Да и не до этого ему было тогда, потому что слон вдруг подскочил и начал сучить ногами, поднимать хобот и громко порыкивать. Маркел кинулся к слону, ухватил его за бивень, начал унимать. Слон мало-помалу унялся. А буса тем временем причалила, одни стрельцы стали привязывать её к причалу, а другие взяли пищали на плечо, сошли на берег и там расступились. Маркел повёл слона вниз по мосткам. Сойдя на берег, слон сразу свернул к тростнику и начал его драть и рвать и поедать очень быстро. Стрельцы смотрели на него и усмехались.

А Кирюхин подтолкнул Маркела в бок и глазами показал туда, где на пороге каменной хижины сидел тот самый старик в полосатом халате, или, правильней, Юсуф-бабай.

– Надо поприветствовать его, – сказал Кирюхин. – Это же его земля.

И они, повернув, пошли к хижине. Старик смотрел на них и хмурился. А Кирюхин, наоборот, улыбался, как будто он домой вернулся. И так же продолжая улыбаться, он остановился перед Юсуф-бабаем, взялся за шапку и громко сказал по-татарски:

– Здорово живём, отец!

– На всё воля Аллаха, – ответствовал Юсуф-бабай тоже, конечно, по-татарски. Потом спросил: – А почему ты вдруг заговорил на языке моих врагов?

– Я приехал не один, – сказал Кирюхин, – а со своим названым братом, который не понимает ваших речей, но хотел бы звать, о чём мы с тобой беседуем.

– А! – громко сказал Юсуф-бабай, осмотрел Маркела и продолжил: – Тогда это другое дело, говори дальше. Но только не виляй, как женщина.

– Нам нужна вода, – сказал Кирюхин, – а у тебя её много.

– Разве это много? – удивился Юсуф-бабай. – Да это ровно столько, чтобы самому не умереть от жажды.

– Э! – засмеялся Кирюхин и спросил: – Это что, шутка у тебя такая?

– Нет, не шутка, – ответил Юсуф-бабай, – а это я говорю про ту воду, которая моя, а про ханскую воду спрашивайте у хана.

– До хана далеко, – сказал Кирюхин.

На что Юсуф-бабай весело засверкал глазами и ответил:

– Зато ханские уши везде. Вот мы сейчас с тобой беседуем, а хан всё слышит. Да и я не продаю ничего, а я просто смотрю, сколько ты возьмёшь воды и что ты после дашь за это.

Тут он вдруг замолчал и стал смотреть Маркелу за спину. Это он смотрит на слона, подумал Маркел, но сам оглядываться не стал. И Кирюхин тоже даже головы не повернул. Юсуф-бабай громко вздохнул и продолжил:

– Да! Вот так! И ты дашь столько, сколько хочешь, а хан после уже сам решит, хорошо ты дал или не хорошо. Поэтому если он посчитает одно, то он будет радоваться, а если посчитает другое, то тебе не поздоровится.

– Хорошо, – сказал Кирюхин. – Это меня устраивает. Тогда по рукам?

Но Юсуф-бабай его уже не слушал, а опять смотрел мимо Маркела. Маркел обернулся и увидел слона, который стоял на берегу и драл хоботом тростник, а если ему мешали камни, он ворочал их бивнями и при этом сердито похрюкивал.

– Хороший зверь! – сказал Юсуф-бабай. – И очень крепкий работник. Вон сколько травы вытоптал! А сколько он пьёт?

– Пять вёдер за раз, – сказал Кирюхин так, будто он сам себя расхваливал.

Юсуф-бабай причмокнул языком, сказал:

– О! Хан бы с удовольствием купил такого зверя!

– Это не мой зверь, а его, – сказал Кирюхин и указал на Маркела.

На что Маркел строго ответил:

– Я везу этого зверя к своему царю. Я не могу его продать.

Юсуф-бабай усмехнулся, сказал:

– Сейчас не можешь, потом сможешь. Жизнь так устроена, что мы не знаем, что нас ждёт через одно мгновение. Но мы заболтались!

Тут он обернулся себе за спину, громко окликнул: «Ханума!» – и дальше прибавил что-то по-туркменски. На эти слова из-за хижины вышла очень загорелая старуха в длинном распашном халате, злобно посмотрела на Маркела, зашла в хижину и плотно задёрнула за собой полог. Юсуф-бабай недовольно покачал головой и сказал:

– Это быстро.

И в самом деле в хижине сразу раздался шум, а потом старуха вывела оттуда худого заспанного мужчину без шапки. Мужчина растерянно осматривался по сторонам и хлопал глазами.

– Это мой младший сын, – сказал Юсуф-бабай. – Он за вами присмотрит. – И вдруг спросил: – А сколько вы хотите чего дать?

– Можем дать три ножа, очень острых, одну пищаль и один медный котёл, очень большой, – сказал Кирюхин. – А красных денег хочешь?

– Нет, красных денег не надо, – сердито сказал Юсуф-бабай. И ещё сердитее продолжил: – Мало даёшь! Скупой стал! Хуже женщины! Но, – тут же прибавил он, – раньше ты давал много, я это тоже помню, я не злой. Поэтому пусть будет пока что так: сейчас мой сын вас отведёт. Вам всем даю воды на три дня пути. Через три дня выйдете к другому колодцу, Кум-Чинрау, и там будет другая плата и другие люди. Идите!

– А сколько зверю дашь воды? – спросил Кирюхин.

Юсуф-бабай подумал и сказал:

– Ему дам столько, сколько он захочет, даром. Это сейчас так. И с собой на три дня тоже даром. Только смотрите не берите его воду, не пейте, а не то хан увидит, разгневается. А пока идите! – И опять обернувшись, окликнул: – Али!

Это он так окликнул своего младшего сына, стоявшего рядом. Сын поклонился, запахнул халат и пошёл по тропке вверх, в гору. За Али пошёл Маркел, за ним стрельцы, с десяток, с пустыми турсуками. Солнце жарило нещадно. Когда они поднялись на самую вершину горы, Маркел оглянулся и увидел, что Юсуф-бабай уже стоит и размахивает руками, а стрельцы выносят из хижины большое медное корыто. И там же рядом стоит слон, и он очень волнуется, то есть сучит передними ногами и брыкает задними. Потом из хижины стали выносить полные турсуки воды и осторожно заливать их в корыто, а слон уже стоял рядом и просовывал хобот попить. Маркел усмехнулся, пошёл дальше.

Когда они перевалили на ту сторону горы, Маркел увидел впереди, на склоне, маленькую лужицу, вокруг неё росла трава, немного поодаль стояла низкорослая ветла, а вниз от лужи, вдоль ручья, опять была видна трава, а кое-где даже кусты. И это, как понял Маркел, и был тот знаменитый колодец Алтын-кидук, или, правильней, родник, конечно. Все невольно прибавили шагу.

Когда они подошли к роднику, то сперва, конечно же, напились сами и уже потом стали наполнять турсуки. И наполняли долго, вычерпали воду почти всю, а после выставили возле родника караул и пошли обратно. Теперь они шли осторожно, не спешили, да и ноша была тяжела. А когда перевалили через вершину обратно, то увидели, что оставшиеся внизу стрельцы устраивают на берегу, на старых кострищах, табор, а слон стоит в сторонке неподвижно и только иногда помахивает хоботом. Маркел обернулся на Али и спросил у него по-татарски, где его отец. На что Али ничего толком не ответил, а только широко заулыбался и развёл руками. Маркел больше ничего не спрашивал, шли молча.

Когда они спустились вниз, стрельцы понесли турсуки на бусу, а Маркел спросил, теперь уже у Кирюхина, где Юсуф-бабай. Отдыхает у себя, сказал Кирюхин и, развернувшись, пошёл к табору. А Маркел пошёл к слону. Пошёл быстрым шагом! А слон встретил его равнодушно. Но зато вид у слона был хорош, он опять похлопывал ушами и самодовольно щурился. Маркел погладил слона по щеке и пошёл вслед за Кирюхиным.

В таборе на кострах варили ушицу. Маркел спросил, где взяли дрова. Ему ответили, что это Юсуф-бабай приказал, и Ханума дала им полмешка кизяка. Очень со злом давала, было сказано. Но хоть и кизяк, и хоть со злом, но дух от ухи всё равно был очень сильный и заманчивый. Поэтому долго с варевом не тянули, а поскорей сели обедать. Потом легли передохнуть. Потому что это разве шутка?! Больше недели их трясло и днём, и ночью! А теперь очень хотелось отлежаться. Да и место там было удобное, среди камней, в тени, и было тихо. Маркел быстро задремал. Снилась ему весенняя Москва, когда они с Параской за неделю до отъезда ходили в ряды, покупали ей сапожки низенькие кызылбашские, потом бухарский платок, очень тёплый, потом нитку жемчуга гурмызского, потом… И вдруг Маркел очнулся и подумал: а теперь он что везёт? Ведь ничего же не купил, и даже на базаре не был, Параска что скажет? Маркел вскочил, поворочался и так и сяк, но уже не спалось, зато слышался какой-то странный звук. Маркел встал, ещё раз осмотрелся, прислушался и наконец понял, что это слон громко икает. Маркел пошёл к слону, остановился. Слон не удержался и опять икнул. Караульные сказали, что он давно так. Что это ещё за напасть, настороженно подумал Маркел, не сглазил ли его Юсуф-бабай, и приказал, чтобы никого чужого к слону не пускали, а скорее дали бы ему воды. И развернулся, и хотел уже уйти. Но тут слон опять икнул, и очень громко, и замотал хвостом – насмешливо. Маркел насупился. Слон громко хрюкнул, повернулся боком…

А вышел из хижины Юсуф-бабай, слон сразу обрадовался, стал пританцовывать, скотина неблагодарная! Юсуф-бабай сошёл с крылечного камня и больше приближаться к слону не решился, а стал его издалека осматривать. Потом спросил, как этот зверь называется. Маркел ответил, что слон. Тогда Юсуф-бабай спросил, сколько ему лет, на что Маркел сказал, что сорок. Слон поднял хобот, затрубил. Маркел подошёл к слону и взял его за бивень, за верёвку. Слон притих. Маркел сказал: «Хайдараба!», и слон поклонился.

– О! – только и сказал Юсуф-бабай, а потом спросил, сколько за слона заплачено. На что Маркел ответил, что нисколько, а просто они его взяли в полон и теперь везут к себе домой, в Москву.

– Зачем? – спросил Юсуф-бабай.

– Затем, что это очень злобный зверь, – сказал Маркел. – Он много людей убил, я его чуть одолел всем своим войском, а теперь везу в Москву, на казнь.

Юсуф-бабай покивал головой, посмотрел на слона, который опять стоял смирно и иногда тихо поикивал, а после повернулся и пошёл к себе, обратно в хижину. И поначалу там было тихо, а потом оттуда вдруг запахло кизяком и дымом. А после ещё стало слышно, что там кто-то напевает бабьим голосом. Это Ханума, сказал Кирюхин, что-то стряпает. И прибавил:

– Пойду гляну, что там.

И пошёл к ним в хижину. И как вошёл, так и застрял, не выходил обратно. Но иногда был слышен его голос. И Юсуф-бабаев.

А Маркел вначале сидел в таборе, потом опять ходил к слону, который уже не икал, и его кормили персиянской репой. Наши все были заняты делом, кто каким. Мало-помалу вечерело.

Вдруг из хижины вышел Али, подошёл к Маркелу и стал ему что-то говорить, опять непонятное, и только по жестам можно было догадаться, что он зовёт Маркела в хижину.

– Дастархан, – прибавлял при этом Али. – Дастархан!

Это слово Маркел знал и поэтому пошёл вслед за Али. Они вошли в хижину, посреди которой, поверх напольных ковров, была расстелена большая, богато расшитая скатерть, так называемый дастархан, на котором стояли различные блюда и чаши. Юсуф-бабай, одетый в яркий праздничный халат, сидел по одну сторону дастархана, аКирюхин по другую. Юсуф-бабай сделал Маркелу знак садиться, и Маркел сел по третью сторону дастархана. Юсуф-бабай сделал ещё один жест, и Али подал Маркелу миску. Маркел умыл в ней руки. Юсуф-бабай кивнул, и Али подал Маркелу чашу питья – наверное, кумыса. Чаша была большая, но Маркел выпил её до дна и поставил обратно на скатерть.

– Очень хорошо, – сказал Юсуф-бабай, после чего велел налить ещё. Али налил им всем троим, и они выпили. Кумыс был холодный и крепкий, голова приятно закружилась. Юсуф-бабай заулыбался и сказал, что ему лестно то, что такие славные люди посетили его бедную хижину. Кирюхин тут же сказал, что он хотел бы выпить за её гостеприимного хозяина. Али налил, и они снова выпили.

Потом они выпили за хана, потом за царя, потом за других уважаемых людей и родичей, потом за ещё многие другие очень важные дела и так далее. Али быстро и ловко прислуживал им, а Хануме, сидевшей за перегородкой, Юсуф-бабай запретил оттуда выходить. И так прошло немало времени. А потом, когда уже совсем стемнело и Али развёл огонь в мангале, Юсуф-бабай снова вспомнил про слона и опять стал спрашивать, как его зовут, сколько ему лет и прочее, а Маркел стал терпеливо и подробно повторять ему то, что уже говорил ему днём. Юсуф-бабай слушал внимательно и согласно кивал. И так продолжалось до той поры, когда Маркел сказал, что он везёт слона к себе на Русь, в город Москву, где он убьёт слона посреди площади, на которой соберутся большие толпы любопытных. Услышав это, Юсуф-бабай покачал головой и сказал:

– Зачем вам такого красивого зверя убивать? Давай я куплю его.

На что Маркел опять сказал:

– Нельзя мне его продавать. Я должен его живым к царю привезти. Царь хочет посмотреть, как я слона убью. Много людей придёт смотреть, как я буду это делать.

Юсуф-бабай покачал головой, потом громко вздохнул и сказал:

– Я бы тоже пришёл посмотреть. Но я старый, и кто мне поможет… Мой младший сын – это одна насмешка. Среднего сына злые люди убили. А старший давно здесь не показывается, отбился от рук. Мать плачет по нему каждую ночь! – прибавил Юсуф-бабай печальным голосом. – А он вон там. – И махнул рукой куда-то в сторону, потом громко сказал: – Кто мне поможет? Никто!

Маркел молчал. И вдруг послышалось, как слон начал трубить. Юсуф-бабай замер, прислушался. Но как только слон замолчал, Юсуф-бабай сразу прибавил:

– Отдай мне его! Отдам колодец!

– Но колодец же не твой, – сказал Маркел. – Он ханский.

– Ну и что?! – сказал Юсуф-бабай. – Наш хан очень добрый, и он мне простит, когда увидит, какого зверя я купил. И он ещё скажет, что я слишком скромно отблагодарил тебя, и в придачу к моему колодцу пришлёт тебе жемчуга столько, сколько ты сможешь унести, и Кирюха-бабай с тобой вместе.

И повернувшись к Кирюхину, он прибавил в большой запальчивости:

– Скажи ему, Кирюха-бабай, что я никогда никого не обманываю!

– Да, это так, – сказал Кирюхин, – но мы с дороги, нам надо отдохнуть, а потом уже говорить о важных делах.

Юсуф-бабай насупился, но возражать не стал, а указал рукой. Али подал миску, Маркел и Кирюхин умыли руки, утёрлись рушником, встали, поблагодарили Юсуф-бабая за гостеприимство и вышли из хижины.

Была уже ночь, на небе горели звёзды, светила луна. Кирюхин сразу повернул к табору, а Маркел пошёл к слону. Слон полулежал, привалившись боком к скале, и смотрел на Маркела. Маркел остановился рядом, стал почёсывать слону за ухом и приговаривать: «Ширка! Ширка!» Слон заурчал, зажмурился, потом зевнул, а потом начал ровно, беззвучно дышать. Маркел перекрестил слона, велел караульным смотреть в оба, развернулся и вслед за Кирюхиным пошёл в табор.

Там все уже спали. Маркел походил туда-сюда, нашёл свободное место, лёг и почти сразу же заснул. Вначале ему ничего не снилось, а потом он вдруг увидел, как из хижины вышла старуха Ханума, а на плечах она несла мешок. С кизяком, наверное, подумалось во сне Маркелу, а потом приснилось дальше, что старуха пошла в гору, взошла на самую вершину, а там высыпала из мешка кизяк и подожгла его. Кизяк быстро разгорелся сильным пламенем, а старуха Ханума повернулась к морю, опустилась на колени и стала медленно размахивать перед собой руками. Это она так молится, опять подумалось во сне Маркелу. И ещё подумалось: надо скорей проснуться! Но как Маркел ни старался, ничего у него не получилось, костёр догорел, старуха Ханума встала с колен и пошла вниз по склону. А когда она спустилась вниз, то остановилась, повернулась к табору и погрозила ему кулаком, а потом поспешно скрылась в хижине.

И только тогда Маркел проснулся! Или, ему подумалось, он всё это видел наяву? Маркел встал и вышел в табор, проверил караулы, везде был порядок. Маркел вернулся, лёг и сразу же заснул. И больше в ту ночь уже не просыпался, и не снилось ему ничего.

А утром они рано поднялись, и даже слон впервые сам проснулся, и они поели и попили впрок, и слон тоже пил, сколько хотел, потому что так велел Юсуф-бабай. А Ханума стояла на пороге хижины и злобно сжимала кулаки. Маркел вспомнил ночной сон, задумался. А тут ещё подошёл к нему Кирюхин и вполголоса сказал по-нашему, что не нравятся ему здешние места и им надо уходить отсюда как можно скорее.

– Почему? – спросил Маркел.

– Да потому что вот так чую! – сердито ответил Кирюхин. – Потому что так надо!

И Маркел не стал его расспрашивать, потому что и сам чуял нечто подобное, поэтому он подошёл к Юсуф-бабаю и сказал, что ему этой ночью был вещий сон, в котором его хозяин, царь, велел ему спешить, потому что все в городе уже с нетерпением ждут, когда он вернётся и они увидят казнь слона. Вот почему, сказал Маркел, они сегодня отправятся дальше. Юсуф-бабай сильно нахмурился, но ничего в ответ на это не сказал, а только спросил, что, может, не стоит им брать с собой слона, это же очень тяжёлый зверь и они с ним к царю не успеют.

– Но без слона нас там не ждут, – сказал Маркел.

– Да, это верно, – подумав, ответил Юсуф-бабай. После чего, ещё немного помолчав, спросил, сколько чего надо добавить, чтобы Маркел согласился.

На что Маркел сказал, что добавлять ничего не надо, потому что если он приедет к царю без слона, то царь велит отрубить ему голову, и тогда люди, собравшиеся на казнь слона, будут очень недовольны, потому что они явились на одно зрелище, а им подсунули совсем другое! На этот раз Юсуф-бабай уже никак не возражал. Тогда Маркел, Кирюхин и все остальные их люди тепло простились с Юсуф-бабаем, который с большим сожалением поглядывал на слона, взошли на бусу, погрузили на неё слона, отчалили и двинулись вперёд вдоль берега на север, то есть туда, где, как говорил Юсуф-бабай, через три дня пути они увидят колодец Кум-Чинрау. И они отплыли уже достаточно много, а Юсуф-бабай всё продолжал стоять на берегу и из-под руки смотреть им вслед.

– Чёрт бы его побрал! – в сердцах сказал Кирюхин. – Не надо было нам сюда соваться!

– Почему? – спросил Маркел.

– Да потому, – сказал Кирюхин, – что его старший сын – Адыл-хан! А у Адыл-хана двадцать кораблей, его всё море боится, и если он узнает про слона и что отец хотел его купить, то он его у нас даром возьмёт, а нас утопит всех!

– Так чего ты раньше ничего не говорил? – в сердцах спросил Маркел.

– Раньше я не знал! – сказал Кирюхин. – Али только сегодня утром рассказал, похвастался. И Ханума кивала, зубы щерила!

Маркел ничего на это не сказал, а только сердито сплюнул.

Глава 25

И вот вышли они из Бек-Даша, ветер дул попутный, идти было просто, вдоль берега, всё время на полночь. Или, как Кирюхин говорил, на север. Вот только как бы им на камни не наскочить, прибавлял Кирюхин и держал подальше в море. А на берегу никого видно не было. Кирюхин уверенно поглядывал на небо, на солнце и приказывал, а гребцы споро гребли. Маркел спросил, куда они идут.

– На Мышлак-берег, на Караганово пристанище, – ответил Кирюхин и сразу прибавил, что там тоже, как и на Бек-Даше, сидят караульные люди, и при них тоже нет никакого войска, и туда ушли из Астрахани те наши корабли, на которых купцы ехали в Хиву. И сейчас они, наверное, давно уже в Хиве, сказал Кирюхин, потому что от Караганова пристанища до Хивы пять недель ходу по пустыне. А где Адыл-хан, Юсуф-бабаев сын? – спросил Маркел. А Адыл-хан, сказал Кирюхин, не стоит на одном месте, а разъезжает по морю туда-сюда и где кого застанет, там и грабит. А какова у него сила? – спросил Маркел. А сила у него такая, ответил Кирюхин: двадцать больших кораблей и сорок малых сандалов, а когда он собирается в поход, то тогда у него набирается ещё с десяток кораблей, а то и два, и пятьдесят, а то и шестьдесят сандалов.

– А далеко ли ещё до Карагана? – спросил Маркел.

– Две недели, – ответил Кирюхин, – а то и все три.

Услышав это, Маркел помрачнел и больше ничего в тот день не спрашивал.

А вечером, как только начало темнеть, они увидели причал, причалили, сошли на берег, поставили табор. Маркел хотел пройтись и посмотреть, что там, на что Кирюхин сказал, что там ничего нет, а только два старых засохших колодца. Вода, прибавил Кирюхин, давно из них ушла, а если когда туда и возвращается, то она солоноватая и очень медленно набирается. Сказав это, Кирюхин велел своим людям ставить табор, а Маркел взял с собой провожатого стрельца и походил по берегу, нашёл те колодцы, и они оказались точно такими, как про них рассказывал Кирюхин. А когда стемнело, они выставили караул, напоили слона, пообедали и легли спать.

На второй день ничего особенного не случилось. Они плыли вдоль берега, потом стемнело и они причалили, напоили слона, и слон громко икал, а так всё остальное было как и в прошлый раз. То есть Маркел опять ходил по берегу и видел старый засохший колодец, а возле него заброшенный мазар.

Ну а на третий день, то есть августа седьмого дня, уже после полудня, они увидели на берегу строения. Кирюхин сказал, что это и есть колодец Кум-Чинрау, тот самый, о котором им говорил Юсуф-бабай, и что им пора причаливать. Пока гребцы выгребали к тамошней пристани, Кирюхин прибавил, что на Кум-Чинрау живут братья Усман-оглы. Они, продолжал Кирюхин, присматривают за колодцем и берут за него плату, а ещё они бьют рыбу острогой и ловят сетью. И ещё:

– На вид они самые настоящие разбойники, – сказал Кирюхин, – а так очень смирные люди, приветливые. И их всего четверо.

Пока Кирюхин это говорил, буса подплыла ещё ближе, и теперь ясно стало видно каменную пристань и лодки, лежащие на песчаном берегу, а дальше пустую хижину среди камней, а ещё дальше, вверх, в гору, вилась тропа на ту сторону горы. Они причалили и вывели слона, стрельцы остались со слоном, и также Кирюхин был с ними, и они начали ставить табор, а Маркел, и с ним полдесятка стрельцов, и десятник Сорока Степан с ними за толмача пошли по той тропе, перевалили через бугор, и там, как и при Алтын-Кидуке, увидели на склоне каменную стену, а из-под неё бил родник, стена давала ему тень, а дальше вода убегала в низину, там росла трава, стояла ещё одна хижина, и там же рядом паслись овцы. Маркел и его люди напились воды в роднике, спустились вниз, к той хижине, но никто к ним из неё не вышел. Они подождали и вернулись к берегу.

На берегу, в таборе, Кирюхин сказал, что, скорее всего, братья ещё рыбачат, надо их подождать. И вскоре так оно и случилось – в море показалась лодка, а в ней четверо гребцов. Это и были братья Усман-оглы. Они причалили, вышли на берег, увидели слона и остановились. Кирюхин стал их успокаивать, то есть по-туркменски говорить, что это слон, он очень смирный зверь, а чтобы Кирюхину скорей поверили, Маркел подходил к слону и хлопал его по хоботу, брал за бивень, слон подпрыгивал. Братья поверили и успокоились. Тогда Кирюхин стал приглашать братьев в табор обедать, но они отказались, сказали, что у них много своей добычи. У них и вправду в лодке было полно рыбы. Тогда Кирюхин сказал, что он хочет купить у них воду. На что братья ответили, что воду в запас они не продают, так им приказано, а просто пить можно даром. Тогда наши напились сами и принесли воду слону – пять вёдер. Слон выпил и начал реветь. Ему дали ещё три ведра, он выпил их и унялся. Братья стали спрашивать, где Кирюхин взял такого зверя. Кирюхин ответил, что в Индии, но дал слово никому об этом не рассказывать, и стал прощаться. Братья уговаривали не спешить, приглашали их к себе на дастархан, но Кирюхин отказался, слона завели на бусу и отчалили. И сперва они шли прямо в море, Маркел удивлялся и спрашивал, куда это они идут, на что Кирюхин поначалу ничего не отвечал, и только потом, оглянувшись, указал на берег, на гору Чинрау, с которой начал валить чёрный дым. Это они жгут нефть, сказал Кирюхин, и о нас предупреждают.

И он ещё долго правил в море, но потом повернул раз, потом ещё раз, дым оказался позади, Кирюхин радостно заусмехался и велел опять идти вдоль берега. Так они шли, покуда не стемнело, потом причалили к камням и также по камням сошли на берег, поставили табор, выставили караул и легли отдыхать.

Да! А слона водили по другим камням, и он объедал с них морскую траву. А ночью ему дали мочало. А на следующий день, когда они пришли к колодцу Бурлы, то там никого не было, хижина стояла пустая, разграбленная, а колодец был засыпан. Стрельцы долго откапывали его, потом долго ждали, когда появится вода, потом пока она очистится, потом привели слона, он засунул хобот и пил долго, потом стал плеваться. Маркел почуял недоброе, убрал слона и сам попробовал воду. В воде было много соли. Тогда они раскопали ещё один старый колодец, и там вода была получше, все напились. А назавтра утром, когда оба колодца были полные, они набрали все турсуки и только после этого поплыли дальше.

И так они плыли десять дней. Только при одном колодце были люди, это Аблай-Касым и его сыновья, а при остальных колодцах было пусто. И в одних колодцах они находили воду, а в других не находили. А на следующий после Аблай-Касыма день, то есть на Успение Пресвятой Богородицы, они увидели впереди на берегу высокую крутую гору, про которую Кирюхин сказал, что это и есть тот нос Тюб-Караган, от которого знающие люди сразу поворачивают прямо на полночь и ещё немного доворачивают влево – и через три дня приходят к устью Волги, вот как! А там и до Астрахани рукой подать, сказал Кирюхин. Гребцы налегли. И так они гребли ещё долго, Тюб-Караган вначале приближался, потом они гребли мимо него, потом стали загребать ещё дальше…

Но буса всё равно плыла не в сторону Волги, а, наоборот, от неё. Это потому, что встречный ветер, так называемый полуночник, всё время сдувал и сдувал их обратно к Мышлак-земле. Время шло, солнце начало склоняться за полдень, гребцы крепко устали, и Кирюхин сказал, что, может, так оно и надо – сейчас повернуть к берегу, к так называемому Караганову пристанищу, и там переночевать, а уже утром, со свежими силами, опять выйти в море. Да и ветер, как сказал Кирюхин, за ночь может поменяться. Маркел подумал и сказал, что пусть Кирюхин сам решает. И Кирюхин решил оставаться, то есть велел гребцам брать правее, гребцы взяли, земля стала быстро приближаться, и вскоре стал виден низкий песчаный берег, дальше камни, а ещё дальше за ними гора, а перед горой хижины, одна высокая и толстая и две небольших. А на берегу стояли три причала. Столько причалов, сказал Кирюхин, здесь потому, что по весне и по осени тут бывает много так называемых хивинских кораблей, потому что, продолжал Кирюхин, сразу за горой начинается караванная дорога на Хиву, и там тоже сидят люди и берут деньги за проезд, а здесь берут за причал и за воду.

– А кто здесь хозяин? – спросил Маркел.

– В прошлом году был Старый Рахим-ага, – сказал Кирюхин. – А кто сейчас, я не знаю.

Пока они об этом говорили, стало видно, что с берега их заметили и к причалу пошли трое. Один из них, идущий впереди, прихрамывал. Кирюхин очень обрадовался и сказал, что это так называемый Хромой Гассан из Бухары, здешний таможенный староста, и Кирюхин давно его знает.

И так оно, наверное, и было, потому что, как только Кирюхин выступил вперёд, Хромой Гассан радостно замахал руками и стал показывать, куда лучше причаливать. С бусы бросили верёвки, подручные Хромого Гассана поймали их и закрепили с кички и с кормы. Кирюхин сошёл на мостки, Хромой Гассан радостно воскликнул, что он очень рад видеть Кирюху-бабая, и тут же спросил, всё это по-татарски, с чем к ним пожаловал такой славный и уважаемый гость. На что Кирюхин ответил, что он теперь не гость, а сам слуга, а настоящий гость сейчас выйдет.

С этими словами Кирюхин отступил на шаг, так, чтобы Хромому Гассану было лучше видно, а Маркел взял слона за верёвку и потянул за собой на мостки. Слон не упирался, шёл легко. А когда вышел, отряхнулся и весело притопнул сразу всеми четырьмя ногами. Хромой Гассан молчал, молчали и его подручные.

– Это слон, – сказал Кирюхин. – Это такой зверь индийский.

– Это товар? – спросил Хромой Гассан.

– Нет, это подарок, – ответил Кирюхин. – И везёт его мой господин Маркел-ага.

Все посмотрели на слона. Слон рыкнул и переступил ногами. Ноги у него были как столбы, мостки сразу заскрипели.

– А чем он харчуется? – спросил Хромой Гассан.

