Александр Владимирович Дьяков

Философская традиция во Франции. Классический век и его самосознание

© Дьяков А. В., 2021

© Политическая энциклопедия, 2021

Введение

То, что может быть сказано в этом введении, представляет собою не только то, что должно быть установлено заранее, а скорее то, что может быть оправдано и доказано изложением самой истории. Лишь потому эти предварительные объяснения не могут быть отнесены к разряду произвольных предпосылок. Поместить же вначале эти объяснения, которые по своему оправданию представляют собою по существу результат, можно лишь с той выгодой, какую вообще может иметь помещенный в самом начале перечень наиболее общего содержания данной науки. Они должны служить к тому, чтобы отклонить много вопросов и требований, которые, следуя обычным предрассудкам, можно было бы предъявлять к такого рода истории.

Г. В. Ф. Гегель. Лекции по истории философии

Мы суть только то, что мы суть, только вместе со всем своим прошлым. Мы не можем оттолкнуть его, не потеряв самих себя. Мы должны как можно глубже понять и усвоить его, для того чтобы стать самими собой. Мы не должны заключать себя в очерченные им контуры. Но мы должны прорываться сквозь него к истоку, из которого вырастает и все будущее.

К. Ясперс. Всемирная история философии. Введение

В статье-ответе на вопрос «Что такое Просвещение?» (1784) Кант, дав свое знаменитое определение («Просвещение – это выход человека из состояния несовершеннолетия, в котором он находится по собственной вине»[1]), задает вопрос о той эпохе, в которую он живет, и отвечает на него, что «мы живем в век просвещения»[2]. Этот текст всегда признавался весьма значимым, его часто цитировали и интерпретировали на разные лады. Однако для наших целей интереснее всего тот комментарий, что дает Мишель Фуко в своей лекции от 5 января 1984 г.:

…Вопрос, который в первый, хотя и не в последний раз… появляется у Канта, – это вопрос о настоящем, вопрос о современности: что происходит сегодня? Что происходит сейчас? Что такое «сейчас», внутри которого мы так или иначе пребываем, и что это за место, та точка, [в которой] я пишу?.. Вопрос ставится о том, что такое настоящее. Во-первых, он касается определения некоего элемента настоящего, поскольку речь идет о том, чтобы распознать, различить, вычленить его среди прочих. Что в настоящем делает современной философскую мысль? Во-вторых, сам вопрос и тот ответ, что пытается на него дать Кант, показывают, что этот элемент является носителем или выразителем процесса, связанного с мыслью, знанием, философией. И наконец, в-третьих, в этом размышлении об элементе настоящего, несущего или обозначающего процесс, речь идет о том, чтобы показать, в чем и как тот, кто говорит в качестве мыслителя, ученого, философа, сам является частью этого процесса. А это еще сложнее. Нужно показать не только то, в чем он является частью этого процесса, но и как, будучи его частью, он в качестве философа или мыслителя играет в этом процессе определенную роль, оказываясь одновременно и элементом, и действующим лицом.

Короче, в тексте Канта появляется вопрос о настоящем как о философском событии, к которому принадлежит говорящий о нем философ. Итак, если рассматривать философию как форму дискурсивной практики со своей собственной историей, с игрой между вопросом «Что такое Aufklärung?» и предлагаемым Кантом ответом, мы увидим, что философия (и, мне кажется, мы не так уж погрешим против истины, сказав, что происходит это впервые) сталкивается с появлением своей собственной дискурсивной современности, изучаемой как событие, о смысле, ценности и философской единичности которого она высказывается и в котором она находит одновременно свой смысл и основание того, о чем она говорит. Таким образом, философская практика или, скорее, философ, изрекающий свой философский дискурс, не может избежать постановки вопроса о его принадлежности к этому настоящему. То есть это уже не совсем или даже совсем не вопрос о его приверженности к доктрине или традиции, не вопрос о его принадлежности к человеческому сообществу в целом, но вопрос о его принадлежности к настоящему, если угодно, о его принадлежности к некоему «мы», имеющему большее или меньшее отношение к совокупности культурных характеристик его собственной современности[3].

Безусловно, Фуко прав в том отношении, что в таких условиях и именно таким образом вопрос о современности философия впервые поставила устами Канта. Однако нам представляется, что и всегда вообще, во всякую эпоху философия разными способами ставит этот вопрос. Цель нашей книги – проследить историю этих способов на всем протяжении существования французской философии. Посмотреть, каким образом французская философия мыслила себя в своей современности – той или иной современности, в зависимости от исторической эпохи. Той исторической эпохи, в которую сформировалась та или иная философия и предельным выражением самоощущения которой она явилась[4].

История философии нередко обращается к теме «самосознания» философов или философии в целом. Например, Г. П. Федотов ставит задачей своей книги, посвященной Абеляру, «нарисовать не столько характер, сколько самосознание Абеляра. Только самосознание есть явление культуры, а не природы»[5]. Нельзя не согласиться с этой позицией: действительно, только здесь мы можем видеть жизнь рефлексирующего разума, только здесь можно прикоснуться к философии, а не к ее непосредственным или побочным продуктам. Вопрос только в том, как это сделать: как искать это самосознание философа, не получая ни телеологическую историю философии в гегелевском духе, ни парциальные объекты вроде черепа Вольтера в детстве. Недаром Поль Валери в своей лекции о Декарте заметил: «Мы по собственному опыту прекрасно знаем, что личность едина и тождественна себе только извне и в чужих глазах»[6].

Конечно, можно сказать, что рефлексия по поводу своего времени и положения рефлексирующего философа в этом времени не является какой-то константой в истории мысли, что поставленный таким образом вопрос о своей современности можно с большой осторожностью приписывать Декарту, тогда как его предшественники попросту не могли проблематизировать свою современность (modérne), потому что этого не позволяла эпистемологическая формация. А уж ожидать чего-то в этом роде от средневековых схоластов, философский статус которых довольно шаток, и вовсе не приходится. И тем не менее, человек всегда каким-то образом оценивает свою современность и свое место в ней. Он может выражаться на языке мифа, или пользоваться языком богословия, и тем не менее нелепо полагать, будто когда-то люди могли довольствоваться одним лишь указанием на свое прошлое и/или будущее. Ведь такое указание непременно предполагает определение собственного положения. А это, в свою очередь, порождает определенную диспозицию философии. Уж во всяком случае, мы можем выяснить, как виделась людям той эпохи философия, и где она находила для себя место. А если нам недостает прямых суждений интеллектуалов по этим вопросам, ничто не мешает нам взглянуть на их образ жизни и на его соотношение с исповедуемой ими философией. И это уже позволит решить нашу задачу более чем наполовину.

А задача наша состоит в том, чтобы дать галерею портретов, для которых позировал один и тот же натурщик в разные периоды своей жизни. При этом, повторимся, мы должны избежать гегельянского стремления подвести историю французской философии к некой конечной точке, в которой достигается абсолютное самосознание. Вместо этого нам придется представить парадоксальный ряд, в котором будут присутствовать такие объекты, как череп Вольтера в детстве и его же череп в старости. Попытаемся объяснить, почему мы так настойчиво пытаемся уйти от сквозной линии развития, которая могла бы объединить разнородные фигуры, из которых состоит любая история философии.

О. Шпенглер весьма резонно заметил, что история западной философии состоит «из книг и личностей с определенно выраженной физиономией»[7]. Историзм в истории философии, как правило, приводит к схематизму и одномерности. Прежде всего, историзм предполагает привилегированную точку рассмотрения истории явления, где помещается исследователь, который, во-первых, сам должен быть изъят из изучаемого исторического процесса, а во-вторых, говорить изнутри некоего метанарратива, охватывающего все подвергаемые рассмотрению философские дискурсы и превосходящего их в теоретическом отношении. Однако и сам исследователь всегда находится в рамках истории, и создание всеобъемлющей схемы позволяет разглядеть в истории лишь саму эту схему. Поэтому избранный нами подход, предполагающий самое пристальное внимание к мысли тех или иных индивидов, чье творчество и составляет, на наш взгляд, историю философии, идет вразрез с установками гегельянства и марксизма как его разновидности[8].

Прислушаться к Гегелю всегда полезно. Конечно, предлагаемая им модель истории философии имеет смысл лишь как часть гегелевской системы философии. Однако и в том случае, если мы не принимаем гегелевскую систему как целое, гегелевские лекции по истории философии могут оказаться чрезвычайно полезны, не говоря уже о том, что ни один историк философии не может обойти их как одну из важнейших вех в развитии его дисциплины. Ведь именно Гегель утвердил в западноевропейском сознании мысль о необходимости истории философии как единственного средства постичь самый предмет философии: «…Если мы желаем установить понятие философии не произвольно, а научно, то такое исследование превращается в самое науку философии, – писал он во введении к своим лекциям по истории философии. – Ибо своеобразная черта этой науки состоит в том, что в ней ее понятие лишь по-видимому составляет начало, а на самом деле лишь все рассмотрение этой науки есть доказательство и, можно даже сказать, само нахождение этого понятия; понятие есть по существу результат такого рассмотрения»[9].

Гегель считал историю философии достойной самого пристального внимания из-за существенной связи между прошлым (вернее, тем, что представляется отошедшим в прошлое) и настоящим. Эта связь, подчеркивал Гегель, с которым здесь трудно не согласиться, выражает саму внутреннюю природу истории философии, а не есть какое-то внешнее соображение. Гегель делает частью (частью едва ли не самой важной) своей системы то, что более или менее отчетливо прозревает всякий историк философии, так что следующий пассаж великого немца может служить как своего рода блазон нашей дисциплины:

История философии показывает нам ряд благородных умов, галерею героев мыслящего разума, которые силой этого разума проникли в сущность вещей, в сущность природы и духа, в сущность бога, и добыли для нас величайшее сокровище, сокровище разумного познания. События и деяния, составляющие предмет этой истории, поэтому суть такого рода, что в их содержание и состав входят не столько личность и индивидуальный характер этих героев, сколько то, что они создали, и их создания тем превосходнее, чем меньше эти создания можно вменять в вину или заслугу отдельному индивидууму, чем больше они, напротив, представляют собою составную часть области свободной мысли, всеобщего характера человека, как человека, чем в большей степени сама эта лишенная своеобразия мысль и есть творческий субъект. Она в этом отношении противоположна политической истории, в которой индивидуум является субъектом деяний и событий со стороны особенности своего характера, гения, своих страстей, силы или слабости своего характера и вообще со стороны того, благодаря чему он является именно данным индивидуумом.

На первый взгляд кажется, что эти акты мышления принадлежат истории, отошли в область прошлого и лежат по ту сторону нашей действительности. Но на самом деле то, что мы есть, являет собою вместе с тем нечто или, выражаясь точнее, подобно тому как в том, что лежит в этой области, в истории мысли, прошлое представляет собою лишь одну сторону, так и в том, что мы представляем собою, общее, непреходящее неразрывно связано с тем, что мы представляем собою как принадлежащие истории. Обладание самосознательной разумностью, присущее нам, современному миру, не возникло сразу и не выросло лишь на почве современности, а его существенной чертой является то, что оно есть наследие и, говоря точнее, результат работы всех предшествующих поколений человеческого рода. Подобно тому как искусства, служащие устройству внешней жизни, масса средств и сноровок, учреждения и привычки общежития и политической жизни суть результат размышления, изобретательности, нужды и бедствий, находчивости и остроумия, стремления и свершения предшествовавшей нашей современности истории, точно так же и то, что мы представляем собою в науке и, ближе, в философии, тоже обязано своим существованием традиции, которая через все, что преходяще и что поэтому минуло, тянется, по сравнению Гердера, словно священная цепь, и она сохранила и передала нам все, что произвели предшествовавшие поколения[10].

У Гегеля было невероятное чувство истории, которое должно стать образцом для всякого историка философии. Нельзя не согласиться с немецким классиком в том, что творческая мысль всякого поколения является результатом сохранившихся усилий всех предшествующих поколений. Такое наследование, как выражался Гегель, есть одновременно и получение некоего наследства, и вступление во владение этим наследством, ведь речь идет о духовной субстанции, переходящей от умерших к живущим. Как бы высокомерно мы ни относились к наследию предков, свое здание мы строим на их фундаменте, плох он или хорош. Таким образом, любая философия обретает существование только в связи с предшествующей и вытекает из нее с необходимостью: «ход истории показывает нам не становление чуждых нам вещей, а наше становление, становление нашей науки»[11]. Поэтому изучение истории философии вводит нас в саму философию.

Гегель – коварный советчик. Ведь он требует принять его систему целиком, а не просто предлагает частные полезные советы. Сам же он и предупреждает нас – и с ним, опять-таки, трудно не согласиться, что история философии как изложение мнений, история философии как рассказ о некогда существовавших философах и их взглядах ничего не дает для понимания философии, а зачастую даже вредит.

Когда выражаются вежливо, тогда называют этот материал философии мнениями; а те, которые считают себя способными высказать этот же самый взгляд с большей основательностью, даже называют историю философии галереей нелепиц или, по крайней мере, заблуждений, высказанных людьми, углубившимися в мышление и в голые понятия. Такой взгляд приходится выслушивать не только от людей, признающих свое невежество в философии (они признаются в нем, ибо по ходячему представлению, это невежество не мешает высказывать суждения о том, что, собственно, представляет собою философия, – каждый, напротив, уверен, что он может вполне судить о ее значении и сущности, ничего не понимая в ней), но и от людей, которые сами пишут или даже написали историю философии. История философии, как рассказ о различных и многообразных мнениях, превращается, таким образом, в предмет праздного любопытства или, если угодно, в предмет интереса ученых эрудитов. Ибо ученая эрудиция состоит именно в том, чтобы знать массу бесполезных вещей, т. е. таких вещей, которые сами по себе бессодержательны и лишены всякого интереса, а интересны для эрудита лишь потому, что он их знает[12].