– Сеном, листьями, брюквой, дынями, мочалом, – ответил Кирюхин. – И пьёт воды по пять вёдер за раз. Пьёт каждое утро.

Хромой Гассан поджал губы, задумался, потом сказал:

– Это не мне решать. Это надо у Рахим-аги спрашивать. Пойдём со мной, – продолжал он, обращаясь к Маркелу. – Рахим-ага у себя, и у него как раз гости, – прибавил он, а сам всё смотрел на слона и помаргивал.

Чего это он вдруг про гостей заговорил, сердито подумал Маркел, но смолчал. А тут ещё слон вдруг начал сильно притопывать, и Маркел повёл его на берег. На берегу слон унялся, тогда вперёд вышел Хромой Гассан, ещё раз посмотрел на слона, подумал и сказал, что пусть слон остаётся здесь, и чтобы Кирюхин и все его люди тоже никуда пока не расходились, а с ним пойдёт один только хозяин слона. И спросил у Маркела, согласен ли он. Маркел ответил, что согласен, и они пошли.

До ближайшей хижины было шагов двести, поэтому они быстро дошли до неё, остановились, Хромой Гассан сделал знак подождать, откинул полог и вошёл туда. Маркел прислушался, но ничего не услышал. Маркел ещё немного подождал и уже хотел было входить, как вновь откинули полог, из хижины вышел Хромой Гассан и уже не жестом, а словами пригласил входить. Маркел вошёл.

В хижине на ковре сидели двое – один старик, а второй молодой, оба в туркменских халатах и в шапках. Старик – это, конечно же, Старый Рахим-ага, сразу подумал Маркел, а кто этот его молодой гость? Молодой смотрел на Маркела и улыбался. Улыбка у него была недобрая. Да и какое здесь может быть добро, подумал Маркел и тоже улыбнулся, а сказать ничего не сказал. Сказал Старый Рахим, и опять по-татарски:

– Много мне про тебя рассказывали, уважаемый Маркел-ага. Вот и мой уважаемый гость о тебе много слышал. Ведь много слышал, не так ли? – спросил он, поворачиваясь к своему молодому гостю.

Молодой гость утвердительно кивнул. Маркел приложил руку к груди и поклонился.

– Я вижу, ты крепко устал, – продолжал Старый Рахим. – Сейчас мои люди принесут тебе поесть и выпить. А ты пока скажи, как поживает твой господин, великий государь Феодор Иванович, и всё так ли он жив и здоров?

Маркел открыл рот и замер и посмотрел на молодого гостя. А тот опять недобро улыбнулся и сказал:

– Напрасно ты о таком у него спрашиваешь, уважаемый Рахим-ага, потому что этот человек приехал не из Москвы, а с другой стороны, а именно из Бек-Даша. – И повернувшись к Маркелу, спросил: – Правильно ли я сказал?

– Да, правильно, – сказал Маркел.

Тогда молодой гость снова повернулся к Рахим-аге и продолжил:

– Там его встречал Юсуф-бабай, они долго сидели, беседовали, Маркел-ага много чего рассказывал, Юсуф-бабай его слушал. Потом Маркел-ага показывал слона.

– Кто это такой? – спросил Старый Рахим-ага.

– Это такой зверь, – сказал Маркел. – Очень большой. За один раз выпивает пять вёдер воды. Ноги у него как столбы, клыки как сабли, нос у него длинный как рука, называется хобот. Он этим хоботом кого хочет хватает, поднимает над собой, а после бросает об землю и убивает. А из хобота, когда он разозлится, хлещет нефть. Эту нефть можно поджечь…

Маркел спохватился, замолчал и посмотрел на молодого гостя. Молодой гость хищно усмехался. Маркел тоже усмехнулся и сказал:

– Я знаю, как тебя зовут – Адыл!

– Э! – сказал молодой гость. – Ты ошибаешься. Это когда я был маленьким мальчиком, меня звали Адыл. А с той поры я возмужал, и меня зовут иначе: Адыл-хан. Слыхал про такого?

Маркел кивнул, что слыхал, ещё раз осмотрел Адыл-хана и спросил:

– А почему ты так просто одет?

– Это чтобы мои аскеры мне не завидовали, – с улыбкой ответил Адыл-хан.

– А почему ты здесь один?

– Как это один? – удивился Адыл-хан. – Мои аскеры со мной. Просто их отсюда не видно, а на самом деле они стоят здесь, совсем недалеко, на двадцати кораблях и на сорока сандалах. Войска у меня всегда достаточно! Но не об этом я хотел с тобой поговорить, а вот о чём. Я очень примерный сын, я всегда слушаюсь своего отца и исполняю любые его желания, какими бы легкомысленными они ни казались. Поэтому продай мне своего слона. Сколько ты за него хочешь?

– Я не могу его продать, – сказал Маркел.

– Э-э-э! – протянул Адыл-хан, улыбаясь. – Как это вдруг такой батыр не может? Вот ты посмотри на меня! Я всё могу! А ты разве не можешь? Скажи правду!

Но Маркел молчал. Тогда Адыл-хан сказал усталым голосом:

– Ладно, не скажешь, за сколько продашь, возьму даром.

– Попробуй, – предложил Маркел.

– И попробую! – гневно воскликнул Адыл-хан. – Но вначале я посоветуюсь со своими аскерами.

Сказав это, он резко поднялся и, не оглядываясь, вышел из хижины. Маркел и Старый Рахим сидели молча. За стеной хижины брякнуло железо, потом послышалось неспешное цоканье копыт, но вскоре и оно затихло.

– Уехал, – тихим голосом сказал Старый Рахим.

Маркел ничего на это не ответил. Старый Рахим, немного подождав, прибавил:

– Его аскеры далеко. Я ещё успею угостить тебя чаем.

Маркел подумал и сказал:

– Да, это хорошо.

Старый Рахим дважды хлопнул в ладоши. Из-за перегородки вышли два раба, один с чайником, второй с чашкой. Один налил чаю, второй подал чашку. Маркел взял чашку и принюхался, потом немного пригубил. Чай был очень горячий, и больше ничего понять было нельзя. Маркел свёл брови, сказал:

– Позови мне своего человека.

Старый Рахим хлопнул в ладоши – один раз. Откинулся полог, и в хижину вошёл Хромой Гассан. Маркел сказал:

– Пойди и скажи моим людям, чтобы они собирались в дорогу.

Хромой Гассан поклонился и вышел. Было слышно, как скрипит песок. Это Хромой Гассан шёл к берегу. Маркел сделал ещё один глоток, улыбнулся и сказал:

– Очень хороший чай.

– Благодарю тебя, – сказал Старый Рахим. – Это очень дорогой и редкий чай. Мне привозят его мои добрые знакомые из Бухары. А им его привозят их знакомые, но уже из Китая. Ты знаешь, что такое Китай?

Маркел пожал плечами. Тогда Старый Рахим продолжил:

– Китай – это очень большая страна. Другой такой большой страны нет на свете. Мой отец часто ездил в Китай.

– А твой отец был купцом? – спросил Маркел.

– Можно сказать и так, – ответил Старый Рахим, – но лучше будем называть его воином и ещё прибавим, что наши знакомые купцы не любили его. А потом, когда мой отец постарел и уже не мог без посторонней помощи садиться на лошадь, он приехал сюда и купил это место. Потом здесь родился я.

Маркел сделал ещё один глоток и сказал:

– О, это очень интересно. Расскажи мне о себе подробнее.

И Старый Рахим начал рассказывать. Вначале он сказал, сколько лет было его отцу, когда тот приехал сюда. Потом – сколько у него было жён, и сколько от каждой детей, и что это были за дети, и почему отец, когда дети выросли, передал это место ему, а не кому-нибудь из его братьев.

– Потому что, – продолжал Старый Рахим, – я никогда никуда не спешил, а всегда был на месте, и мог ждать, сколько было нужно, и мог отдать всё, зная, что завтра я это верну и возьму ещё столько же.

Маркел одобрительно кивнул, а Старый Рахим продолжил. Теперь он стал рассказывать о том, какие он завёл порядки, когда умер его отец, и как ему вначале приходилось очень тяжело, зато теперь дела его делаются как бы сами собой, и сколько сюда приходит кораблей и в какое время года, и что они возят, и когда что лучше продавать, когда идти через пустыню, и так далее. Маркел слушал, кивал, а Старый Рахим рассказывал дальше – какие корабли приплывали к ним в этом году, и кто на них плыл, и как купцы с одного корабля, пришедшего из Астархана, рассказывали о двух важных московитах, одного зовут Маркел-ага, а второго Кирюхин-бабай, которые поплыли в Персию за слоном, и кто это такой – слон, и когда их ждать обратно. Но, честно сказал Старый Рахим, он их не ждал, потому что он думал, что у него есть много действительно важных и неотложных дел, а эту историю о слоне он посчитал за досужую выдумку. А вот Адыл-хан не посчитал, продолжал Старый Рахим, Адыл-хан простоял здесь всё лето, вот до чего он ждал слона, и теперь он хочет взять его живьём. И надо думать, возьмёт.

И тут Старый Рахим наконец замолчал. Маркел прислушался. Было совсем тихо. Значит, подумал Маркел, они все уже собрались, значит, пора. И он улыбнулся и сказал:

– Ждёт, говоришь? А вот и не дождётся! А за чай благодарю!

И он приложил руку к груди. После чего поднялся, вышел из хижины, осмотрелся и увидел, что все его люди и слон уже стоят на причале, возле бусы, а сзади, на барханах, никого ещё не видно. Маркел развернулся и быстрым шагом пошёл к берегу.

На берегу его заметили. Кирюхин что-то приказал, стрельцы начали заходить на бусу и рассаживаться по своим местам. А слон продолжал стоять на причале. Слон стоял, повернувшись к Маркелу, он поднял хобот и радостно рыкал, да ещё притопывал ногами. Рад чертяка, подумал Маркел и пошёл ещё быстрее. А потом почти что побежал.

Вдруг сзади крикнули:

– Качмай! Качмай!

То есть «Стой! Не беги!». Маркел оглянулся. На горе, на вершине бархана, стоял человек в большой бараньей шапке, в длинном халате и с пищалью. Маркел пошёл дальше. Человек поднял пищаль и выстрелил вверх. Маркел побежал к пристани. На вершину бархана, к тому человеку, выбежали ещё такие же, похожие на него люди и тоже начали стрелять, но уже по Маркелу. Но они пока не попадали, пули со свистом пролетали мимо. Да и с бусы тоже начали стрелять по тем стреляющим, правда, это было больше для острастки, потому что пули не долетали до бархана. Зато Маркел добежал до причала. Стрельба прекратилась. На причале оставался один только слон, и он продолжал дудеть. Маркел схватил слона за бивень, потащил на бусу. Слон не упирался, шёл легко. Так они быстро прошли к мачте, Маркел приказал ложиться, и слон лёг. Тем временем одни стрельцы обрубали причальные верёвки, другие упирались вёслами в причал, отталкивались от него. Люди в бараньих шапках поспешно спускались с бархана. Кирюхин приказал грести и начал отсчитывать: «Гэп! Гэп!» Стрельцы гребли споро, широко, старались. Маркел сидел возле слона, у мачты.

– Ветер попутный! – закричал Кирюхин. – Ставь парус!

Парус захлопал, слон стерпел, не шелохнулся. Буса выходила прямо в море. Берег быстро отдаляется. Вот и слава тебе, Господи, подумал Маркел, домой плывём!

И только хотел перекреститься, как вдруг с левой стороны, из-за горы Тюб-Караган, показались длинные чёрные, с высокими бортами лодки, их было много, и в них было много гребцов, и так же много там было аскеров с пищалями и копьями. Эти лодки быстро шли наперехват. Маркел оглянулся. Сзади, уже на самом берегу, стояли такие же аскеры с такими же пищалями и копьями. Маркел снова повернулся к морю и подумал, что большие лодки, то есть корабли, плывут очень быстро и подплывают всё ближе. То есть, получается, уже, что ли, не выскочить? И Кирюхин так, похоже, и подумал, потому что он повернулся к Маркелу и крикнул:

– Что делать? Табанить?

– Нет! – закричал Маркел. – Прямо держи! Они в нас стрелять не будут!

– Почему это? – крикнул Кирюхин.

– Они хотят Ширку взять живым! – крикнул Маркел. – Видишь? С копьями вперёд полезли!

И в самом деле, на ближайших кораблях те, что с пищалями, отходили на корму, а те, что с копьями, лезли на кичку. И эти корабли всё приближались и приближались. Маркел одной рукой придерживал слона, а второй крестился и шептал:

– Проскочим, Господи! Проскочим! Ведь проскочим же!

Ну а пока всё было наоборот – корабли Адыл-хана всё приближались и приближались! И вот их передовой корабль уже почти поравнялся с бусой, и вот уже сам Адыл-хан, с саблей в руке, вышел на кичку и начал кричать:

– Маркел-хан! Проси что хочешь, всё отдам, только отдай слона взамен! Или убью тебя! Живым зажарю!

Маркел поднялся во весь рост и засмеялся. Адылхановский корабль уже почти сошёлся с бусой, затрещали вёсла…

Но тут попутный порыв ветра вдруг подхватил бусу и подбросил её вверх, а вот адылхановский корабль, наоборот, притопило волной. Потом его отбросило и закачало, а буса опять поднялась на волне и мягко соскочила вниз. Слон как мёртвый лежал возле мачты, бусу повернуло боком к ветру, волна перекатилась с борта на борт, слон завизжал как резаный, но не вставал, а только дрыгал ногами. Маркел навалился на слона, обнял его за голову и приговаривал:

– Ширка, свинья проклятая, не шевелись, не то всех утопишь!..

А ветер всё крепчал и крепчал, а солнце опускалось всё ниже и ниже, а наши гребли очень споро. Адылхановские корабли отставали всё больше и больше… но и не останавливались, и не поворачивали обратно. Маркел смотрел на них и думал, что Адыл-хан очень упрям, так что чем всё это кончится, ещё совсем неизвестно!

А солнце тем временем мало-помалу опустилось в море, и стало темно. Потом стало совсем темно, на небе показались звёзды, Кирюхин стал смотреть на них, и он опять поднимал руки и загибал пальцы, считал пяди, а потом приказал брать левее. Поплыли левее. В море было темно, и никого рядом не было. Потом вышла луна, сразу стало лучше видно, и они увидели адылхановских, а адылхановские увидели их! И снова началась погоня, до изнеможения. Так что слава Господу, подумалось, когда небо снова затянуло тучами, потому что опять стало темно, адылхановские их не видели, и можно было хоть немного отдохнуть.

А потом, когда только ещё начало светлеть, ветер опять очень усилился! Но зато он был попутный. Они плыли на север, домой, и уже никто за ними не гнался. Маркел лёг возле мачты, рядом со слоном, слон спал очень крепко, Маркел тоже.

Но спал он недолго, потому что проснулся от выстрела. Он сразу вскочил и осмотрелся. Сзади опять шли адылхановские корабли, их было не меньше пяти, и они приближались. Потом с них снова началась стрельба.

Вскоре убили нашего, это был Третьяк Соломин из Калязина. Его опустили в море. Потом убили Климова. Потом Смирнова.

Потом снова натянуло тучу, пошёл сильный дождь, ничего не стало видно, адылхановские вновь пропали. Кирюхин смотрел в небо, ничего не видел, и буса шла наугад. А волны поднимались всё выше и выше. Зато, думал Маркел, буса идёт очень быстро, и если она только не развалится, то уже сегодня они доплывут до Волги.

Но Волги всё не было и не было. Зато их болтало весь день и всю ночь. А утром началась самая настоящая буря! Бусу мотало как щепку и заливало волнами, и смывало гребцов за борт, а там топило в пене, и ревело, и туда же унесло Кирюхина, слона, потом Маркела. Маркел ничего не видел и не слышал, везде была вода, она была тёплая, противная, а одежда тянула ко дну. Маркел снял саблю, сапоги, снял архалук… А всё равно его тащило вниз. Дышать было нечем, Маркел открыл рот, изо рта стал вырываться воздух, Маркел начал пускать пузыри. Вода заливалась в горло, в грудь, эх, только и подумалось, и вот и всё…

Глава 26

Или почти что всё. Потому что Маркел вдруг почуял, захлёбываясь, что это не такая вода, как всегда, а она несолёная, пресная! Но в море пресной воды не бывает, подумал Маркел, значит, это не море, а это река, это Волга! Это жизнь! Тогда чего же он тонет? И он начал барахтаться, он хотел выплыть, вынырнуть! У него ещё есть силы, думал он, а наверху есть чем дышать, и он вынырнет наверх, он сможет! И он и в самом деле начал подниматься – вначале очень медленно, потом немного быстрей, потом ещё быстрей – и вынырнул! И быстро глотнул воздуха, потом ещё! Потом его подхватила волна – и понесла! Он отплевался, а его ещё раз бросило – и он упал в грязь, в тёплую траву. Асверху его вновь ударила волна и потащила обратно, в море, но он не поддался и вцепился в корни и пополз в кусты, как можно дальше от воды…

И там он пролежал довольно долго, то засыпая, а то просыпаясь. Ветер уже почти совсем утих, небо было чистое, солнце поднялось высоко, стало жарко. И ещё было очень душно, парило. Маркел поднял голову и осмотрелся. Он лежал на берегу, на жёлтеньком песочке, а дальше от берега росла трава, густая и высокая, а ещё дальше чернели кусты. И никого нигде живого не было! И сам Маркел был грязный, в тине, ничего на нём почти что не было, кроме нательного креста, рубахи да портов. А ведь мог и совсем утонуть! Подумав так, Маркел облегчённо вздохнул и перекрестился. Потом прислушался. Было очень тихо. Маркел поднялся и окликнул:

– Ширка! Ширка!

Слон не отзывался. И его следов на песке видно не было. И дальше от берега, в море, ни слона не было видно, ни бусы, ни адыловских кораблей, ни даже барашков на волнах. Маркел невесело вздохнул, пошёл вдоль берега. Берег был очень заросший. Сколько же здесь высоченной травищи, а сколько веток! Да что тут один слон, да тут их пригони хоть тысячу, и то до зимы всё не съедят. Размышляя таким образом, Маркел шёл по берегу, внимательно смотрел по сторонам, временами останавливался, прислушивался, ничего нужного не замечал и шёл дальше. Так он прошёл довольно много и уже почти что перестал на что-нибудь надеяться, как вдруг услышал чавканье. Кто-то чавкал очень громко! И очень громко дышал, прямо как кузнечные мехи. Маркел сразу же остановился. Чавканье не перестало. Маркел поспешно повернулся, полез в чащу.

И он не ошибся! Это и в самом деле был слон! Он стоял в густой чаще высокой травы и жадно поедал её.

– Ширка! Ширка! – ещё раз окликнул Маркел.

Но слон даже не повернулся. Маркел стоял и смотрел на слона, и на душе было легко и радостно. А слон жрал себе и жрал траву, тяжело отдувался, порыкивал. Ну ещё бы, подумал Маркел, это же когда слон в последний раз кормился от души? Да ещё в Персии! Так пусть теперь полакомится вволю. И Маркел не торопил слона. А тот всё никак не мог насытиться.

Но вскоре он стал есть всё медленней и медленней, а потом и совсем перестал. Теперь он стоял неподвижно, икал и то поднимал хобот и дудел, а то просто притоптывал ногами. Маркел зашёл к нему сбоку, погладил по щеке, сказал «Ширка, Ширка», взял за бивень и повёл. Слон не упирался, шёл послушно. Так они вышли из чащи, развернулись и опять пошли вдоль берега. Маркел шёл впереди, а слон за ним. Маркел насвистывал и думал, что если Господь слона не утопил, то это добрый знак: значит, Господь их любит. Да и чего им тут осталось, думалось, сейчас пойдут свои места, а в своих грех утопиться. Так что, ещё думал Маркел, теперь нужно держаться берега, потому что там их могут заметить с моря, а вот если залезешь в чащу, то никто тебя там не увидит. Но, правда, они пока что шли и шли и никого не замечали, и их тоже никто не замечал.

А потом Маркел вдруг увидел утопленника. Утопленник лежал на самом берегу, наполовину в воде, и Маркел его сразу узнал, это был Григорий, кирюхинский служка. Он лежал навзничь, и глаза у него были открыты. Маркел наклонился и закрыл ему глаза, потом перекрестился, осмотрелся, но больше никого поблизости не заметил. Тогда Маркел переступил через Григория и пошёл дальше. Слон тоже осторожно обошёл Григория и пошёл следом за Маркелом. Утопились они все, думал Маркел, и буса утонула вместе с ними, и он теперь здесь один.

Но не успел он так подумать, как увидел ещё один труп. Этот лежал весь в воде, но очень близко от берега. И он тоже лежал навзничь, вот только глаза у него были закрыты, а рот, наоборот, открыт. А как его звали, Маркел не мог вспомнить. Да и зачем это теперь? Маркел опять перекрестился, пошёл дальше. Слон шёл сразу за ним и громко и душно дышал ему в ухо. Потом слон вдруг остановился. И Маркел остановился тоже, обернулся и увидел на песке змею. Но после присмотрелся лучше и понял, что это обрывок верёвки. И она здесь лежала не так и давно! И от верёвки в сторону вела едва заметная тропа…

Но Маркел не стал лезть в чащу, а пошёл дальше вдоль берега, потому что там тоже была тропка, и от неё была видна вода, много воды, по ней могут плавать корабли, подумалось.

И вдруг показались мостки! Они были, конечно, низенькие и короткие, но слона они бы выдержали, подумал Маркел. Также и большой корабль может к ним пристать, хотя бы их буса. Но только что здесь бусе делать? А вот воровским демьяновским лодкам здесь очень удобно чалиться – место укромное, затишное…

И тут слон вдруг затрубил! И трубил он очень громко, прямо над самой головой! Чего это он вдруг, сердито подумал Маркел и оглянулся на слона, потом глянул на воду, на море…

И увидел струг! Струг был небольшой, на двадцать вёсел, он шёл под парусом, и ветер ему был попутный, кормщик стоял на корме и мерно размахивал рукой, гребцы под эти взмахи разом поднимали вёсла, заносили их как можно дальше, а после откидывались навзничь и гребли. А слон ревел как резаный! Но им никакого дела до этого не было – они гребли! А слон ревел как буря! А они всё равно его не слышали! Или слышали, но не хотели признаваться. Или, может, ещё что-нибудь? Но одно было понятно – что они сейчас ещё прибавят и уплывут вон за тот нос, и тогда будет совсем всё равно, наши они или не наши.

И Маркел что было мочи закричал:

– Братцы! Братцы! Вы чего! Мы наши! Мы свои! – и начал махать руками.

И вот только тогда их заметили. Кормчий повернулся к ним и стал что-то кричать в ответ, но ветер относил его слова, да и это было совсем неважно, что он им кричит, а важно было то, что струг наконец повернулся к берегу и начал быстро приближаться. Маркел присмотрелся к кормщику, узнал его и закричал:

– Филиппов! Сенька! Это ты?!

– Я! – в крик ответил тот Филиппов, астраханский губной староста, потом немного помолчал и с превеликим недоверием спросил: – А ты – это Маркел Петрович, что ли?

Маркел в ответ только развёл руками. Тогда Филиппов продолжал:

– И это с тобой слон?

– А кто ещё?! – в ответ крикнул Маркел и замолчал, потому что больше не кричалось, не хотелось.

Молчал и Филиппов. И слон не ревел. Гребцы опять гребли ровно. Маркел отряхнул рубаху, подтянул порты. Струг быстро приближался, начал поворачиваться боком. Маркел поднялся на мостки. Босиком было неловко.

Струг подошёл, ткнулся в мостки. Филиппов рукой указал всем сидеть, а сам поднялся к Маркелу. Сразу за Маркелом стоял слон. Филиппов глянул на него и с уважением сказал:

– А хороша зверина! Хоть куда. За сколько взяли?

– Как это за сколько? – ответил Маркел. – Нам его даром дали. – И повернувшись, велел: – Голос, Ширка!

Слон лениво задудел вполсилы. Филиппов и гребцы заулыбались. Слон замолчал, и Филиппов спросил:

– А где ваша буса? И где люди?

Маркел, ничего не говоря, перекрестился.

– Это вчера, что ли, в грозу? – опять спросил Филиппов.

Маркел молча кивнул. Потом спросил:

– А как у вас?

– А что у нас?! – сказал Филиппов. – Сам видишь! Рыщем по морю туда-сюда, высматриваем, не прёт ли кто государевы товары не спросясь. И тут вдруг смотрим – ты на бережку стоишь. Вот нам и радость, да.

Маркел помолчал, сказал:

– А я вас сразу не признал. Я уже было подумал, не от Демьяна ли вы.

– Э! – весело сказал Филиппов. – От Демьяна! Демьяновы ушли давно, ещё до Петрова дня. За зипунами, на Дербент, всем войском.

– И как у них дела?

– Да кто их знает, – ответил Филиппов. – Никто обратно не едет, не рассказывает. Так что, наверное, пока что хорошо. Да и нам без них спокойнее.

Маркел усмехнулся, сказал:

– То-то вы, я вижу, осмелели. Без оглядки туда-сюда шастаете.

– Мы не шастаем, – строго сказал Филиппов, – а мы на службе!

– Ладно, – сказал Маркел, – это я так, к слову. А что ещё у вас?

– Да ничего! – сказал Филиппов. – Воевода жив-здоров, чего и всем нам желает. А господин кызылбашский посол, этот сидел, сидел, ждал, ждал, когда его позовут, не дождался и уехал так, сам по себе.

– В Москву, что ли? – спросил Маркел.

– Да как это без спроса в Москву? – удивился Филиппов. – Нет, он сперва только в Казань поехал, и там опять будет ждать.

– А что воевода?

– А воевода очень гневается, каждый день с утра сразу одно и то же спрашивает: где наш слон? А он, теперь мы видим, вот где!

И Филиппов опять повернулся к слону, шагнул было вперёд…

Но слон поднял хобот, рыкнул, и Филиппов сразу отступил, сказал:

– Зверь он и есть зверь, это верно.

Потом осмотрел Маркела и прибавил:

– Приодеть надо тебя, Маркел Петрович.

Маркел поморщился, сказал:

– Об этом после. А сперва надо скорей к воеводе!

– А как же слон? – спросил Филиппов. – Слон к нам не поместится.

– Это ещё как поместится, – сказал Маркел. – Да ты у кого хочешь спроси… – Но тут же вспомнил, что теперь спрашивать не у кого, и тут же продолжил: – Ладно, сейчас буду показывать. Где сходни?

На струге засуетились, из-под скамьи вытащили сходни. Маркел показал, как их ставить. Потом сказал, кому где становиться, чтобы слон их не перевесил. Потом показал, где и куда надо расступиться. Они расступились. Тогда он взвёл слона на мостки, осторожно перевёл его через борт и поставил к мачте. Потом велел ему лечь, и слон лёг, там же и Маркел сел рядом и велел отчаливать – мало-помалу, конечно, – и отчалили. Ох, руки у них тогда дрожали! Ох, зубы скрипели…

Но струг понемногу плыл, а слон лежал смирно и только глазами посверкивал. Потом струг так же понемногу поворачивался, потом совсем повернулся и поплыл всё быстрей и быстрей, а слон закрыл глаза и затаился. Потом они даже подняли мачту и поймали ветер. Потом, когда слон задремал, Маркел поднялся и вышел на кичку, долго смотрел вперёд, потом спросил, сколько им ещё до Астрахани. Филиппов ответил, что дня два примерно. Маркел согласно кивнул и подумал, что у Кирюхина такого не было, у Кирюхина всё было точно, да только где теперь Кирюхин – и перекрестился. Потом вернулся к слону и сел рядом. Слон спал. К ним тут же подсел Филиппов и спросил, как слон, не буен ли. Маркел ответил, что не буен, если не дразнить.

– Это хорошо, – сказал Филиппов, – а то прошлогодний был буен: чуть что, сразу на рога!

Маркел не удержался и сказал, что не на рога, а на бивни.

– Это да, – согласился Филиппов и тут же спросил, а как там в Персии.

Но Маркелу это не понравилось, не любил он пустую болтовню и поэтому сразу сказал, что про служебные дела он крест целовал молчать.

– Эх! – только и сказал Филиппов. – Беда какая! Ну да ладно! Слово надо держать, в слове сила. А то вот у нас в прошлом году…

И начал длинно и нудно рассказывать про одного купца, который ездил от них, из Астрахани, на Тюб-Караган, это морем, а дальше на верблюдах через пески в Хиву, и там накупил жёлтой травы-дурмана, и как Филиппов скрытно за ним езживал, высматривал…

Ну и так далее. Но Маркел заснул и дальше не запомнил.

Вечером они причалили, поели, и Филиппов вновь сказал, что Маркелу надо приодеться и что у него, Филиппова, есть вот такой запасной кафтан, Маркелу будет как раз, а у Никифора Крота есть для него такие сапоги, а у Ивана Рыбы вот такая шапка, а…

Ну, и опять так далее. Так что пока готовилась еда, Маркел приоделся. Теперь он был в чужом кафтане, в чужих сапогах, в чужой шапке и даже с невесть чьим чужим ножом. Неудобно ему было очень! А тут ему как раз подали в одну руку миску наваристой ушицы, во вторую чарку…

И Маркел не удержался и сказал, что когда они жили в персиянском стольном городе Казвине и ходили на обед к Даруге, а это у них, у персиян, так называется главный боярин, то там перед обедом руки моют водкой.

– Зачем это? – недоверчиво спросил Филиппов.

– Такой обычай, – ответил Маркел.

– А как у простых людей? – спросили.

– А простые люди моют ключевой водой, – сказал Маркел, отставил миску с ушицей и одним махом выпил чарку. Стало жарко.

Потом он много ещё чего рассказывал – и про то, как он слона выбирал, и как на слоне ездил, и как в Персии много слонов, и как ещё больше слонов в Индии, и как дальше за Индией есть такая страна, в которой живут одни слоны…

Но на этом он настаивать не стал, потому что сам не видел, а вот как ездят на слоне, он показал. А потом даже давал желающим попробовать. И слон их всех, конечно, сбрасывал – под общий смех.

Потом стемнело. Все легли, а Маркел ещё отвёл слона к ближним кустам и велел пастись. И слон там пасся всю ночь, а все за ним с интересом подглядывали.