Эрудиты, к которым столь сурово отнесся Гегель, не раз встретятся нам на страницах настоящего исследования, и мы увидим, что, быть может, не стоило их осуждать, ибо и они оказались полезны для поддержания в обществе интереса к философии, да и просто как хранители сведений, которые, не будь на свете эрудитов, не так-то просто было бы раздобыть. Однако нельзя не признать правоту первой части гегелевского утверждения, где, собственно, косвенным образом повторяется суждение из платоновских писем, рассказывающих о высокомерии человека, нахватавшегося верхов и на этом основании считающего, что превзошел философию как таковую. Если история философии сводится к перечню взглядов когда-то живших людей, то и сама философия представляется чем-то ненужным и неспособным достигнуть истины. Ведь многочисленность философов прошлого и их разноголосица, как представляется человеку постороннему, в достаточной мере показывает их неспособность достигнуть твердой почвы или хотя бы договориться между собой.

Но в том-то и дело, говорит Гегель, что философия не сводится к мнениям; философских мнений вообще не существует, потому что мнение – это субъективное представление, тогда как философия есть объективная наука об истине, существующей с необходимостью. А значит, по Гегелю, «вся история философии есть по своему существу внутренне необходимое, последовательное поступательное движение, которое разумно внутри себя и определяется своей идеей a priori»[13]. Другими словами, форма философии не тождественна ее содержанию, а значит, в отличие от содержания, не является истинной. Второй вывод, который делает Гегель, еще существеннее: всякая система философии существовала с необходимостью и так же необходимо продолжает существовать еще и теперь. Ни одна из философских доктрин не исчезла, но все они сохраняются в философии как разные моменты единого целого. Хотя история философии есть именно история, в ней мы имеем дело с тем, что не прешло и не исчезло.

Тела духов, являющихся героями этой истории, земная жизнь и внешние судьбы философов действительно отошли в прошлое; но их творения, мысли, не последовали за ними, ибо разумное содержание их творений не является плодом их воображения, не выдумано ими. Философия не есть сомнамбулизм, а скорее наиболее бодрствующее сознание; и подвиг тех героев состоит лишь в том, что они из глубин духа извлекают то, что само по себе разумно, и переносят его в сознание, в знание, в которых оно сначала содержалось лишь как субстанция, как внутренняя сущность, – их подвиг есть процесс последовательного пробуждения. Эти подвиги не только помещены поэтому в храме воспоминаний, как образы прошлого, а они еще и теперь столь же наличны, столь же живы, как во время своего первого появления. Эти действия и творения не были упразднены и разрушены последующими, и мы еще теперь пребываем в их сфере. Элементом, в котором они сохраняются, не являются ни холст, ни мрамор, ни бумага, ни представления и воспоминания (это все – элементы, которые сами преходящи или представляют собою почву для преходящего), а мысль, понятие, непреходящая сущность духа, куда не проникают ни моль, ни воры. Приобретения мышления, как впечатленные в мышлении, составляют само бытие духа. Эти познания именно поэтому не представляют собою многоученость, познание умершего, похороненного и истлевшего. История философии имеет своим предметом не стареющееся, продолжающее свою жизнь[14].

Казалось бы, все прекрасно, и для истории философии все обстоит как нельзя лучше. И тем не менее, принять такую радужную картину, косвенным путем обеспечивающую, к тому же, бессмертие всякому, кто к ней так или иначе причастен, мы не можем.

Однако исторический опыт последнего столетия научил нас не полагаться на историческое самосознание, на ту «духовную субстанцию», которая постоянно присутствует в истории и движет ее. Проще говоря, мы уже не верим в разумность и целесообразность истории, как и в то, что человечество, хотя бы в лице лучших своих представителей – философов – может мыслить и действовать как всецело разумное. Марксизм ли тому виной или что другое, только идея поступательного движения человеческого духа к высшей точке самосознания оказалась изрядно дискредитирована, как и сама идея исторического прогресса. Вольно было Гегелю говорить о значимости характера и страстей отдельной личности в мировой истории, ведь он имел перед своим мысленным взором Фридриха Великого и Наполеона. Двадцатое же столетие познакомилось с такими всемирно-историческими личностями, чьи страсти и характер стоили жизни миллионам людей, так что теперь принять гегелевский тезис можно разве что в негативном смысле, как констатацию ужаса и бессмыслицы всемирной истории. Возможно, именно поэтому гегельянские истории философии теперь не в моде. А может быть, и потому, что нам все труднее становится верить не только в возможность постижения смысла мировой истории, но и в самое существование этого смысла. Пресловутый постмодерн все расставил по местам, отведя гегельянству роль одного из множества метанарративов, а нам оставив ницшеанский релятивизм.

Тот крот философского знания, о котором говорил Маркс, по его мысли, добывает знание, т. е. занимается познанием. Другими словами, его движение, линейное или имеющее траекторию спирали, направляется вектором прогрессивного постижения истины. Между тем, в истории философии мы видим не только добычу истины, но зачастую блуждания мысли, которые последующие века могут счесть заблуждением. Отбрасывать их как пустую породу – значит отбрасывать большую часть истории философии, оставляя лишь то немногое, что совпадает с нашими сегодняшними представлениями о действительном положении дел. Разве творчество великих мыслителей представляет собой шахтовые отвалы с редкими блестками драгоценного металла истины, которые извлекли и вставили в новую оправу потомки? Философия – не пресловутая «добыча радия», для ее истории имеет равную ценность все целиком философское творчество. Философия не производит мусора. Все имеет свою идею, как утверждал еще Платон.

«В некоем отдаленном уголке вселенной, разлитой в блестках бесчисленных солнечных систем, была когда-то звезда, на которой умные животные изобрели познание. Это было самое высокомерное и лживое мгновение “мировой истории”», – писал Ницше в 1873 г.[15] Что познание было именно изобретено, а не является какой-то трансисторической и чуть ли не надчеловеческой универсалией – вот в чем, на наш взгляд, ценность ницшевской мысли. Вполне может статься, что это лишь случайная находка философского крота, которому ничто не возбраняет копать в любых возможных направлениях. А потому следует отказаться от представления о ходе исторического процесса как о единственно возможном, а потому ведущем к истине. Или наоборот. Можно вообразить целый подземный лабиринт галерей, расходящихся и пересекающихся между собой совершенно случайно и без сколько-нибудь определенного плана. Это позволит нам расстаться с телеологической схемой исторического процесса. Но не убьет ли это историю как таковую? Другими словами, возможна ли такая история, что не признавала бы закономерности наступления тех или иных событий, определенной направленности трансформаций длительно существующих объектов и, самое главное, умопостигаемого смысла происходящего? Не окажется ли, что, отказавшись от телеологической истории, мы получим попросту хаос и бессмыслицу? Страшный сон, от которого никак не проснуться, как говорил учитель Ницше Шопенгауэр.

Ответ на этот вопрос зависит от того, что мы понимаем под историей. Если это модель для интерполяции прошлого в будущее, то от такой истории не только можно, но и нужно отказаться без всяких сожалений. Ведь такая модель позволяет увидеть как в прошлом, так и в будущем лишь себя саму. Разве не это произошло с марксизмом, который во всех общественно-экономических формациях видит лишь «зарождение» капитализма и «формирование» его предпосылок и составляющих, другими словами, повсюду усматривает лишь отражение капиталистического дискурса, частью которого сам же и является? Между тем, марксизм претендует на существенное отличие от всех прочих форм дискурса, что на практике зачастую выражается в чувстве превосходства, испытываемом марксистами, полагающими, будто совершенно уничтожают своих оппонентов, клеймя их как приспешников капитализма.

Здесь самое время вспомнить знаменитый спор Ж.-П. Сартра и М. Фуко: первый утверждал, что отказ от марксистской истории есть не только «последний заслон, который буржуазия воздвигает против Маркса»[16], но и убийство истории как таковой; второй на это отвечал, что убил не историю, а всего лишь философский миф об истории[17]. Конечно, сама по себе эта пикировка еще ничего не доказывает. Однако она позволяет увидеть, что служит ставкой в споре об историзме: речь идет о возможности занять объективную точку зрения, свободную от идеологической ангажированности. И самое любопытное в том, что претендовать на такую свободу могут даже авторы, признающие свою ангажированность (а это в равной степени относится как к Сартру, так и к Фуко).

Если под историей понимается способность улавливать общие тенденции происходящих в мире событий, поднимаясь на высоту птичьего полета и окидывая единым взором общую картину, с тем, чтобы увидеть за деревьями лес, то такая история, опять-таки, с неизбежностью оборачивается общей схемой, ибо что за крылья нужны историку философии, чтобы подняться на достаточную высоту? И не заканчивается ли всякая попытка оторваться от родной почвы иллюзией полета, сновидением с привычными сюжетами? Другими словами, такая история общих тенденций сводится все к тому же – к воспроизведению своих собственных схем, умозрительного общего, тогда как конкретная единичность в ее отличии теряется. «Одной общей философии не существует, – замечал Шпенглер, – у каждой культуры своя собственная философия; она есть часть ее общей символики выражения, уголок осуществленной душевности»[18]. Философия всегда привязана к породившей ее почве, нет и не может быть философии вообще, единой для всех эпох и географических регионов. Поэтому в настоящей работе мы и намерены держаться этой почвы. Оторванная от нее философия – химера, небыль, фантазия создателей искусственных идеологий. «Философ не свободен выбирать свои темы, и темы философии отнюдь не одни и те же повсюду. Вечных вопросов нет, есть только вопросы, почувствованные и выдвинутые из бытия исторически индивидуального человечества, из бытия какой-нибудь отдельной культуры»[19].

«Нет вечных истин, – писал Шпенглер. – Каждая философия есть выражение своего и только своего времени, и нет двух эпох, которые имели бы одинаковые философские устремления, если только мы говорим о настоящей философии, а не о каких-нибудь академических общих местах касательно форм суждения или категорий чувств… Непреходящесть мыслей есть иллюзия. Суть в том, какой человек нашел в них свой образ»[20]. Нет истины как таковой, перед роющим вслепую кротом нет ни указателей, ни внешней силы, гонящей его в определенном направлении. И вместе с тем, было бы ошибкой говорить, что его деятельность случайна и лишена всякого, в том числе исторического, смысла. Крот всегда сообразуется с горизонтом почвы, ее геологическим сложением, ее податливостью, режимом увлажнения, способностью прокормить его и т. п. Философский крот – не исключение: он ведь тоже всегда действует в конкретном историческом горизонте, а не в условном пространстве абстрактных идей, его возможности, устремления и интересы определяются современным ему состоянием общественной мысли и знания о мире, ему приходится сообразоваться с порой не слишком благоприятной для его занятий реальностью, искать социальную нишу, которая позволила бы ему выжить и т. д. Все это формирует не просто, как сказали бы феноменологии, его жизненный мир, а тот мир, в котором ему надлежит узнать себя. А это и есть предмет настоящей книги: то, как философ узнает себя в конкретной современности.

И тем не менее, даже самая релятивистская история философии разделяет гегелевское убеждение в том, что «наша философия может обрести существование лишь в связи с предшествующей и с необходимостью из нее вытекает; ход истории показывает нам не становление чуждых нам вещей, а наше становление, становление нашей науки»[21]. Поэтому, изучая историю философии, только и можно найти путь к самой философии. Постмодернизм приучил нас к мысли, будто Гегель – это чудище систематического мышления, подкарауливающее всякий не только опирающийся на историю, но и вообще всякий достаточно пространный дискурс и готовое проглотить неосторожного исследователя, увлекшегося возможностью систематически описать историю мысли. Такое представление возникло, конечно же, не на пустом месте, и опасности гегельянства всем известны. Но так ли уж непременно нужно принимать заодно с блестящим стилем Гегеля-историка философии его систему, как настаивает он сам? Конечно, если принимать первое, отказываясь от второго, мы впадем в эклектизм. Но так ли уж это плохо? И разве выгоды от такого предприятия не сулят покрыть убытки?

Весьма значимой оказывается для нас установка Карла Ясперса, который сформулировал и прояснил формулу «философия есть история философии»:

Подобно тому как во времени исторически проявляется то, что не может быть выделено как устойчивое бытие само по себе, в философствовании становится очевидным то, что в качестве философии является преходящим явлением в работе мысли. Поэтому на вопрос, есть ли у истории философии какая-либо цель, в коей она найдет свое завершение, ответом будет: нет, ведь история философии могла бы обладать конечной целью только ошибочно и для такого философа, который рассматривает себя самого в качестве ее завершения, в котором содержалось бы все, что только существовало ранее, и была бы достигнута окончательная истина. Но на самом деле вообще нельзя знать никакой цели, скорее, вечное присутствие в каждый момент времени является целью; философия изначально и в любое время обладает всей истиной и в любой момент остается чем-то историческим, тем, чего еще нет, чем-то открытым[22].

Несмотря на отказ от прямолинейного гегельянства, эта программа все еще является совершенно метафизической, поэтому для наших целей она едва ли годится без оговорок. Однако здесь же, в этой Ясперсовой метафизике, есть то, что позволяет уйти от наивной метафизики от ее противоположности – историзации. Ведь «история, – пишет Ясперс, – существует одновременно с историей истории», а «история философии с самого начала была одновременно и историей истории философии»[23]. Памятование истории философии о собственной истории – вот тот момент, где философия видит себя. Он-то и станет предметом настоящей книги. Философия и есть история философии («мышление решительным образом удается только в отношении к другой мысли, которую оно усваивает или отвергает»[24]), история же философии должна мыслить собственную историчность.

Само собой, возникает вопрос о принципах отбора текстов. И здесь мы не придумали ничего умнее, как последовать примеру персонажа «Хазарского словаря» М. Павича, который «больше всего любит читать на холоде, в одной рубахе, дрожа всем телом, и только то из прочитанного, что, несмотря на озноб, овладевает его вниманием, он считает достойным запоминания, и эти места в книге он отмечает»[25]. Наверное, этот подход более или менее условно можно назвать деконструктивистским, хотя «чтение на холоде», само собой, в нашем случае не нужно понимать буквально. Тем не менее, такая практика представляется нам весьма продуктивной[26]. Однако нужно опасаться множества подводных камней, детальную карту которых предложил все тот же Ясперс:

Зачем мы занимаемся историей философии? Это можно было бы делать из интереса к курьезам, желая узнать историю человеческих заблуждений; или исходя из мнимого проникновения в психологически-социологическую необходимость: стремясь понять преодолеваемые ступени человеческого развития, первые шаги науки, странные связи, благодаря которым из ошибочного произошло понимание правильного; или из склонности к роскоши человеческого духа: знакомясь с праздной игрой, чтобы заполнить свой досуг; или из лишенной мысли педантичности, которая регистрирует все фактическое: когда все, что с какой-либо точки зрения можно назвать философией, хотят записать в бесконечную энциклопедию фактов духовной истории.