На второй день и на второй же вечер они тоже не скучали, но Маркел уже знал меру. Да и про само своё дело он им ни словечка не сказал же, а так, только одни байки баял. Также и слон молчал и только иногда ревел, это когда был голодный, и ему давали ведро каши.

А потом, это уже на третий день пути, в воскресенье, на мученика Андрея Стратилата, они увидели Астрахань.

Глава 27

И было это августа в двадцать девятый день. Погода стояла солнечная, жаркая, Волга была широкая. Маркел расстегнулся, снял шапку. Они подплывали к городу с полуденной стороны, рассмотреть их было трудно. То-то воевода удивится, когда они ближе подойдут, подумалось.

Но неожиданно у них не получилось, потому что слон, как только почуял Астрахань, вдруг почему-то начал реветь как сумасшедший. Решили его унять и, по совету Филиппова, дали ему немного водки. Но слон начал орать ещё громче. Побежали к Маркелу, спросили, что делать. А что теперь, теперь только терпеть, сказал Маркел, и ждать, когда это из него выйдет. А про себя подумалось: больше ему водки не давать, дуреет.

А пока что слон ревел, от города палили из пушки, а на берег мало-помалу собирался народ. Маркел крестился на купола и думал: шутка ли, три месяца крестов не видывал!

Потом он стал смотреть на пристань. Воеводы среди встречающих не было. Был только, сказал Филиппов, таможенный староста Фома Ильин да ещё сотник Крюков. Ну ещё бы, подумал Маркел, будет воевода ноги бить, а как же!

Зато народу навалило множество. Это же, сказал Филиппов, от народа не скроешь, народ знает, что должны везти слона, а тут его уже и слышно, и видно.

И верно – слон стоял посреди струга, вместо мачты, и громко ревел, как сто быков.

А струг тем временем пошёл на поворот, начал причаливать. Слон поутих, стоял как истукан, поглядывал по сторонам, хлопал ушами, щурился. Народ на пристани на всякий случай отхлынул.

И вот струг причалил. Маркел вывел слона на мостки. Слон встал на дыбы, постоял, опустился, мотнул головой, зарыкал. Народ опять отхлынул, и пока молча. Маркел свёл слона с причала на пристань, на землю. Слон остановился, стал осматриваться – слава богу, молча. Люди ждали, что будет дальше…

Но ничего особенного дальше не случилось. Маркел повернул слона, повёл по дороге вверх, к кремлю. За слоном шёл Филиппов, за ним его люди, с полдесятка. И тут из народной толпы вышел Крюков, очень скорым шагом, остановился посреди дороги, развёл руки и заговорил крикливым голосом:

– Да вы это что, куда прётесь?! Кто позволил такую дикую скотину в кремль вводить?!

– А вот в прошлом году… – начал было Филиппов.

– А после сдох! – сказал Крюков.

– На всё воля Божья, – ответил Филиппов и посмотрел на Маркела.

Маркел легонько пнул слону под сопелку. Слон вздохнул и поклонился Крюкову. Крюков сразу подобрел, сказал:

– Ну, смотрите, но я вас предупреждал! – После чего обернулся на кремль, на крышу воеводских хором, и прибавил: – Воевода не выходит.

Маркел, больше ничего не говоря, повёл слона дальше, в кремль. Крюков быстрым шагом то и дело забегал впереди, приказывал, Маркел поворачивал, куда он говорил, а Филиппов со своими шёл следом. А уже за ними шла толпа.

Так они дошли до воеводы. Возле крыльца воеводских хором Маркел сказал слону:

– Стой здесь, никуда не ходи. – И ещё прибавил Анируддхино: – Хайдараба!

Слон встал на дыбы, опустился. Филиппов остался возле слона, начал подмигивать ему, пошучивать. Маркел поднялся на крыльцо, вошёл в хоромы.

Там его сразу везде пропустили. И даже больше: когда он вошёл к воеводе, тот, спиной к нему, стоял возле окна и смотрел вниз, во двор. Оттуда был слышен говор толпы. Маркел немного подождал, потом откашлялся.

Воевода, а если кто забыл, то это князь и воевода и боярин Троекуров Фёдор Михайлович, неспешно отвернулся от окна и строго глянул на Маркела. Тот поклонился поясным обычаем, черканул ладошкой по ковру, назвал себя. Троекуров молча сел к столу, помолчал, потом сказал:

– Государь на тебя гневается. Где, говорит, этот подлец пропал?

– Ну, это… – ответил Маркел нарочито глупым голосом.

Но Троекурова это не тронуло. Он грозно продолжил:

– В глаза гляди! И по порядку. Где слон?

– Во дворе.

– Этот недомерок, что ли?

– Другого не дали, – ответил Маркел.

– Плохо просил!

– Я не просил, я менялся.

Троекуров помолчал, подумал и спросил:

– А что ты дал вместо слона?

– Царёв сундук.

– А что было в сундуке?

– Не могу знать.

– Можешь, стервец! Ну, говори!

Маркел вздохнул и ответил:

– Там была чёрная лиса. Вот такая. Жемчуга на коготках. А взамен дали слона. Учёного! Может плясать, может ходить на задних лапах, может хвостом вертеть, может дудеть три песни, может…

И он опять вздохнул.

– Шаха видел? – спросил Троекуров.

Маркел помотал головой – нет, не видел. Троекуров смотрел на Маркела, молчал. Маркел опять вздохнул, сказал:

– Шах на войне с бухарцами, его нужно было ждать, может, ещё полгода. А главный вазир уехал на охоту…

– И вы пошли к Даруге и отдали ему лису! – сказал Троекуров. – А царёву грамоту сожгли. Так было?

Маркел кивнул, что так.

– Ладно, – сказал Троекуров. – Что было, то было. А как там Шестак?

– Твоими молитвами, так говорит.

– Стервец какой! – воскликнул Троекуров, но без злости.

Тогда Маркел сразу прибавил:

– А ещё он говорит, что Васильчиков не отдаёт ему триста рублей, которые…

– Знаю, знаю! – перебил Маркела Троекуров. – Да только что ему эти триста рублей, когда он живёт себе на всем готовом и в ус не дует. В Персии! А Васильчикову и того больше, – уже сердито продолжал Троекуров. – Его за это дело записали в окольничьи, и он теперь в Думе сидит, с боярами, с царём, в Москве… А мне, которому всё это придумал, и их, дураков, надоумил, что мне за всё это дали? Да ничего почти! У тебя, говорят, и так всё есть, ты и князь, и боярин, ты и воевода, и вотчина у тебя какая, о-го-го, сорок пять деревень… И вот дадим мы тебе ещё деревеньку! И дали. А я, дурень, взял. А там всего три двора, три пьяницы, голь перекатная, и я должен за них каждый год недоимки выплачивать. Знаешь во сколько они мне обходятся? То-то же! И я говорю: забирайте их обратно в казну. Так не берут! Потому что не дурни. А я… Да! Вот так! Так что пусть Шестак не жалуется, сидит там на всём готовом, тепло как на печи, а тут… Триста рублей! Нашёл из-за чего кручиниться! Так что Шестак?

– Ничего, – равнодушно ответил Маркел.

– И хорошо, – сказал Троекуров. – А что Аллага? Правда, что его убили?

– Правда, – кивнул Маркел. – Сам видел.

– Эх, – только и сказал Троекуров. – И говорил же я: туда не лезьте!

– Как это говорил… – начал было Маркел.

– А ты что, уже забыл? – сердито спросил Троекуров. – Я же говорил вам не ходить мимо шамхала! Я же говорил: идите через Караганово пристанище, а дальше на Бек-Даш, и там уже и Гилянь, и Казвин. А вы как очумелые: через шамхала, через шамхала! И вот доходились.

Маркел смотрел на воеводу и кусал губу.

– Ладно, – со вздохом сказал Троекуров. – Что было, того не воротишь. Да и я не злопамятный. Ну а как вы в Терский городок сходили? Хлеб передали?

– Передали.

– И как они?

– Да так, – уклончиво ответил Маркел. – Им сколько ни дай, будет мало.

– Это верно, – сказал Троекуров. – И я говорил в Москве: не надо им ничего давать, всё равно будут на нас волком смотреть. И ведь смотрят?

Маркел ничего не ответил. Троекуров помолчал, сказал:

– Вот и ты говоришь, смотрят. – Помолчал, потом сказал: – Ладно! Чего это я на тебя навалился? Что было, то было, надо дальше дело делать, и, может, ещё сделаем. Надо тебя дальше отправлять, в Москву. А вот на чём отправлять?

Маркел молчал, смотрел в пол.

– Где Кирюхин? – спросил Троекуров.

Маркел медленно перекрестился.

– А где буса? Где его стрельцы?

– Шли от Караганского пристанища, – сказал Маркел. – А за нами Адыл-хан со всем своим войском. Ну, и мы от него в бурю. Ну, и буря потопила всех.

– А ты?

– А меня Господь помиловал. Меня и Ширку. Ширка – это слон, это его так звать.

– А дальше?

– Филиппов мимо плыл и подобрал нас.

– Гм, – только и сказал Троекуров. – Неисповедимы пути твои, Господи! – и перекрестился.

Маркел перекрестился следом. Троекуров ещё помолчал, потом опять заговорил:

– А всё равно надо ехать. Слон же всё равно живой! И его ждут в Москве. Ждут очень сильно. А где я тебе теперь бусу возьму?

– Можно и просто струг, – сказал Маркел. – Да вот хотя бы тот кирюхинский, на котором мы сюда пришли. Слон же у нас непривередливый. И я нарочно взял меньшего.

– И это правильно, – сказал Троекуров задумчиво. – Мал, да удал… – И вдруг громко продолжил: – Ладно! Я тут подумал вот что: не будем мы долго мудрить, а есть тут у меня на плотбище один старый есаульный струг, он там с весны стоит. А теперь я дам его тебе! И дам в придачу стрельцов, дам две пушки, дам харчей, и идите! И идите быстро, и одни, ибо осенние купцы уже неделю как ушли назад, на Нижний, а кызылбашский посол ещё раньше. Не удержали мы его, теперь его будут в Казани перехватывать. Или уже перехватили. И, обещали, будут держать крепко. Так что ты его в Казани и нагонишь, и перегонишь!

– Да какое там… – начал Маркел.

– А вот такое! – сказал Троекуров. – Это государево веление! Понятно?

Маркел опять промолчал. А Троекуров радостно продолжил:

– Да и чего тут теперь осталось? До Царицына тебя никто не тронет, Демьян же, слава Богу, ушёл на Дербент и раньше Покрова обратно не явится, так что до Царицына тебе препон не будет. А там, в Царицыне, тебя ждёт ваш второй струг, Смыкова, и вот как ты до Смыкова дойдёшь, так сразу бери его себе, и вас станет уже двое, это сила, а мне верни моих, а сам иди дальше со Смыковым до Нижнего. Как тебе это?

Маркел подумал и сказал, что Смыков – человек проверенный и он на Смыкова согласен. А вот согласится ли Смыков идти под его руку?

– Как это вдруг не согласится? – удивился Троекуров.

– Да очень просто, – ответил Маркел. – Я же ему кто такой? У меня все бумаги пропали. Утопились!

– Когда это? – спросил Троекуров. Но тут же спохватился и сказал: – А, да, и верно. Ну да это не беда. Бумаги мы тебе выправим, это дело простое, быстрое. – И тут же обернулся и позвал: – Илья!

Почти сразу же вошёл так называемый Илья, воеводский подьячий. Троекуров строго приказал ему:

– Сделай вот этому гонцу, – и он указал на Маркела, – бумаги до Москвы, наипервейшей спешности, с золочёной печатью! Живо!

Илья мельком глянул на Маркела и спросил:

– Этот, который из Разбойного приказа, со слоном?

Троекуров утвердительно кивнул.

Илья ещё раз осмотрел Маркела, после поклонился Троекурову и вышел. Троекуров засмеялся, потёр руки… Но вдруг опять стал серьёзный, внимательно осмотрел Маркела и сказал:

– Что-то вид у тебя какой-то не наш. Одёжка как будто с чужого плеча, висит как мешок. Ну какой из тебя царёв гонец? Как ты такой царю покажешься? Но мы и это исправим! Силантий!

Пришёл, судя по одёжке, воеводский челядин. Троекуров указал ему на Маркела и сказал:

– Вот сними с него мерку, с этого гонца царёва, и чтобы к вечеру всё было в наилучшем виде.

Силантий пристально осмотрел Маркела, кивнул головой и ушёл.

Троекуров самодовольно заусмехался и сказал:

– Вот и ещё одно дело сделали. А теперь идём покажу тебе корабль. Уже неделю как готов. И кормщик наилучший! Получше Кирюхина! Аким Рыжов!

Сказав это, Троекуров встал из-за стола, начал обходить вокруг него…

И вдруг заорали под окном! Завизжали! Слон заревел, завыл! Народ уже немо стонал! Троекуров кинулся к окну, глянул в него и отшатнулся, закричал Маркелу:

– Взбесился твой! Ух, будет тебе дыба! Будет!

И побежал к двери. Маркел побежал за ним.

Когда они выбежали на крыльцо, во дворе творилось не расскажешь что! Слон, как очумелый, бегал туда-сюда, кидался на людей, разбрасывал! Люди метались взад-вперёд, в воротах была давка, выскочить было нельзя! Троекуров поднял руки, открыл рот и онемел…

А Маркел перескочил через балясины и соскочил во двор. Слон его увидел, отвернулся. Маркел кинулся к нему и закричал:

– Ширка! Ширка!

Слон побежал вдоль частокола. Маркел побежал за ним, в ушах заухало. Слон добежал до угла и вдруг остановился там, развернулся…

И помчался прямо на Маркела! Маркел остановился, развёл руки. Слон пробежал мимо него, опять развернулся, и встал на дыбы, и завыл! А потом опять как кинулся! Маркел отскочил, оступился, упал…

А слон добежал до него, встал прямо над ним, поднял ногу, заревел как бешеный…

И замер. Маркел смотрел на его ногу, на эту толстую ступню с пятью малыми копытцами, и думал, что вот сейчас слон как наступит на него – и от него только кровища во все стороны! Ну и ещё мозги, ну и дерьмо, и всё…

И так Маркелу горько стало! И он громко закричал:

– Хайдараба! Хайдараба, свинья!

И слон убрал ногу – медленно встал на неё, и отошёл к частоколу, и начал там остервенело рвать траву. Маркел поднялся, отряхнулся, подошёл к слону и постоял немного, потом осторожно погладил его по щеке и тихо сказал:

– Ширка, Ширка, что же ты наделал?

Слон перестал драть траву, медленно поднял хобот и так же медленно обкрутил им Маркела. И замер. Так они стояли и не шевелились.

И во дворе шум мало-помалу стих. Народ стоял вдоль стен, помалкивал. Троекуров осмотрел народ и очень громко и грозно спросил:

– Кто это посмел царёву животину обидеть? Выходи вперёд!

Вначале никто не выходил, а потом вышел Крюков, снял шапку и поклонился Троекурову. Троекуров с удивлением спросил:

– Как это ты?

– Да вот так, – ответил Крюков мрачным голосом. – Смотрю, мимо ходят люди, а тут стоит зверь нестреноженный. Ну, я и велел моим людям, чтобы они его стреножили, а он вдруг как взбесится! Вдруг как начнёт скакать! Еремеев, покажи стреногу!

Стрелец – наверное, тот самый Еремеев – поднял с земли цепь, толстенную. Слон, как её увидел, опять начал рыкать. Маркел опять стал унимать его. Еремеев бросил цепь, но Троекуров тотчас же велел:

– Еремеев, убери её! А вы пособите ему, что стоите?!

Это он сказал уже другим стрельцам. Цепь унесли. Маркел стоял возле слона, слон весь дрожал, порыкивал. В толпе, было слышно, стали говорить, что вот как слоны цепей не любят, кто бы мог подумать, и так далее. А Троекуров сошёл вниз, во двор. Крюков стоял без шапки, ждал грозы. Но Троекуров на него даже не глянул, а подошёл к Маркелу со слоном, но слишком близко подступать не стал, и сказал:

– Ладно, пойдём пока, посмотрим твой новый кораблик.

И они пошли. А слон стоял в углу двора, тихо порыкивал, и никто к нему уже не подходил, робели.

Так же и Маркел, когда его вели на плотбище, помалкивал. А что ему было говорить? Он же и так знал, что ему покажут. И так оно и случилось. Придя на плотбище, они почти сразу подошли к кирюхинскому стругу, там Маркела обвели вокруг него и показали, что с боков ему ещё набили досок для устойчивости, а возле мачты, чтобы не было от слона тесноты, переставили уключины. А ещё вот здесь, сказали, можно сделать для слона загончик.

Услыхав про загончик, Маркел мрачно хмыкнул. А Троекуров сердито сказал, что загончика лучше не надо, а то слон опять может разгневаться. И повернувшись к Маркелу, спросил, почему тот ничего не говорит.

– А что говорить, – сказал Маркел. – Струг крепкий, парус целый, вёсла новые. А люди где?

– А люди на амбаре, грузятся, – ответил Троекуров. И сразу продолжил: – Потому что верно ты сказал: надо скорее выходить! Ну, так и я скажу: сегодня выйдете. А как твой слон? Готов?

Маркел ответил, что готов, его только надо покормить. Троекуров удивился и сказал, что пусть Маркел велит, чтоб покормили.

– Он без меня не ест, – сказал Маркел.

– Ну так иди и сам корми! – в сердцах воскликнул Троекуров.

Маркел развернулся и пошёл обратно. И как только он пришёл на воеводский двор, то слон сразу радостно зарыкал. Маркел подошёл к слону, потрепал его за ухо и спросил, как он, не голоден ли. Слон быстро закивал, что голоден.

– Филиппов! – приказал Маркел.

А Филиппов со своими был уже на месте, и с ними было много всякого: ношка травы и ведро каши, два ведра затирки, три больших ведра воды и одна связка свежего мочала. Слон начал быстро и с большой охотой есть, Маркел смотрел на него и радостно похмыкивал.

А потом увидел, что к нему идут. Это был ещё один воеводский подьячий, Маркел его раньше не видел. А подьячий на ходу кричал:

– Маркел Петрович! Иди к нам! Уже накрыли!

Маркел опять обернулся к Филиппову, приказал ему быть за старшего, а сам пошёл к воеводским хоромам.

Там его ввели в воеводскую малую трапезную, и там он сел на лавку, а не на пол, и к столу, а не к земле, и там ему дали ложку, а нож у него был свой, филипповский, и не нужно было руки мыть, а так: сразу взял и сразу ешь. Маркел ел и улыбался, ему было хорошо, а подьячий, он назвался Мишкой, сам не ел, а только сидел напротив, угощал, расспрашивал о всяких пустяках, это как водятся ли в Кызылбашах рыбы, а слоны, а пьют ли там вино и курят ли табак-траву, – и тут же наливал, подкладывал. Маркел рассказывал. После ослабил пояс и прилёг. После Мишка помог ему снять сапоги, Маркел лёг поудобнее, заложил руки за голову, задумался. Потом огладил бороду и сказал, что борода слишком запущена, нет ли у них тут брадобрея. Мишка сказал, что есть, и сразу же спросил, позвать ли. Маркел ответил, что позвать. Мишка вышел, а Маркел заснул.

Проснулся он, когда уже смеркалось. Мишка сидел напротив. Маркел потрогал бороду, она была подправлена. Но Маркел не стал про это говорить, а только спросил, где Ширка. Ждёт во дворе, ответил Мишка. И прибавил, что и люди тоже ждут, на пристани. Маркел вскочил и хотел выходить, на что Мишка сказал, что царёву гонцу так негоже, и указал на небольшой сундук. Маркел запустил в него руку и достал оттуда шапку, рубаху, кафтан, сапоги, порты… Ну и так далее. И всё это были сукно, и парча, и камка всякая. Маркел переоделся, встал к свету, начал осматривать себя, дивиться. А тут Мишка ещё подал подорожную. Она и в самом деле была с позолоченной печатью! Маркел повертел её и так и сяк, но разворачивать пока не стал, а просто сунул за пазуху. Тогда Мишка подхватил его сундук, который был ещё наполовину не рассмотрен, – и они пошли к дверям.

Когда они вышли на крыльцо, было уже довольно сумеречно, слон по-прежнему стоял в углу двора, сверкал глазами, а рядом с ними сидели филипповские люди. Маркел подошёл к слону, потрепал его за ухом, сказал «Айда!» и, за верёвочку, повёл его на пристань.

На пристани было уже полно народу. Это, во-первых, был сам воевода, а также стрельцы, с две полусотни, и просто любопытного народу сотен с восемь. Старшим у стрельцов был сотник Авдей Рыжов, человек, как сказал Мишка, строгий. Но этот Рыжов пока молчал, а заправлял всем Троекуров. Поэтому как только слон вышел на берег, Троекуров сразу приказал не мешкать. Рыжовские стрельцы и сам Рыжов взошли на кирюхинский струг и там сели, а остальные стрельцы, то есть крюковские, взошли на мостки и там встали. И только теперь Маркел повёл слона. Слон шёл медленно, с опаской – вначале щупал впереди ногой и только после этого ступал. Всё это вначале было очень нудно, зато потом люди увидели – слон не дурак – и перестали усмехаться. А слон шёл чем дальше, тем быстрее, и наконец взошёл на струг, лёг возле мачты. Маркел встал рядом и махнул рукой, Троекуров закричал: «Отчаливай!», рыжовские подняли вёсла, крюковские оттолкнули струг от причала, он заболтался на волне, рыжовские опустили вёсла, дружно навалились – и струг мало-помалу поплыл.

Глава 28

И так они плыли и плыли. Наступила ночь, светила половинная луна, ветер дул полуденный, попутный, рыжовские гребли старательно. Ну ещё бы им не стараться, думал Маркел, сидя возле слона, возле мачты, Рыжов же им сказал, и Маркел сам это слышал, что им недолго грести, а им только догнать караван, и тогда они пересадят слона на смыковский струг, а сами сразу развернутся и поплывут обратно к себе в Астрахань. Да только какая Астрахань, думал Маркел, и какой караван, когда Смыков уже пять дней тому назад как из Астрахани вышел, так что им хотя бы до Царицына его догнать!

Ну и так далее, думал Маркел и помалкивал, стрельцы гребли, а Рыжов то сидел на корме, то вставал и похаживал, покашливал в кулак и хмурился. Маркел было попробовал его разговорить, начал о том, другом спрашивать, но ничего из этогоне вышло – Рыжов на все вопросы отвечал однозначно: «Да, боярин» или «Нет, боярин».

– Да какой я тебе боярин?! – в сердцах сказал Маркел, не вытерпев.

На что Рыжов невозмутимо ответил:

– А для меня все те, кто из Москвы, бояре.

Маркел махнул рукой и больше ничего не спрашивал. А когда начало светать, да и слон крепко спал, Маркел поднялся и ушёл к себе в чердак, там его быстро утрясло, и он заснул.

Утром Маркел проснулся поздно, вышел и сразу проведал слона, велел дать ему воды и брюквы. Брюква слону очень понравилась, Маркел стал нарезать её ножом и совать слону под хобот. Слон порыкивал. Стрельцы с интересом поглядывали на слона, но подступать к нему робели. Ну и ладно, думалось Маркелу, меньше будут в душу лезть и под руку.

И так оно в тот день и было – Маркел ни с кем не разговаривал, а только ходил туда-сюда, сидел, поглядывал по сторонам. Берега были ещё зелёные, но воздух был уже сухой, горячий, всё это вот-вот пожухнет, думалось. И ещё думалось: тоска какая, скорей бы они дошли до Царицына!

Потом Маркел опять ушёл к себе в чердак. В чердаке было прохладно. Вскоре принесли туда еды и выпить. Маркел велел позвать Рыжова. Тот пришёл. Маркел наливал ему, Рыжов не отказывался, пил до дна, но не хмелел, по-прежнему помалкивал и только однажды сказал про себя – что он был в недавнем походе на луговых черемисов, а раньше бился со свеями в Ижорской земле. Тогда Маркел начал рассказывать ему про Персию – и привирал как мог. Рыжов и тут смолчал. Ну да и ладно, подумал Маркел, чего он к нему привязался? Дойдут до Царицына – и разойдутся, может, на всю жизнь.

А пока они встали из-за стола, вышли из чердака и осмотрелись. Солнце садилось, на реке было тихо и пусто. Рыжов глянул на Маркела, Маркел кивнул, и Рыжов велел причаливать. Струг повернулся к берегу, они подплыли и причалили. Правда, не очень ловко это у них получилось, потому что причала там не было, а они просто выгребли на мелководье и, как Маркел учил, сбились все к правому борту, а слон переступил через левый и выскочил в реку, но и зачерпнул бортом как следует. Стрельцы потом ещё долго из струга воду вычерпывали и чертыхались. Маркел же делал вид, как будто ничего не слышит.

А утром слон опять едва не утопил их, потому что опять зачерпнул, теперь уже когда садились. И вечером опять, но уже не так сильно. А следующим утром ещё меньше. Ну и так далее. То есть пока они доплыли до Царицына, то научились быстро и ловко садиться на струг и выходить из него – без причала, а если нужно, то даже и без сходен.

И тут вдруг случилась незадача – пропал Смыков! То есть он, конечно, не совсем пропал, а просто когда они августа 29-го дня подошли к Царицыну, то не увидели там на пристани ни купеческого каравана, а это почти сорок кораблей и семь артелей, ни сопровождавшего их есаула Смыкова на есаульном же струге. Вместо их всех стояло там, может, с десяток рыбацких дощаников, и это всё. Маркел, глядя на дощаники, молчал и только зубами поскрипывал. А тут ещё подступил к нему Рыжов и дерзким голосом сказал, что он не видит Смыкова.

– И мои люди, – он сказал, – не видят. И что теперь нам с этим зверем делать? Куда его девать? – И он кивнул на слона.

– Как это куда девать? – строго спросил Маркел. – Это, может, нас с тобой куда девать, а он – это царёво существо, его не трожь!

И он снова стал смотреть на берег. А Рыжов из-за спины продолжил:

– Мы на это не договаривались. Мы договаривались на то, что до Царицына идём, и всё. И мы домой!

– А слон? – ещё строже спросил Маркел, не поворачивая головы.

– А что нам слон?! Да мы этих слонов…

Маркел резко повернулся испросил:

– Что-что?

Рыжов надул щёки, молчал. Маркел усмехнулся и сказал:

– Вот так оно лучше.

И снова стал смотреть на берег. А тот был уже близко. И на нём стоял народ, а впереди народа стояли стрельцы, а впереди стрельцов стоял их сотник Илья Грушин. Грушин крикнул принимать, двое стрельцов взбежали на мостки, со струга бросили верёвки, они их ловко приняли и повязали. Но со струга никто не сходил. Тогда уже Грушин выступил вперёд, ещё раз посмотрел на струг и с удивлением спросил:

– А что это у вас? Слон, что ли?

– Слон, – сказал Маркел. – Царю везём. – И тут же тоже спросил: – А где Смыков?

– Так он ещё позавчера ушёл, – ответил Грушин. – На Саратов. Тридцать девять кораблей повёл. Купцов, конечно.

– Да как это? – спросил Маркел. – Был уговор без нас не уходить!

– Ну, уговор! – сказал Грушин. – Так ведь не со мной же. У нас все уговоры вон где! – И он, повернувшись, указал на крепость… И тут же радостно продолжил: – О! А вот от воеводы к нам идут! Это как раз по Смыкову!

Маркел посмотрел туда, куда показывал Грушин, и увидел, что сверху, от крепости, к ним быстро идёт подьячий и на ходу машет рукой. Вот и славно, подумал Маркел, повернулся, похлопал слона по щеке и сказал стоять на месте, а сам повернулся и пошёл.

– А он не буйный? – крикнул ему вслед Грушин.

– Если не донимать, то не буйный, – ответил Маркел и пошёл дальше.

Подьячий ждал его. Когда Маркел с ним поравнялся, подьячий снял шапку и пропустил Маркела вперёд. Маркел на ходу спросил, что у них тут за лето приключилось нового. Не велено рассказывать, по простоте душевной ответил подьячий. Маркел хмыкнул, промолчал.

Они вошли в крепостные ворота, прошли через двор, подошли к воеводским хоромам, поднялись на крыльцо, и дальше подьячий остался в сенях, а перед Маркелом отворили дверь, и он вошёл, поклонился, и только хотел назвать себя…

Как вдруг послышалось:

– Опять ты!

Маркел распрямился. Воевода Бутурлин Фома Афанасьевич, тот самый, смотрел на него и усмехался. Маркел начал называть себя…

– Знаю, знаю! – перебил его Бутурлин. Маркел замолчал. Бутурлин ещё раз усмехнулся и продолжил: – Ты, говорят, слона привёз.

– Привёз, – сказал Маркел.

– Ну и что? – продолжил Бутурлин. – Нам в пошлом году одного слона уже привозили, а он после сдох.

– Этот не сдохнет, – ответил Маркел.

– Почему?

– Он жилистый.

– А где он сейчас?

– На пристани, – сказал Маркел. – Я же подумал, что куда его сюда тащить, ему здесь не повернуться. И потому и не повёл.

– Это верно, – сказал Бутурлин, ещё раз посмотрел на Маркела, спросил: – А от меня ты чего хочешь?

Маркел подал ему подорожную. Бутурлин посмотрел на золочёную печать на ней, покачал головой, усмехнулся, развернул и стал читать. Читал неспешно. Потом черканул внизу и отдал. Маркел поклонился, но не уходил. Бутурлин поморщился, спросил:

– Чего ещё?

Маркел вздохнул и ответил:

– Мне надо скорей в Москву, а ехать не на чем. Струг, на котором я хотел идти…

– Знаю, знаю! – перебил его Бутурлин. – Он ещё позавчера ушёл. Потому что не мог я тебя больше ждать! У меня тут сорок кораблей сошлось, их больше уже ставить было некуда, а вас с Кирюхиным всё нет да нет. А почему нет? А когда придёте?! А тут ещё ваш Смыков говорит… Ну, я и велел ему идти вместе с купцами, стеречь их. Потому что не одних же их пускать! Ну, и они ушли.

– А как теперь я? – спросил Маркел. – Меня в Москве ждут! Со слоном!

– Да, – строго сказал Бутурлин. – Незадача какая!

Маркел гневно хмыкнул. Тогда Бутурлин спросил:

– А как ты сюда пришёл? На чём?

– Этот струг мне воевода князь боярин Троекуров дал, – сказал Маркел.

– Так это его струг?

– Нет, не совсем. На этом струге я весной пришёл сюда из Нижнего. Потом этот струг поменяли на бусу. Потом буса утонула в Кызылбашах, потом…

– Э! – перебил Маркела Бутурлин. – Что-то очень мудрено напутано. А нам нужно просто и скоро! Тебя же в Москве ждут не дождутся! И поэтому что у тебя в царёвой подорожной сказано? Чтобы никто тебе нигде препону не чинил, а будут надобны тебе корабль и люди ратные, то давать тебе и того и другого в достатке. И вот воевода Троекуров дал тебе корабль, это очень славно, а теперь сотник, как его, Рыжов желает дать тебе ратных людей в достатке. Всех, что у него есть! Да-да! И ты сейчас иди к этому Рыжову и скажи ему: низкий тебе поклон за службу, что довёз нас до Царицына, а теперь сходи с моего струга и иди себе обратно в Астрахань, пешком, а я здесь наберу себе людей надёжных, хватких, воевода Бутурлин мне пособит и ещё по рублю всем накинет. Ну, что?

Маркел молчал.

– И это всё, – сказал Бутурлин, – больше я тебе ничем не пособлю.

И сделал вот так рукой. Маркел вздохнул и вышел вон. За порогом надел шапку и пошёл. А вышел из хором, сошёл с крыльца, а там его ждал Рыжов. И он сразу же спросил:

– Ну, что?

– Сказал, никого вас никуда не отпускать, а дать всем ещё по рублю, и это всё, – сказал Маркел. – Пока не догоним Смыкова!

Рыжов помолчал, потом сказал:

– Ну ладно! Ты тогда покуда здесь постой, а я сейчас вернусь!

И развернулся, и быстро пошёл по лестнице вверх, к воеводе. Маркел вздохнул, перекрестился и стал ждать.

Ждал он недолго. Рыжов скоро вышел из двери, сошёл вниз по ступенькам и остановился. Был он красный как кумач и очень гневный, и сказал:

– Скотина!

– Кто? – весело спросил Маркел.

– Я, кто ещё! – сказал Рыжов. – Айда!

И они пошли из крепости. Маркел шёл, похмыкивал. Рыжов тяжело дышал, сверкал глазами. Так они, больше ни о чём один с другим не разговаривая, пришли на пристань. Там Рыжов сразу взошёл на струг, и его обступили стрельцы, а Маркел свернул к слону и спросил у караульного, кормили зверя или нет. Караульный сказал, что кормили. Тогда, сказал Маркел, его надо выгулять на травке. И показал, как водить, и сказал слону быть смирным. Слон начал ходить взад-вперёд, травку пощипывать, пастись. Любопытных вокруг было много, но близко никто не подходил. Маркел поправил шапку и пошёл на струг.

Там все сразу замолчали. Маркел спросил, в чём дело.

– Да вот люди спрашивают, – сказал Рыжов, – сколько им всего будет заплачено, а я им говорю, что по рублю накинут и на обратном пути ещё рубль.

– Кто про обратный рубль сказал? – строго спросил Маркел.

– Воевода, – ответил Рыжов.

– Значит, так оно и будет.

– А выступать когда? – спросили из толпы.

– Когда харчи загрузят.

А харчи уже носили, и носили много, бутурлинский дьяк присматривал, чтобы всё было донесено как следует. Вскоре это дело было сделано, и тогда слона взвели на струг, народ стоял на берегу, смотрел, с колокольни ударили время, Рыжов велел отчаливать, они поплыли.

Глава 29

Плыли они тогда не очень хорошо, потому что ветер был встречный, из Москвы, как приговаривали гребцы и посмеивались. Зато Рыжов ходил мрачный как туча и то и дело покрикивал на гребцов. А слона нарочно обходил стороной, так, как будто это был не слон, а мешок понятно с чем.

Ну а слону до этого и дела не было. Слон лежал на боку, высунул хобот за борт и то набирал воды, а то её разбрызгивал. Те, кто был посмелей, смеялись. Но, правда, таких было немного. А потом стало темнеть, слон задремал, Маркел ушёл к себе в чердак, сел и задумался. Пришёл Ефим и спросил, может, ему чего нужно. Маркел усмехнулся и велел позвать Рыжова. Пришёл Рыжов. Чердак у Маркела был маленький, тесный, и ещё там было темно, плошка едва светила. Маркел, помолчав, спросил, за что это Рыжов так невзлюбил слона.

– А за что его любить, – сказал Рыжов сердито. – Он же несъедобный, говорят.

– Ну, вот как ты сразу! – весёлым голосом сказал Маркел. – Разные вещи бывают несъедобными, а мы всё равно их любим. Да вот как вам сегодня накинули по рублику, а на обратном пути посулили ещё по полтора, это разве не любо?

Рыжов в ответ только откашлялся. Тогда Маркел продолжил:

– Да и, кроме денег, у нас ещё и всякие другие подарки бывают, и по службе тоже могут вспомнить. Ведь бывает же у нас такое, правда?

Рыжов подумал, усмехнулся и сказал:

– Так-то оно так, да только не всё, что дают, можно брать.

– Это почему ещё? – спросил Маркел.

– Да потому, что дела бывают разные, – сказал Рыжов. – Бывают богоугодные, а бывают и не очень.

– Какие же это такие не очень? – насторожился Маркел.

– Ну, – нехотя сказал Рыжов, – я человек маленький, я-то и в сотниках всего только второй год хожу. А ты из Москвы! Поэтому что я против тебя понимаю? А что мои люди? Да совсем, почитай, ничего! Вот оттого и болтают они… – И тут Рыжов остановился, помолчал, потом продолжил: – Болтают, будто никакой это не слон, а чёрт однорукий.

– Так что это, – вкрадчиво спросил Маркел, – мы, получается, чёрта царю везём?

– Нет, пока что мы везём слона, – сказал Рыжов. – А после мало ли что может приключиться?! В прошлом году ведь так оно и было: вначале у них был слон, а потом вдруг стал чёрт!

– Брехня это! – строго сказал Маркел.

– Брехня не брехня, – ответил Рыжов насмешливо, – а там раньше место было тихое, а теперь стало беспокойное. Люди там стали пропадать. Вот даже где ваш Ряпунин?

– В расспросе он, в Москве! – строго сказал Маркел.

– В Москве! – насмешливо повторил Рыжов. – А кто его там видел?

– Кому надо, те и видели! – ответил Маркел грозным голосом. И тут же ещё грозней прибавил: – И ещё вот что я тебе скажу, Рыжов: не называй слона чёртом, а то недолго языка лишиться. А пока иди, служи. И не гневи меня!

Рыжов невесело вздохнул, встал, поклонился, надел шапку и вышел. А Маркел задумался. Очень ему не понравились эти рыжовские речи! Опять, думал, вспомнили Ряпунина! Дался он им! И ряпунинский слон дался, хотя чего там непонятного? Да попробовали бы они сами с таким зверем справиться! Вот Ряпунин и не справился, разгневался, нечистый сунул ему в руки копьецо… А дальше что? Подумав так, Маркел ещё громче вздохнул и начал вспоминать о том, как он этой весной плыл из Саратова в Царицын и как на второй день пути он сперва увидел по левую руку длинный низкий берег, про который Кирюхин сказал, что это Бабий остров, а когда Маркел повернулся к другому берегу, то увидел стоящий там большой белый камень, про который Кирюхин сказал, что это Каменная Рожа. «Та самая?» – спросил Маркел. «Та самая», – ответил Кирюхин, и стрельцы продолжали грести во всю силу, а Маркел с Кирюхиным смотрели на тот камень и молчали. А вот теперь, думал Маркел, пришёл Рыжов и говорит загадками. Посмотрите на него, какой он умник! Ну да здесь легко быть умником, а вот посмотреть бы на него, когда бы это было бы в Москве! Там бы его сразу привели ко кресту, он побожился бы и стал бы отвечать как миленький, а только начал бы кривить, его сразу к Ефрему Могучему! А Ефрем Могучий – это ого, с ним шутки плохи, а он бы сразу закатал рукава…

Ну и так далее. Маркел вздохнул, прислушался. Было слышно, как гребут стрельцы, как взад-вперёд ходит Рыжов, командует, хлопает парус…

А слона совсем не слышно. Да что это с ним, или они что, не приведи господь…

Маркел быстро поднялся, вышел. Темнотища была уже страшная! Маркел подошёл к слону, сел рядом. Слон был какой-то не такой, как обычно, глаза у него слезились, дышал он неровно, а внутри у него что-то хлюпало. Маркел велел принести слону мочало. Принесли. Маркел начал угощать слона мочалом, слон стал жевать его, развеселился, громко чавкал, сплёвывал. Потом начал задрёмывать. Потом заснул. Маркел не вставал, сидел рядом. Рыжов похаживал туда-сюда, покрикивал грести то левей, то правей и нет-нет да и поглядывал то на слона, то на Маркела. Потом не удержался и сказал:

– Шёл бы ты, боярин, почивать. Всё равно здесь ничего не высмотришь.

Маркел подумал: а и верно, встал и пошёл к себе. На душе у него было легко, слон был жив и здоров, ветер дул попутный, гребцы гребли справно, до Москвы теперь было уже не так и далеко, то есть чего ещё желать? Придя к себе, Маркел разулся, лёг, увернулся в овчины, четыре раза прочёл «Отче наш» и заснул как младенец.

А утром снова проверил слона, а потом, когда они поплыли дальше, на реке нигде не виделось ни лодки, ни кораблика, а на берегу ни шалашика. Пусто было, как всегда! А вечером они пристали к берегу, учредили табор, выставили караул на всякий случай, но случай тоже не случился, утром они проснулись рано, собрались и двинулись дальше. Ветер дул то встречный, то попутный, они то ставили парус, то убирали его, мешали слону, и он злился. Ему опять дали мочало, он его жевал с остервенением и успокоился.

А по берегам было пусто и тихо, и по реке тоже никто не плыл ни в эту, ни в другую сторону. Также и назавтра они никого не увидели, и напослезавтра, и так далее. И с каждым днём, думал Маркел, они всё ближе и ближе подплывают к тому месту, где теперь уже по правую руку, так как они плыли с другой стороны, им откроется Бабий остров, а слева, на берегу, на широкой песчаной косе, будет стоять белый камень Каменная Рожа, так его раньше называли, а теперь это Слоновий камень, и до того камня, как каждый раз прикидывал Маркел, оставалось ещё семь дней пути, потом шесть, потом пять, потом три…

А потом, однажды утром, Маркел вдруг подумал, что уже завтра к полудню они должны увидеть это место, но ничего об этом никому не сказал. Также и Рыжов молчал, похаживал между скамьями, покрикивал, стрельцы молча гребли, и даже слон помалкивал и держался очень смирно. Ну разве только головой вертел больше обычного. Также и вечером у них ничего такого особенного не приключилось. Солнце начало садиться, они причалили к берегу, спустили подмости, а сами перешли на другой борт, слон сошёл на берег, за ним сошли все остальные, учредили табор, поели, никаких особо любопытных разговоров не вели. Потом стало темнеть, Маркел проведал слона, велел дать ему мочала, и побольше, и ушёл к себе, лёг и накрылся потеплей…

Но не спалось! Маркел закрывал глаза и сразу видел тот камень. Потом видел слона возле камня. Потом представлял, какая на том камне рожа. А потом и того больше – а что будет, если его слон и в самом деле одичает и так же, как и ряпунинский слон, начнёт кидаться на всех? Что тогда Маркелу делать? Ряпунин заколол слона, так говорят. А другие говорят, что Ряпунин здесь совсем ни при чём, а это слон объелся каменной травы и сдох. А третьи говорят, что слон сбежал…

Ну и так далее, думал Маркел. Много о чём он тогда успел подумать и передумать! Уже тихо было в таборе, все спали, даже слона было почти не слышно, Маркел мало-помалу стал подрёмывать…

И вдруг к нему постучался Рыжов и сказал, что он по спешному делу. Маркел велел ему входить. Рыжов снял шапку и залез в чердак.

– Случилось что-нибудь? – спросил Маркел.

– Пока что ещё нет, – сказал Рыжов. – Но уже вот-вот случится!

– Это почему ещё? – спросил Маркел.

– Да потому, – сказал Рыжов, – что завтра мы дойдём до того места, где в прошлом году ряпунинский слон взбесился. А теперь и наш хочет взбеситься!

– Да что ты такое говоришь!

– А ты сам послушай!

Маркел прислушался. В таборе было тихо, только было слышно, как слон негромко похрюкивал.

– Ну и что? – сказал Маркел.

– Так, ничего, – сказал Рыжов. – Да только вот так же и ряпунинский слон сперва просто похрюкивал, потом стал подвывать, а потом вдруг как завыл – и взбесился! И передавил половину стрельцов, покуда Ряпунин не опомнился и не заколол его! И было это всё у Каменной Рожи. Вот какое это место недоброе! Вот почему твой слон вдруг стал похрюкивать! А после уже будет подвывать! А после взбесится и станет нас топтать! Так, может, убить его, пока не поздно?

– А ты знаешь, что ты говоришь?! – тихим строгим голосом сказал Маркел. – Ты знаешь, что это не слон, а заповедный царёв зверь? Да мне за него сразу голову отрубят! И также и тебе! И всем твоим стрельцам!

– Так что нам тогда делать?! – воскликнул Рыжов.

Маркел опять прислушался. В таборе опять было тихо, а слон опять похрюкивал. Но уже громче! Чёрт бы его побрал, в сердцах подумал Маркел, а вслух усмехнулся и сказал вот что:

– Ну это когда ещё задавит!

– Как только к камню подойдём, так и задавит, – ответил Рыжов.

– И вот тогда я его и убью! – строго сказал Маркел. – А пока что не дури мене голову! Иди!

Рыжов молча развернулся и ушёл. Маркел подпёр щёку рукой, задумался. Ну ещё бы ему было не задумываться, потому что это же какую они чертовщину затеяли! Слона надо убить, ого! А вы все в Москве сидите, ждите, и царь-государь тоже жди. Очень весело! Подумав так, Маркел ещё раз вздохнул и прислушался. В таборе было тихо, все спали, один только слон не спал, жевал мочало и громко похрюкивал. Эх, только и подумал Маркел и вздохнул, а после зарылся в овчины и крепко зажмурился. Вначале ничего ему не виделось, а потом вдруг привиделся Анируддха. Анируддха сидел в шахском саду возле слоновника и играл на дудочке, очень душевно. У них там тоже была ночь и горел костёр, никого там больше не было, а Анируддха играл и играл, и до того жалостно, что прямо сердце разрывалось. Маркел перекрестился, лёг на правый бок, начал читать: Господи, помилуй, Господи, помилуй, Господи помилуй – и заснул.

Глава 30

Утром Маркел проснулся и прислушался. Никакого воя ниоткуда слышно не было, только слон вполголоса похрюкивал. Вот и хорошо, подумал он, а то ведь придумают же! Он вышел в табор, сел к костру и начал хлебать кашу. Но не удержался и опять прислушался. И опять никто не выл нигде. Маркел съел всё, встал и утёрся. К Маркелу подошёл Рыжов, спросил, что будем делать.

– А что, – спросил Маркел, – а разве воет кто-нибудь?

– Нет пока что, – ответил Рыжов.

– Тогда чего гадать, – сказал Маркел. – Поехали! А будет выть, тогда как я и обещал.

Рыжов тяжко вздохнул, пошёл к воде. Там он приказал толкать струг в воду. Начали толкать, но струг почти не двигался. Тогда Маркел обернулся и кликнул слона. Слон подошёл, стрельцы подвинулись. Слон навалился боком, громко засопел. Струг медленно сдвинулся в воду.

– Вот так! – сказал Маркел. – А говорили: чёрт. А сами кто?

Никто ему ничего не ответил. Рыжов похаживал туда-сюда, приказывал. Стрельцы собирали табор, сносили барахло на струг. Потом поставили сходни. Слон взошёл по ним, встал возле мачты. Стрельцы начали отталкиваться вёслами от дна, струг мало-помалу отходил от берега. И опять никто не выл. Вот то-то же, думал Маркел, осматриваясь по сторонам, а то придумают всякое. И он пошёл к себе, а там сел возле чердака на приступочку и стал опять туда-сюда поглядывать на всякий случай. Но на реке, как всегда, никого видно не было. И было тихо, конечно. А то затеяли, опять думал Маркел, да ты только дай страху волю, никто на Волгу выходить не будет. А так порядок! И Маркел посмотрел на слона. Слон лежал на брюхе возле мачты и молчал, только поглядывал по сторонам. Потом поднял хобот и принюхался. Потом сунул хобот через борт в реку, набрал воды и полил на себя. Стрелец, сидевший рядом, чертыхнулся, а его соседи засмеялись, но негромко. А слон опять поднял хобот и стал ворочать им туда-сюда и нюхать воздух. Маркел, глядя на слона, поморщился, потому что сразу же подумал, что слон что-то вынюхал, да пока ещё не знает, что. Так что, подумалось, не приведи господь, как говорится. И Маркел перекрестился. Рыжов глянул на него, но промолчал и пошёл между скамьями дальше. На струге всё было пока что тихо и в порядке.

И так было ещё долго. День был не жаркий, ветреный, греблось легко. Стрельцы даже начали пошучивать. Рыжов похаживал между скамьями, сердито покашливал. А по берегам, как всегда, было пусто, и также на самой реке, и это тоже как всегда, никого нигде не было. Но и не выл никто!

И вдруг справа показался низкий длинный остров, поросший тростником. Тростник стоял очень густо и был весь жёлтый, пожухлый. Маркел посмотрел на Рыжова. Рыжов утвердительно кивнул. Значит, это и есть Бабий остров, подумал Маркел, да он и так его помнил по тому, каким его показывал Кирюхин, когда они шли в Персию. Подумав так, Маркел повернулся налево и посмотрел на высокий, так называемый горный берег. Там, под обрывами, далеко вперёд тянулась песчаная отмель, на которой было совсем пусто.

Но Маркел знал, что это не так, потому что они проплывут ещё совсем немного и увидят большой белый камень. А пока что его видно не было. Маркел не удержался, встал и начал смотреть налево, на отмель. Гребцы споро гребли, ветер был ровный, попутный. Эх, только и сказал Рыжов, стоявший рядом. Маркел посмотрел на Рыжова. Рыжов указал на берег далеко вперёд. Маркел посмотрел туда и увидел белое пятно. Это и была, понял Маркел, та Каменная Рожа, под которой, как рассказывают люди, в прошлом году закопали слона, которого убил Ряпунин. А потом, когда Ряпунин тоже помер, его прикопали там же, в той же яме. Но так говорят одни, а другие говорят совсем другое. Так, к примеру, иные говорят, что никакого Ряпунина в могиле нет, потому что Ряпунин сбежал, а иные говорят, что не только Ряпунина, но и слона там тоже нет, а они сбежали вместе. И вот теперь бы, думалось, велеть остановиться и сойти на берег, и отваливши камень, раскопать под ним яму и проверить, есть там кто-нибудь или нет никого, потому что никого в прошлом году за слоном не посылали, и тот слон, которого сейчас везёт Маркел, он первый…

И что тогда? Маркел стоял возле самого борта, смотрел вперёд и видел там, на берегу, на песке, большой белый камень. Это была большая голова, а под ней маленькие тоненькие ручки. Голова была очень похожа на Анируддхину, и до неё было совсем близко, только переступи через борт, а там совсем близко…

Но тут Рыжов схватил Маркела за руку и удержал его. Маркел опомнился. До Каменной Рожи, как она раньше называлась, или же до Слоновьего Камня, как это теперь все называют, было ещё саженей двести, а то и все триста. Маркел мотнул головой.

– Воет? – спросил Рыжов.

Но Маркел ничего не ответил. Гребцы гребли ещё быстрей, струг уже почти что поравнялся с камнем.

– Бывает всякое! – сказал Рыжов. – Вон как твой зверь напугался!

Маркел посмотрел на слона. Слон стоял возле мачты, задрал хобот и дудел, но ничего слышно пока что не было.

– Ширка! – громко воскликнул Маркел. – Не дури, Ширка! Не надо!

И быстрым шагом подошёл к слону, обнял его за голову и стал поглаживать и ещё что-то, уже по-индейски, приговаривать. Слон захрипел и успокоится, и сел, а после лёг. Маркел сел рядом, посмотрел на берег и увидел, что они уже миновали Слоновий камень, он уже остался сзади, и так никто ни разу не завыл, подумалось. Значит, брехня всё это, значит, слон не чёрт, и никому он никаких бед не приносит.

И вдруг Рыжов громко сказал:

– Маркел Петрович! – и указал на берег, на обрыв над камнем.

Маркел посмотрел туда…

И увидел высоко, на самой горке, конного татарина. Татарин широко размахивал руками. Откуда он взялся здесь, в сердцах подумал Маркел и посмотрел на Рыжова. А тот уже приказывал гребцам грести от берега. Маркел ещё раз посмотрел на горку. Там теперь стояли уже три татарина, а к ним подъезжали и подъезжали другие татары, их становилось всё больше и больше. Слон заворочался и поднял хобот, стал принюхиваться. Потом поднялся, повернулся к татарам и стал внимательно их рассматривать. Но он же не выл, подумалось, и, значит, он не чёрт! Маркел стоял возле слона, смотрел на татар и молчал. День был погожий, солнце светило ярко. Татары расступились, вперёд выехал ещё один татарин, и был он в позолоченной кольчуге и в таком же позолоченном, сверкающем на солнце шлеме. Это, наверное, татарский хан, подумал Маркел. А хан поднял руку, прикрыл ею глаза от солнца и стал смотреть на струг. Потом махнул рукой. Татары поскакали с горки, закричали: «Алла!» Гребцы, не дожидаясь команды, навалились на вёсла. Струг развернулся от берега, вышел на стрежень. Татары подскакали к воде, стали горячить коней, крутить на месте и при этом ещё стрелять из луков. Но струг был уже далеко, одни стрельцы широко, справно гребли, а другие, больше ради озорства, стреляли из пищалей по татарам. Татары гикали в ответ, кони под ними прыгали и ржали. И так продолжалось достаточно долго.

А потом и наши, и не наши унялись. Теперь струг шёл уже не так быстро, грести было тяжело, а татары мелкой рысцой ехали вдоль берега. Их было не меньше полутысячи. Маркел не удержался и спросил, куда это они.

– Как куда? Куда и мы, – сказал Рыжов. – В Саратов.

Маркел вздохнул. А Рыжов повернулся к гребцам и приказал прибавить. Те прибавили.

Глава 31

И так продолжалось достаточно долго, когда наши плыли по реке, а татары ехали вдоль берега и были примерно вровень с нашими. И так, думал Маркел, теперь будет до самого Саратова. Но тут Рыжов вдруг велел, и струг повернул и вышел сперва на середину Волги, а после и к её другому, так называемому луговому берегу. Теперь татар стало совсем не видно через Волгу. Зато какие открылись по правую руку луга! А какой от них шёл травный дух! Слон его ещё за версту учуял и вскочил, начал притопывать от радости, порыкивать. Маркел насилу усмирил слона, то есть дал ему сушёных кренделей и брюквы.

А после начало смеркаться, Рыжов велел причаливать, они пристали к берегу, и первыми сошли Маркел и слон, сразу на луг, конечно. Там слон заревел утробным голосом и начал хватать траву, рвать и глотать её не пережёвывая.

А остальные тем временем ставили табор. Потом сели есть. Маркел ел и помалкивал, а все остальные говорили только про татар, а про слона ни слова. Вот и хорошо, думал Маркел, а то не дали бы ему покоя.

А про татар говорили вот что – что это перекопские татары, молодецкая орда, они вышли покуражиться, а старший над ними кто-то из младших царевичей, Казы-Гиреевых племянников, и одни говорили, что это Измаил-Гирей, а другие – Саадат-Гирей. Ну и ладно, думал Маркел, Измаил так Измаил, Саадат так Саадат, и встал, пошёл к слону, посмотрел, по-доброму ли он пасётся. Оказалось, что по-доброму. Маркел развернулся и пошёл к себе в чердак, а там лёг и заложил руки за голову, стал представлять, как он придёт в Москву и приведёт с собой слона, придёт нарочно пешком, и слона будет вести на верёвочке, а народ будет стоять по сторонам…

И тут он заснул.

А утром его растолкал Рыжов и сказал, что все уже на месте, даже слон. Маркел быстро собрался, вышел, слон поднял хобот, протрубил, потом подступил к стругу, навалился плечом, поднатужился, струг заскрипел и стал мало-помалу уходить на глубину. Стрельцы побежали садиться. Рыжов велел ставить сходни, слон вступил на них, взошёл на струг, встал возле мачты. Струг начал выходить на стрежень, ловить ветер. И так они шёл до самого полудня, а потом, опять на правом горном берегу, показался Саратов. Рыжов посмотрел из-под руки и сказал, что татар возле Саратова не видно. У него тут же спросили, где Смыков. Рыжов опять начал смотреть и ничего уже не говорил. Да стрельцам и так стало понятно, что он не видит Смыкова и что им нужно будет идти ещё дальше, то есть по крайней мере до Самары.

А Маркел подумал: вот и славно, до Самары он уже почти дошёл, и теперь остались пустяки – после Самары Казань, Нижний – и вот вам уже и Москва!

Ну и так далее. Рыжов приказывал, стрельцы гребли, Саратов быстро приближался, татар нигде видно не было. Но, правда, было пусто и на пристани, то есть там только валялось несколько рыбацких лодок, вот и всё. И ещё вот что было непривычно: они уже довольно близко подошли к городу, думал Маркел, а их никто не встречает. Им даже ворот не открывали! Маркел посмотрел на Рыжова. Рыжов обернулся, щёлкнул пальцами. Вперёд вышел стрелец с пищалью. Рыжов махнул рукой, стрелец выстрелил. Тогда и от Саратова раздался выстрел – пушечный. И начали открываться ворота, из ворот вышли стрельцы с пищалями, а впереди их шёл сотник. Маркел сразу вспомнил, что это тот самый Сидоров, с которым выпивал Кирюхин, когда они весной здесь проплывали. А теперь Кирюхин неизвестно где. Подумав так, Маркел перекрестился.

А струг был уже совсем близко от берега. Саратовские стрельцы остановились и построились, взяли пищали под курок. Сидоров послал двоих принять верёвки, после чего ещё раз посмотрел на струг…

И только тогда увидел, что там слон!

– Маркел Петрович! – радостно закричал Сидоров. – С добычей! Это славно! – И тут же прибавил: – Но только давайте быстрее, а то у нас тут беда!

И он указал куда-то в поле и дальше за ним на гору. На горе стоял конный татарин. Татарин немного подождал, потом медленно поднял руку и замер, потом резко махнул рукой вниз…

И к нему стали подскакивать другие татары, и их становилось всё больше. Маркел, глядя на них, быстро сошёл со струга на мостки и свёл слона на пристань. За ними начали сходить стрельцы. Сидоров сердито закричал:

– Я же говорил: бегите, дурни! Чего ждёте?!

Маркел дёрнул слона за верёвку и быстрым шагом повёл его к крепости, а за слоном пошли стрельцы с пищалями наперевес.

А по полю скакали татары, кричали «алла». Они скакали очень быстро. Сидоров бежал к воротам и кричал, чтобы начинали закрывать. Маркел прибавил шагу, потом побежал. Слон побежал за ним. За слоном побежали стрельцы – но с оглядкой.

– Стой! – закричал Рыжов.

Рыжовские стрельцы остановились.

– Пли! – закричал Рыжов.

Рыжовские дружно пальнули. У татар которые попадали, которые остановились.

– Пли! – крикнул Сидоров.

Теперь уже его стрельцы пальнули и побежали следом за рыжовскими. А по татарам уже начали стрелять со стен – из пищалей и из пушек. Татары сбились в кучу, ржали кони. И пылища была просто страшная. А Маркел уже вбежал в ворота, за ним вбежал слон, а за слоном стрельцы – те и другие, – и ворота сразу стали закрываться. Маркел остановился, оглянулся. Стрельцы поднимались на стену, хотя там и так было уже полно народу, да и там уже почти что не стреляли, потому что, как было понятно из криков, татары повернули в поле и ушли. Маркел снял шапку и утёрся ею.

– Что, – весело спросил Сидоров, – в персиянах было жарче или нет?

И пошёл дальше. Маркел посмотрел на слона. Слон весь дрожал. Маркел обнял его, начал поглаживать по голове. Слон мало-помалу унялся.

– А! – сказал кто-то грозным голосом. – Маркел Петров!

Маркел обернулся. Перед ним стоял Лодыгин, тамошний саратовский воевода, если кто это забыл. На Лодыгине был шлем, а сам он был в шубе, в кольчуге и с саблей в руке. Маркел поклонился великим обычаем, то есть до земли, и распрямился, и уже начал было доставать подорожную, но Лодыгин сразу отмахнулся и сказал насмешливо:

– Астраханская бумага. Знаем, знаем!

И отвернувшись, убрал саблю в ножны и стал рассматривать слона. Слон медленно помаргивал. Лодыгин строго хмыкнул и сказал:

– Здоровый, чёрт! И наверное, прожорливый.

– Маленько есть, – сказал Маркел.

– А пьёт?

– Ни боже мой!

– Это хорошо, – сказал Лодыгин, оглядываясь, потому что их к тому времени уже обступили зеваки, и прибавил: – Чего о наших людях никогда не скажешь!

И пошёл в толпу. Маркел пошёл следом за Лодыгиным, а за Маркелом пошёл слон. Когда они подошли к воеводским хоромам, Маркел поднял руку, слон остановился, а Маркел громко сказал, чтобы народ не гневил зверя, и следом за Лодыгиным пошёл вверх по лестнице.

Когда они поднялись к воеводе, Лодыгин указал Маркелу стоять возле стола, а сам стал ходить туда-сюда, покашливать. Потом остановился и сказал:

– Видал, какие у нас тут дела? Ещё вчера было тихо, но только Смыков ушёл, как эти сразу тут как тут!