Но такие и им подобные мотивы недостаточны, и они уже включают некое понимание философии, которое сводится к отрицанию ее существа. Они показывают, что достаточным основанием для существенного занятия историей философии может быть только само философствование. Это занятие только тогда осмысленно, когда мы сами изначально затронуты теми вопросами и ответами, которые встречают нас в истории. Без этого мы получили бы только пустые, а именно внешние знания из чего-то только наличествовавшего, не имеющего к нам никакого отношения. Или же мы в отрицании философии имели бы дело лишь с неким остатком философии, некой негативной философией, которая находила удовольствие в том, чтобы затеять с философскими мыслями издевательски веселую игру, в которой исчез бы их подлинный смысл, а скелеты мертвых тел служили бы чем-то вроде мячей для игры или палками для потасовки.

История философии означает нечто существенное только для самого философствования, которое родственно истоку своих исторических обликов и живо во взгляде на них. Мы хотим усвоить в ней то, что подгоняет нас в нашем собственном философствовании, мы хотим теперь, в настоящее время, испытать то, что вечно по своему существу, но является всегда только исторически, в своем особенном облике. Мы понимаем сами себя благодаря тому, что понимаем историю. Мы обретаем мужество благодаря имеющимся у нас примерам. Мы смиряемся, когда видим, как великое гибнет, остается изолированным, в конечном счете персональным и однократным. Мы ведем внутренний диалог с историей прошлого и расширяем современность на тысячелетия. Они не закончены для нас, но каждое, внося свою лепту, участвует в том, что продолжает жить дальше, вновь оживает, забывается, участвует в том, что окрыляет нас или оставляет равнодушными[27].

Действительно, возиться с текстами в поисках курьезов – великое искушение. При этом никак нельзя сказать, что это не связано с историей философии. Ведь история философии не знает центрального и маргинального. В текстах философов нельзя выделять какие-то «основные» мысли, отбрасывая весь остальной (основной) массив текста как бедный содержанием и потому ненужный шлак. Эдак мы рискуем оказаться в положении музилевского генерала, требующего вызвать самого старшего библиотекаря, который должен предъявить ему самую главную книгу в своей библиотеке и указать в ней самый главный абзац. Для историка философии весь поистине необъятный корпус существующих на сегодняшний день текстов имеет равное значение. Встречая в этом безбрежном море забавные казусы и невольное остроумие, можно насобирать великолепную коллекцию кунштюков. Это занятие, помимо приятности времяпрепровождения, позволит многое узнать о философах, а потому вовсе не бессмысленно, хотя, конечно, не стоит основывать на нем собственное понимание философии как таковой.

Подойдя к делу более педантично и определенным образом систематизируя материал, можно получить своего рода энциклопедию, во всяком случае, всеобъемлющий компендиум или бестиарий, куда будут включены все сколько-нибудь значимые мыслители, оставившие хоть какой-нибудь след в истории философии. Едва ли такая задача под силу одному исследователю, но коллектив единомышленников при известном усердии мог бы справиться с такой задачей. Несомненно, подобный труд был бы чрезвычайно полезен, и можно лишь надеяться, что когда-нибудь он у нас появится. Однако при таком объеме материала едва ли можно ожидать прикосновения к живой философской мысли, которая окажется погребена под грудами информации[28]. Ведь авторы с неизбежностью окажутся в той ситуации механического приращения знания, в какой находились составители бестиариев на излете Средневековья. Едва ли самая четкая классификация и систематизация помогут приблизиться к тому живому опыту, о котором толкует Ясперс и который составляет самую суть занятий философией.

Поэтому история философии неизбежно обращается к личности философа, во всяком случае, такой, что встает перед нами на страницах его сочинений. Мы уже говорили о бесплодности психологизма в биографическом подходе. Однако есть еще одна, не меньшая опасность, подстерегающая исследователя на этом пути: соблазн вместо хаотического роения идей и разрозненных философов-одиночек увидеть некие глобальные движения и исторические тенденции, связанные с общими закономерностями истории. Невозможно оспорить то очевидное обстоятельство, что всякий философ связан с собственным историческим моментом и в изрядной мере зависит от него. (Ясперс того же мнения: «Каждый мыслитель, – говорит он, – находится внутри своего народа, его культуры и фактической действительности. То, что он видит и мыслит, связано с тем местом в истории, в котором он пробуждается, с субстанциями, исходя из которых он живет»[29].) Однако в неменьшей степени философ ускользает от своей эпохи и социальной ситуации, оказываясь несвоевременным. Но дело даже не в этом. Полагать, будто улавливаешь общие исторические тенденции в творчестве всякого отдельного мыслителя – значит a priori устанавливать некую метаисторическую сетку, в которую этого мыслителя остается лишь вписать. При этом совершается транспонирование объяснительной схемы, полученной в одной области знания, в другую область, разумеется, с ущербом для этой последней. Еще сравнительно недавно в отечественной гуманитаристике все области знания подчинялись универсальной схеме, полученной на сравнительно узком материале. Для истории философии это имело довольно плачевные последствия. Для философии как таковой – катастрофические.

Итак, мы подошли к дилемме: с одной стороны, историк философии не может заниматься механическим накоплением информации и, чтобы не быть ею раздавленным, должен ее каким-то образом систематизировать, с другой – систематизация всегда несет в себе риск не увидеть ничего, кроме самой систематизации. Идти на какие-то полумеры – значит не достичь успеха ни в одном, ни в другом. Приходится выбирать меньшее из зол, а меньшим нам представляется систематизация. Остается только избрать какое-то общее основание и определиться с методическим подходом. Впрочем, коль скоро нам приходится выбирать одно из возможных оснований и коль скоро делаем мы это скрепя сердце и лишь по необходимости, это значит, что мы оказались в ситуации, где, во-первых, одно основание стоит любого другого, а во-вторых, мы не полагаемся всецело ни на одно из них. В ситуации, которую Ж.-Ф. Лиотар назвал постмодерном. Не стоит делать вид, будто это не так. Наша эпоха действительно непохожа ни на одну из предшествовавших, и в то же время имеет много общего с каждой из них. Единственное, чего нам недостает, это современности. Модерна.

О постмодерне сказано уже так много, что нам нет нужды что-либо добавлять. У нас своя проблема: как заниматься историей философии в этой ситуации, да и возможна ли сегодня история философии как таковая? Теперь уже едва ли приходится уповать на то, что «в галерее мировых ландшафтов усматривается объемлющее, которое в качестве мира есть само бытие»[30]. Мы оказались в точке, из которой это объемлющее не просматривается. Мы больше не видим единого, а только единичное, частное, сингулярное, причем в колоссальных количествах. На месте космоса воцарился хаос. Таково наше сегодняшнее мироощущение: мы видим себя затерявшимися в безбрежных просторах исторического пространства и времени.

Еще столетие назад Марсель Пруст описывал пробуждающееся сознание следующим образом:

Вокруг спящего человека протянута нить часов, чередой располагаются года и миры. Пробуждаясь, он инстинктивно сверяется с ними, мгновенно в них вычитывает, в каком месте земного шара он находится, сколько времени прошло до его пробуждения, однако ряды их могут смешаться, расстроиться[31].

Именно это и произошло с нами: ряды времен и миров смешались, порвалась дней связующая нить, и теперь мы не знаем, куда нам просыпаться. Собственно, этому и посвящена наша книга – вопросу о том, как философам минувших веков удавалось пробуждаться в своем времени и что произошло с нашим. Таким образом, ситуация постмодерна имеет свои выгоды: это своего рода зазор между исторически существовавшими (а вернее сказать: существующими) дискурсами, и пребывание в этом зазоре позволяет увидеть разглядеть их очертания, не навязывая им свою собственную форму.

Быть может, тем самым у нас появляется надежда не изобразить философов прошлого нашими современниками, в меру наивными, но дающими надежду на конечное торжество истины, произошедшее наконец в наше время. Такая вульгарная ретроспекция вечно преследует историю философии, заставляя в других эпохах находить черты своей собственной и задним числом вписывать их в телеологическую историю. Впрочем, так называемый «постмодерн» – это ведь тоже не что иное, как указание на конец истории. Конец дисперсный и не похожий на те, что предрекали восходящие к христианской эсхатологии схемы, и тем не менее конец. А идея конца истории – это всегда тупик, обращение дискурса на самого себя. Мы попытаемся избежать этого, представляя дело таким образом, словно бы никогда не было ни начала, ни конца.

Говоря об истории философии, нельзя не говорить об истории вообще. Мы уже сказали о том, сколь пагубно объяснение идей через контекст их возникновения. Однако еще более пагубным было бы игнорирование событийной истории, частью которой является и история идей. Поэтому всякая история западной философии должна быть вписана в историю западной цивилизации. И здесь историка философии подстерегает еще одна опасность: объяснять историю цивилизации через историю идей. Дело в том, что историю цивилизации чрезвычайно удобно объяснять через историю идей; быть может, это даже единственная возможность объяснения в данной области[32]. Однако одно не должно подменять другое: в обоих случаях мы впадем в грубый редукционизм и пойдем на поводу у оседлавшей нас дисциплины вместо того, чтобы попытаться оседлать ее или хотя бы воспользоваться предлагаемыми ею благами.

«…Историк, – заметил однажды А. Койре, – всегда должен принимать в расчет мнение современников, даже если потомство отвергло их суждение»[33]. Общеизвестно, что мыслитель, весьма популярный и значимый для своего времени, по прошествии лет может оказаться в забвении; потомки могут счесть его незначительным и пустым, хотя в свою эпоху он представлялся светочем разума. И наоборот, автор, почти незамеченный своими современниками, для потомков может оказаться опередившим свое время гением и провозвестником нового века. Дело в том, что во французской философии, как и во всякой другой, всегда существовало то, что с определенной степенью упрощения можно назвать модой. На этом сходятся едва ли не все исследователи галльской мысли. Так, Р. Перну в своей книге об Абеляре писала:

У каждой эпохи есть свой «конек» – излюбленное увлечение, излюбленная тема дискуссий. В наше время великим человеком может считаться тот, кто осуществляет исследование в сфере генетики или в области атомной энергии, но всего лишь несколько лет назад мощный поток увлекал множество молодых людей к идеям экзистенциализма, и живейший интерес заставлял их вести споры по поводу бытия и небытия, сущности и существования. Можно смело утверждать, что во все времена движение человеческой мысли обретало некое доминирующее, главное направление, которое было способно оказать огромное воздействие на целое поколение, и в этом XII в. ничем не отличался от XX в.[34]

Проследить такие доминирующие направления в истории французской философии было бы чрезвычайно интересно, и мы постараемся это сделать в настоящей работе. Но не менее интересно попытаться взглянуть на историю самосознания той философии, что стоит за всякой интеллектуальной модой. И вместе с тем, помимо моды, придающей скоропреходящий блеск фигуре, по тем или иным причинам привлекшей внимание своих современников, существует еще благородная патина старины, придающая достоинство тем, кто при жизни отнюдь не блистал. «Время, – заметил Вольтер, – которое одно только создает людям славу, в конце концов делает почтенными даже их недостатки»[35]. Так думал не один Вольтер. Его друг Кондильяк говорил, что у этого процесса есть и оборотная сторона: «…философские взгляды подвержены той же участи, что и явления моды: новизна вызывает увлечения ими, время же ввергает их в пучину забвения; можно было бы сказать, что большая или меньшая давность взглядов является мерой их власти над умами»[36].

Вопрос о моде мы затронули еще и потому, что, в силу избранного предмета исследования, нам придется зачастую пренебрегать как прежней, так и нынешней модой. Ведь позитивистская установка требует от нас фиксировать лишь то, что действительно было сказано, а не придавать то или иное значение тому, что было понято или расслышано в том или ином смысле post factum. Поэтому одни фигуры будут отходить в тень, а другие, напротив, выступать на свет. К примеру, чрезвычайно важная для всего французского Просвещения фигура Шарля Луи Монтескьё у нас не получит освещения, пропорционального ее значимости для историко-философского процесса в целом. А фигура Пьера Гассенди, напротив, окажется для нас едва ли не столь же важной, какой она представлялась в XVII в., несмотря на то, что теперь этого автора принято отодвигать в тень.

Оборотной стороной медали является традиция – устойчивое воспроизводство доктрин или идей, освященное именем-эпонимом этих доктрин и многолетним их повторением. Традиция может воспроизводить все что угодно; способствуя сохранению и передаче плодотворных идей, она может выступать препятствием на пути прогресса и упорно сохранять самые нелепые заблуждения. И недаром тот же желчный Кондильяк замечал, что «предрассудки господствуют среди всех народов; подражание освящает их из поколения в поколение, и даже история философии часто являет собой лишь цепь заблуждений, в которые впадали из-за них философы»[37]. Действительно, обратившись к истории французской философии, мы сразу же увидим давление схоластической традиции и почувствуем ее веками копившуюся мощь. Но, по счастью, история философии содержит не только воспроизводство предрассудков, но и еще и борьбу с ними, что и делает ее изучение занятием увлекательным.

П. Шоню предложил считать началом классической Европы «неустойчивое и противоречивое плато мировой конъюнктуры между циклическими кризисами 1620 и 1640 гг.»[38]. Принимая этот взгляд на историю новой Европы, мы принимаем идею Ф. Броделя об «этажах» истории. Другими словами, историческое развитие должно представать нам не в виде спирали, а в виде лестницы, всякая ступень которой представляет собой более или менее однородное состояние, растянутое в хронологическом направлении.