– Да мы их видели, – сказал Маркел. – Возле Каменной Рожи.

– О! – только и сказал Лодыгин со значением. – И что?

– Да ничего, – сказал Маркел. – Увязались за нами. А мы от них на тот берег! А теперь пришли сюда, а они уже здесь!

– Вот-вот, – сказал Лодыгин очень нехорошим голосом. – Опять всё из-за слона! Говорят, что это чёрт – и чёрт и есть!

– А наш не чёрт, – строго сказал Маркел. – Наш – царёв подарок.

– Ну-ну, – недоверчиво сказал Лодыгин. – Да, конечно, – и задумался.

А Маркел сразу продолжил:

– Мне надо Смыкова догнать. Дай мне двадцать сменных гребцов, и мы живо Смыкова догоним!

– Двадцать гребцов! – сердито повторил Лодыгин. – Как же! А с чем я тогда останусь? Видал, сколько татарвы пришло?

– Видал, – сказал Маркел. – Но что поделаешь! Царь-государь велел! Вот здесь! – И он опять достал подорожную и начал её разворачивать.

На что Лодыгин только отмахнулся. Маркел рассердился и сказал:

– А вот приеду в Москву и так и скажу князю Семёну…

– Но-но! – строго сказал Лодыгин. – Он после скажет! А ты лучше вот прямо сейчас скажи, как быть.

– А и скажу, – сказал Маркел. – Дай мне двадцать гребцов, и я пойду, татары за мной кинутся…

– Почему вдруг за тобой, чем ты им глянулся?

– Слоном.

– Зачем им слон?

– Я этого пока не знаю, но я чую.

Лодыгин быстро глянул на Маркела, помолчал, задумался.

В дверь постучались. Лодыгин сказал, что открыто. Вошёл челядин, сказал:

– От них царевич прискакал. Со своими лучшими людьми, с десяток.

– Где они сейчас? – спросил Лодыгин.

– За воротами, – ответил челядин.

Лодыгин помрачнел, кивнул Маркелу, и они оба пошли из хором.

Выйдя с воеводского двора, они прошли через толпу, повернули к Царицынским воротам, поднялись на них, вышли на раскат и увидели впереди, недалеко перед воротами, с десяток конных татар. Один из них был в золочёной кольчуге и в таком же золочёном шлеме, а остальные все были одеты просто.

– Золочёный – это Саадат, ханский племянник, – шёпотом сказал стоявший рядом Свиридов.

Маркел посмотрел на Саадата. Тот был ещё совсем молодой, улыбчивый. Теперь он повернулся к толмачу и что-то негромко сказал. Толмач повернулся к воротам и, глядя на Лодыгина, заговорил:

– Мой господин, царевич Саадат, племянник государя нашего, хана Казы-Гирея, говорит: отдайте ему однорукого зверя, слона, и он тогда вас пощадит. А не отдадите, он тогда всех вас перебьёт, сожжёт весь город и в реке утопит!

– Какой ещё однорукий слон? – притворно-озабоченно спросил Лодыгин.

– Слон, это он так называется, – сказал толмач. – А на самом деле он шайтан, он к вам в крепость заскочил, мы видели.

– Э! – уже насмешливо сказал Лодыгин. – Не было здесь никакого шайтана, это твоему царевичу песок глаза запорошил, вот и привиделось. А если царевич мне не верит, тогда пусть слезает с лошади, а мы ворота откроем, и вот пусть он входит к нам и сам ищет.

Толмач опять повернулся к Саадату, они кратенько посовещались, и толмач ответил:

– Нет! Так не годится! Царевич бы один пошёл, но одному ему шайтана не найти, шайтан может в муху превратиться. Впусти нас всем войском, тогда и поищем!

– Э! – опять насмешливо сказал Лодыгин. – Впустить войско! Сколько от вас будет суеты! Да и зачем вам этот слон, чем он твоему царевичу не угодил?

– Мой царевич шайтанов не любит, – ответил толмач. – А если ты шайтанов защищаешь – значит, ты и сам шайтан, и твои люди все шайтаны. Убейте однорукого шайтана, и мой царевич вас помилует, а не убьёте – всем вам будет смерть! И весь город сожжём! И затопим!

Сказав это, толмач повернулся к царевичу. Царевич утвердительно кивнул, потом поднял голову, посмотрел на Лодыгина и медленно провёл рукой по горлу. На что Лодыгин засмеялся и сказал:

– Бог в помощь!

Царевич тоже засмеялся, развернул коня и поскакал обратно в поле. За ним поскакали его люди. Лодыгин посмотрел им вслед, сказал задумчиво:

– А ведь и в самом деле, чего им дался этот слон?

Маркел молчал. Свиридов тоже. Лодыгин развернулся и начал спускаться по лестнице. Маркел пошёл за ним следом, Свиридов остался.

Когда Лодыгин и Маркел спустились вниз, там, возле ворот на площади, было уже много народа, и все смотрели на Лодыгина. Но Лодыгин не стал им ничего объяснять, а только сказал, что татары пришли помолодечествовать, привёл их молодой дурень-царевич, ну да он скоро опомнится и уйдёт туда, откуда пришёл. Сказав это, Лодыгин пошёл дальше. А когда он подошёл к своим хоромам, то спросил у челяди, где слон. Ему ответили, что слон за церковью, пасётся. Лодыгин рассердился и велел, чтобы слона свели к нему на задний двор и затворили там, и приставили стрельцов в охрану. И повернувшись к Маркелу, закончил:

– А ты за ними присмотри.

И пошёл к лестнице, к себе в хоромы. А Маркел остался при слоне. Их отвели на задний двор, и слону дали сена, и брюквы, и огурцов, и моркови, и поставили при нём стрельцов, и зевак там тоже была целая толпа.

А Маркел лежал себе в углу двора, в тени, подрёмывал и, если просыпался, думал, что зачем им, в самом деле, слон, но ничего толкового не придумывалось, Маркел сердился и опять подрёмывал. Или, если приносили что-нибудь, закусывал. И так время прошло до вечера, как вдруг к Маркелу прибежали и сказали, что ему надо срочно к Лодыгину.

И Маркел пришёл. Лодыгин сидел за столом, вертел в руках помятую бумажку и очень сердито покашливал. Маркел встал в дверях и поклонился. Лодыгин знаком подозвал его к себе. Маркел подошёл. Лодыгин дал ему эту бумажку. Там кривыми скачущими буквами было написано:

«Эй, ты! Я знаю, кто у тебя прячется – кызылбашский шайтан! Вашему царю от персидского царя подарок в знак дружбы. Убейте слона, и я уйду! Потому что как только убьёте слона, дружбы с кызылбашами не будет. Зачем с кызылбашами дружишь? Дружи с моим дядей. Не можешь сам убить слона, дай я убью. А ты езжай к моему дяде, он тебе даст нового слона, будешь с моим дядей дружить, будешь в Истанбул кататься, подарки получать. А не убьёте слона, сожгу город и всех перебью. Царевич Саадат Гиреевич».

Маркел прочёл бумажку и отдал её.

– Вот чего они хотят! – строго сказал Лодыгин. – Слона убить и царёву дружбу с кызылбашами порушить! Да нам в это только влезь, сразу на дыбу вылезешь!

И только головой мотнул. А Маркел подумал и сказал:

– Отпусти меня, боярин, Христа ради! А то и нас убьют, и вас тоже не помилуют. А так мы, может, ещё и уйдём. Вот прямо этой ночью. Пока они опомнятся, мы будем уже вон где!

– Э! – сказал Лодыгин, помолчав. – Чего заранее робеть? Пусть они себя ещё покажут! На одних конях в крепость не въедешь. Так что только бы они не подожгли нас! А то вот тогда и впрямь будет не приведи господь!

И тут он опять перекрестился. Они помолчали. Было тихо, только иногда под окном слон порыкивал, люди смеялись. Смеркалось…

Вдруг внизу послышались шаги. Кто-то бежал по лестнице.

– Эх! – только и сказал в сердцах Лодыгин.

И не ошибся. Вошёл челядин и воскликнул:

– Татары на Царицынских воротах! Поджигают!

Лодыгин сразу же пошёл к двери. Маркел пошёл за ним следом. Лодыгин остановился, обернулся к Маркелу и сказал:

– А ты беги к слону! И чтобы там всё смирно было. Потому что если что, то будем на слона меняться!

И быстро ушёл. А Маркел и челядин пошли на задний двор. Было уже довольно сумеречно. От Царицынских ворот слышались крики, валил дым, стреляли. Слон весь дрожал, похрюкивал, прядал ушами. И никого на заднем дворе не было, только Маркел да лодыгинский челядин. Маркел обнял слона и начал ему индейские присказки по-индейски приговаривать, а челядина послал за брюквой и мочалом. Челядин быстро обернулся и принёс брюквы, а так как мочала не было, то он вместо него принёс браги. Брага слону очень понравилась, куда больше брюквы, слон её быстро выпил и уже хотел было идти к Царицынским воротам, но тут начали возвращаться наши люди и рассказывать, что они отбились от татар, и те ускакали в поле, и пожар уже тоже погашен.

А дальше всю ночь было тихо. Только приходил Свиридов, проверял, всё ли в порядке, потом долго стоял, рассматривал слона и наконец сказал, что прошлогодний слон был и ростом повыше, и нравом построже.

– Так ты его видел? – спросил Маркел.

– Нет, не видел, – ответил Свиридов. – Он же не дошёл до нас. Сдох возле Каменной Рожи.

– А вот иные говорят, будто не сдох, – сказал Маркел, – а его будто Ряпунин заколол.

– Брехня это! – строго сказал Свиридов.

– А ты откуда знаешь, что брехня?

– А я тогда у воеводы был, когда он с Ряпунина допрос снимал. И Ряпунин, крест поцеловавши, говорил, что сдох и что его под тем Диким камнем закопали. И воевода заковал Ряпунина в железа и отправил в Москву на расспрос. Вот так! А остальное всё брехня!

– А почему… – начал было Маркел.

Но тут прибежал стрелец, что-то шепнул Свиридову, и они вдвоём ушли. А Маркел остался один, и больше в ту ночь к нему уже никто не приходил. Маркел привалился к спящему слону, который никакой не чёрт, конечно, и быстро заснул.

Утром Маркел проснулся от стрельбы. Стреляли наши от Самарской башни. А татары, сказал вчерашний челядин, туда всякий раз подскакивают и пытаются её поджечь. Маркел пошёл на поварню, поел…

Нет, даже не успел поесть, как со Свято-Троицкой колокольни крикнули, что берегом идут ещё татары, сабель триста. Маркел, услышав это, гневно чертыхнулся, встал и опять пошёл к Лодыгину.

Но в воеводских хоромах Лодыгина не было, а он был в зелейном амбаре, смотрел, как делят порох. Маркел дождался, когда уйдут люди, и опять сказал Лодыгину, чтобы тот его отпустил.

– Мы бы, – сказал Маркел, – далеко ушли бы, к тому берегу, и кто бы нас там достал? А там дальше острова, а на островах тем более никто не сыщет.

– Нет, теперь уже куда?! – сказал Лодыгин. – Теперь уже поздно! Теперь куда лезешь? А если убьют слона?

Маркел молчал. Лодыгин продолжил:

– Здесь теперь каждый стрелец на счету! Так что если вы останетесь, мы, может, ещё и отобьёмся. Да и сам подумай, что царю нужнее: слон или Саратов? Если ты слона ему не привезёшь, то это невелика беда для державы: дадут тебе кнута и отпустят. А если я Саратов не уберегу, тогда мне голову отрубят!

Маркел на это ничего не ответил. А к Лодыгину пришли Рыжов и Свиридов, и они втроём пошли в воеводские хоромы совещаться. Маркел ходил туда-сюда по крепости, посматривал по сторонам. Везде люди готовились к приступу.

Также и татары Саадат-Гирея затаились в поле и к городу пока не подступали. А с колокольни то и дело покрикивали, что второе татарское войско всё ближе и ближе. Потом это войско стало видно уже просто с башен. А после и со стен. Войско и в самом деле было небольшое, а впереди его опять ехал царевич в позолоченной кольчуге. И в чалме с пером!

– Ого! – только и сказал Лодыгин.

А он тогда опять был на Царицынской башне. И там же были и Маркел, и Рыжов со Свиридовым. Татарин в чалме повернулся, посмотрел на них и подстегнул коня. Конь поскакал быстрее. А после татары пропали втраве. Трава там была очень высокая, слон её очень любил, но в тот день его из крепости не выпускали. Да он и сам бы не пошёл, думал Маркел, слон не дурак, ещё бы.

А приезжие татары как пропали, так больше и не показывались, наши не знали, что и думать, спрашивали у колокольщиков, что видно нового, а те отвечали, что теперь им не только нового, но и старого почти не видно, исчезло в траве. Лодыгин уже начал было думать, нет ли тут какой военной хитрости…

Но тут вдруг ударили в колокола, а потом из травы показались татары, и опять с десяток, а впереди их, на очень дорогом коне, в чалме с пером, ехал новый царевич. Этот был потолще и постарше первого, и конь под ним шёл не спеша, пританцовывал. Потом этот царевич придержал коня, посмотрел вверх, на башню, увидел там Лодыгина и громко, зычным голосом, по-нашему, сказал:

– Эй, ты, боярин воевода бей Лодыгин! Это к тебе пришёл я, племянник хана нашего, царевич Сефер-Гирей.

Тут он приложил руку к груди и усмехнулся.

– А! – громко сказал Лодыгин. – Вот ты кто! Я рад! – И тут же насмешливо спросил, по-прежнему ли жив и здоров славный Казы-Гирей, хан перекопский.

– Жив и здоров, – сказал Сефер, – а как же! Чего и твоему господину, московскому князю Феодору мы все здесь желаем. А ещё вот что: мой младший брат Саадат говорит, что он вчера своими собственными глазами видел, как к вам в крепость заскочил однорукий шайтан, злой колдун кызылбашский, а наш дядя кызылбашей очень не жалует. Поэтому отдайте нам шайтана, говорит мой брат, и мы убьём его!

Лодыгин глянул на Маркела. Маркел кивнул, и Лодыгин ответил:

– Нет у нас никакого однорукого шайтана кызылбашского, а есть только четырёхногий буйвол с длинным носом.

Сефер спросил:

– Кызылбашский?

– Нет, индейский, – ответил Лодыгин.

– Покажи!

– А ты заезжай! Один! – сказал Лодыгин и махнул рукой.

Ворота стали понемногу открываться. Царевич Сефер обернулся на своих людей, потом дождался, когда ворота отворились во всю ширь, и въехал в крепость. Там, вокруг ворот, на площади, стояли свиридовские стрельцы с пищалями наизготовку. Сефер не спеша сошёл с коня. Лодыгин спустился с башни.

– Давно не виделись! – сказал Сефер.

– Славная тогда была потычка! – ответил Лодыгин.

Они оба улыбнулись. Потом Лодыгин кивнул стрельцам, те расступились. Лодыгин повёл Сефера дальше в крепость. Свиридов велел всем стоять на месте. Все стояли. А Лодыгин, как было видно, вёл царевича к своим хоромам. Потом они поднялись по крыльцу и вошли в дверь.

Потом их некоторое время видно не было. Маркел уже даже подумал, не случилось ли чего. Но тут они опять вышли на лестницу и пошли обратно вниз. Потом пошли по крепости к воротам. Лодыгин улыбался, Сефер тоже. И ещё: у Сефера шуба с правого бока была как-то странно оттопырена. О, только и подумал Маркел, но дальше думать не стал. А Лодыгин и Сефер уже вернулись к воротам. Сефер громко, чтобы всем было слышно, сказал:

– Какой славный зверь индейский! А какой весёлый!

Лодыгин тотчас же прибавил:

– У кызылбашей такие не водятся!

– Это верно! – прибавил Сефер. – Поеду, скажу брату, пусть не беспокоится.

И придерживая оттопыренную полу, он сел на коня. Ворота стали открываться. Сефер выехал в ворота к своим людям, и они уже все вместе поскакали в поле. Ворота стали опять закрываться. Лодыгин посмотрел по сторонам, заулыбался и сказал:

– Ну вот и всё, отвоевались. – Потом повернулся к Маркелу и сказал ему отдельно: – А ты можешь идти дальше. Вельяминову от нас поклон.

И развернувшись, пошёл обратно к хоромам. Также и все стоявшие на площади начали расходиться кто куда. А к Маркелу подошёл Рыжов и сказал, что если прямо сейчас начать собираться, то уже через час можно будет выступать в дорогу. Маркел сказал собираться, и Рыжов ушёл.

А Маркел ещё немного постоял, подумал, а после тоже пошёл в крепость. Там он прошёл мимо воеводских хором, подошёл к тамошнему заднему двору и постучал в ворота. Открыл их вчерашний челядин. Маркел вошёл. На заднем дворе, как всегда, было пусто, только в ближнем углу, возле колодца, стоял слон и чесался об тын. Тын скрипел. Маркел подошёл к слону, слон наклонился, Маркел начал чесать ему за ухом. Слон заурчал от удовольствия. И так они ещё долго стояли, чесались. Потом Маркел достал из-за пояса верёвку, повязал её слону на бивень и повёл слона прочь. Челядин, забежавши вперёд, придержал ворота.

Маркел и слон вышли на площадь и уже повернули к пристани, как их вдруг окликнул Свиридов и сказал, что Лодыгин зовёт. Маркел велел Свиридову присмотреть за слоном, а сам без особой охоты пошёл обратно.

Когда Маркел вошёл к Лодыгину, тот сидел за столом и что-то писал. Увидев Маркела, Лодыгин, не переставая писать, протянул к Маркелу свободную левую руку. Маркел вложил в неё подорожную. Лодыгин расписался в ней. Маркел забрал её, но продолжал стоять на месте.

– Ещё чего-нибудь? – спросил Лодыгин.

Маркел в душе перекрестился и сказал:

– Ты татарину дачу поднёс. Так это или нет?

Лодыгин усмехнулся и сказал:

– Да, это так. А если бы не поднёс, на сколько здесь татары бы сожгли? На тысячу? А перебили скольких бы? Где мы столько баб возьмём, чтобы они столько новых нарожали?

Маркел молчал, насупившись. Лодыгин снова усмехнулся и продолжил:

– Знаю, знаю! Думаешь, я оробел перед ними. Поумнел я, а не оробел. Давно! А раньше такой же был, как ты, горячий. И как сейчас Вельяминов! Да-да, – уже совсем насмешливо продолжил Лодыгин. – Вельяминов – это вам огонь! Вельяминов их так бы не отпустил! Пол-Саратова бы сжёг, не пожалел бы, а с Гиреевичами бы посчитался! Или бы не посчитался, это уже как жребий бросится. Да у него жребий каждый день бросается. Ты к ним сейчас приедешь, а там война. Да там всегда война! И он только и знай гонцов в Москву гоняет, просит: царь-государь, пришли стрельцов, пришли ещё стрельцов… Вот так! – сказал Лодыгин, отложив перо. – Можно и так жить, а можно и сяк. Но когда будешь дальше идти, то если никого по дороге не встретишь, то вспомни меня. А когда встретишь, вспоминай Вельяминова. А теперь ступай, не отвлекай меня, я занят!

И он опять взялся писать бумагу. Маркел поклонился и вышел.

А когда он выходил из воеводских хором, то с колокольни как раз прокричали, что татары выступили на берег и теперь идут вниз по течению вдоль Волги. Значит, надо поминать Лодыгина, подумал Маркел и усмехнулся.

Глава 32

Собирались они быстро. Прибежал Гаврила Меньшой, тамошний приказный дьяк, с людьми, и люди натащили всякого добра любого, и не забыли брюквы. А Свиридов поделился порохом. А таможенный голова Серафим, Маркел опять забыл его фамилию, не стал у них ничего проверять, а только махнул рукой, сказал: везите, чёрт с вами, и они отчалили. День тогда был свежий, с ветерком, но, правда, не попутным.

И как заладило, так после всю неделю он такой дул – не попутный. Гребцы умаялись, часто менялись. Рыжов ходил мрачный, посвистывал. Маркел просил не свистеть, но Рыжов как не слышал. Один слон был весел! И так ведь всегда и раньше было: мачта стоит – он зол, мачту уберут – он рад. А тут целую неделю мачты не было! Слон стоял на её месте и по сторонам поглядывал, похрюкивал, совал хобот в воду, набирал воды и брызгался. Народ сердился, но молчал. Маркел тоже помалкивал.

А потом, сентября в 16-й день, на великомученицу Евфимию Всехвальную, они вышли к Самарской Луке, к её Пасечному повороту, а там пошли ещё вёрст пять, это всё вдоль низкой луговой стороны, и увидели два корабля у берега – один струг, второй коломенка. Коломенка была здоровенная, длиннющая, и от неё издалека воняло рыбой с солью, а струг был обычный, есаульный.

– Это они на Низ идут, – сказал Рыжов, – порожние. А зачем им тогда струг? – И на всякий случай велел брать влево, к стрежню.

На кораблях сразу забегали, а со струга даже стали махать шапками.

– Вроде как свои, – сказал Маркел.

Рыжов тяжко вздохнул и приказал причаливать. Гребцы снова провернули к берегу. На тех кораблях пошло движение. И сколько там было людей! И все кто с пищалями, кто с пиками, а кто ещё с чем! Рыжов перекрестился и велел гребцам придерживать.

И тут с коломенки крикнули:

– Эй, на реке, что везёте?

Маркел усмехнулся и зычно ответил:

– А вы кто такие?

– Как? – грозно крикнули с коломенки. – Ты что, не узнал меня, Косой?

И тот, кто кричал, начал размахивать руками. В одной из них у него был топор. А на голове у крикуна была простая валяная шапка, а сам он был в серой посадской однорядке, а борода у него…

О! И только тогда Маркел узнал его. И закричал в ответ:

– Игнатий Григорьевич, ты, что ли?

– Я! – весело ответил этот человек, и в самом деле Вельяминов Игнатий Григорьевич, воевода самарский, и тотчас же тоже спросил:

– Что у тебя там вместо мачты, слон?

– Слон, так и есть, – сказал Маркел, снимая шапку.

– Давай подгребай сюда! Посмотрим твоего слона! – громко сказал Вельяминов. – Век не видал слонов! Ага! – и почему-то стал смеяться.

А маркеловский струг тем временем всё приближался к берегу. Теперь Маркелу было уже хорошо видно, что на коломенке, равно как и на их втором корабле, на струге, черно от народа, и все они одеты кто во что, хоть по их выправке сразу понятно, что всё это стрельцы. Чего это они так вырядились, думал Маркел, подкарауливают кого-то, что ли? И повернувшись к Рыжову, велел причаливать к коломенке. Гребцы убрали вёсла, бросили верёвки, корабли сошлись. Вельяминов на своей коломенке сразу выступил вперёд, остановился возле борта, занёс ногу, чтобы перелезть к Маркелу… но посмотрел на слона и застыл. Потом оглянулся на своих. Свои молчали. Вельяминов с опаской спросил:

– Так это и есть слон?

– Да, это слон, – сказал Маркел. – Из Персии.

– Это понятно, – сказал Вельяминов. – У нас таких зверей не водится.

И перелез через борт, подошёл к слону, остановился, покосился на своих, потом кивнул на слона, на его бивни, и спросил:

– Кусается?

– Когда как, – уклончиво ответил Маркел.

Вельяминов понимающе хмыкнул, ступил дальше, начал похлопывать слона по морде. Слон сердито рыкнул. Вельяминов убрал руку и с уважением сказал:

– Серьёзный.

– Есть такое, – ответил Маркел.

Вельяминов, глядя на слона, задумался. Потом спросил:

– Что дальше делать думаешь?

– Как что я думаю? – сказал Маркел. – Мне думать некогда, я на службе. Я должен свезти его в Москву. И у меня на это есть бумага, вот она!

Маркел достал троекуровскую подорожную с позолоченной печатью и показал её так, чтобы всем было видно, а потом убрал. Вельяминов тоже посмотрел по сторонам, потом спросил:

– А если пускать не станут?

– Буду пробиваться.

– Это славно! – сказал Вельяминов и задумался. Потом так же задумчиво заговорил:

– Одному тебе не пробиться. А у меня дела…

Но тут же тряхнул головой и уже весёлым голосом продолжил:

– Ну да ладно! Что дела?! Всех дел не переделаешь. А вот слонов я раньше никогда не видывал. Даже думал, что это брехня. А как ты этого добыл? Его для тебя в лесу поймали или как?

– Нет, не в лесу, – сказал Маркел. – А у них этих слонов целый слоновник. Сказали: выбирай, – я выбрал. Сказали: садись на него, – и я сел.

– Он же высокий, – сказал Вельяминов.

– А я исхитрился.

– Покажи!

– Корабль перевернётся. Выйдем на берег, покажу.

Вельяминов подумал, сказал:

– Ладно, потом посмотрим. И что дальше?

– Потом дали пищаль, и я стрелял с него, – сказал Маркел. – Потом скакал на нём. Потом, когда по морю плыли и наш струг начал тонуть, он меня на берег вытащил. Потом…

– Ладно! – опять сказал Вельяминов. – Верю!

И снова задумался. Теперь он думал много дольше прежнего, и смотрел то на слона, то на Маркела, то на Волгу, а то и вообще на её противоположный берег, на Молодецкие горы…

А потом заговорил сердитым голосом:

– Нет в тебе чутья, Косой. Только и умеешь, что слонов возить. А слон сам должен тебя возить. И оберегать! И разгонять врагов, и топтать их! Да и что такое один слон? Их надо, может, двадцать, может, даже сто!

– Но где их столько прокормить! – сказал Маркел. – А где приплоду взять? А…

– Помолчи, Косой! – строго сказал Вельяминов. – Не смей меня перебивать! И так царю и скажешь, что всё это Вельяминов придумал, а ты только передал, и ты слона привёл, тебе за это дадут сто рублей, три штуки шёлка, кызылбашские сапоги… А мне ничего этого не надо, мне только… Да!

И он опять задумался. Но почти сразу со второго струга дружно закричали:

– Посылка! Посылка!

Маркел посмотрел туда, куда они указывали, и увидел, что по Волге, со стороны Самары, быстро идёт восьмивёсельная посылка под полным парусом. Вельяминов встал к борту и начал махать рукой. Посылка шла наискосок, от Молодецких гор. Все молча ждали. Посылка подошла к Маркелову стругу, ей бросили верёвку, и она причалила. Вестовой стрелец взошёл на струг, повернулся к Вельяминову, увидел рядом с ним слона и оробел. Вельяминову стало смешно, но он и виду не подал, а со всей серьёзностью спросил:

– Чего молчишь, соколик?

Вестовой осторожно кивнул на слона.

– Это слон, – ответил Вельяминов. – А это стряпчий Косой из Москвы, от царя. Косому надо этого слона свезти в Москву, а злые люди его не пускают. И я Косого поведу в Москву. Ну, не в саму Москву, а на ту сторону, – и он кивнул на Волгу и на Молодецкие горы за ней, и прибавил: – Вот так. Поэтому сегодня я за Яшей не пойду. Пойду через три дня, когда этих отправлю. Так Василию и передай: через три дня воевода придёт, потерпите пока что. Ступай!

И он указал на посылку. Вестовой вздохнул, перелез через борт, залез в посылку, сел на рулевое место и велел отчаливать. Его гребцы оттолкнулись вёслами от маркеловского борта. Вельяминов вдруг прибавил:

– Да, и возле старого сухого колодца, Василий знает, про какой я говорю, полмешка зелейного запаса схоронено. Но пусть берёт оттуда только в крайнем случае, понятно?

Вестовой кивнул, что понятно. У них хлопнул, надуваясь, парус, и они поплыли обратно. Плыли они, конечно, быстро, но уже не так, как раньше.

– Василий – это Долгопятов, – сказал, глядя им вслед, Вельяминов. – Мне его этим летом из Москвы прислали. И ещё кое-кого тоже прислали, тоже славные ребятки. Ну, я и собрался брать Яшу. И уже, видишь, выступил… И тут вдруг ты! И слон!

Вельяминов оглянулся на слона и подмигнул. Слон громко хмыкнул.

– Зверь! – с улыбкой сказал Вельяминов. – Красавец! – И повернувшись к Маркелу, продолжил: – И ты хочешь с ним в Москву проплыть через наши места? Так ведь не проплывёшь же! Ну, или только сам проплывёшь, но без слона. Убьют его! В прошлом году уже убили одного.

– Не убивали! Он сам сдох! – сказал Маркел.

– Кто это сказал, что сам? Ряпунин? Или Лодыгин? – спросил Вельяминов. – Или ещё кто?

Маркел открыл было рот, хотел сказать, что говорили под крестом, но передумал, промолчал.

– Ладно, – сказал Вельяминов. – Что было, то было. Ряпунин за своё сам ответит, а мы будем за своё отвечать. Но вначале, пока Яша будет за Долгопятовым гоняться, я тебя по волоку перетащу! Ты это представь себе! Одну версту тащим, потом пять плывём – и мы уже вон где! Видишь ту гору? А мы сегодня вечером будем уже за ней, с той стороны!

И Вельяминов показал рукой, где именно. Маркел молчал. Тогда Вельяминов опять заговорил – насмешливо:

– Ну а не хочешь в гору лезть, плыви мимо неё дальше. И будешь плыть так сто вёрст, до самой Самары, а Яшкины люди будут по тебе с горы стрелять, и если вдруг не попадут, то ты доплывёшь до Самары, а там опять повернёшь и будешь плыть, теперь уже против течения, ещё сто вёрст, и по тебе опять будут стрелять, и по слону, а по слону особенно, и если опять не попадут, то ты приплывёшь за эту гору, под которой мы уже три дня будем сидеть и ждать тебя!

Маркел молчал. Вельяминов усмехнулся и прибавил:

– Яша со своими людьми там всегда ходит только напрямик.

– Но они там только лёгкие лодки перетаскивают, – сказал Маркел. – А как нам быть со стругом? Кто его в такую высь поднимет?

– А сколько у нас людей, ты посчитай! – сказал Вельяминов. – У тебя пятьдесят и у Хлебцова пятьдесят, а у меня на коломенке ещё сто двадцать. И что такое каждому по пять пудов? А то и по десять! И также слона не забывай! Он у тебя как, работящий?

– Он заводчивый, – уклончиво ответил Маркел. – Как заведётся, так потом не остановишь.

– Вот такие нам особенно нужны! – сказал Вельяминов.

– Но это мы один мой корабль так перетащим, – сказал Маркел. – Ладно! А что будет с этими двумя твоими?

– А мы их внизу пока что бросим, – сказал Вельяминов. – Останемся живы-здоровы, придём, заберём. А не останемся, тогда чего жалеть?

Маркел вздохнул, посмотрел на тот берег. Высоковато там, подумалось. А Вельяминов опять заговорил:

– И это же не через самую верхушку лезть, а сбоку, там пониже. Люди там уже дорогу протоптали. Или, – уже в сердцах продолжил Вельяминов, – можно ещё так: ты возвращаешься обратно в Саратов и ждёшь там оказии. Но оказии в этом году уже не будет!

– А Смыков? – спросил Маркел.

– А Смыков здесь ещё позавчера прошёл, а сейчас он идёт на Самару, – сказал Вельяминов. – Даже сегодня вечером уже придёт. И завтра постоит, передохнёт, а послезавтра выйдет дальше, будет идти два дня, и на третий день они прибудут как раз к Ведьминой косе. И мы там тоже уже будем стоять и ждать его! И ты с ним пойдёшь дальше, а мы с Хлебцовым повернём обратно. И тут на нас Яша! А мы с Хлебцовым Яшу в бердыши! А сбоку Щербинин!

– Какой ещё Щербинин? – спросил Маркел.

– Щербинин Евстафий, рыбинская сотня, и это тоже от царя, – сказал Вельяминов. – И выступим! А ты приедешь в Москву и скажешь царю, что Вельяминов не зря у него стрельцов в этом году выпрашивал, стараются стрельцы, хлеб даром не едят… Ну, что?

Маркел подумал и сказал:

– Показывай.

– Отсюда далеко показывать, – сказал Вельяминов. – Давай сначала к тому берегу причалим.

Маркел ещё подумал и сказал:

– Давай.

Вельяминов засмеялся и сказал:

– Вот уже где Лодыгин будет гневаться! – и встал, прошёл по настилу, перелез к себе на коломенку и там начал отдавать приказы.

Также и Хлебцов, это который был на втором струге, приказывал тоже. А у Маркела на струге приказывал Рыжов. Корабли отчалили, развернулись и пошли напрямик через Волгу. Вначале они плыли молча, а после Маркел спросил у Рыжова, и тот стал показывать, откуда начинается волок, от каких камней, куда поднимается, где поворачивает и где переваливает на ту сторону горы.

А ещё они смотрели, нет ли каких кораблей на реке или лодок, потому что мало ли что Яшка мог затеять. Но никого подозрительного на реке видно не было, Хлебцов шёл впереди, за ним Рыжов с Маркелом и слоном, а уже за ними Вельяминов на коломенке со своими переодетыми стрельцами. Потом, когда они подошли к так называемому Молодецкому берегу (потому что сразу за ним стояли Молодецкие горы), Вельяминов причалил первым и выставил своих людей вокруг причала, а уже только за ним причалили Рыжов с Маркелом, и Маркел вывел слона. Слон держал себя очень спокойно, похаживал туда-сюда, травку пощипывал, но её там было мало. Вельяминов смотрел на слона и причмокивал.

– Чего ждём? – спросил Маркел.

– Знака ждём, – ответил Вельяминов.

Но какого знака, он не объяснил, а подошёл к слону и стал его рассматривать. А слон по-прежнему похаживал и пасся. Было тихо.

Потом откуда-то издалека, с самарской стороны, послышалась стрельба. Стреляли часто и в охотку. Вельяминов сказал, что это Яшка навалился на Долгопятова и теперь они долго не уймутся.

– Теперь Яшке будет не до нас, – радостно прибавил Вельяминов, потирая руки, и велел начинать.

А это означало вот что: все сразу кинулись к Маркелову стругу и начали снимать с него парус, мачту, вёсла и всё остальное, что могло сниматься, это чтобы струг стал легче, и нагрузили всё это на слона. Слон не противился. А стрельцы обступили корабельный короб, обвязали его верёвками, подсунули ему под днище брёвна-катыши, которые они нашли в ближайших кустах – и стали толкать его вверх по протоптанной дорожке. Струг мало-помалу поднимался в гору. Вельяминов шёл впереди и покрикивал, Хлебцов и Рыжов шли по бокам и тоже смотрели за порядком, а сзади всех шли Маркел со слоном. Правда, слона вначале хотели поставить вперёд и там запрячь как коренника, но Вельяминов это запретил, сказал, что у них только ещё не хватало, чтобы царёв слон надорвался до грыжи. И вот теперь слон шёл позади всех и нёс парус, мачту, рею, вёсла и всякую прочую мелочь со струга. Правда, слон порой сам, по собственному хотению, вдруг выступал вперёд, упирался плечом в корму и подталкивал струг сразу на аршин, а то и больше. Стрельцам это очень нравилось, они тогда кричали:

– Ширка! Ширка! Дай ещё!

И слон давал, но немного, и опять и шёл вровень с Маркелом. Так их струг мало-помалу поднимался по волоку, солнце закатилось за полдень, стрельба с самарской стороны то затихала, то опять ожесточалась. Вельяминов говорил, что им сейчас никак нельзя расслабляться: только присядешь, потом не поднимешься. Лучше, говорил Вельяминов, присядем, когда дело сделаем. И все молчали.

– Тогда дайте сюда чего-нибудь! – грозно велел Вельяминов.

И принесли это чего-нибудь. Люди выпили и разогрелись, и работа сразу пошла веселей. И так они разогревались раз от разу, а потом дали даже слону разогреться, и он тоже стал чаще подталкивать, потом просто толкать. Потом он даже хотел пойти вперёд, в коренники, но Вельяминов ему не позволил. Так они прошли до Васькиного поворота, а дальше уклона уже почти не было, они протолкали ещё сто саженей – и начался спуск.

Зато от Самары стрельба началась просто страшная! Пороха скотины совсем не жалеют, в сердцах восклицал Вельяминов и тут же кричал, чтобы прибавили. Прибавили, а водки больше не было, и люди сразу стали спрашивать, куда она девалась. На что острословы отвечали, что всю водку выпил слон.

Но это была неправда. Слон тогда, конечно, выпил, и немало, но он и тащил со всем усердием, так что на него было грех жаловаться. А тут ещё прибежали дозорные и сказали, что они уже были на реке и Яшкиных людей там нет, надо спешить! И все опять навалились, протащили ещё полверсты, тащили быстро, под горку, и дотащили до реки, правильней до речки, называется Уса. Уса-река была в том месте неширокая и неглубокая, по такой не очень-то разгонишься, но там было не до выбора, тем более что уже начало смеркаться. Короб струга столкнули в воду и сразу стали разгружать слона, то есть снимать с него и ставить на струг мачту, рею, парус, уключины, вёсла и просто забрасывать туда всякую мелочь и пожитки. Потом завели на струг слона, а он был выпивший, шатался, и струг черпал воду. Маркел заскочил на струг и усмирил слона, слон лёг, струг больше не шатало. Рыжовские стрельцы стали садиться к вёслам и осторожно подгребать, а остальные взялись за верёвки и потащили струг вниз по реке – как бурлаки.

А уже начало темнеть! Видно было не очень разборчиво. Зато очень хорошо стало слышно, что долгопятовские люди отступают, и отступают прямо к волоку, так что не ровён час, говорил Вельяминов, и Яшка может прибежать сюда.

Но всё это говорилось шёпотом и, конечно, не всем. А струг медленно шёл вниз по Усе, днище скрипело по камням. Люди тащили из последних сил, слон спал как убитый. Стемнело, а Уса всё не кончалась и не кончалась. Люди начинали гневаться, Вельяминов нещадно ругался, грозился всех поубивать…

Ну и так далее.

А потом струг сел на камни, и так крепко, что его никак не могли с них столкнуть. А было уже совсем темно и ничего не видно! Где-то совсем поблизости гремели выстрелы, кричали люди. Слон, который до этого лежал спокойно, теперь вскочил и ревел. Маркел схватил верёвку, натянул её, слон сразу притих, Маркел потащил его со струга, закричал:

– Разойдись! Затопчу!

Его схватили за плечо, он обернулся. Кто-то злобно велел:

– Бей! Скорей!

И тут же уже кто-то другой ударил Маркела железом по лбу. Маркел зашатался и упал. Покуда падал, думал, что его убили…

А когда упал, то ни о чём уже не думал, а просто лежал неподвижно. И вокруг было темно и тихо.

Глава 33

…И это было хорошо, Маркел был доволен. А после кто-то подошёл к нему и перевернул его ниц. И заломил ему руки за спину, и начал связывать запястья. Маркел попытался вырваться, но это у него не получилось. Тот, который его связывал, был крепкий малый. И очень злой, потому что он сразу поднялся и знатно ткнул Маркелу сапогом под рёбра. А потом ещё раз! И ещё! И на словах ещё прибавил:

– Чтобы ты скорее сдох, скотина!

Маркел ничего на это не ответил. Маркел лежал носом в землю, правильнее – в камень. Камень был холодный, от него разило плесенью. Маркел начал ворочать головой, чтобы его не нюхать. А тот человек опять его ударил сапогом, и опять под тот же бок. Какая скотина, подумал Маркел, но вслух ничего не сказал, а только повёл ногой, чтобы проверить, лежит ли нож за голенищем. Ножа не было. Значит, его обыскивали, подумал Маркел, и он здесь давно лежит. А как он сюда попал? Маркел начал вспоминать, но про это ничего не вспоминалось. Вспоминалось только то, как он схватил верёвку и вывел слона на берег, там было полно наших, но очень темно. И ещё там были и не наши, они кричали «Бей Москву!» и били топорами, копьями. Маркел упал и видел, или ему это так только привиделось, что слон побежал вперёд и всех топтал, как в Гиляни, и все кричали «Берегись!» и разбегались кто куда…

Или Маркелу так только привиделось? Маркел опять попробовал перевернуться на спину, думал, что опять получит сапогом, но тот человек его больше не бил, а только сказал:

– Чего тебе?

Маркел сразу спросил:

– Где слон?

– Не велено рассказывать, – сказал тот человек.

Ага, значит, жив, подумал Маркел. Потому что если бы убили, похвалился бы. И Вельяминов жив, и его войско не разбито, а дошло до Ведьминой косы и ждёт там. Маркелу сразу стало веселей. Но он ещё немного полежал, собрался с силами, повернул голову и спросил:

– А что, уже светает, что ли?

– Нет, – сказал тот человек, – а это я просто огонь развёл. Не люблю, когда темно.

Маркел ещё сильнее повернул голову и увидел каменные стены и каменный же потолок, каменную лавку, а на лавке сидел человек.

– Где это мы? – спросил Маркел.

– Там, где надо, – ответил тот человек. – И больше не гневи меня, помалкивай!

Маркел сердито хмыкнул, но смолчал. Сил ещё не было, надо пока терпеть, думал Маркел. И так он лежал ещё долго, а тот человек так же долго сидел на той же лавке. Потом Маркел не удержался и сказал:

– Что-то очень тихо стало. Отчего это так?

– Потому что всех буйных перебили! – весело сказал тот человек. – А вот и за тобой идут! – и тихо засмеялся.

Маркел затаился и услышал, что кто-то идёт. Даже идут, подумал, четверо.

И он не ошибся. Открылась дверь, и вошли четверо. Все они были в мохнатых шапках, с саблями и в лёгких летних шубах.

– Как здоровьичко? – спросил самый старший из них.

– Живой, как видите, – сказал тот человек.

– Подними его! – продолжил самый старший. – И развяжи! Зачем связывал?

– Для порядку, – проворчал тот человек.

И он развязал Маркелу руки и помог подняться. Маркел встал во весь рост, его качало, голова кружилась. Те, которые пришли, приставили его к стене.

– Злой ты человек, Максим, – сказал один из них. – Кому он теперь такой нужен?

Максим, а так звали того человека, ничего на это не ответил, а только сверкнул глазами. Маркел стоял возле стены. За ней опять послышались шаги, но теперь вошёл уже только один. И это был очень видный детина, высокий и толстый, щёки у него были румяные, усы длиннющие, глаза навыкате.

– Ну? – грозно спросил он, повернувшись к Максиму. – Что скажешь?!

Максим пожал плечами. Детина глянул на Маркела, усмехнулся и сказал:

– Я тебя в Казани видел, когда ты моих самых лучших товарищей в железа хватывал. Но я не злопамятный! Люди стали за тебя просить, и я им сказал: приходите, берите!

Тут детина резко повернулся, открыл дверь, и к ним вошёл Хлебцов, сотник вельяминовский. Хлебцов был одет как на Пасху, во всё новое и чистое, и держал руку на сабле. Маркел кивнул Хлебцову, тот кивнул в ответ.

– Этот? – спросил детина.

– Этот, – ответил Хлебцов. И прибавил: – Двести пятьдесят рублей.

– Чего? – насмешливо переспросил детина.

– Рублей, – повторил Хлебцов. – За нашего товарища. Четыреста.

На что детина только усмехнулся. Хлебцов рассердился и спросил:

– А ты сколько хочешь?

– А я хочу слона, – сказал детина.

– Слона? – переспросил Хлебцов.

Детина утвердительно кивнул. Хлебцов помолчал, сказал:

– Слон – это подарок персиянский. Подарки грешно передаривать.

– А мы это замолим! – ответил детина.

– Пятьсот рублей, – сказал Хлебцов. – Шестьсот!

– А что мне шестьсот рублей? – сказал детина. – У меня в прошлом году на именины, на Иакова-апостола, как раз столько потратилось. Так то же были именины, а тут вдруг целый царский слон! Это должно дороже стоить!

И детина гордо осмотрелся. Иаков, повторил про себя Маркел, Яшка Семиглазый, самый знаменитый волжский атаман, вот кто это такой!

А Яшка повторил:

– Слона! – И продолжал: – Вот это была бы забава! А что такое шестьсот рублей? Или даже пусть семьсот. Или вам семьсот не потянуть?

Хлебцов ещё подумал и сказал:

– Семьсот, и по рукам!

– Ха! По рукам! – весело воскликнул Яшка. – Нет, по рукам мне не надо, а мне надо только слон! И мы это больше не торгуем! Ведите слона! А вот ваш товарищ, можешь его сразу забирать. И это же какое дело славное – товарища от смерти вызволить! А что такое слон? Скотина бессловесная! И поэтому я скажу вот что, Вася: иди и скажи своему воеводе, что Яков Трофимович готов ждать до утра, но зато потом, как только солнце выглянет, мы этому скоту Маркелке, сыщику проклятому, который наших братьев загубил несчётно, отрубим голову! И вам подарим! И тоже чур её не передаривать! А пока давай отсюда!

И он сделал рукой так, будто подталкивает в спину. Хлебцов только крякнул и вышел. За ним вышел один Яшкин человек. А сам Яшка поворотилсяк Маркелу, тяжело вздохнул, а после ещё тяжелее сказал:

– Ты на меня не гневайся. Я не со зла, а так надо. Да и ты бы меня разве помиловал, если бы в Казани выследил?

Маркел ничего на это не ответил. Яшка недобро усмехнулся и сказал:

– Положите его и свяжите. Почему он у вас до этой поры несвязанный?!

– У меня он был связанный, – сказал Максим, – а это Иванович велел.

Яшка повернулся к Ивановичу и строго посмотрел на него. Иванович схватил Маркела, повалил его и начал связывать. Яшка одобрительно кивнул, заулыбался. Потом велел добавить света. Максим добавил. Яшка со своими людьми сел к столу. Стол там тоже был каменный, и лавки тоже, конечно. Открылась дверь, вошли двое людей, внесли котёл каши, миски. Яшка со своими вытащили ложки, принялись есть кашу. Им принесли выпивку, они стали выпивать, закусывать, то и другое быстро и без слов.

А Маркел пока лежал в углу и думал, что Вельяминов за него слона не даст, конечно, и это понятно, и все это знают, поэтому чего его за стол усаживать, только харчи переводить. А ещё Маркел думал вот о чём: что они сейчас сидят в печоре, и, говорят, этих печор в здешних горах видимо-невидимо, потому что здесь когда-то наверху был город, и для него здесь, внизу, возле воды, копали землю и резали камень, и всё кругом изрезали, печор накопали, а между ними наделали ходов столько, что если кто чужой зайдёт туда, то обратно уже вряд ли выйдет. Так же и здесь, думал Маркел, в этой печоре, где они сейчас сидят, окон нет, есть только одна дверь, а сразу за ней темнотища, так что только в неё сунься…

Ну и так далее. А Яшка со своими людьми сидел себе и пировал. Ему же спешить некуда, думал Маркел, потому что это же его, Маркела, завтра утром будут убивать, потому что кто же это согласится дать за него слона? Слон – это шахский подарок, в Москве его ждут толпы народа, а кто ждёт Маркела? Параска? И Маркел тяжко вздохнул, повёл плечами и подумал, что силы к нему мало-помалу возвращаются, и ему бы сейчас нож, а ещё лучше бы кистень, он бы тогда…

Да только что теперь, поздно, подумалось. Да и дороги он не знает…

И тут вдруг открылась дверь, и в эту печору вошла маленькая, сухонькая, вертлявая старушка, посмотрела на сидящих за столом и строгим голосом сказала:

– Эх, Яша, Яша! Не бережёшь ты себя, дурень!

– Как это я не берегу? – удивился Яшка.

– А вот так! – ответила старушка. – Люди говорят, что ты опять бежал впереди всех! А если бы тебя убили? На кого бы ты меня тогда оставил?

– Так не оставил же! – ответил Яшка.

– В другой раз можешь оставить! – сказала старушка. – И ради чего стараешься? Ну где твой слон?

– Со слоном промашка вышла, это верно, – сказал Яшка. – Не перехватили мы слона! А стрелять в него я не велел, потому что вдруг насмерть застрелят, тогда что? Кому он дохлый будет нужен? И убежал от нас слон. Зато мы вон кого добыли, посмотри!

И он показал на Маркела. Маркел лежал в углу, весь связанный, и только глазами посверкивал. Старушка покачала головой, но промолчала. А Яшка продолжил:

– Знаешь, кто это такой? Это Маркел Петров сын Косой, первый московский сыщик. Я его на слона поменяю. И ты не смейся! От воеводы уже прибегали, в ноги падали, предлагали тысячу рублей, а я сказал: слона давайте! А дадут слона, я отвезу его куда надо и там продам за тысячу пятьсот турецкими червонцами! А за эти тысячу пятьсот червонцами найму три тысячи землекопов, чтобы они мне через Волгу плотину поперёк насыпали и оставили бы только маленькую щёлочку, через которую только один кораблик протискивался! Мы бы там тогда стояли рядом и смотрели, кто чего везёт, и половину брали бы себе, а половину пропускали. И это разве не по правде было бы?! – и повернувшись к своим людям, спросил: – Что вы на это скажете?!

Его люди, продолжая выпивать, закивали, что они согласны. Одна только старушка сказала:

– Яша, Яша, как тебе не стыдно! Значит, ты уже совсем напился, если говоришь чего ни попадя.

– Как это чего ни попадя! – воскликнул Яшка. – А вот мы сейчас у Москвы спросим! – И повернувшись к Маркелу, спросил: – Что, разве три тысячи землекопов для такого дела – это мало?

– Мало, – сказал Маркел. – Надо хотя бы триста тысяч.

– Триста тысяч! – рассерженно повторил за ним Яшка. – Это где же столько слонов наберёшься, чтобы столько наменять?

И он замолчал, задумался. Его люди перестали выпивать. Они смотрели на него, молчали. Потом Яшка сказал очень сердитым голосом:

– И всё равно я им слона не отдам! Как я теперь буду без слона? А ты, Москва, что про это скажешь?

Маркел молчал.

– Молчи, молчи! – насмешливо воскликнул Яшка. – А не приведут твои слона, мы отрубим тебе голову. Потому что надо держать слово!

И тут он даже ударил кулаком по столу. Потом грозно велел, чтобы ему налили. А когда ему налили, он со своими людьми выпил. Старушка покачала головой и грустным голосом сказала:

– Яша, Яша, зачем тебе слон? С ним же столько хлопот! Он же не бык и не корова, а он же из полуденной стороны, и поэтому он это ест, а этого не ест, а это пьёт, а этого не пьёт. И ему на зиму сена накоси, и в холодном хлеву он зимой жить не станет, а ему подай хоромы, постели ему перины, поднеси ему…

И тут она задумалась. А Яшка сразу же сказал очень сердитым голосом:

– А я тогда его убью! Чтобы спору между нами не было, чтобы ты только замолчала, ведьма проклятая! Всегда всё из-за тебя! Сама на три сажени под землю видишь, а мне никогда не помогаешь! Ну да я без тебя обойдусь! Сменяю сыщика на слона, слона продам, на эти деньги куплю землекопов… и выкопаю клад!

– Яша, – тихо сказала старушка, – ты уже копал однажды, обвалил половину горы, хочешь опять опозориться?

– Ничего я не хочу! – гневно ответил Яшка. – А утром пойду к воеводе и разобью его войско, поймаю слона и убью! И этого тоже убью на месте! – И он указал на Маркела.

Маркел усмехнулся. А Яшка сразу покраснел от гнева и сказал:

– А попросишь, и сейчас убью! А что!

И он, крепко шатаясь, встал из-за стола, вытащил саблю…

Но передумал и обратно сел, повернулся к старушке и тихо сказал:

– Налей мне чарку, бабушка.

Бабушка взяла пустую чарку, налила немного, повертела так и сяк, а после встряхнула, подала. Яшка взял и начал пить…

Но не допил, а опустил чарку на стол, в сам подпёр рукой голову и так и заснул. Старушка строго посмотрела на его товарищей. Они тихо встали из-за стола и так же тихо вышли в дверь. А старушка повернулась к Маркелу и сперва долго смотрела на него, потом спросила:

– Как тебя зовут, касатик?

Маркел назвал себя. Старушка горько улыбнулась и сказала:

– А моего звали Данилка. Ты на него крепко похож. А как меня зовут, ты знаешь?

– Знаю, – сказал Маркел. – Ведьма Фёкла. – Подумал и прибавил: – Жигулиха. А Яшка – твой внук.

Ведьма подошла к Маркелу, остановилась перед ним, наклонилась, взялась за верёвки, они развязались. Ведьма взяла Маркела за руку. Маркел поднялся.

– Яша у меня хороший, добрый, – продолжала ведьма. – Но очень обидчивый. Ох, завтра он на меня накинется! Зачем, скажет, ты злодею помогала? Да разве я помогаю? Я же только говорю: иди куда тебя ноги несут, и если вынесут, то так тому и быть, а если не вынесут, то ты сам в этом виноват!

Маркел постоял, подумал, посмотрел по сторонам. После шагнул к столу, взял с него нож, засунул за голенище, ещё раз осмотрелся, подступил к печи, перекрестился и полез в неё.

В печи было душно и угарно, и ещё давно золу не выгребали. Маркел пролез немного, долез до трубы, начал ощупывать её и нащупал в ней скобу. А выше ещё одну, потом ещё. Теперь он стоял во весь рост, затаился и слушал. Где-то вдалеке кричали. Маркел полез выше.

И он ещё долго лез, нащупал двадцать девять скоб, а когда долез до тридцатой, труба повернула в сторону. Маркел полез по наклонной трубе, может, пять саженей – и вдруг услышал мерный шум. Это был шум воды. Маркел опять затаился. После ещё пролез, совсем немного, и увидел над головой звёзды. Маркел высунул голову наружу и стал часто глубоко дышать, а то уже в глазах стало рябить от угара. Потом он вылез из трубы и лёг на землю, стал смотреть на звёзды. Звёзды были маленькие, тусклые. Скоро начнёт светать, подумалось, эти придут, разбудят Яшку, кинутся искать Маркела, а Маркела нет нигде! Яшка разъярится и начнёт кричать…

Маркел вскочил, осмотрелся. Было ещё темно и без луны, вокруг торчали кусты, внизу должна была быть Волга, но её ещё не было видно. Также и вельяминовского войска видно не было. Куда бежать? Маркел ещё раз осмотрелся, ничего не высмотрел и пошёл куда глаза глядят. Идти было неудобно, Маркел продирался очень медленно, зато небо светлело быстро, думалось. И ещё думалось, туда ли он идёт. Маркел опять остановился и стал слушать. Было тихо.

А потом вдруг раздался рёв! Маркел его сразу узнал! Это ревел слон! И он ревел где-то прямо впереди – значит, Маркел шёл правильно, надо и дальше так идти! А ещё лучше бежать, пока ему не отрубили голову! И Маркел побежал! Кусты под ним затрещали! Сзади почти сразу крикнули:

– Стоять! Убью!

И стрельнули! Но, слава Богу, мимо. Маркел побежал ещё быстрей. Сзади по нему стреляли, и ещё кричали что-то, и свистели! А он бежал, падал, поднимался и опять бежал. Но с каждым шагом становилось всё светлее, и пули вжикали всё ближе. Но зато и слон ревел всё громче.

А потом Маркел его увидел! Слон стоял на берегу, на Ведьминой косе, конечно же, и, повернув к Маркелу голову, ревел во всю силу! А вокруг него толкались вельяминовские люди, они хотели увезти его, а он не шёл на струг! Он упирался! И он уже даже начал размахивать хоботом! Да он сейчас их покалечит, думалось! И Маркел на бегу закричал:

– Фу, Ширка, фу! Фу, Ширка, мать!..

Ну и так далее. И эти отступились от слона, слон опять повернулся к Маркелу и начал приплясывать, мотать ушами и реветь от радости! Маркел бежал к слону…

А сзади по нему стреляли, очень густо, но Маркел на это не оглядывался, а продолжал бежать. Было уже совсем светло, солнце взошло, но его ещё не было видно за горой, а дальше, внизу на реке, было уже солнечно. Маркел выбежал на берег и упал. Сзади стреляли, он не поднимался. К Маркелу подбежали наши и стали его поднимать, а он был как тряпка, как соломенное чучело. Его держали под руки, чтобы не падал. Вельяминов подбежал к нему и закричал:

– Откуда ты такой весь чёрный?

– Из пекла, – ответил Маркел равнодушно.

Его взяли за руки – за ноги и потащили к стругу. Возле струга стояла толпа, все с бердышами и пищалями. Фитили у пищалей дымились. А впереди всех стоял слон. Маркел встал на ноги, его ещё шатало. Маркел стоял и смотрел на слона, а слон смотрел на Маркела, и они оба молчали. Из-за горы показался верхний краешек солнца, слон прищурился. Вельяминов закричал:

– Скорей садитесь! Мне ещё надо от них отбиваться!

Маркел повёл слона на струг. Там все уже сидели на местах, держали вёсла, а Рыжов ходил туда-сюда между скамьями и покашливал. Маркел подвёл слона к мачте, слон сел. Вельяминов с берега сказал:

– Дальше у вас места пойдут спокойные, до Казани птичкой долетите. А там уже и Москва близко! – и махнул рукой.

Рыжов скомандовал отчаливать, вельяминовские оттолкнули струг, рыжовские навалились на вёсла. А на горе толпились Яшкины люди и медленно спускались вниз. Они были ещё далеко и поэтому казались маленькими муравьями, но их было очень много. Маркел подумал: «Господи, помилуй!» – и перекрестился.

Глава 34

А дальше было вот что: вельяминовские люди выстроились в две линии и попеременке начали стрелять вверх, в гору, в Яшкиных людей. А Яшкины стреляли вниз, по вельяминовским. Ну а рыжовский струг, как только началась вся эта кутерьма, пошёл, всё быстрей и быстрей, к повороту. И ещё порохового дыма было очень много, ничего нельзя было рассмотреть и никуда прицелиться, но Вельяминов всё равно после рассказывал, что они положили Яшкиных людей без счёта. Также и Яшка после очень любил похвалиться, что они тогда набили государевых людей как шишек с ёлки. Но, правда, это говорилось уже после, а тогда как можно было это посчитать? Да и не до счёту тогда было, а просто постреляли и разошлись: Яшка к своим печорам, а Вельяминов и Хлебцов, теперь уже вверх по Усе, к сотнику Евстигнею Долгопятову, который стоял у начала волока и стерёг вельяминовские корабли. Вот чем для них дело тогда кончилось.

А рыжовский струг тем временем уже дошёл до поворота и начал закладывать вёслами вправо. Стрельбы почти совсем не стало слышно. Маркел долго смотрел, оглядываясь, на место недавней битвы, но ничего не высмотрел.

– Да и чего там смотреть? – сказал Рыжов сердито. – Силы у них примерно равные, вот и разошлись пока что. Да и не наше это уже дело.

И он опять велел прибавить. Вёсла стали шлёпать чаще. На реке было пусто и тихо. Солнце поднялось высоко и даже стало немного припекать.

– А чего ты такой чёрный? – вдруг спросил Рыжов.

– Так я через печную трубу лез, – сказал Маркел. – А после слышу – слон ревёт, и я к слону. А там и вы все в одной куче.

– В одной куче, это да, – сказал Рыжов сердитым голосом. – Это же твой зверь упёрся и не шёл! Вот мы его и толкали.

– А если бы он сам пошёл, – спросил Маркел, – тогда что?

– Тогда бы мы его на струг – и сразу бы ушли! – сказал Рыжов. – Ещё ночью! И сейчас были бы уже вон где! – И он указал рукой куда-то далеко вперёд.

– И меня не подождали бы? – спросил Маркел.

– Ни боже мой!

Сказав так, Рыжов поднялся, посмотрел на солнце и велел левым гребцам прибавить. Те прибавили. А Маркел провёл ладонью по щеке, ладонь сразу стала чёрная. Эх, только и подумал Маркел и снял шапку, перегнулся через борт и умылся. Потом ушёл к себе в чердак и там открыл свой дорожный сундук, правильнее – троекуровский подарок, в котором, как Маркел и надеялся, кроме ножа и подорожной лежало много чего всякого полезного, то есть ещё два кафтана на выбор, и порты, и шуба летняя, и златотканый пояс, две пары совсем нового исподнего… Ну и так далее. Маркел переоделся, надел новую шапку с жар-птицыном пером, вышел на корабельный настил, прошёлся туда-сюда гоголем и велел позвать Ефима. Пришёл Ефим. Маркел велел сходить к нему в чердак и взять там его прежние одежды в чистку и постирку, а сам пошёл к слону.