Историческая спираль – не более чем образ, принятый диалектикой более позднего времени ради удобства проецирования собственных теорий на исторический процесс, понимаемый сугубо телеологически. В реальности история движется неравномерно, с остановками и отступлениями. Кроме того, в разных краях и на разных общественных уровнях история может двигаться с разной скоростью. Громкие революции в общественном сознании, грохот рушащихся тысячелетних доктрин, страсти, кипящие на парижских улицах, могут быть совершенно не слышны в деревушках, спрятавшихся в складках Пиренеев или уместившихся на кромке океанского прибоя. Столетия Ренессанса и Просвещения обошли стороной античный уклад селений Лангедока. А то, что их жители не занимались ни философией, ни математикой, не устраняет их из истории.

Подход Ф. Броделя и П. Шоню представляется нам более оправданным, позволяя разглядеть в истории не движение к заданным целям, а ряд устойчивых состояний, на протяжении существования которых в интеллектуальной истории Запада можно проследить функционирование тех или иных форм дискурса или развитие тех или иных доктрин. История не обязана следовать заданным схемам, а существование единого смысла и направления человеческой истории так и остается спорным вопросом. Вернее, результатом теоретических предпочтений. Всякая уверенность в знании смысла истории может быть лишь заблуждением или политической уловкой. Для исследователя это не годится.

Кроме того, следует учитывать еще один момент, казалось бы, лежащий на поверхности, но неизменно отбрасываемый исследователями, опирающимися на те или иные схемы исторического развития. Дело в том, что человеческая культура всегда представляет собой здание по меньшей мере из двух этажей, на каждом из которых историческое время может протекать по-своему. Упрощенная схема «базис/надстройка» не объясняет разрыва между двумя этажами, который порой может быть весьма существенным. На наш взгляд, стоит говорить не о базисе и надстройке, а скорее об интеллектуальной и материальной цивилизациях. Для Нового времени это особенно существенно, ведь материальная цивилизация этого времени мало отличается от той, что была характерна для позднего Средневековья, а в средиземноморском регионе – от античной. В то же время, интеллектуальная цивилизация XVII–XVIII вв. переживает революционные перемены и начинает оказывать определяющее влияние на материальное производство.

Наконец, настало время сказать об источниках и о принципах их отбора. Гегель в своих «Лекциях по истории философии» проницательно заметил, что история философии отличается от политической истории тем, что в этой последней источниками выступают историографы, облекшие некогда бывшие деяния в форму истории, тогда как в истории философии самые деяния всегда находятся перед взором исследователя, ибо этими деяниями являются философские произведения[39]. Такое положение дел ставит историка философии в весьма затруднительное положение: поскольку он, будучи добросовестным историком, не может ничего оставить без внимания, он должен прочесть весь корпус текстов, составляющий его исследовательский объект. Но, поскольку продолжительность человеческой жизни ограниченна, задача это заведомо невыполнимая. А значит, приходится различать тексты, которые необходимо внимательно прочесть, те, с которыми достаточно бегло познакомиться, и те, в отношении которых можно ограничиться суждениями прежних историков философии, которые их уже прочли.

При таком отборе, конечно же, первостепенное значение приобретают тексты, оказавшие наибольшее влияние на современников и потомков, став ключевыми моментами для хода истории философии. Выбрать такие тексты не составляет труда. Сложнее обстоит дело с текстами, вызвавшими значительный резонанс в свою эпоху, но впоследствии забытыми. Потомки могут провозгласить пустым и ненужным сочинение того, кто некогда блистал. Порой такое суждение бывает справедливым, а порой нет: неблагодарные потомки могут попросту забыть о том, кому они обязаны своим интеллектуальным состоянием. Поэтому не стоит безоговорочно доверять суждениям тех, кто пришел позже, и внимательно прислушиваться к тому, о чем говорили современники. Как похвалы, так и яростная полемика должны служить достаточным основанием для внимательного знакомства с их предметом. И наконец, как это ни прискорбно, приходится смириться с тем обстоятельством, что историк философии всегда рискует упустить из вида важный текст, оставшийся незамеченным ни современниками, ни потомками. Открыть его заново можно лишь случайно, при большом везении, ибо читать все подряд не только невозможно, но, может быть, даже вредно.

Все это касается текстов первого уровня важности, которые Гегель назвал историческими деяниями философов. На втором уровне располагаются тексты историографические, т. е. сочинения историков философии, которые в своей совокупности как раз и определяют отбор текстов, для своего времени – более или менее непосредственно, для нашей эпохи – опосредованно. Таким образом, эти труды также имеют для нас весьма значительный интерес. Зачастую они однообразны, а многие из них представляют собой попросту компиляции, и тем не менее, историк философии никак не может обойтись без знакомства с ними, хотя бы самого беглого.

И конечно же, нам никак не обойтись без обширнейшего корпуса исследовательских работ наших современников. Здесь мы, опять-таки, оказываемся в области переизбытка текстов, прочесть которые нечего и надеяться. И тем не менее, подобно герою из Притчи Ф. М. Достоевского, историку философии приходится, посидев для приличия перед безнадежно бесконечной дорогой, двинуться по ней и постараться пройти как можно больше.

Глава 1. Новое время начинается

Нам книги древние порукой:

Обязаны своей наукой

Мы Греции, сомнений нет;

Оттуда воссиял нам свет.

Велит признать нам справедливость

За ней ученость и учтивость,

Которые воспринял Рим

И был весьма привержен к ним.

В своем благом соединеньи

Они нашли распространенье

У нас во Франции теперь.

Кретьен де Труа. Клижес

XVI в. был веком абсолютизма. Франция сплотилась вокруг правящей династии и, несмотря на сохранившееся различие между Севером и Югом, ощущала свое единство. Однако это тяжело давшееся политическое единство не означало единства гражданского. Столетие ознаменовалось частыми народными волнениями, а в 1559–1594 гг. по стране прокатилась серия религиозных («гугенотских») войн, за которыми следовал неизбежный экономический упадок. Ф. Эрланже описывает угрозу раскола Франции следующим образом: «Злоупотребления Римской Церкви, косность преподавателей-теологов, живущих в замкнутом мире, изобретение книгопечатания, распространение свободомыслия, взаимная нетерпимость, опустошения, вызванные бесчисленными войнами и вторжениями, чересчур поспешный мир, экономический кризис и гибельная налоговая политика, недостатки и слабости государя, доверившего свой скипетр горстке фаворитов и возвысившего одни семьи феодалов в противовес другим, все это способствовало тому, чтобы в самом централизованном королевстве Запада сложилось положение, еще недавно немыслимое. Еще никогда со времен Жанны д'Арк единство Франции не оказывалось настолько под угрозой»[40]. Угроза государственному единству была весьма ощутимой, но в жизни отдельных людей, должно быть, еще ощутимей было чувство постоянной угрозы их жизни, угрозы, исходящей от враждебной армии, от кучки солдат-дезертиров, от шатающихся по дорогам разбойников и т. п. Монтень в своих «Опытах» замечает: «Я тысячу раз ложился спать у себя дома с мыслью о том, что именно этой ночью меня схватят и умертвят, и единственное, о чем я молил судьбу, так это о том, чтобы все произошло быстро и без мучений»[41]. А ведь он жил в своем замке, пусть и слабо укрепленном. Что же говорить о простых горожанах или фермерах? «Гражданские войны, – продолжает Монтень, – хуже всяких других именно потому, что каждый из нас у себя дома должен быть постоянно настороже»[42].

Итальянские войны, начавшиеся еще в 1494 г. и закончившиеся лишь в 1559 г., не отдали Италию в руки французов, однако позволили им заключить стратегически важный альянс с Турцией и окончательно вытеснить с континента англичан. Наиболее значимые последствия итальянских походов лежали, быть может, не в политической, а в культурной плоскости (хотя и политически-идеологический аспект не стоит сбрасывать со счетов, ведь французские войска впервые со времен крестовых походов переступили рубежи страны, вмешавшись в общеевропейский политический расклад). Ведь французы свели тесное знакомство с итальянским гуманизмом.

Италия была страной Возрождения, откуда распространялась новая культура и новый взгляд на человека. Без преувеличения можно сказать, что именно в северо-итальянских городах началось движение, которому было суждено совершенно изменить все еще варварскую Европу. «Впрочем, – замечает А. Моруа, – новые идеи медленно пересекают Альпы, и результаты их воздействия различны в Германии, в Англии и во Франции. В Италии гуманизм вернул элиту к язычеству. Франция подвергалась сильным потрясениям в течение целого века, она не подчинилась ни пуританству, ни язычеству, а только обогатилась и оплодотворилась этими чуждыми влияниями и в XVII в. вышла на свою собственную дорогу. Конечный взрыв новых идей осуществился только в XVIII в. И Французская революция – это дочь Возрождения»[43].

Если с юга во Францию вступал Ренессанс, то с востока, из немецких и гельветических земель, на нее надвигалась Реформация. В 1541 г. «Христианское установление» Жана Кальвина было переведено на французский язык. Кальвинизм широко распространился на юге, в определенной мере став продолжением южного свободомыслия, на исходе Средневековья выразившегося в популярности альбигойской доктрины, тогда как на севере его исповедовали преимущественно интеллектуалы – класс во все времена немногочисленный. Однако и на Севере стали появляться образованные епископы, находившиеся под влиянием идей итальянского гуманизма и читавший не Вульгату, а оригинальный текст Библии.

Своя собственная Реформация началась во Франции раньше Лютеровой: в 1508 г. профессор Сорбонны Лефевр д'Этапль (ок. 1450–1536) публично призвал читать оригинальные тексты и вскоре издал французский перевод Библии. Он считал, что спасение достигается через веру, а не через заслуги, осуждал целибат священников и культ святых. Франциск I покровительствовал ему, поэтому д'Этапль не только не отправился на костер, но и приобрел значительное влияние на умы. При королевском дворе даже появилась мода распевать псалмы по-французски.

При этом в университетах по-прежнему господствовал томизм, опиравшийся на Аристотеля и, несмотря на знаменитое учение Аквината о гармонии веры и разума, смешивавший теологию и философию. Как заметил А. Моруа, «в университетах для поддержания незыблемости доктрины достаточно было страха перед инквизицией»[44]. Парижский университет, представлявший собой что-то вроде самостоятельной республики, организованной по федеративному принципу и состоявшей из многочисленных коллежей, был всецело предан папству и схоластическому методу и непримирим к новаторству. Многие его преподаватели подбивали парижских переписчиков выдвинуть против их конкурентов-типографов обвинение в колдовстве. 15 апреля 1521 г. факультет теологии признал учение Лютера еретическим. А после осуждения Лютера Сорбонна осудила и д'Этапля. В 1543 г. Сорбонна призвала всех профессоров подписать «догмат веры», а тех, кто отказался это сделать, отправили на костер. В числе этих несчастных был сожжен гуманист Этьен Доле, вина которого заключалась в публикации перевода Платона. По всей стране начались гонения на протестантов и всех, кто был как-либо к ним причастен. В 1545 г. по постановлению парижского парламента две деревни, охваченные ересью, были полностью уничтожены, а их жители поголовно сожжены или изгнаны. А в Провансе по постановлению генерального лейтенанта были сожжены 24 деревни.

Началом научной революции Нового времени принято считать публикацию труда Николая Коперника «О вращении небесных сфер» (1543), где была предложена гелиоцентрическая модель мира. Однако революции в сознании происходят не сразу, а требуют времени, чтобы новые идеи прижились. Коперник, Кеплер, Галилей и Тихо Браге перевернули представления о мире, а философы следовали уже по их стопам. Неудивительно, что новая философия оказалась столь тесно связана с естествознанием. Однако в XVI в. во Франции новая фигура философа-естествоиспытателя не могла появиться сразу. Сперва нужно было расчистить для нее место, подготовить к ее восприятию общественное сознание и, как ни прискорбно, принести кровавые жертвы.

Коперник, поставивший в центр мироздания Солнце, а не Землю, как это делала прежняя космология, поистине совершил переворот. Недаром Т. Кун в своей «Коперниканской революции» утверждал, что это новое учение стало инструментом перехода от средневекового общества к обществу современному, поскольку поменяло отношения человека с Богом и со Вселенной. Во всяком случае, коперниково учение выявило ряд противоречий как в религии, так и в философии. Но, несмотря на всю свою революционность, представление Коперника во многом оставалось сходным с аристотелианским или Птолемеевым. Ведь этот новый мир вовсе не был бесконечным пространством; он по-прежнему оставался ограниченной сферой, а планеты этого мира перемещались по кристаллическим сферам. Тихо Браге опроверг существование этих сфер, не подвергавшееся сомнению в традиционной космологии. Кроме того, он подверг сомнению круговой характер обращения небесных тел, обнаружив, что кометы обращаются по орбитам эллиптическим. При этом он снова поставил Землю в центр мироздания. Галилей упрочил эти новые представления, но, быть может, самым важным его достижением было утверждение новых представлений о науке, не зависящей ни от Священного Писания, ни от авторитета Аристотеля, принимающей во внимание лишь сами доказательства, а не их источники и опирающейся на наблюдение и эксперимент.

Человеческий разум редко движется прямыми путями. Чаще он блуждает окольными тропами, которые ему представляются магистральной дорогой. Не стоит забывать о том, что создатели новой научной картины мира были астрологами, алхимиками, а то и магами. Ведь Коперник занимался астрологией и опирался на учение Гермеса Трисмегиста. Тихо Браге был уверен в том, что звезды влияют на человеческую жизнь. А его ученик Кеплер, также хорошо знакомый с герметическим корпусом текстов, часто советовался со звездами по чисто бытовым вопросам (например, касательно выбора супруги). Зачастую это было почтенной и прибыльной профессией: и Галилей, и Кеплер составляли гороскопы для вельмож. Ретроспективно можно сказать, что развитие научного знания вытеснило магическое знание из интеллектуального пространства Запада, однако не стоит забывать ни о том, что когда-то оно существовало на тех же правах, что и вытеснившая его наука, ни о том, что его присутствие в интеллектуальном горизонте Нового времени стимулировало творческий поиск, без которого новая наука возникнуть не смогла бы.