Слон встретил Маркела очень радостно, даже повизгивал. Маркел тоже был очень доволен, кормил слона брюквой, чесал ему за ухом. А с Рыжовым он в тот день больше не разговаривал. Да и в другие дни почти что тоже. Да и о чём им было разговаривать? Вельяминов же оказался прав – дальше и в самом деле места пошли спокойные. Вот только плыл струг очень медленно, потому что ветер всё время был встречный. А ещё с каждым днём становилось всё холоднее и холоднее, и вскоре слон начал покашливать. Маркел велел дать ему водки, но сказали, что она закончилась, а так как места здесь дикие, то есть никто здесь не живёт, то и водки здесь добыть будет никак нельзя.

– Хоть задавись! – сказал Ефим.

Маркел ничего на это не ответил.

А слон кашлял всё громче и громче. Потом у него начали слезиться глаза. Потом слон стал целыми днями лежать возле мачты и ничего не есть. А если слон сдохнет, думал Маркел, что тогда делать? И неужели слона ничем другим нельзя лечить, как только водкой, в сердцах думал Маркел. А Рыжов как раньше молчал, так и дальше продолжал молчать. Только когда он проходил мимо слона, то шептал что-то неразборчивое и мелко крестится. И что, думал Маркел, сказать ему, чтобы он больше не крестился, что ли?

И Маркел сам начал креститься, но молча.

А слон как кашлял, так и продолжал кашлять. А когда они вечером становились табором и Маркел выводил слона попастись, тот стоял как истукан и траву не щипал. А потом начал худеть! И худел он очень быстро! Вначале у него вылезли рёбра, потом ввалились щёки, потом прогнулась спина, потом изо рта полезла пена. Потом он стал очень громко храпеть по ночам, люди пугались, не могли заснуть. Люди, сказал Рыжов, могут разбежаться кто куда, что делать?

Маркел молчал. А ночью, как и все, не спал, а лежал и думал, что же делать.

И утром они наконец услышали колокола. Это были Тетюши. Когда они весной шли из Казани на Самару, то в Тетюшах почти не останавливались, а только передали им пять кораблей с добром и сразу же поплыли дальше. А теперь нет! Теперь Маркел вывел слона на берег, слон стоял и кашлял, и плевался пеной, а Рыжов, так приказал ему Маркел, отправил Гаврилу-сигнальщика, правильней – махоню, на гору, в крепость, за водкой. Гаврила ушёл, долго его не было, а потом принёс-таки ведро. От ведра шёл крепкий сладкий дух. Гаврила сказал, что это сбитень, и очень хороший.

– Дурень! – сказал Маркел. – Я тебя не за хорошим посылал, а за здоровьем!

Дали слону сбитня. Слон выпил, не поморщился, и перестал плеваться пеной. Маркел обрадовался и послал Гаврилу за вторым ведром. Пока Гаврила ходил, Маркел спросил у тетюшинских людей на пристани, проходил ли мимо них смыковский караван из Астрахани. На что тетюшинские ответили, что ни сам Смыков, ни его караван ещё не проходили. Да и им пока не срок, тетюшинские ждут их через неделю, не раньше. Тогда Маркел повернулся к Рыжову и спросил, будут ли они ждать Смыкова. На что Рыжов без особой охоты ответил:

– Нет, не будем. Потому что мы хотим сперва с тобой рассчитаться, а потом уже делать всё прочее. Так что сперва идём в Казань.

– И это хорошо, – сказал Маркел, а сам подумал, что и в самом деле надо сперва дойти до Казани, а там он найдёт себе новый корабль и к нему людей поумней и посовестливей.

А пока они шли на Казань. Ветер по-прежнему был встречный, сильно холодало. Слон опять начал покашливать. Проплыли Каму, Волга стала узкой, с мелями и перекатами. По берегам стояли непролазные леса. Похолодало ещё больше, с неба сыпала колючая снежная крупа. Казалось, этой дороге никогда конца не будет.

А потом вдруг 29 сентября, на преподобного Кириака-отшельника, они свернули с Волги на Казанку, с неё на Булаки, двинулись вдоль пристани, высматривая свободное место причалить. Места всё не было и не было. Маркел навсякий случай предложил:

– А что? Может, в Москву пойдём? Тут до Москвы уже сколько осталось? Пустяк! А заплатили бы по-царски.

На что Рыжов сердитым голосом ответил:

– Зачем нам по-царски? Нам и своего будет достаточно.

Маркел хотел было что-то сказать, но Рыжов поспешно перебил его:

– Нет, нет, боярин! Слово надо держать. Договорились идти до Казани – значит, до Казани и дошли. И хватит! Поэтому теперь только причалим, ты сразу сходишь, забираешь своего слона и дальше плыви куда хочешь!

– А вы? – спросил Маркел.

– А мы остаёмся здесь, в Казани, – ответил Рыжов. – Потому что куда нам одним плыть на низ? Чтобы Яшка нас перехватил? Нет, мы лучше здесь до весны отсидимся, а весной, с новым караваном, пойдём обратно в Астрахань. – И тут же продолжил: – О! А вот и наше место! Навались!

После чего Рыжов вскочил и начал показывать руками, что и кому надо делать. Струг быстро причаливал.

– Эй! – зычно окликнул Ефим.

Маркел обернулся. Ефим подал ему троекуровский сундук. Маркел поставил сундук себе на плечо, обернулся, свистнул слону и пошёл вниз по сходням. Слон поднял хобот и пошёл вслед за Маркелом. На берегу стояла толпа и молча глазела на слона с Маркелом. Маркел остановился, начал осматриваться. Слон мерно похлопывал ушами и тоже молчал. В толпе начали шушукаться. Этих ещё только не хватало, с досадой подумал Маркел, опустил сундук на землю…

И почти сразу же толпа зашевелилась, раздалась, вперёд вышел Збруев, тамошний губной староста, развёл руки и радостно воскликнул:

– Маркел Петрович! Ты ли это? Как заматерел! А это что такое? Слон?

– Слон, – с гордостью сказал Маркел. – Из Персии.

– А… – начал было Збруев.

Но Маркел нахмурился и строго посмотрел по сторонам. Збруев сразу стал сердитым, обернулся к толпе и велел всем расходиться, и ещё позвал своих ребяток. Ребятки, здоровенные детины, четверо, начали теснить толпу. Толпа мало-помалу редела. Збруев широко заулыбался и сказал:

– А ты иерой, Маркел Петрович! Тебя куда ни отправят, ты везде всех проучишь! – А после едва слышно прошептал: – А мы того мальчонку разыскали всё-таки! Того, который своего дядю зарезал. Из-за пороха. Он же, скотина этакая, тогда как с той насады выскочил…

– Э! – перебил Маркел. – Что вспомнилось! После расскажешь. А пока мне надо к воеводе. Очень спешно!

– Сегодня к воеводе лучше не ходить, – сказал Збруев. – Он с утра зол как чёрт.

На что Маркел, усмехнувшись, сказал:

– А у меня бумага с золотой печатью! Поэтому пойду. А вы присмотрите пока за слоном. Он не норовистый. Но не дразнить его! Не то затопчет.

Сказав это, Маркел поправил шапку (с жар-птичьим пером) и пошёл вверх к кремлю. День был погожий, но холодный, ветреный.

Подойдя к кремлёвским проездным воротам, Маркел достал из-за пазухи подорожную с золочёной печатью, и стрельцы перед ним сразу расступились. Так же перед ним расступились и на крыльце воеводских хором, и в сенях, и перед медной кованой дверью, которая сама собой открылась – и Маркел вошёл в ответную палату, одной рукой снял шапку, а вторую руку, с золочёной подорожной, выставил вперёд и поклонился. В ответ очень тяжело вздохнули. Маркел распрямился и увидел перед собой князя Ивана Михайловича Воротынского, первого, то бишь главного казанского воеводу. Воротынский возлежал на мягкой лавке, и вид у него был очень недобрый. Да, и вот что ещё: рядом с Воротынским, на низеньком столике, стояла баклажка с чарочкой, а возле неё лежало несколько зубчиков чеснока. Эх, подумал Маркел, не к добру это, надо было слушать Збруева…

Но было уже поздно – Воротынский ещё раз вздохнул и спросил:

– По делу или так пришёл?

Маркел выступил на шаг вперёд и протянул Воротынскому подорожную. Но Воротынский её брать не стал, а только нехотя окликнул:

– Осорин!

Маркел стоял с протянутой рукой и ждал. Наконец явился Осорин, молча взял у Маркела из руки подорожную и ушёл обратно. Воротынский подождал, когда Осорин закроет за собой дверь, и теперь спросил уже такое:

– Ну так чего тебе надо?

– Так Осорин… – начал было Маркел.

Но Воротынский свёл брови, Маркел замолчал. Воротынский наклонился к столику, налил чарочку, медленно выпил, взял зубчик чеснока и принялся жевать его. Потом взялся рукой за щёку и замер.

– А в Персии, – сказал Маркел, – жуют шафран. И как рукой снимает!

– Так то в Персии, – сказал Воротынский, – а то у нас!

Маркел поклонился.

– Знаем мы этих персиян! – грозно продолжил Воротынский. – Насмотрелись! – И сразу же спросил: – Слона привёз?

Маркел утвердительно кивнул.

– Под седлом ходит?

Маркел опять кивнул и прибавил:

– И танцует, и в хобот дудит, и на колени падает.

– Это хорошо, – сказал Воротынский. – А то в прошлом году подсунули неучёного зверя, и оттого была беда великая – сдох слон! А твой не дохнет?

– Нет! Мой здоров как дуб! – сказал Маркел.

– А как ему наша зима?

– Так не зима ещё!

– Вот-вот! – воскликнул Воротынский. – Ещё не зима, а уже смотри как морозит! А что будет дальше? Да так через неделю Волга станет и слон от холоду сдохнет! А царь-государь мне говаривал…

Но тут Воротынский замолчал, схватился за щёку, поморщился. Потом взял ещё один зубчик, пережевал его и проглотил, запил чарочкой, задумался. Маркел осторожно напомнил:

– Меня за слоном посылали. Слона надо срочно в Москву, а не то…

– Знаю, знаю! – сердито сказал Воротынский. – Я про этого слона вот так наслышан! – Он провёл себе рукой по горлу и продолжил: – Этот посол у нас тут всё лето сидел. Каждый день царю письма писал, жаловался: и то ему не так, и это. Так же и нам все уши прозудел: пустите, говорил, в Москву, или уеду на хрен! Ну и забрали его у меня, отвезли в Ярославль, сказали, что так к царю ближе, он поверил. Но это уже не моё дело, там на то есть другие, а вот за слона я по сей день в ответе. То есть, по-простому говоря, если слон вдруг сдохнет, с меня шкуру снимут. И тут вдруг такие холода! Никогда я таких холодных осеней не помню. Поэтому я говорю: куда его сейчас везти?! Привёз ты его сюда, и хорошо. Пусть теперь посидит здесь в тепле, погреется, а то небось продрог в дороге. А пока его потащат в Ярославль или даже в Москву, он же замёрзнет насмерть! Разве не так?

Маркел в ответ ничего не сказал, а только молчал, задумавшись. Воротынский выпил ещё чарку, закусил чесноком и продолжил:

– Слон здесь может и год просидеть, лишь бы здоров был, а то в прошлом году один сдох, и что с тем человеком после было, знаешь?

Маркел молчал. Воротынский тихо засмеялся и продолжил:

– И никто до сей поры ничего о нём не знает! Так ты что, хочешь, чтобы и мне так было? Поэтому и не проси, а будем сидеть здесь и ждать, когда потеплеет. Поэтому иди и стой внизу! А как только вернётся Осорин, он слона определит в слоновник тёплый и на прокорм его поставит, не поскупится. Также и тебе место найдут. И стол, и лежанку. А пока вон с глаз моих!

– А подорожная? – спросил Маркел.

– После подпишу, – ответил Воротынский. – Когда потеплеет!

Маркел тяжело вздохнул, развернулся и пошёл к двери. А там через сени вниз по лестнице. А там через ещё одни сени, потом по крыльцу, потом сошёл во двор, отошёл в сторонку и стал ждать Осорина. Хотя, думал Маркел, чего тут можно дождаться? Да ничего хорошего, потому что его ждут в Москве, посол туда, небось, уже приехал, и его надо встречать со слоном, чтобы всё было честь по чести… А слона нет и нет! И посол, на это глядя, развернётся и уедет в Персию, и там скажет шаху: так и так… И кто будет за всё это отвечать? Так, может, пока не поздно, ноги в руки – и бежать на пристань, нанимать порожний корабль…

Но у него нет таких денег, чтобы нанять корабль, думал Маркел. Да и чем бы он слона кормил? И главное, кто он теперь такой, если он без подорожной? Он что, спросят у него, царского слона украл? И Маркел стоял возле крыльца, а время шло и шло! Колокол на колокольне отбил четверть часа, потом половину, потом полный час, потом ещё, потом ещё, у Маркела уже ноги затекли стоять…

И наконец явился Осорин. Вид у него был очень строгий. Он сказал:

– Ну, что? Говорили же тебе: не лезь! Нет, сунулся! Держи!

И подал Маркелу подорожную. Маркел взял её, увидел золочёную печать и аж затрясся от радости. Но всё равно взялся читать и прочитал: репы на день полпуда, брюквы пуд, каши ячневой ведро, сухарей десять фунтов… И так далее. То есть и это всё было на месте. Маркел облегчённо вздохнул, перевернул бумагу на другую сторону, увидел подпись Воротынского, заулыбался и спросил:

– А как воевода?

– Уже много лучше, – сказал Осорин. – Вырвали ему этот проклятый зуб! С корнями! – Но тут же спохватился и прибавил: – Давай скорее! Вам же сегодня уезжать, а дел ещё вон сколько! Воевода говорит, чтобы не мешкали!

И они, развернувшись, пошли спешным шагом, вышли из кремля, спустились к пристани. Там стояла здоровенная толпа и было слышно, будто кто-то громко чавкает. Осорин спросил, что там такое, и ему ответили, что слон. Осорин пошёл через толпу, все перед ним расступались, Маркел чуть поспевал за Осориным. А когда они вышли на свободное место посреди толпы, то увидели там слона, который похаживал туда-сюда и пощипывал травку. Осорин сердито хмыкнул, обернулся к Маркелу и спросил, что неужели это всё, что слон умеет.

– Нет, почему же, – ответил Маркел. – Он ещё может людей давить. Насмерть.

Осорин осмотрелся, увидел Збруева и показал ему рукой вот так. Збруев велел всем расходиться. Но толпа даже не шелохнулась. Тогда Збруев позвал:

– Маркел Петрович!

Маркел выступил вперёд и приказал слону служить. Слон топнул всеми четырьмя ногами, потом встал на дыбы, задрыгал хоботом и опять встал на землю. Толпа расступилась. Маркел взял слона за бивень и повернулся к Осорину. Тот настороженно молчал.

– Чего ещё? – спросил Маркел.

– Ладно, – сказал Осорин. – Некогда тут языки чесать. Вам надо скорей в Москву. Пойдём, выберем тебе корабль.

И они, а это Осорин, Збруев, Маркел и слон, а за ними Иван Гриднев, казанский таможенный староста, иВаська-посыльный с Маркеловым сундуком, пошли вдоль причалов, рассматривали стоявшие при них корабли и пока что молчали. Потом Осорин вдруг остановился, посмотрел на один из кораблей и спросил, чей это. Гриднев посмотрел в свою таможенную книгу и ответил, что такого-то. Осорин велел идти дальше. И так они прошли мимо, может, полусотни кораблей, но Гриднев всё никак не мог удовольствоваться, пока они не подошли к так называемой большой насаде Петра Дьякова. Дьяков сказал, что собирается идти на ней на Ярославль, но отчаливать он думал только послезавтра, потому что до конца ещё не собрался.

– А мы поможем! – сказал Осорин. – И заплатим.

И велел Ваське-посыльному бежать за людьми. Васька поставил Маркелов сундук на землю и побежал, а Осорин обернулся к Гридневу, и они стали листать таможенную книгу и искать то, что было нужно. А тут как раз вернулся Васька с людьми, люди стали сновать по причалу и брать то, что было нужно Маркелу в дорогу, а Осорин за это сразу расплачивался. То есть работа быстро спорилась. Потом так же споро принесли сходни с рыжовского струга, поставили, как показал Маркел, а после уже только сам Маркел взял слона за бивень и взвёл на насаду. Насада скрипнула, но удержалась. Маркел перекрестился и сказал:

– Помилуй Бог! – и сделал рукой уже вот так.

Дьяковские поднялись на корабль, стали по своим местам, воротыновские оттолкнули их от причала, одни дьяковские сели к вёслам, другие расставили парус, и насада поплыла. Было это сентября 29-го дня в четыре часа пополудни, то есть было ещё светло, но не очень, и дул свежий ветер полуночник.

Глава 35

И этот ветер как подул, так на неделю зарядил и не сворачивал, поэтому они, против него, плыли совсем не быстро. А если прямо говорить, то они чуть тащились. Маркел ходил туда-сюда с кормы на нос и с носа на корму, смотрел по сторонам, помалкивал. А на кого ему было кричать? На ветер? А тут ещё, на третий или на четвёртый день, проезжие рыбаки им сказали, что на луговой стороне неспокойно, черемисы пошаливают – и они стали держаться горной стороны. И людям это было всё равно, а вот слон очень крепко обиделся. И это было понятно, потому что даже человеку было сразу видно, какая на луговой стороне сочная и сытная трава и какая тощая на горной! Вот слон и гневался, брыкался, когда его запрягали…

А! Да! Там же было ещё вот что: грести против течения было непросто, также и полуночный ветер тоже был им не помощник, и тогда они стали тянуть корабль бечевой. А что! Людей у Дьякова было не меньше двух десятков, и все они как на подбор были ребята крепкие, хваткие. Они как запрягались с самого утра в ремни, да как начинали вышагивать, да как запевали громко, дружно, так было любо-дорого смотреть на них!

А потом к ним пристроился слон. Слон сам пришёл! Его поставили в оглобли, надели на него самодельный хомут, Маркел вышел вперёд, дал отмашку – и дело сразу пошло веселей! Они так и подошли к Чебоксарам со слоном в упряжке, народ выбежал к реке смотреть, и даже сам чебоксарский воевода, князь Борис Иванович Мезецкий, вышел к ним, осматривал слона, похлопывал его по боку и хвалил, а слон притопывал ногами и приплясывал и подвывал очень душевным голосом. Ему за это дали бочку квасу, три ведра сарацинской каши с мёдом и пять связок свежего, только что надранного мочала.

И ещё: один купец подгулявший хотел купить у Маркела слона и предлагал за него много всякого, а когда Маркел начал отказываться, купчина стал кидаться на него – и купчину заперли в холодную, чтобы он там остудился. А Маркел со своими отправился дальше. И так они ещё почти неделю плыли, а когда шли бечевой, народ их встречал, смотрел на слона и помалкивал, а слон, наоборот, задирал хобот вверх и дудел. Вот так они тогда шли, плыли, опять шли и опять плыли, а потом вдруг, десятого октября, в среду, в постный день, на мучеников Евлампия и Евлампии, вдалеке, по левую руку, они увидели Нижний Новгород. Или, правильнее, Новгород Низовския земли. И там и ветер поменялся на попутный, бечеву скрутили в рульку и взялись за вёсла, а слон стоял возле мачты и тихим голосом подудывал. Дьяков слушал его, слушал, а потом сказал:

– Что-то грустит скотина. Не почуял ли чего?

– Водку он почуял, вот чего! – сердитым голосом сказал Маркел, нахмурившись.

И ему было отчего сердиться! Разбаловали слона дьяковские людишки: чуть только Маркел сойдёт куда-нибудь или заснёт, они сразу давали слону водки, и он тогда выпьет и скачет, выпьет и скачет, и ведро не отдаёт, толкается, бьёт хоботом. Маркел его и так и сяк ругал, и срамил, и даже порой бил по сусалам, а слон только порыгивал и щерился. Эх, в тоске думал Маркел, глядя на пьяного слона, да как такого царю показывать, он же там, в царских палатах, на навощёном полу, не устоит и упадёт, вот где будет сраму! А Маркелу – пять кнутов…

Вот примерно о чём Маркел тогда думал, глядя на нижегородские церковные купола, хоть слон в тот день был ещё трезв как слеза. А ещё Маркел думал о том, что вот и заканчивается их водное хождение за Персиянское, правильнее за Кызылбашское, а ещё правильнее за Хвалынское море, и дальше они уже поедут по сухому, так оно короче и легче, весной они так не пошли, ибо тогда была распутица, грязища, а теперь дорога будет ровная, сухая, да и намного короче, так что в Москве будет ещё тепло, Параска, а она всегда Маркела за неделю чует, заранее намесит теста, напечёт пирогов с вязигой…

И тут как грохнули колокола, так Маркел сразу опомнился, поднял голову и увидел, что они уже подгребают к волжским пристаням. Кораблей там было не очень много, потому что корабельная страда уже закончилась: кому куда было надо, все уже съездили и вернулись. Так и Маркел вернулся, он подумал. А Дьяков выступил вперёд и начал приказывать, куда сдавать и где причаливать. Слава Тебе, Господи, подумал Маркел, наконец-таки он развяжется с этими лентяями и пьяницами, как они ему за всю дорогу надоели, нехристи, один Дьяков – совестливый и работящий, а остальные все… И Маркел не додумал до конца, а только махнул рукой, чтобы вынесли его сундук, а после обернулся к слону, хотел было сказать «Айда!», но опять почуял хмельной дух и только указал рукой идти за ним. Слон весело подмигнул красными от недосыпа глазами, Маркел дёрнул за верёвку, и они пошли вначале с корабля на причал, а после и дальше на пристань.

А там уже начал собираться народ. Народу было любопытно, что это за зверина такая к ним приехала, вот они и останавливались неподалёку, но, правда, и близко никто не совался, а молча стояли и ждали, что будет дальше. А дальше было вот как: слон остановился, Маркел отпустил верёвку, обошёл вокруг слона и осмотрел ему бока, а где и легонько потрепал рукой, потом ощупал бивни, а где и поскрёб их ногтем. Слон тяжко вздохнул, но стерпел. Тогда Маркел ещё раз обошёл вокруг слона и осмотрел ему ноги, ощупал копытца, достал нож из-за голенища и счистил с копытцев грязь. И слон и это смирно вытерпел! Народ стоял как заворожённый, смотрел на эти чудеса, помалкивал. Маркел поправил шапку, взял слона за хобот. Слон поднял хобот и вполсилы рыкнул. Толпа дрогнула, но устояла. А один из них даже спросил, кто это.

– Это слон, – ответил крикуну Маркел. – Кызылбашская скотина. От кызылбашского царя.

В толпе осторожно засмеялись. Маркел тоже хмыкнул и продолжил:

– Веду его в Москву, нашему царю в подарок.

И что-то сказал слону. Слон громко ухнул и встал на дыбы, а после опустился на колени и положил ниц голову. В толпе восторженно заохали. Маркел отрывисто свистнул, слон встал, отряхнулся. Маркел хотел ещё что-то сказать, но тут из толпы вышел Сазон Герасимов, полусотенный стрелецкий голова, со своими людьми, тогда был его караул, и сказал:

– Это что здесь за балаган такой? И сам ты откуда взялся?!

– Я взялся из Москвы, – ответил Маркел с достоинством. – Я царёв стряпчий, из Разбойного приказа, и веду слона в Москву. А что?

– А бумага у тебя на это есть? – спросил Герасимов, но уже больше для порядка.

– А как без бумаги?! – ответил Маркел. – Без бумаги мы никак! – и показал из-за пазухи угол подорожной с позолоченной печатью.

Герасимов молча снял шапку. А Маркел сказал слону «Айда!», и они пошли дальше вдоль пристани, к кремлю. За ними молча шла толпа: впереди Герасимов со своими людьми, и там же несли маркеловский сундук, а уже за ним шли все подряд. И так они прошли не очень много, день был жаркий, Маркел сильно употел…

И вдруг он, по левую руку, увидел кабак. Возле кабака тоже стояли любопытные. Мимо этого надо скорей пройти, подумалось, а не то Ширка учует водку, и если полезет туда, тогда что? И то и дело дёргая за верёвку, Маркел потащил слона мимо кабацкого двора. А там на крыльцо вышли ещё люди, одного из них Маркел сразу узнал, это был тот самый Митька Курицын, здешний кабацкий голова, который весной просил Маркела передать государю-царю челобитную на здешнее приказное воровство, на краденые вёдра водки…

И ну и что, дальше подумалось, а вот…

И тут снова раскрылись кабацкие двери, и на крыльцо вышел Клюев! Да-да, вот именно тот самый Илья, правильней – Илейка Клюев, старший подьячий Персидского приказа, а здесь, в Нижнем, что он делает?! Подумав так, Маркел остановился и сглотнул слюну, и так и стоял, глядя на Клюева! Клюев был в богатой шубе и в высокой шапке, в правой руке у Клюева был посох с самоцветами. А из-за Клюева вдруг выскочил ещё один детина, тоже в шубе, но в шапке поменьше, и также и борода у него была короче, и морда не такая наглая, как у Илейки, в сердцах подумал Маркел.

А Клюев уже сошёл с крыльца и поворотился к Маркелу. И тот короткобородый детина соскочил следом за Клюевым и теперь жадно смотрел на слона. А Клюев, на слона не глядючи, сразу сказал Маркелу:

– А! Вот ты где! Царь-государь волнуется, ночей не спит, а ты по кабакам шастаешь!

– Я не шастаю! – сказал Маркел. – Я только что из Казани, я к воеводе иду! Я только отметить подорожную.

– Подорожную! – передразнил его Клюев. – Какую ещё подорожную?!

Маркел полез за пазуху и опять вытащил ту свою, с позолоченной печатью, подорожную. Но Клюев на неё даже не глянул, а повернулся и крикнул:

– Герасимов, такую мать, сюда!

К ним подбежал Герасимов. Клюев схватил Маркела за рукав и закричал:

– Этот слона украл! Вязать его!

Герасимов и его люди скопом кинулись к Маркелу и повалили его. Маркел попытался вырваться от них – не получилось. Тогда Маркел стал кричать:

– Ширка! Ширка! Куси их! Куси!

Но слон не кусал. Слон стоял смирно и похрюкивал, а тот короткобородый стоял рядом с ним и почёсывал его за ухом. Маркел удивлённо выкрикнул:

– Ты кто такой, бляжий сын? Почему он тебя не кусает?!

И тот, ухмыляясь, ответил:

– А я Ряпунин. И это мой слон. А ты – вор!

– Нет, я не вор! – крикнул Маркел, пытаясь вырваться. – И это мой слон! А твой слон под Саратовом в яме лежит.

– Тогда пойди и откопай его! – насмешливо сказал Ряпунин, потому что это он и был. И повернулся к Клюеву, дёрнул слона за верёвку, и слон поклонился Клюеву, а на Маркела он даже смотреть не стал.

– Ширка! – опять крикнул Маркел. – Ширка! Ширка!

А слон опять повернулся к Ряпунину. Ряпунин достал из-за пазухи фляжку, сунул слону, слон выхлестал её в один прихлёб и бросил на землю, и радостно хрюкнул.

– Фряжское! – насмешливо сказал Ряпунин. – Это вам не водка!

А Клюев повернулся к Герасимову, кивнул на Маркела и велел:

– А этого в приказную, в подпол! Чтобы слонов больше не крал, скотина!

И Маркела подняли с земли, и потащили сперва через Ивановскую башню в кремль, а там за Спасский собор и направо, и под лестницу и вниз. Маркел эту лестницу знал хорошо, видел, как по ней других таскали, а теперь и его самого туда попёрли. Вот как оно порой в жизни бывает.

Глава 36

Но пока оно было ещё не очень плохо, потому что когда Маркела затащили в приказную избу, то дальше потащили не вниз, а снова, как весной, наверх. Маркел повеселел и меленько перекрестился. А вёл его Герасимов с двумя своими людьми. Поднявшись на второй этаж, они свернули за угол, Герасимов условным стуком брякнул в дверь. Из-за двери что-то ответили. Они вошли и поклонились – первым Маркел с руками за спину, а уже за ним Герасимов со своими людьми.

Перед ними за столом сидел нижегородский государев дьяк Сумороков Семён Филиппович и строго глазами посверкивал. Сумороков, если кто забыл, был из себя тщедушный, сухонький. Сухонький-то сухонький, подумал, глядя на него, Маркел, а ведро водки ему каждый месяц налей да поставь! И Маркел хотел подумать ещё дальше, но тут Сумороков важно откашлялся и, обращаясь к Герасимову, спросил:

– А что это, Сазонка, шум был немалый на пристани? Не беда ли какая случилась?

– Нет, не беда, – ответил Герасимов. – А просто одни люди приплыли из Казани, а другие пришли из Москвы. Те, которые приплыли из Казани, привезли слона, а те, которые пришли из Москвы, забрали этого слона, вот и всё.

Сумороков глянул на Маркела. Маркел не стал ничего говорить. Тогда Сумороков, опять обратившись к Герасимову, спросил уже вот что:

– Кто такие были эти люди?

– Одни, которые из Казани приехали, были Петька Дьяков, купец со своими людьми, они привезли слона, – сказал Герасимов. – А другие, которые из Москвы пришли и этого слона забрали, – Маркел фыркнул, – а другие – это Илья Клюев да Фёдор Ряпунин из Посольского приказа, его Персиянского повытья. И вот эти тем слона отдали и поплыли дальше, в Ярославль, порожние, и это в таможенной книге записано, а другие, и они тоже записаны, эти сказали мне посторожить слона, покуда они ненадолго отлучатся, и сами зашли в кабак, а я возле крыльца стою, задумавшись… И вдруг этот, нигде не записанный, – и тут он указал на Маркела, – вдруг как подскочил ко мне и как пошёл орать: «Отдайте слона, ироды, отдайте, сволочи!», и на меня с кулаками! А это разбой! Да я…

Но дальше Маркел его слушать не стал и сам начал очень громко говорить:

– Да что он верзает, боярин! Ни у кого я ничего не отнимал! Слон мой! И это я его из Казани привёз! И собирался везти дальше! И я пошёл к тебе…

– Ко мне? – с удивлением перебил его Сумороков. – В первый раз тебя вижу. Ты кто такой, чтобы ко мне ходить?!