Все эти новые открытия вызывали сопротивление клириков. Хотя Библия вовсе не является космологическим текстом, многие фрагменты, разбросанные по различным книгам, утверждают незыблемость мироздания и неподвижность Земли. Так, Экклезиаст недвусмысленно говорит, что «земля пребывает во веки. Восходит солнце, и заходит солнце, и спешит к месту своему, где оно восходит» (Эккл. 1, 4–5). А главное, «что было, то и будет» (Эккл. 1, 9). А Иисус Навин, как известно, остановил солнце над Гаваоном, а луну – над долиной Аиалонскою (Нав. 10, 12–13). Новая астрономия противоречила этим утверждениям, которые в то время никто не решился бы подвергнуть сомнению, ибо слишком много инакомыслящих горело на кострах, раскладываемых как католиками, так и протестантами. Ведь и Лютер в своих «Застольных беседах» называл Коперника безумцем.

Но, если создателям новой космологии приходилось туго, исследователям человеческого тела было зачастую еще тяжелее. XVI в. был не только веком астрономии, это было столетие невиданного прогресса в области медицины. Атлас А. Везалия, прекрасно иллюстрированный и подробный, стал первым детальным описанием человеческой анатомии. Сам его автор был приговорен к смертной казни за вскрытие трупов и избежал плахи лишь благодаря заступничеству Филиппа II Испанского. Знакомый Везалия М. Сервет, полагавший, что дыхание очищает кровь, а не охлаждает ее, попал на костер вместе со своей книгой «Восстановление христианства», причем, если Везалия преследовала инквизиция, то к казни Сервета приложил руку Кальвин. У. Гарвею, открывшему кровообращение и опровергшему учение Ж. Фернеля о жизненных духах, повезло больше. Впрочем, он и жил в более терпимой стране. Суровость репрессий против врачей объясняется во многом тем, что именно в пространстве медицинского знания в XVI–XVII вв. разгорелись наиболее ожесточенные сражения между сторонниками господствующего аристотелевского учения и приверженцами нового знания о человеке.

Из всех версий протестантизма во Франции лучше всего прижился кальвинизм. Конечно ни сам Кальвин, ни его учение не были пронизаны духом свободы, однако начиная с 1545 г. обвинениям в кальвинизме подвергся едва ли не каждый хоть сколько-нибудь свободомыслящий писатель или художник.

Книжная культура была ориентирована на сочинения античных писателей. Монтень, например, признавался, что страсть к книгам родилась у него благодаря знакомству с Овидием. Однако наряду с этим появившиеся на галльской почве гуманисты, по выражению Р. Мандру, «начали гордиться французским языком и круглыми сутками переводили на него с латыни, греческого, иврита и итальянского»[45]. Тот же автор, кстати, очень точно выделяет два аспекта этой деятельности французских гуманистов: с одной стороны, это была охота за манускриптами и филологическая работа по восстановлению точных текстов древних писателей, с другой – реконструкция текстов вела их к реконструкции античной культуры и к историческим исследованиям. Античная же культура значительно отличалась от католической.

В XVI в. французская культура обогатилась огромным количеством переводов с классических языков. Сочинения греческих поэтов, философов и историков появлялись в дотоле невиданном количестве. Наверное, самым ярким, во всяком случае, оказавшим наибольшее влияние на последующие поколения текстом стал перевод Плутарховых «Жизнеописаний», выполненный Жаком Амьо[46]. Монтень, который восхищается этим переводом в своих «Опытах»[47], подмечает чрезвычайно важный эффект, произведенный им на французскую культуру: «Благодаря его труду мы в настоящее время решаемся и говорить, и писать по-французски…»[48] Немногим менее популярны были «Нравственные сочинения» Плутарха, которые тот же Амьо перевел в 1570-х гг. Переводили не только греков. На французском языке стали выходить сочинения Данте, Петрарки и Боккаччо. Французский королевский дом почувствовал тягу к меценатству («новый пыл», по выражению того же Монтеня[49]) и стал привечать философов. Гийом Бюде (1468–1540) стал сперва секретарем, а позже библиотекарем Франциска I, а Ж. Лефевр д'Этапль, который перевел Библию на французский язык, был приближен к Маргарите Наваррской. «Гуманистический» королевский двор надолго стал противоположностью и противовесом огрызающейся на гугенотов Церкви и проявляющему нетерпимость к инакомыслию Университету.

С языками ситуация вообще была непростой. С одной стороны, люди ученые писали все еще на латыни – международном языке науки, остановившемся в своем развитии. С другой стороны, был литературный французский язык, на котором мало кто говорил, ибо разговорными были два диалекта – диалект «ойль» на севере и диалект «ок» на юге. Такое множество языков, естественно, вызывало большие неудобства. Философам приходилось еще труднее, ведь очень мало что можно было прочесть на латыни (о переводах на живые языки и говорить не приходится), для занятий философией нужно было знать греческий. Недаром Томас Мор писал о побывавшем в Утопии Рафаэле: «В греческом он умудрен более, чем в римском, оттого что целиком посвятил себя философии, а в этом деле, как узнал он, по-латыни ничего нет сколько-нибудь важного, кроме кое-чего у Сенеки и Цицерона»[50].

Еще одним важным событием стало широкое распространение печатного станка. Учреждение множества типографий стало символом и орудием свободомыслия. Виктор Гюго в своем «Соборе Парижской Богоматери» очень точно отметил: «Шестнадцатый век окончательно сокрушает единство церкви. До книгопечатания реформация была бы лишь расколом; книгопечатание превратило ее в революцию. Уничтожьте печатный станок – и ересь обессилена. По предопределению ли свыше, или по воле рока, но Гутенберг является предтечей Лютера»[51].

«В ту эпоху – как и во все прочие – были люди чувств и люди ума, – пишет Р. Мандру в начале своей книги о XVI столетии, – люди, твердо стоящие на земле, и стремившиеся за ее пределы; верящие в Красоту и Науку, а также жулики и политики; изобретатели машин и создатели абстрактных систем, которые, движимые эгоистическими побуждениями, пытались перекроить судьбы других»[52].

В XVI в. Старый Свет считал себя поистине старым и близким к своему концу, тем более что недавно был открыт Новый свет. Однако это было не средневековое ожидание Конца Света, а ощущение своей культуры как бесконечно старой и утомленной. Выражая общий взгляд своей эпохи, Монтень полагал, что «вновь открытый мир только-только выйдет на свет, когда наш погрузится во тьму»[53]. Впрочем, открытие Нового Света, еще столь недавнее, едва ли сколько-нибудь существенно изменило взгляд европейцев на мир. Конечно, оно несло с собой перемены в бурно развивающейся картографии[54], оно меняло космологические представления, но для радикального пересмотра своих отношений с миром нужна была основательная колонизация. Франция поначалу оказалась в стороне от раздела этого пирога, экспедиции к побережью Флориды и в Южную Америку не принесли успеха, а колонизация Канады была лишь проектом. Монтень был первым европейским интеллектуалом, который смог оценить всю значимость новых открытий для Старого Света.

Но куда более глубинными и имеющими большее значение для следующих веков были перемены в самовосприятии западноевропейского человека. «В эпоху Возрождения, – пишет Ж.-М. Шеффер, – человек западной цивилизации начинает присваивать себе божественный образец, отождествлять себя с ним: парадоксальным жестом он делает трансцендентность имманентной. Тем самым он объявляет самого себя истоком и основанием собственной исключительности»[55].

Пьер де Ла Раме

Сорбонна сочла такое мнение предосудительным, благочестивый слух оскорбляющим и припахивающим ересью.

Ф. Рабле. Гаргантюа и Пантагрюэль

Начать нужно, пожалуй, с Пьера де Ла Раме (Петра Рамуса, 1515–1572), профессора Коллеж де Франс, собиравшего на свои лекции весьма многочисленную публику. Ла Раме славился своим радикализмом и в 1536 г. На своем магистерском диспуте выдвинул и с успехом защищал тезис: «Quaecunque ab Aristotele dicta essent, commentitia esse» («Все сказанное Аристотелем ложно»). Аристотель в те времена был вездесущ, от него нельзя было укрыться ни в какой сфере. Недаром Монтень говорит о нем: «Аристотель, который не упустил, кажется, ни одной вещи на свете»[56].

Рамус был не просто одним из самых смелых мыслителей своей эпохи, его философия и его судьба стали символом одного из тех парадигматических поворотов, которые открывали новые горизонты для французской мысли и последствия которых ощущаются до сих пор. Мы уже говорили о его принципиальном противостоянии столпу и основанию западной схоластики – Аристотелю. Вольтер полагал даже, что его ужасная смерть была возмездием за его антиаристотелизм. «Известно, какому преследованию подвергся за свое несогласие с Аристотелем ученый Рамус, которого не поняли ни его противники, ни его судьи, – писал он. – В результате Аристотель стоил ему жизни во время Варфоломеевской ночи»[57]. В XIX в. В. Кузен своеобразно продолжил вольтеровскую мысль, заметив, что Рамус был убит одновременно и как протестант, и как последователь Платона[58].

Действительно, Аристотель был для Рамуса воплощением той системы мысли, от которой он хотел уйти, но которая не давала сделать и шагу, превратившись в несокрушимую твердыню. Без Аристотеля нельзя было вынести ни одного суждения, его тексты считались полным и окончательным сводом знаний, делая тем самым невозможным никакое умственное движение. В конце XIV в. в Парижском университете даже было принято положение о том, что магистр искусств должен показать способность разъяснить логику, физику, метафизику и метеорологию Аристотеля, а в 1473 г. Людовик XI постановил преподавать науки, основываясь на трудах Аристотеля и его комментаторов. Едва ли при этом действительно приходись говорить о доскональном знании аристотелевской доктрины, которая была известна в средневековой Европе лишь приблизительно. Скорее, под этим именем скрывалась некая возможность выдвижения окончательного аргумента и пресечение всякого подрыва традиции ссылкой на авторитет, действительный для представителей любого факультета. Неудивительно поэтому, что молодой Рамус выдвинул тезис: «Quaecunque ab Aristotele dicta essent, commentitia esse». Неудивительно и то, что его оппоненты сочли это неслыханной дерзостью. Удивительно другое: Рамусу удалось отстоять свой тезис и по итогам его защиты получить ученую степень.

На этом Рамус, конечно же, не остановился и в своем «Порицании Аристотеля» («Aristotelicae animadversiones») назвал греческого философа софистом, обманщиком и к тому же безбожником. За это он получил суровую отповедь ректора Пьера Галлана. Ф. Рабле описал спор ученых мужей следующим образом:

Но вот что нам делать с Галаном и Рамусом, которые при поддержке своих подручных, единомышленников и присных сбивают с панталыку всю Парижскую академию? – восклицает в бессмертном романе Юпитер. – Я нахожусь в крайнем замешательстве. До сих пор еще не решил, на чью сторону стать. Оба представляются мне добрыми собутыльниками и добрыми блудниками. У одного из них есть экю с изображением солнца, блестящие и полновесные, другой только хотел бы их иметь. Один из них кое-что знает, и другой не совсем невежда. Один любит состоятельных людей, другой состоятельными людьми любим. Один из них – хитрая и пронырливая лиса, другой черт знает что говорит и пишет про древних философов и риторов и лает на них аки пес[59].

Галлан не стал прибегать к арбитражу Юпитера. А вот его преемник Гийом де Монтей обратился в Парижский магистрат, требуя уничтожить книги Рамуса, а вскоре за дело взялся король Франциск I. Этот галльский Юпитер организовал двухдневный диспут, после которого Рамус был осужден, а его книги запрещены. 26 марта 1544 г. был обнародован королевский эдикт, в котором среди прочего говорилось: «А также он [Рамус] не должен больше употреблять злословия и брани ни против Аристотеля, ни против других древних писателей, признанных и одобренных, ни против нашего любезного детища – университета»[60].

Хотя впоследствии запрет на публикации и на открытое изложение своего мнения Рамусом был снят, этот эдикт остается ярчайшим выражением духа своего времени. Должно быть, Рамус стал несколько осторожнее в своих выпадах против Аристотеля. Однако впоследствии он вызвал еще один скандал, понося Цицерона и Квинтилиана. Так что великий Рабле был прав, замечая, что Рамус «черт знает что говорит и пишет про древних философов и риторов».

Осуждение философа, осмелившегося в те времена выступить против незыблемого авторитета Аристотеля, будет производить сильнейшее впечатление на потомков. Два столетия спустя К. А. Гельвеций будет писать:

В эпоху величайшего расцвета церкви некоторые люди возводили сочинения Аристотеля на уровень священного писания, а другие ставили его образ рядом с изображением Иисуса Христа; некоторые утверждали в своих диссертациях, что без Аристотеля религия была бы лишена своей главнейшей аргументации. Ему принесли в жертву многих критиков, между прочим Рамуса: когда этот философ напечатал сочинение под заглавием «Критика Аристотеля», то все старые доктора, невежественные по своему положению и упрямые ввиду своего невежества, почувствовали себя, так сказать, изгнанными из своей вотчины и, устроив заговор против Рамуса, заставили изгнать его[61].

Однако сей ученый муж прославился не только своими выпадами против древних писателей, но и собственными идеями. В 1543 г. вышла его «Диалектика»[62], которая в 1955 г. была переиздана на французском – первый научный трактат, написанный на французском языке, а не на латыни. Несмотря на название, эта книга излагала проект реформирования логики. Таким образом, чтобы она соответствовала «естественному ходу мышления».

Для нашего исследования чрезвычайно интересным оказывается еще один момент – рутинный распорядок дня Петра Рамуса – по-видимому, довольно типичного интеллектуала своей эпохи, – распорядок, в котором мы mutatis mutandis узнаем день современного профессора. Квартира Рамуса (с большой библиотекой) находилась в здании Коллеж де Франс. Здесь он просыпался еще затемно и брался за работу в пять или в четыре часа утра, в зависимости от того, стояло на дворе лето или зима. В 10 или в 11 часов он совершал прогулку – обычно два или три раза обходил здание коллежа. Затем завтракал (на завтрак он предпочитал сыр и фрукты). Затем, немного поспав, он обходил классы или играл в лапту, после чего снова работал до пяти или шести часов вечера. Свои лекции он читал в течение часа после полудня, а в конце дня беседовал с учениками, раздавая поощрения и наказания. За обедом он беседовал с друзьями или слушал музыку в исполнении своих учеников. Порой вместо музыки играли в шахматы или в триктрак. Если гостей не было, он читал на сон грядущий занимательные истории или трактаты о природе.

Однако было бы неверно представлять жизнь интеллектуала XVI столетия неспешной, размеренной и далекой от треволнений внешнего мира. Времена были неспокойные. Рамусу приходилось принимать участие в делах, от философии весьма далеких. 12 мая 1557 г. состоялось кровопролитное побоище между студентами и монахами Сен-Жермен-де-пре. Дрались из-за спорного участка земли. По решению суда один из студентов был повешен, а университет и Коллеж де Франс были сильно стеснены в своей деятельности. Рамус участвовал в депутации к королю, милостиво разрешившему возобновить чтение лекций. В октябре того же года он снова участвовал в депутации к королю (на сей раз вместе со своим старым недругом П. Галланом): ходатайствовали об освобождении университета от налога на вино, но успеха не добились. В 1561 г. он снова ездил ко двору – просить денег для университета. В общем, жизнь Рамуса была наполнена все той же суетой, которую так хорошо знает сегодняшний университет.

Однако настоящие тревоги и неприятности начались в 1561 г., когда Рамус открыто перешел в протестантизм. По временам ему грозила высылка из Парижа, он боролся против включения в состав Университета иезуитского коллежа, враждовал с профессорами-католиками, ему грозили оружием и обвиняли его в атеизме. В 1567 г. ему пришлось бежать в лагерь возглавлявшего войска гугенотов принца Конде, а тем временем значительная часть его рукописей была уничтожена. В следующем году он сбежал из Парижа, или, по официальной версии, отправился в Германию и Швейцарию знакомиться с тамошними университетами. В действительности он рассчитывал получить здесь кафедру. Однако и в университетах стран победившего протестантизма господствовал Аристотель. Рамус получил отказ в Страсбургском университете именно по причине своей нелюбви к Аристотелю и Евклиду. В Гейдельбергском университете он тоже встретил отказ, и тоже из-за своего антиаристотелизма. То же самое происходило в Швейцарии, где Рамус благодаря своему непримиримому отношению к Аристотелю приобрел врага в лице Т. де Безы, преемника Кальвина. Ведь сам Кальвин объявлял учение Аристотеля основой философского образования.

Вернувшись в Париж, он оказался в изоляции, поскольку читать лекции ему запретили, а 26 августа 1572 г. в его дом ворвались убийцы. Его тело выбросили из окна, а затем протащили на веревке до Сены, где отрубили голову и бросили останки в воду.

К. Марло описал смерть философа в своей пьесе «Парижская резня», где убийцами Рамуса становятся герцог де Гиз и герцог Анжуйский. В роковую ночь между убийцами и философом происходит такой разговор:

Герцог Анжуйский

Кто это вам попался?

Рец

Королевский

Профессор логики философ Рамус.

Гиз

Убить его.

Рамус

О боже милосердный!

Чем досадил вам Рамус, ваша светлость?

Гиз

Да тем, что по верхам наук скользил

И ни одной не изучил глубоко.

Не ты ли поднял на смех «Органон»,

Назвав его собраньем заблуждений?

Любого плоского дихотомиста,

Который к эпитомам сводит все,

Не ты ль считал ученым человеком

И утверждал на этом основанье,

Что вправе он, в Германию уехав,

Казуистически ниспровергать

Все аксиомы мудрых докторов,

Поскольку, ipse dixi, argementum

Testimonii est inartificiale?

А я отвечу на посылку эту

Тем, что тебя убью, и доказать

Противное твой nego argumentum

Не сможет. Заколоть его!

Рамус

Постойте!

Позвольте слово молвить…

Герцог Анжуйский

Говори.

Рамус

Не для того я попросил отсрочки,

Чтобы прожить еще хотя б минуту,

Но только для того, чтоб защитить

Мои труды от ложных обвинений,

Которые на них возводит Шекий

За то, что в трех коротких положеньях

Сказал я больше, чем в трактатах он.

Нашел я искаженья в «Органоне»

И от ошибок текст его очистил.

А что до Аристотеля, то я

Всегда считал, что стать, его не зная,

Философом и логиком нельзя.

Вот почему тупые сорбоннисты

И мнят, что в их писаниях копаться –

Куда важнее, чем служить творцу.

Гиз

Как! Мужику вы рассуждать даете,

Вместо того чтоб в ад его спровадить?

Герцог Анжуйский

Подумайте, как много в нем гордыни,

Хоть он простого угольщика сын!

(Закалывает Рамуса.)[63]

Антиаристотелизм Рамуса еще не был революцией в философии. Большинство позднейших исследователей сходится на том, что Рамус не только не предложил альтернативы аристотелевской логике, но и сам остался по существу перипатетиком (и сам он в конце жизни называл себя единственно верным последователем Аристотеля). Однако ему удалось выразить настоятельную потребность философии своего времени в переменах, которую он сформулировал пусть и наивно, но предельно честно: от Аристотеля к Платону. Его собственные сочинения носят характер учебников, и его влияние распространялось преимущественно на практику преподавания, отчего в наши дни он оказался почти забыт. Во всяком случае, его современник Монтень, обладавший большим литературным талантом, сегодня видится нам фигурой более крупного масштаба. Однако и Монтеню нужно было опираться на собратьев по духу, самым значительным из которых был в ту эпоху Пьер де Ла Раме. Самое же главное – эпоха нуждалась в оригинальном уме, который бы поднял бунт против мертвого догматизма той фигуры мысли, что на протяжении многих столетий носила имя Аристотеля[64].

Монтень

У Монтеня мы можем найти все: коренящееся в себе самом бесконечное сомнение, религию, стоицизм. Напрасно полагать, будто он исключал какую-либо из этих «позиций» или навсегда признавал ее своей. Однако в собственном многосложном «я», открытом всем и вся, которое он постоянно изучал, Монтень, вероятно, в конечном итоге, нашел место всем неясностям, тайнам всех тайн, и еще чему-то такому, что было истиной в последней инстанции.

М. Мерло-Понти. Читая Монтеня

Во времена больших потрясений и великих перемен рождаются фигуры, которые всем своим существом выражают переходный характер своей эпохи. Они принадлежат в равной мере и старому, и новому, и в то же время – ни тому, ни другому. Они твердо стоят на своей исторической почве, но при этом они – сами по себе. Читая записки таких людей, можно увидеть физиономию их эпохи, и в то же время непрестанно удивляться тому, насколько порой чужды ей были сами авторы. Недостаточно сказать, что они предвосхитили какую-то грядущую эпоху, хотя в каком-то смысле это, конечно, так и есть. Однако предвосхитить – вовсе не значит стать своим для этих грядущих времен, ибо этим еще не наступившим временам эти люди столь же чужды. Мы бы предпочли сказать, что такого рода люди отрываются от своего берега, не приставая ни к какому другому.

Мы, разумеется, не забываем о том, что ни одному человеку не дано быть независимым от того, что его окружает. И вместе с тем, мы допускаем, что некоторые люди способны начать мыслить не так, как их современники. При жизни они слывут чудаками, а у последующих поколений (если последующим поколениям есть до них какое-нибудь дело) могут приобрести репутацию зачинателей нового стиля мысли или письма. И вместе с тем, для грядущих времен они так же архаичны, как были непонятны для своего времени. Такого рода фигурой и был Монтень – по выражению Ж. О. Ламетри, «первый француз, который осмелился мыслить»[65].

Мишель Экем де Монтень (1533–1592) является ключевой фигурой для философии XVI в. Во многом его фигура была фигурой посредника – посредника между Средневековьем и Новым временем, посредника между гугенотами и католиками (он заслужил уважение и Генриха III, и Генриха Наваррского, но, будучи твердым католиком, скончался, слушая мессу). Он с гордостью говорил о своем благородном происхождении, но, по правде говоря, это благородство было сравнительно недавним – поместье и титул Монтень купил лишь его прадед-торговец в 1477 г. А мать его и вовсе происходила из еврейской семьи. Возможно, этим и объясняется отсутствие прочных семейных связей, которые могли бы намертво привязать Монтеня к той или иной из враждующих партий, которые скреплялись не столько религиозными, сколько клановыми узами. Кроме того, хотя он часто упоминает о своих знакомых дворянах, большей частью он имел дело сперва с бордоскими горожанами, а потом со своими крестьянами. В общем, это был типичный гасконский помещик, со всеми достоинствами и недостатками, присущими провинциальному дворянству, мысли которого больше заняты сельским хозяйством, нежели политикой.

Совсем не замечать происходящего в политической жизни Франции Монтень, конечно, не мог. Во-первых, в те неспокойные времена его дважды избирали мэром Бордо. Во-вторых, в долине Гаронны, где стоял его замок, проживало много гугенотов, и во время первых двух религиозных войн XVI столетия (т. е. в 1562–1563 и 1567–1568 гг.) они вели боевые действия против католических армий. Во время третьей войны (1568–1570) королевские войска перемещались и к югу, и к северу от замка Монтень, а после Варфоломеевской ночи в Бордо имела место аналогичная резня (3 октября 1572 г.). Впоследствии враждующие армии продолжали перемещаться по долине Гаронны, а в 1587 г. в замке Монтень обедал сам Генрих Наваррский[66]. Таким образом, Монтень никогда не мог забыть о той политической реальности, что окружала его со всех сторон и проникала сквозь стены его дома. Когда в стране идет затяжная гражданская война, ее трудно не замечать.

Точно так же Монтень вписывается в интеллектуальный климат своей эпохи[67]. Типичное для гасконского дворянина домашнее воспитание не привило ему вкуса к богословским тонкостям, но позволило полюбить латинских авторов, которым он с тех пор отдавал предпочтение перед греческими. Впрочем, серьезное знакомство французской читающей публики с греками только начиналось. Пока эта великая культура была представлена едва ли не исключительно Аристотелем, причем не оригинальным, а почти скрывшимся под напластованиями схоластических комментариев и толкований. Во всяком случае, Монтень, кажется, куда чаще говорит о людях и событиях, описанных Плутархом, нежели о своих современниках. Порой кажется, что он мог бы вслед за героем «Романа о Розе» сказать:

Я мысли древних повторяю,

А если и присочиняю, –

То лишь для красоты стиха

Я провожу два-три штриха…[68]

Впрочем, в этом не было ничего необычного. Ведь Ренессанс мыслил себя как возвращение к античности, так что древние авторы представлялись той эпохе как никогда актуальными. И, если первые «опыты» действительно по большей части были компиляциями, то впоследствии Монтень хоть и не перестал повторять мысли древних, обратился к тому материалу, что представляли его собственное время и его мысль.

Аудитория, к которой обращался Монтень, состояла из таких же как он людей, имеющих досуг для размышлений и любопытство к окружающему миру. Он адресовался не обязательно к дворянству шпаги или к дворянству мантии, но ко всем людям «благородного» происхождения. Это люди служилые, выполняющие те или иные общественные обязанности или просто занимающиеся делами своего поместья, не слишком бедные и не слишком богатые. Понятно, что крестьяне или горожане едва ли станут читать его досужие сочинения. Однако Монтень не рассчитывал и на принцев крови, с которыми у него не было ничего общего. В общем, читатели, на которых он рассчитывает, – «средние» люди его времени, а не избранные аристократы и не какие-то гипотетические «потомки»[69].

Монтень изображает себя дворянином, на досуге балующимся философией, коллекционирующим душеполезные изречения древних и лишь время от времени высказывающим собственные замечания о прошедшем или о настоящем[70]. Вместе с тем, подобно своему современнику Рамусу, Монтень стремится уйти от диктата авторитетов. Но, в отличие от Рамуса, он требует от своего поколения:

Мы умеем сказать с важным видом: «Так говорит Цицерон» или «таково учение Платона о нравственности», или «вот подлинные слова Аристотеля». Ну, а мы-то сами, что мы скажем от своего имени? Каковы наши собственные суждения? Каковы наши поступки?[71]

Он вовсе не против учености, хотя самому ему, по его же признанию, не случалось грызть ногти за изучением Аристотеля[72]. Но он требует большего: «Мы берем на хранение чужие мысли и знания, вот и все. Нужно, однако, сделать их собственными»[73]. Ведь «если можно быть учеными чужой ученостью, то мудрыми мы можем быть лишь собственной мудростью»[74]. Эта мысль Монтеня становится началом долгой традиции, которая найдет свое завершение у Канта, настаивающего на необходимости выйти из состояния «несовершеннолетия».

Единственным подлинным руководителем человека Монтень признает разум «Рассуждение есть орудие, годное для всякого предмета, и оно примешивается всюду»[75]. Но рационализм сочетается у него с платоническим представлением о том, что цель философии – обретение добродетели, и с пониманием философии как приготовления к смерти (эту мысль он приписывает Цицерону, но сам, кажется, в конце концов предпочитает суждение о том, что хорошо жить куда важнее, чем хорошо умереть)[76]. Разум, говорит он, дался человеку слишком дорогой ценой – ценой бесчисленных страстей, во власти которых мы пребываем. А это значит, что разум не ведет к добродетели.

Монтень закладывает основания той традиции, что закрепит Декарт – помещению собственного ума в условия, где он без помех может отдаваться мышлению:

Уединившись с недавнего времени у себя дома, я проникся намерением не заниматься, насколько возможно, никакими делами и провести в уединении и покое то недолгое время, которое мне остается еще прожить. Мне казалось, что для моего ума нет и не может быть большего благодеяния, чем предоставить ему возможность в полной праздности вести беседу с самим собою, сосредоточиться и замкнуться в себе[77].