– Сейчас узнаешь! – ответил Маркел и полез за пазуху, за подорожной…

Да вот только сунулся туда-сюда и не нашёл её. И замер. А потом сказал:

– Украли подорожную! Только что была, а вот украли! – И он ещё раз ощупал себя, но, конечно, опять ничего не нашёл, а только в сердцах прибавил: – И жар-птицыно перо с шапки упёрли нелюди!

На что Герасимов противно хмыкнул. А Сумороков покачал головой и сказал как будто бы с сочувствием:

– В жизни всякое случается. Ты не горюй. Я тебе, если что, могу новую подорожную выписать и новое жар-птицыно перо найти. Мне только надо знать, как тебя зовут, где и кем ты служишь и куда ты едешь, вот и всё.

– Меня зовут Маркел Косой, – сказал Маркел, – я стряпчий государева Разбойного приказа, я везу царю из Персии слона, шахов подарок. Очень спешно.

– О! Это важная служба! – сказал Сумороков. – А кто за тебя может поручиться? Вот прямо сейчас!

– Дьяков может, – ответил Маркел. – Он меня вёз от Казани. Со слоном.

Сумороков глянул на Герасимова. Герасимов сказал:

– Дьяков не годится. Он в Ярославль уехал.

– А тогда кто ещё? – спросил Сумороков.

– Тогда Курицин! – сказал Маркел. – Кабацкий голова!

Сумороков радостно засверкал глазами и сказал:

– Я так и думал! И он уже здесь! – И громко окликнул: – Митька!

Раскрылась дверь, вошёл Митька (Дмитрий) Курицын и низко поклонился Суморокову, а остальных как будто не заметил. Эх, только и подумал Маркел, не надо было его звать.

И не ошибся! Сумороков повернулся к Курицыну, весело ему подмигнул, а потом указал на Маркела и спросил:

– Ты этого человека знаешь?

– В первый раз вижу! – сказал Курицын. – А что?

– Так… – начал было рассказывать Сумороков.

Но Маркел уже громко воскликнул:

– Свинья! – И прибавил: – Свинья ты, а не курица! Кто у тебя этой весной сидел на белой половине, и ты ещё мне говорил…

Но тут Маркел опомнился и замолчал. Сумороков ещё раз глянул на Курицына и подмигнул ему, потом снова оборотился к Маркелу и спросил:

– Что он тебе говорил? И про что?

Маркел молчал. Потом вдруг спросил:

– Где слон?

Но никто ему ничего не ответил.

– Ладно, – сказал Маркел. – А где тогда Клюев с Ряпуниным?

– На постоялом дворе, – ответил Сумороков. – Слона в дорогу кормят. Им же завтра отъезжать. Так что они тоже за тебя поручаться не станут. Плохая примета перед дорогой поручаться.

– А что я тогда? – спросил Маркел.

– А ты, – ответил Сумороков, – сейчас пойдёшь к себе и там немного посидишь, охолонёшься, а после мы с тобой ещё поговорим, с охолонённым. А пока, Герасимов, давай веди его на низ!

– Нет! – гневно воскликнул Маркел. – Никуда я не пойду! Мне надо спешно в Москву! Где мой слон?!

– Герасимов! – грозно окликнул Сумороков.

Маркел повернулся к Герасимову…

Но тут другой стрелец, стоявший у Маркела за спиной, вдруг саданул его по голове чем-то тяжёлым, и Маркел упал.

Потом, когда Маркел очнулся, он уже лежал в каком-то подполе. Маркел присмотрелся и увидел дверь, собрался с силами и встал, начал стучать в неё и кричать что было мочи:

– Эй! Открывайте, сволочи! Я царёв гонец! Мне надо спешно в Москву! Я вас всех на дыбе перевешаю!

Ну и так далее. Но никто ему не открывал и даже никак не отзывался на его слова. Только когда он наконец замолчал, кто-то сказал из-за двери:

– Чего орёшь? Государев дьяк всё слышит. Но государев дьяк сейчас у воеводы. Погоди немного.

Маркел затаился, подумал: чёрт их знает, может, так оно и есть, сел на лежанку и принялся ждать. А ждал он так: считал до тысячи, потом до трёх тысяч, а после громким голосом спросил, ну как там. Тот голос сказал, что он сходит проверить. И ушёл. Долго ходил, Маркел весь извёлся, а после вернулся и сказал, что государев дьяк пьёт чай. Маркел опять начал кричать, бить в дверь, грозить. Голос молчал. Маркел утомился, перестал грозить, посидел немного, а потом спросил:

– Тебя как звать?

– Ермил, – сказал тот голос.

Тогда Маркел продолжил:

– Ну так скажи, Ермил, долго мне здесь ещё сидеть?

На что Ермил помолчал и ответил, что государев дьяк пьёт чай, а как только допьёт, так сразу призовёт к себе и всё расскажет.

– Потому что у него такой обычай, – прибавил Ермил.

Маркел сел на лежанку и опять задумался. Потом начал считать, уже сразу до пяти тысяч, потому что, подумал Маркел, ночью никто с ним возиться не будет, все спят. И вообще, в сердцах подумалось, никто никакого чая по ночам не пьёт, это пустая отговорка, Ермилу надо бы за этот чай по морде надавать, вот это было бы справедливо, а пока можно поспать, ведь эти сегодня наверху говорили, что Клюев никуда сегодня не собирается, а только завтра, а завтра Маркел отсюда вырвется – и сразу к Клюеву…

А пока он заснул и спал очень крепко и долго. А когда он наконец проснулся, Ермила за дверью уже не было, его сменил Пахом, и он сказал, что государев дьяк свой вчерашний чай выпил, конечно, и давно, и он сейчас у воеводы, а после сразу вернётся к себе и вот тогда и пошлёт за Маркелом.

– А где слон? – спросил Маркел.

– Во дворе, – сказал Пахом. – Пасётся.

– А Клюев с Ряпуниным?

– Таких не ведаем. Но, – тут же прибавил Пахом, – нам велено быть начеку, чтобы, как только позовут, сразу вести тебя наверх. А пока что можно подождать.

Маркел задумался. И теперь он думал уже вот о чём: а почему он всем верит? Почему он думает, что так оно и есть, как они говорят? А если Клюев сразу, никого не дожидаючись, погнал слона в Москву, то он вчера целый день туда ехал и ещё полдня сегодня, и скоро в Москву приедет, а он, Маркел, сидит здесь, в подполе, вместо того, чтобы…

Вот именно! И Маркел ещё подумал, потом передумал, потом опять прикинул так и сяк, а после всё-таки повернулся к двери и сказал:

– А ты сходи, Пахом, наверх и там скажисвоему господину, что я вспомнил ещё одного человека, который может за меня поручиться. И ещё прибавь, что если твоему господину опять будет недосуг меня выслушать, то я скажу на него государево слово, и пусть нас тогда дыба рассудит. Иди!

И замолчал. И также и Пахом молчал, он ждал, наверное, когда Маркел опять начнёт грозиться. А Маркел молчал! Тогда Пахом, было слышно, поднялся и пошёл по лестнице. А Маркел опять взялся считать, хоть, он подумал, до ста тысяч!

Но получилось иначе. Не успел он досчитать до первой тысячи, как на лестнице послышались шаги, шли семеро, с огнём, первым Пахом, а после подошли к двери, Пахом открыл, они вывели Маркела и повели его наверх, всё это молча. И довели до дьяковой двери. А уже дальше Маркел вошёл сам и, не снимая шапки, поклонился. Сумороков заскрипел зубами и спросил:

– Так ты что, волчья сыть, на дыбу собрался?

– Я не один туда пойду, – сказал Маркел, – а мы вдвоём!

– Как это так?

– А очень просто! Вот ты у меня всё спрашивал, кто за меня может поручиться. Так вот, это мой господин, князь Семён Михайлович Лобанов-Ростовский, судья Разбойного приказа!

– Семён Михайлович отсюда далеко, – ответил Сумороков.

– Э-э-э! – потянул Маркел. – Плохо же ты нашу службу знаешь, если такое говоришь. Тогда я тебе скажу, как это наше с тобой дело будет идти дальше. Так вот, Клюев придёт в Москву и приведёт слона. А я не приду. Тогда князь Семён, мой господин, сразу спросит у Клюева, куда я подевался. Клюев ответит, что он ничего не знает. Тогда князь Семён пошлёт к вам человека. Вы тоже скажете, что ничего не знаете. Тогда наш человек пойдёт дальше в Казань. В Казани глянут в свою таможенную книгу и скажут, что я поехал с Дьяковым до вас, а дальше Дьяков пошёл сам на Ярославль. Наш человек приедет в Ярославль… Дальше рассказывать?

Сумороков смотрел на Маркела, помаргивал. Маркел усмехнулся, сказал:

– Жаль мне тебя, Семён Филиппович. С дураками ты связался! А теперь я скажу на тебя всё как было, а ты станешь говорить, что я кривлю, что это наговор… И нас обоих повезут в Москву и там поднимут на дыбу. И я на дыбе повторю всё как было, и Бог мне терпеть поможет! А тебе кто будет помогать?!

– А в чём мне виниться? – сказал Сумороков. – В том, что я свою службу нёс исправно? Что прибежали ко мне мои люди и кричат: на пристани безумный человек безумствует, на честной народ кидается, убить грозит! Ну, я и велел тебя имать! Тебя поимали, привели ко мне, я стал спрашивать, кто ты такой, где твои бумаги, а ты что? А у тебя нет ничего и ты на всех кидаешься как зверь! Ты пьян!

– Да я не пил тогда! – вскричал Маркел.

– А это что?! – вдруг спросил Сумороков, открыл стоявший на столе короб с бумагами и вытащил из него…

Ту самую Маркелову подорожную с позолоченной печатью! И спросил:

– Что это?

– Она! – чуть слышным голосом воскликнул Маркел и потянулся к подорожной.

Но Сумороков тотчас же убрал её и продолжал:

– Только сегодня принесли. И знаешь, где он валялась? В курицыновском кабаке под лавкой! Вот и не пил, ты говоришь!

– Не пил! Подбросили!

– Ага! Так и поверили! Сейчас проверим!

Сумороков взял подорожную, раскрутил, перевернул на обратную сторону и, то и дело поглядывая на Маркела, начал читать:

«Маркел Петров сын Косой, родиною смолянин, полных годов 34, росту средний человек, волос русый, глаза серые, нос прям, лицом чист».

Прочитал, подумал и сказал:

– Похож немного, – и положил подорожную на стол.

Маркел тут же схватил её и поспешно засунул за пазуху.

– Вот про что я скажу на дыбе, – продолжал Сумороков. – Но это когда ещё будет! А пока я тебя не держу.

Маркел, помолчав, спросил:

– Где Клюев?

– Так они ещё вчера уехали, – ответил Сумороков. – Как только вышли из кабака, так сразу к своему обозу – и через Дмитровские ворота, и по Московской дороге айда! А сейчас, – он посмотрел в окно, – они уже сотню вёрст отмахали, не меньше. А останови их и спроси, что было у нас здесь вчера, знаешь, что они ответят? Что ты напился как свинья и потерял слона! И хорошо ещё, скажут они, что Клюев мимо шёл, вдруг видит, слон стоит один, бока ввалились, глазки красные, и травку щиплет. А тебя нигде не видно! Клюев, недолго думая, бежит к слону и начинает его успокаивать, а Ряпунин, славный слоновод, ему пособляет. А тебя опять нигде не видно! Ты же в кабаке сидел и пьянствовал! И повели они слона в Москву, бегом, чтобы успеть к послу. А ты валялся в кабаке под лавкой, вдрызг пьяный, и все это видели. Вот что ими после будет сказано, и ты от этого не отопрёшься. Да и чего тебе отпираться? Тебя царь зачем послал?

– Привести ему слона.

– Так вот иди и приводи!

Маркел задумался, потом спросил:

– Клюев на каких конях сюда приехал, на посольских или на ямских?

– На посольских, – ответил Сумороков.

– Тогда я на ямских его не догоню, – сказал Маркел. – Мне нужен конь такой же, как у Клюева, а то и лучше.

Сумороков криво усмехнулся и сказал:

– Где я тебе таких коней возьму?!

– Есть у тебя такие кони!

– Нет!

Маркел помолчал, потом сказал:

– Ладно. Тогда дай денег. Много дай!

– Много денег! – сердито сказал Сумороков. – С деньгами вы все иерои!

Но всё же повернулся и полез в сундук, выбрал там мешочек поменьше и подал Маркелу. Маркел взял его, пошёл к двери. Шёл и думал только про сто вёрст, которые уже проехал Клюев, а он ещё и шага не прошёл, вот так-то!

И было это девятого октября, на апостола Иакова Алфеева, в полдень.

Глава 37

А дальше было вот что. Выйдя из приказной избы, Маркел остановился, развязал мешочек, правильней – кошель, глянул, сколько там чего, и усмехнулся, и подумал, что на первое время и этого будет достаточно. После чего прошёл через кремлёвские ворота, вышел на посад и, не доходя до пристани, свернул на Торг. Там он первым делом взял калач со сбитнем и немного подкрепился, а после пошёл в конный ряд. И там он долго ходил, присматривался, приценивался, ворочал коням головы, смотрел им в зубы, щупал бабки, тыкал под ребро и делал ещё много чего прочего, и, наконец, взял одного. Этот конь был такой: буланый мерин шести лет, в холке больше двух аршин. Также купил конский прибор: седло высокое, попону, стремена и всё остальное прочее, чернёное. И также купил ещё одну вещицу, но сразу спрятал её в рукав так, чтобы никто не видел. А вывел коня с Торга, сразу оседлал его, взнуздал, сел и огрел камчой. Конь побежал рысцой. Так они доехали до городской заставы, а там на дорогу вышел заставный голова, глянул на Маркелову позолоченную подорожную, взялся за шапку и спросил, не его ли это люди вчера здесь со слоном проезжали. Маркел ответил, что его, после чего огрел коня, и тот поскакал во весь мах. Мах у коня был широкий, дорога ровная, Маркел смотрел по сторонам, а то и просто на дорогу, но никаких следов слона пока не замечал.

А потом вдруг Маркел увидел валявшийся при обочине, как персияне это называют, слоновий горох. И этого гороху, попросту дерьма, там было много. Маркелу стало очень радостно, и он подумал, что Ширка уже где-то рядом. Но, тут же дальше подумал Маркел, коня надо пока беречь, дать ему в первый день разогреться. Вот почему Маркел тогда ехал, как ехалось, коня больше не подстёгивал, и к вечеру доехал до первого яма.

Там, то есть в селе Доскино, в ямской избе, Маркел опять сказал, что он отстал от своих и теперь догоняет, на что ему ответили, что на таком славном коне за три дня можно чёрта догнать. А слон, тут же сказали Маркелу, чёрт и есть, потому что он один вчера сожрал всего столько, сколько полусотне человек не одолеть! А кто теперь за это заплатит?

Маркел промолчал. И с того раза больше уже нигде не говорил, что это его слон, а только слушал про то, сколько где и чего слон сожрал и сколько выпил, кого напугал и кого чуть не задавил ненароком. Да и не до этих разговоров уже было! Теперь Маркел ехал скоро, даже с каждым днём скорее, и мало-помалу начал догонять Клюева с его людьми. Так когда они доехали до Мурома и переправились через Оку, Маркел отыграл у Клюева первых полдня. А после, до Владимира, ещё полдня. Теперь между ними оставался всего один перегон, тридцать вёрст, а до Москвы всего чуть больше сотни. И ох они тогда скакали! Давно Маркел так не гонял коней! Но всё равно, когда они, а это уже на четвёртый день, подскакали к Покрову, ямские сказали им, что Клюев уже давно уехал и уже, наверное, не меньше двадцати вёрст отмахал. Услыхав такое, Маркел только утёрся шапкой и поехал дальше. И уже не гнал коня, а дал ему отдышаться. Так они с ним не меньше версты отдыхивались, а после Маркел опять погнал, и гнал уже до самого Рогожина, большой ямской слободы, потому что думал, что клюевские остановятся там на ночлег. Но когда Маркел примчал в Рогожино, то никого там не застал. Потому что, как сказали ямщики, Клюев тогда как почуял и только дал своим перекусить, и сразу погнал дальше, на Москву. И что Маркелу оставалось? Скакать дальше. И он поскакал. До следующего стана, вспомнилось Маркелу, почти тридцать вёрст, и от него до Москвы ещё двадцать. А вокруг было хоть глаз коли!

И что было дальше? Да ничего особенного, ночь выдалась ясная, лунная, Маркел, чтобы дать коню отдохнуть, слез с седла и шёл всю ночь рядом. Когда начало светать, они дошли до Нового Рогожина, но там ворота были ещё закрыты, сторож сказал, что никого у них со вчерашнего не было, ни со слоном, ни без слона не приезжали, и ушёл в избу. Маркел сошёл с коня, присмотрелся…

И увидел на земле следы – слоновьи! Ах ты, скотина, подумал Маркел, да я тебя сейчас!..

Но передумал и не стал лезть через тын, а опять сел на коня и поскакал дальше, по слоновьим следам. Теперь они были ясные, хорошо заметные. А вот самого слона пока что видно не было. Да и это неудивительно, подумал Маркел, потому что дорога спускалась в низину, а там был туман. И так, в тумане, Маркел проехал вёрст пять. Потом солнце поднялось выше, туман начал развеиваться…

И Маркел увидел, очень далеко, почти на самом окоёме, какие-то тёмные пятна на дороге. Они медленно ползли к Москве. И это были, Маркел присмотрелся, три телеги, а впереди их шёл слон. Маркел перехватил камчу и огрел коня изо всей силы! Конь поскакал ещё бойчее! Маркел как заворожённый смотрел вперёд. И клюевские тоже смотрели, наверное, только вперёд, а на Маркела не обращали внимания. Начинался день, впереди уже была видна Москва, слева Воронья слобода, справа Андроников монастырь. Конь скакал размашисто, легко, Клюев со своими людьми становился всё ближе и ближе. Они ехали себе неспешно, телега за телегой, а впереди их шёл слон. До него было с версту, не больше. Слон шёл игривым шагом и то и дело весело подпрыгивал. Маркел не удержался и стегнул коня. Конь прибавил. Маркел стегнул ещё, после ещё, а после встал в стременах, и ещё…

И конь не удержался, оступился и упал. Маркел перелетел через него и покатился по земле, но тут же вскочил, осмотрелся. Конь лежал на боку и хрипел. А впереди, до Рогожской заставы, осталось совсем немного, может, полверсты. Маркел поправил шапку и пошёл к заставе. Потом побежал. Бежал и думал: а где слон, где Клюев? А рогожинские заставные караульщики уже вышли из сторожки, стояли на дороге и выжидающе смотрели на Маркела. И это всё. То есть ни слона, ни Клюева с Ряпуниным, ни их людей пока что нигде видно не было. Ну и ладно! Маркел с бега перешёл на шаг. Заставный голова вышел вперёд и положил руку на саблю. Маркел подошёл к нему, спросил:

– Слона не видели?

– Ну, видели, – без особой охоты ответил заставный голова. – А ты кто такой?

Маркел полез за пазуху и вытащил оттуда свою подорожную с золочёной печатью. Заставный голова взял подорожную и осторожно осмотрел её, потом осмотрел Маркела и спросил:

– Маркел Петрович, ты ли это?

– Я, – кратко ответил Маркел, убирая подорожную за пазуху. Потом так же кратко прибавил: – Слон краденый. Куда они поехали?

– Туда, – сказал заставный голова и указал себе за спину. Потом прибавил: – Они очень спешат, сказали.

Маркел на это только хмыкнул, поправил шапку и пошёл дальше, в Москву. Но так он прошёл не больше десяти шагов, а после опять побежал. И побежал он не туда, куда поехал Клюев, то есть не к новым Таганским Скородомовским воротам, наискосок через поле, а прямо по просёлку к Яузе, к так называемому Козьему броду, потому что так было намного короче. Да и со слоном там не проскочишь, подумал Маркел, подбегая к реке, слону нужны ворота во какие! Рассуждая таким образом, Маркел развязал кошель, дал две деньги, и его перетащили на ту сторону. А дальше опять был пустырь, потом заброшенные огороды. Потом Маркел побежал напрямки, выбежал на Солянку, пошёл просто шагом, отдышался и опять побежал. Потом свернул на Варварку, а там наискосок по Красной площади, через ряды, и наконец добежал почти что до самого дома, то есть до так называемого Подстенного кабака у Никольских Кремлёвских ворот.

Там, возле кабака и на его крыльце, и также дальше по улице в Кремль, стояла целая толпа народу. Маркел осмотрелся и спросил, с чего это вдруг так.

– Так ведь сейчас слона будут показывать, – ответили ему. – Вот люди и сошлись на него глянуть.

Люди стояли молча, ждали. Вот и хорошо, подумал Маркел, не опоздал, и полез в рукав проверить ту вещицу, которую он купил в Нижнем. Вещица была на месте, Маркел самодовольно кашлянул.

И тут зашумели с площади: «Ведут! Ведут!» Маркел вытянул шею, присмотрелся и увидел слона, но пока что ещё не всего, а только его голову и спину. Всё остальное было загорожено толпой, так что ни Клюева, ни Ряпунина, ни клюевских людей Маркел пока не видел. Ну и ладно, насмотрюсь ещё, подумал он и даже зубами заскрипел.

Человек, стоявший рядом, вдруг сказал:

– Скорее бы! А то с самого утра стоим!

– Много вас таких стоит, – ответили ему, – вот зверю и не пробиться.

А и правда, подумал Маркел, теснотища какая! И опять посмотрел на слона. Слон был уже недалеко. Рядом со слоном шёл Клюев, усмехался, пёс, а за Клюевым шёл Ряпунин и вёл слона на позолоченной верёвочке, а за ним шли клюевские люди, с полдесятка, все как один мордовороты краснорожие. Многовато их, да что поделаешь! Подумав так, Маркел поднял руку, махнул рукавом, из него выскочила дудочка. Вот что тогда Маркел в Нижнем купил! А теперь он в неё задудел. Слон сразу же остановился, замахал ушами. Толпа, идущая за ним, остановилась. А Маркел, продолжая дудеть, быстро сошёл с крыльца и выступил на мостовую. Слон, как только увидел Маркела, стал радостно приплясывать, похрюкивать. Клюев схватил слона за бивень, Ряпунин что-то закричал, мордовороты кинулись к Маркелу, но он ловко от них вырвался и отскочил, и опять заиграл – ещё громче! Мордовороты снова кинулись к нему…

Но тут слон мотнул головой, и они попадали как чурки. Тогда слон обкрутил Маркела хоботом, поднял его над толпой и посадил себе на спину. Маркел опять начал дудеть. Клюев снизу закричал «скотина», мордовороты кинулись к слону, но тот ещё раз мотнул головой, они шарахнулись, Ряпунин замахнулся копьецом… Но слон опередил его, ударил бивнями, и Ряпунин отлетел в толпу, вся рожа в кровище. Слон было кинулся за ним, но тут же опомнился и встал как вкопанный. А так подавил бы там тучу народу в этой тесноте, а что! А так всё само по себе обошлось. Маркел засмеялся, повернул слона, и тот пошёл через Никольские ворота в Кремль. Там Маркел ещё раз показал, куда сворачивать, и они пошли вверх по Никольской улице. Слон шёл мягко и размашисто, Маркел дудел в дудочку, смотрел по сторонам, никто за ним больше не гнался, никто не кидался, и на душе у него было радостно. А за Маркелом валила толпа.

Так они дошли до Соборной площади и только там остановились, потому что дальше, от Успенского собора и до Благовещенского, стояла ещё одна толпа. Маркел перестал дудеть, но зато слон заревел во всю мощь, толпа стала раздаваться в стороны. Маркел опять начал дудеть и направил слона на толпу. Толпа совсем раздалась, и теперь Маркел увидел перед собой здоровенную пустую площадь, а посреди неё стояли два человечка: один в царских бармах и в короне, а второй в персиянских одеждах. Первого Маркел сразу узнал, это был царь и великий государь Фёдор Иванович, а второй – персиянский посол, которого, как после оказалось, звали Ази Хосров. Слава Тебе, Господи, подумал Маркел, наконец, доехали, ловко соскочил на мостовую, повернулся к слону и велел:

– Ширка, пади!

И слон встал на дыбы, растопырил уши, махнул хоботом, а после опустился на колени и поклонился сперва государю, три раза, а после послу, один раз. И что тут тогда сразу началось! Зазвонили колокола, ухнули пушки, закричал народ, обе толпы начали сдвигаться в одну кучу, слон испугался, заревел!..

– Эй! – закричали Маркелу тамошние караульные стрельцы. – Чего встал? Уводи его скорей, пока он тут кого-нибудь не задавил!

Маркел схватил слона за бивень и потянул на себя, слон поддался.

– Постерегись! – крикнул Маркел. – Ожгу!

Народ снова начал расступаться. Маркел повёл слона через толпу. Слон упирался. Караульный голова покрикивал, что дело сделано и царь уже ушёл, и также и посол ушёл, они уже к столам садятся, нечего торчать у них под окнами. Да Маркел и не думал торчать и поэтому сразу спросил, куда зверя вести. В зверинец, а куда ещё, ответил караульный голова.

И они так и пошли – в зверинец, а это тогда было напротив Чудова монастыря, рядом с Троицким подворьем. И тогда слоновник был такой – крепкий дубовый сруб на двенадцать венцов, и рядом амбар, рядом клеть, рядом сторожка на пять сторожей. Они как услышали шум, так сразу выскочили из сторожки, и Маркел стал им показывать, что это за зверь такой – слон, и как его кормить, и как выгуливать, как лишней воли не давать…

Но тут вдруг пришёл посыльный из Дворцового приказа, а это только у них сапоги с золочёными голенищами, и спросил, где это тот, который наших посольских подьячих, Ивашку Клюева да Федьку Ряпунина, по мордам бил? Маркел, а куда ему было деваться, снял шапку и сказал, что он.

– Это хорошо, что ты не запираешься, – сказал этот дворцовый посыльный. – А теперь скорей беги к себе домой, там тебя наши люди ждут.

Маркел голову повесил и пошёл.

Пришёл, а там во дворе никого, на крыльце никого. Маркел вошёл в дверь и видит: Параска у печи стоит и молча плачет. А возле стола стоят дворцовые подьячие, четверо, а перед ними – Маркел его сразу узнал – стоит Андрюшка Телятевский, царёв старший рында. Ого! Маркел обомлел! А Андрюшка усмехнулся во все зубы и сказал, что слон царю очень глянулся, славно он царя потешил. И также и посол был доволен, сказал, что слон его очень порадовал, он словно дома побывал. А посему царь жалует Маркелу вот что!

Тут Андрюшка отступил на шаг, а его люди расступились, и Маркел увидел на столе, на здоровенном серебряном блюде, вот такого, даже ещё больше, целиком запечённого лебедя, а перед ним хрустальную бутылочку, и не пустую, и две таких же хрустальных рюмашки.

– Вот! – важным голосом сказал Андрюшка. – С царского стола. А это, – и он обернулся на своих людей, – от царицы!

И его люди выложили на стол три штуки шёлка – чёрного, в золотые цветочки, в каждой штуке по сотне аршин, никак не менее, подумалось. Нюська радостно вздохнула…

– Вот! – ещё раз сказал Андрюшка и спросил: – Ещё что?

Маркел не удержался и полюбопытствовал:

– А эти как, посольские?

– А эти так! – сказал Андрюшка. – Этим поделом. Петьке Клюеву дадут кнута и отправят вторым дьяком в Пустозерск, а Федьке Ряпунину тоже дадут кнута и тоже отправят, но уже не дьяком, а на поселение, в Лампожню.

– А… – начал было Маркел.

Но Андрюшка уже не стал слушать, а только махнул рукой, развернулся и пошёл к двери. За ним пошли его люди. Захлопнулась дверь. Маркел снял шапку, подошёл к Параске, поклонился, Параска обняла его…

Ну и так далее.

Да, а было это октября шестнадцатого дня. А на следующий день, семнадцатого октября, в понедельник, посол уехал. После проводов посла, за обедом, царь ни о чём другом не говорил, а только о слоне. И также вечером, когда собрали Думу, царь всё больше про слона да про слона говаривал. Спрашивал, куда его определили, сказали – в зверинец, во второй загон от входа, между белым медведем и жар-птицей, и положили ему харч на полтину в день, царь был доволен, пошёл почивать, и там тоже…

Ну да! И также и назавтра, ещё до обедни, пошёл посмотреть, проверить. Всё было в порядке, слон был сыт, в слоновнике было чисто.

И только царь оттуда вышел, как следом валом повалил народ! И так было целую неделю! Как только утро, все к слону! Потом мало-помалу насмотрелись, стали ходить реже. А после у царя дела, и у народа тоже. Да и что такое, говорили, слон, ну, здоровая скотина, ну, зубастая, видали мы и позубастей. И стали забывать слона. Бывало, за весь день никто не придёт посмотреть.

Один Маркел слона не забывал. Как идёт на службу в приказ, обязательно завернёт, даст гостинца. Или когда едет с розыска, привезёт разных лакомств, рахат-лукумов всяких. И слон его ждал! Бывало, Маркел ещё далеко, ещё вёрст за сотню, а слон уже волнуется, ходит по слоновнику, трясёт хоботом, дудит. Бабы Параске говорят: твой едет! И точно, через день является, и по дороге, даже не заходя домой, сразу к слону. Параска злилась. А ей говорили, что а разве лучше будет, если начнёт пить? С дороги и сразу в кабак? И Параска терпела. А время текло, служба шла, и однажды…

Но об этом уже в следующий раз.

Content

Сергей Алексеевич Булыга
Персидское дело

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37