По его признанию, Монтень писал свои «Опыты» только находясь дома и только от скуки. Однако ему редко удавалось усидеть в желанном уединении, ибо его постоянно заставляли выйти из этой исихии то гражданские, то политические дела. Должность мэра такого шумного города, как Бордо, не располагает к уединению. Поэтому Монтень ищет возможность всегда носить эту личную территорию с собой:

Нужно приберечь для себя какую-нибудь клетушку, которая была бы целиком наша, всегда к нашим услугам, где мы располагали бы полной свободой, где было бы главное наше прибежище, где мы могли бы уединиться. Здесь и подобает нам вести внутренние беседы с собой и притом настолько доверительные, что к ним не должны иметь доступа ни наши приятели, ни посторонние…[78]

Монтень оставил нам поистине бесценное описание места своего уединения – библиотеки в его замке, где он писал или диктовал свои «Опыты»:

Моя библиотека на третьем этаже башни. В первом – часовня, во втором – комната с примыкающей к ней каморкой, в которую я часто уединяюсь прилечь среди дня. Наверху – просторная гардеробная. Помещение, в котором я держу книги, было в прошлом самым бесполезным во всем моем доме. Теперь я провожу в нем большую часть дней в году и большую часть часов на протяжении дня. Ночью, однако, я тут никогда не бываю. Рядом с библиотекой есть довольно приличный и удобно устроенный нужник, который в зимнее время можно отапливать… Моя библиотека размещена в круглой комнате, и свободного пространства в ней ровно столько, сколько требуется для стола и кресла; у ее изогнутых дугой стен расставлены пятиярусные книжные полки, и куда бы я ни взглянул, отовсюду смотрят на меня мои книги. В ней три окна, из которых открываются прекрасные и далекие виды, и она имеет шестнадцать шагов в диаметре. Зимой я посещаю ее менее регулярно, ибо мой дом, как подсказывает его название, стоит на юру, и в нем не найти другой комнаты, столь же открытой ветрам, как эта; но мне нравится в ней и то, что она не очень удобна и находится на отлете, поскольку первое некоторым образом закаляет меня, а второе дает мне возможность ускользать от домашней сутолоки и суеты[79].

По-видимому, как предполагает Дж. Хоффманн[80], монтенева «библиотека» служила в то же время домашним музеем, в котором хранились коллекции всевозможных семейных реликвий, предметов из Аквитании и привезенных из Нового Света диковин. Такие «кабинеты» были общепринятыми в ту эпоху и, служа бессистемными хранилищами сведений по «естественной истории», немало способствовали чтению «книги природы». Таким образом, как бы ни старался Монтень представить себя отшельником, это отшельничество не было тем уходом от мира, что практиковали анахореты, столь прославляемые христианской традицией. Помимо всего прочего, философ не порывал связей с окружающим миром, а мирская жизнь, с которой он был так хорошо знаком, как раз и служила пищей для его размышлений[81].

Кроме того, хотя Монтень и стремится представить себя как крепко привязанного к своей гасконской почве (в буквальном и в переносном смыслах) провинциального дворянина, обо всем берущегося судить лишь с точки зрения здравого смысла и того, что каждый день у него перед глазами, некоторые биографические факты заставляют усомниться в его «простоте». У нас уже был случай заметить, что его знакомство с Аристотелем было более основательным, нежели признавал он сам. Теперь мы можем добавить, что Монтень не только читал Аристотелеву физику в Школе искусств, но и посещал читавшиеся в Парижской школе анатомии лекции Жака Дюбуа, который у себя дома практиковал вскрытие трупов, запрещенное в учебных заведениях. По всей вероятности, он читал труды передовых итальянских врачей Леонардо Фиораванти и Джованни Арджентерио, а в Бордо общался с такими знаменитыми медиками, как Антуан Валет, Этьен Маниа и Пьер Пишо. И позднее, во время своих путешествий в Швейцарию и в Италию, он встречался с врачами-натуралистами Феликсом Платтером, Теодором Цвингером и Джироламо Боро. В те времена по всей Европе труды Авиценны вытеснялись сочинениями Галена, позиция которого была куда более открытой к экспериментальному знанию, и Монтень с энтузиазмом примкнул к этому повороту. А его медицинские познания в значительной мере стали основанием для его рассуждений. Таким образом, знакомство Монтеня с классической и современной мыслью отнюдь не было ни недостаточным, ни поверхностным. Тем интереснее его стремление представить дело так, будто пишет он, основываясь исключительно на способностях не отягощенного лишними знаниями и предрассудками разума, уединившегося в замковой башне.

Это стало духом Нового времени – на фоне еще средневекового по своему духу коллективизма, которому христианская аскеза не была помехой, искать уединения. Р. Мандру считает, что в этом отношении «Монтень был исключением, которому можно только удивляться»[82]. Однако мы вскоре увидим ту же позицию и у Декарта, и, к примеру, у шотландца Юма (процитировать о бегстве от компании). По-видимому, исключением это было лишь в той мере, в какой вообще является исключением философ.

Чего же хочет Монтень? Он хочет возродить философию, вернуть радость философского мышления:

Странное дело, но в наш век философия, даже для людей мыслящих, всего лишь пустое слово, которое, в сущности, ничего не означает; она не находит себе применения и не имеет никакой ценности ни в чьих-либо глазах, ни на деле. Полагаю, что причина этого – бесконечные словопрения, которыми ее окружили. Глубоко ошибаются те, кто изображает ее недоступною для детей, с нахмуренным челом, с большими косматыми бровями, внушающей страх. Кто напялил на нее эту лживую маску, такую тусклую и отвратительную? На деле же не сыскать ничего другого столь милого, бодрого, радостного, чуть было не сказал – шаловливого. Философия призывает только к празднествам и веселью. Если пред вами нечто печальное и унылое, – значит философии тут нет и в помине[83].

Монтень с удовольствием признавался, что все делает весело, а все, что требует упорного труда, омрачает его. Поэтому, хоть он и хотел бы знать о мире больше, но, зная, сколь высока цена такого знания, не желал приобретать его во что бы то ни стало. Он не желал ломать голову ни над какой наукой, сколь бы ценной она ни представлялась. «Я не ищу никакого другого удовольствия от книг, кроме разумной занимательности, – честно писал он, – и занят изучением только одной науки, науки самопознания, которая должна меня научить хорошо жить и хорошо умереть»[84]. Ведь наука, считал он, не является высшим благом и не может сама по себе сделать нас ни мудрыми, ни счастливыми. Более того, Монтень не считал, будто наука есть мать добродетелей, тогда как порок, соответственно, есть плод невежества. Он признавался, что видел много крестьян, которые были и мудрее, и счастливее университетских ректоров. Поэтому знание виделось ему вещью чрезвычайно полезной, но не имеющей решающего значения для человеческой жизни.

Кроме того, признавая способности человеческого разума ограниченными, Монтень сомневался в способности философии постичь истину. Подтверждение своему сомнению он находил в том обстоятельстве, что существует огромное количество несогласных между собой философских школ. Поэтому единственной школой, вызывавшей у него симпатию, был пирронизм (хотя и здесь он признавал, что его приверженцы явно перегибают со своим скептицизмом). Этот пирронизм Монтень приписывает и Платону, и Пифагору, полагая, что столь разумные мужи не могли всерьез верить в свои идеи и числа, и даже Аристотелю, скрывающему, по мнению Монтеня, за своим догматизмом все тот же пирронизм. Здесь, кстати, Монтень продолжает Рамусову атаку на аристотелизм и говорит, что учение Аристотеля, этого бога схоластики, хоть и считается незыблемым законом, но «быть может, столь же ошибочно, как и всякое другое»[85].

Ведь и сам человеческий разум занимает весьма шаткую позицию, поскольку в разных случаях разно судит об одних и тех же предметах. Он то принимает нечто за истину, то объявляет его ложным. «Разумом я всегда называю ту видимость логического рассуждения, которую каждый из нас считает себе присущей; этот разум, обладающий способностью иметь сто противоположных мнений об одном и том же предмете, представляет собой инструмент из свинца и воска, который можно удлинять, сгибать и приспособлять ко всем размерам: нужно только умение владеть им»[86]. А потому единственно разумным оказывается скептицизм и воздержание от каких бы то ни было суждений. В особенности же Монтень избегает всякой зауми и интеллектуального тумана. «Я человек с умом грубоватым, со склонностью ко всему матерьяльному и правдоподобному», – говорит он[87].

В итоге не только античная, но и вся вообще философия представляется Монтеню каким-то словоблудием: «она выступает в столь разнообразных обличиях и содержит столько разных положений, что можно найти в ней любые наши домыслы и бредни»[88]. Свои убеждения и жизненные правила Монтень считал «естественными», т. е. не навеянными никакой философской доктриной, и утверждал, что они лишь случайным образом совпали с тем, что излагали те или иные философы. «Каков был строй моей жизни, я узнал только после того, как она была прожита и близка к завершению; вот новая фигура непредвиденного и случайного философа!»[89] Но это не значит, что философия в глазах Монтеня не имеет никакой ценности. Напротив, на его взгляд, она оказывается весьма полезна и всего лучше отвечает своему предназначению, когда обличает в человеке его самомнение и тщеславие и когда искренне признается в своих бессилии и невежестве.

Поворот от стоицизма к скептицизму[90] приводит Монтеня не только к отказу от всякого аскетизма и превознесению жизнелюбия, но и к представлению о непосредственной и полной зависимости духа от тела. Поразительно, что у этого писателя еще столь близкого к Средневековью столетия совершенно отсутствует вера в бессмертие души и в продолжение ее существования после смерти телесной оболочки. Должно быть, именно поэтому с годами он все внимательнее присматривается к жизни тела, не брезгуя никакими ее проявлениями. Кроме того, скептицизм нужен Монтеню, чтобы «демонтировать претензии человеческого разума быть источником эпистемологической уверенности»[91]. Он хочет уйти как от заблуждений науки, так и от нелепых предрассудков обыденной жизни.

Конечно, не стоит представлять Монтеня строгим рационалистом или человеком, доверяющим лишь позитивному знанию. Он охотно верил в баснословия Плиния и Геродота – и в безголовых людей, и в циклопов, и в людей с песьими головами, и в полулюдей-полурыб, и в оборотней и т. п.[92] Не был он и ниспровергателем традиции вроде Рамуса, полагая, что человеку больше всех прочих животных пристало бы ходить в шорах, глядя лишь себе под ноги и не уклоняясь от предначертанной законами и обычаями колеи[93]. Между тем, сам он не собирался отгораживаться от мира шорами, был весьма любознателен и, когда оставлял уединение своего замка, объездил всю Южную Германию и Италию – по-видимому, отнюдь не только в оздоровительных целях. Но, если Монтень не был строгим рационалистом, едва ли его можно причислить и к «натуралистам», которых в таком количестве породило Возрождение. Атеистический натурализм той эпохи претендовал на объяснение происхождения мира без божественного участия, однако Монтень, при всем своем скептицизме, не был готов к столь радикальному отрицанию Бога.

Он, конечно, обладал скептическим характером и не склонен был доверять всему без исключения. Он прекрасно знал, что свойственно ошибаться и отдельному человеку, и всему человечеству в целом. Однако отсутствие легковерия еще не делает его абсолютным пирронистом[94]. «…Ему не был присущ чистый скептицизм, заключающийся в бесконечных рассуждениях, никогда не приводящих к решению или действию, – пишет Д. М. Фрейм. – Его поэтическая устремленность, его гордая порывистость гасконского дворянина, крепкий здравый смысл потомка преуспевающих купцов – все это удерживало его от скептицизма…»[95]

Cкептицизм заслуженно вызывает сомнение у многочисленных исследователей. Конечно, Монтеня часто объявляют основателем современного скептицизма, предполагая при этом, что он стал использовать аргументацию античного скептицизма в XVI столетии[96]. Однако здесь-то и возникают бесконечные сомнения, ведь его мысль имеет характерные особенности, идущие вразрез со скептицизмом, во всяком случае, с античным пирронизмом[97]. Энн Хартл удачно суммирует моменты расхождения Монтеня с традиционным скептицизмом в пяти пунктах: во-первых, Монтень зачастую выказывает крайнюю доверчивость, граничащую с наивностью (и мы только что говорили об этом). Во-вторых, Монтень выносит суждения, тогда как скептицизм предписывает от них воздерживаться. В-третьих, он не только не стремится к идеалу незыблемости, но, напротив, всячески потакает непостоянству своего сознания. В-четвертых, «Опыты» как проект, нацеленный на самопознание, оказываются отнюдь не скептическим, а скорее сократическим сочинением. Наконец, в-пятых, Монтень – не атеист, а убежденный католик. «Сказав о Монтене “скептик”, то есть что он, ставя вопросы, в том числе и знаменитый вопрос “что я знаю?”, не дает на них ответа и забывает при этом добавить, что ничего не знает, – мы полагаем, что сказали о нем все», – писал М. Мерло-Понти[98]. Но при этом, замечал он, Монтень «со всей силой страсти доказывает, что наряду с вещами существуем и мы»[99].

Пожалуй, самым значительным, что принес в философию Монтень, было его внимание к себе как к частному человеку, чьи недостатки превосходят достоинства. «Авторы, говоря о себе, сообщают читателям только о том, что отмечает их печатью особенности и необычности; что до меня, то я первый повествую о своей сущности в целом, как о Мишеле де Монтень, а не как о филологе, поэте или юристе»[100]. Он много говорит о своем невысоком росте, о своем скверном почерке, о неспособности к телесным упражнениям и к музыке… «Тот предмет, который я изучаю больше всякого иного, – это я сам. Это моя метафизика, это моя физика»[101]. Ведь лучше хорошо понимать самого себя, чем Цицерона, а наш собственный опыт способен умудрить нас в достаточной степени[102].

Конечно, само по себе сочетание физики и психологии не было чем-то новым, ведь уже античные философы заботились о том, как привести в соответствие свои взгляды на космос и вполне справедливым представляется замечание Дж. Хоффмана о том, что «Монтень восстанавливает платоновскую гомологию между физикой и этикой»[103]. Впрочем, если Монтень предполагал некую упорядоченность в космосе, в своих мыслях и записях он допускал полный хаос. В этом его существенное отличие как от античных философов, так и от стремящегося упорядочить свой разум Декарта[104]. А кроме того, Монтень считает, что ни физика, ни метафизика не могут дать удовлетворительное объяснение человеческой природе; скорее наоборот, человек служит объяснением и тому, и другому.

Он не просто представитель определенного типа, не акцидентное воплощение универсалии, а индивид, причем индивидуальность его – единственная ценность, которой он обладает, – создается именно личными недостатками, а не образцовыми добродетелями. «Другие творят человека; я же только рассказываю о нем и изображаю личность, отнюдь не являющуюся перлом творения…»[105] Монтень отдавал себе отчет в том, что, занимаясь в своих «Опытах» составлением предельно честного автопортрета, он одновременно писал исповедь (в чем ничего нового не было) и создавал некое воображаемое: «Моя книга в такой же мере создана мной, в какой я сам создан моей книгой. Это – книга, неотделимая от своего автора… Потерял ли я даром мое время, с такой настойчивостью и тщательностью отдавая себе отчет в том, что я такое?»[106] Такая позиция, в которой уже маячит призрак Пруста, для XVI в. была радикально новой.

Человеческая личность не есть нечто застывшее и законченное. Как и весь мир, она постоянно меняется. Поэтому меняется и описываемая Монтенем личность.

Я не в силах закрепить изображаемый мною предмет. Он бредет беспорядочно и пошатываясь, хмельной от рождения, ибо таким он создан природою. Я беру его таким, каков он предо мной в то мгновение, когда занимает меня. И я не рисую его пребывающим в неподвижности. Я рисую его в движении, и не в движении от возраста к возрасту или, как говорят в народе, от семилетия к семилетию, но от одного дня к другому, от минуты к минуте. Нужно помнить о том, что мое повествование относится к определенному часу. Я могу вскоре перемениться, и не только непроизвольно, но и намеренно. Эти мои писания – не более чем протокол, регистрирующий всевозможные проносящиеся вереницей явления и неопределенные, а при случае и противоречащие друг другу фантазии, то ли потому, что я сам становлюсь другим, то ли потому, что постигаю предметы при других обстоятельствах и с других точек зрения. Вот и получается, что иногда я противоречу себе самому, но истине, как говорил Демад, я никогда не противоречу[107].

Монтень, по его собственным словам, предстает перед читателем «стоя и лежа, спереди и сзади, поворачиваясь то правым, то левым боком, во всех своих естественных положениях»[108], а его «Опыты» есть ничто иное как «беспорядочный набор всякой всячины»[109]. Такое пристальное, порой кажущееся даже преувеличенным внимание к собственной персоне в какой-то мере можно счесть выражением монтеневского скептицизма, следствием его принципиального стремления доверять лишь тому, что всегда находится перед глазами. Неизменно проницательный М. Мерло-Понти замечает: «Он делал это потому, что для него любое учение, отдаленное от наших повседневных забот, таит в себе ложь, и мечтал о книге, где впервые наряду с теми или иными идеями была бы изложена история жизни, в которой они зарождаются и которая меняет их смысл»[110].

В силу такого самоотношения Монтень вообще не считал себя философом, ведь философ (во всяком случае, таким он представлялся во времена Монтеня) – это человек, безразличный к мелочам повседневной жизни и постоянно отстаивающий одни и те же тезисы. У. Лангер суммировал особенности мысли и письма Монтеня следующим образом. Во-первых, он не доверяет универсальным суждениям и вообще отказывается от общего в пользу единичного. Во-вторых, он чрезвычайно внимателен к телу и к тому влиянию, что оно оказывает на человеческую мысль. И в-третьих, он сам неизменно присутствует в собственном дискурсе[111]. В общем-то, мы уже отметили все эти черты по отдельности, но теперь, сведенные вместе, они позволяют нам сказать, что эта триада – единичное, телесное, Я – дают нам тот самый образ философа как частного мыслителя, руководствующегося исключительно своим личным опытом и способностями своего разума, который остается с нами вот уже пять столетий. В определенном смысле Монтень – это философ, который не создал никакой философии, если понимать под философией систему взглядов и убеждений[112].

Д. М. Фрейм справедливо замечает, что «лучшую книгу о Монтене давно уж написал сам Монтень»[113]. Монтень и впрямь настаивал на том, что он сам написал о себе все, что посчитал необходимым, так что его образ у тех, кому случится читать его «Опыты» в будущем, не должен подвергаться никаким дополнениям или исправлениям. Этот гуманизм наложил отпечаток на все, о чем писал Монтень – а писал он едва ли не обо всем, что только попадалось ему на глаза. Так сложился совершенно новый для того времени взгляд на мир, на историю, на географию – взгляд через призму уникального человеческого существования.

Этот взгляд был поистине новым, ибо не имел ничего общего с моделями, царившими в умах интеллектуалов XVI столетия. «Монтень… – писала в своей замечательной статье Н. Кеохейн, – представляет картину жизни, сконцентрированную на самом себе, жизни, в которой все прочие занятия, кроме занятий самим собой, представляются чем-то периферийным, где все тщательно размерено, расставлено по местам. Это не жизнь в уединении или в изоляции, это жизнь, в которой я открывается себе путем размышления над другими я и другими материями, над основаниями его приятия или неприятия мира. Монтень больше, чем прочие писатели, преуспел в том, чтобы создать такую центрированную на себе жизнь, уча людей мыслить такой индивидуализм как приемлемую и желательную нравственную норму. Он привнес в современность идеал, который можно было противопоставить античному идеалу ответственного гражданина и средневековому идеалу приносящего себя в жертву святого»[114]. Этот новый идеал станет определяющим для всей современной западной культуры, его реализацию мы увидим и у Декарта, и у Пруста, и у стоящих в хронологическом отношении ближе к нам Сартра и Фуко. И когда этот последний предложит искать истоки «занятий собой» или, как он выразился, «заботы о себе» у античных писателей, это будет верно лишь отчасти. Ведь античность не могла оторвать человека от его сообщества. Средневековье это сделало, но ценой огромной жертвы – если не на деле, то хотя бы на словах попытавшись упразднить регистр политического, заменив его регистром сакрального и стараясь не замечать, что это, в сущности, одно и то же. Монтень с легкостью и почти играя предложил свой путь: сделать себя перспективной точкой, из которой исходит всякое размышление, не отказываясь от мира, но и не принося себя ему в жертву.

Само собой напрашивается определение позиции Монтеня как «буржуазной», а то и «мелкобуржуазной», несмотря на явный анахронизм этих выражений. Н. Кеохейн как раз и определяет жизненную позицию этого философа как «мораль буржуазного индивидуализма». В определенном смысле это действительно так. Однако стоит согласиться с автором «Политической философии Монтеня» Д. Л. Шефером, который не случайно вводит следующее уточнение: «Я использую термин “буржуазный” не в марксистском смысле, а в смысле более широком и, как мне кажется, изначальном, обозначая им тип человека, ведущего образ жизни нововременного либерального коммерсанта и изображенного Монтескьё и Токвилем: человека с земными и вполне умеренными желаниями, скорее мирного, нежели воинственного, чьи заботы устремляются прежде всего (хотя и не исключительно) на самого себя и на своих близких и друзей и который – как раз в силу частного характера своих забот – вполне равнодушен к тому, как живут его сограждане. В том смысле Монтень (как подчеркивает Колетт Флере) заслуживает того, чтобы его назвали одним из главных философских архитекторов, а то и главным архитектором того, что известно нам как “буржуазная” мораль»[115]. Определение весьма точное. Этот гасконский дворянин, этот помещик, после юности, проведенной в суете и заботах торгового города, на старости лет предающийся размышлениям у себя в замке, любитель редкостей, не забывающий, впрочем, и о своей шпаге, по своему образу мыслей представлял тот тип, что впоследствии на его родине станут называть petite bourgeois.

Пожалуй, не будет большим преувеличением сказать, что все французские философы, начиная с Монтеня и до наших дней, были petite bourgeois. Конечно, многие из них носили шпагу, доставшуюся им от благородных предков, конечно, попадались среди них люди весьма состоятельные, либо получившие богатство по наследству, как Гольбах, либо сами сделавшие себе состояние, как Вольтер, но по своему образу мыслей, по кругу забот, наконец, что самое главное, по своим привычкам все это были petite bourgeois. Можно спорить о том, действительно ли Монтень и его духовные потомки были архитекторами буржуазной морали или же сама их философия была отражением капиталистического способа производства, как сказали бы ортодоксальные марксисты. Но сам факт их мелкобуржуазности, т. е. то обстоятельство, что в своих мыслях и образе жизни они были носителями этого вполне распознаваемого нравственного типа, представляется нам очевидным.

Конечно, Монтень не отшельник, но и человеком мира автора «Опытов» не назовешь. Как справедливо заметил Пьер Лешамель, «он заменил отношения с другим диалогом самим собой; отношения со всем остальным миром – беседой с собственной библиотекой, взаимодействие с более или менее утопическими из несбыточных миров – собственными оценками, а людей далеких от него – Древними и Дикарями»[116]. Он не был фантазером, этот Монтень, во всяком случае, не больше, чем все его современники, а воображаемое никогда не заслоняло от него реальность. Сам он гордился своей практичностью и не был склонен к мечтательности. Но мир, в котором он жил, был миром его души. Он выстроил собственный универсум, ставший довольно достоверным отражением окружавшего его мира, и тем не менее, это было именно отражение. Монтеню было интереснее с самим собой, нежели с миром, который уготовала ему судьба. Ему было тесно в мирке гасконского помещика, но и большой мир не манил его своими чудесами. Тем более что этот мир можно было сотворить, уединившись в своей башне.

Времена, в которые выпало жить Монтеню, виделись ему временем смуты, когда недуг охватил все тело общества. Тот упадок, что он видел вокруг, должно быть, представлялся ему всеобщим упадком старого мира, одряхлевшего и ожидающего, когда на смену ему придет новый. Ведь его «Опыты» стали едва ли не первой попыткой осмыслить открытие Нового Света, наполненного вещами прежде невиданными и опровергающими привычные представления о действительности, в том числе и те, что утверждают Библия и Отцы Церкви. Монтеню было дано узреть «дивный новый мир», что позволяло представить себе некую иную форму существования.

Новый Свет для него – не занятная диковина и не просто феномен радикальной инаковости, позволяющий взглянуть на собственную культуру со стороны. География носит для Монтеня куда более личный характер. «…География “Опытов”, – замечает Том Конли, – становится частью спекуляции эссеиста о природе мира, судьбу которого он, как и всякое человеческое существо, разделяет уже по факту своего рождения»[117]. Монтень смотрит на современный ему мир не как политик, оценивающий расстановку сил на европейской шахматной доске, и не как гасконский помещик, которому есть дело только до своих виноградника и псарни, но как частный человек, стремящийся осмыслить свой человеческий удел в земном мире. Возможно, для него разница между Новым Светом и Атлантидой была не так уж велика. Во всяком случае, едва ли он проводил между ними различие как между реальностью и вымыслом. Однако Атлантида была исчезнувшим миром прошлого, тогда как Америка – миром, которому лишь предстояло возникнуть. Более того, этот мир возникал на глазах у современников Монтеня (который сам, разумеется, и не помышлял о путешествии через океан) и мог стать либо новым раем, либо вместилищем всех пороков Старого Света. И вместе с тем, это было видение апокалипсиса, в который теперь вписывался Новый Свет и открытие которого служило началом апокалиптических событий. Перед нами открылся Новый Свет, а значит, Старый может исчезнуть. В каком-то смысле он даже должен исчезнуть, дав место Новому.

Когда речь заходит о «дикарях» и «язычниках», Монтень видит в них не столько чужое, сколько свое. Он неизменно на стороне «дикарей», усматривая в их поступках добродетели, утраченные европейцами. Впрочем, это не те «благородные дикари», которыми будут восхищаться французские писатели последующих столетий[118]. Это такой же материал для «опытов», как и античная или европейская история. Монтеня они интересуют тем, что представляют собой нечто новое для взгляда образованного европейца, привыкшего считать своими ближайшими соседями античных героев и мыслителей. Монтень часто восхищался Катоном, видя в античном герое вечный образец гражданских и личных добродетелей, которые в свой век он встречал нечасто. Теперь же он видит те же мужество и доблесть у американских индейцев – жителей Нового Света, откуда поистине может воссиять Новый Свет.

Монтеню нужна была эта новизна. Конечно, он был человеком Ренессанса с его культом античности. Однако он был скептиком (с теми оговорками, что нам уже случилось сделать), и едва ли его мог устроить культ античности, отрицающий все современное как второстепенное и неинтересное. Монтень стал столь заметной фигурой в истории европейской мысли потому, что предвосхитил не только Пруста, но и Канта с его вопрошанием о современности, из которой мы пытаемся помыслить самих себя.

Для французской словесности Монтень стал чрезвычайно важной фигурой, должно быть, прежде всего благодаря той популярности, которой пользовались и пользуются по сию пору его легко написанные книги. Он был подлинным гуманистом, и именно в этом секрет его непреходящей популярности. «В своих “Эссе” Монтень показал, что индивид может с честью выйти из борьбы за создание своей философии, а потому Франция никогда не забудет Монтеня, – писал А. Моруа. – Те, кто будут его опровергать, как например Паскаль, главным образом, будут вынуждены опровергать его внутри самих себя, ибо отныне он представляет существенную часть всего французского характера»[119]. Но можно сказать и больше: Монтень стал знаковой фигурой не только для Франции, но и для всей Европы, которая не может забыть его по сей день[120].

Монтень был и хотел быть простодушным философом. Он неизменно отказывался мыслить в рамках оппозиции «трансцендентное/ имманентное». Но в этом своем простодушии он уже давал ответы на важнейшие для философии вопросы о ее современности и о самовопрошании того, кто пишет, пребывая в этой современности и сознавая ее. Он отвечал очень просто, настолько просто, что многие ближайшие потомки усматривали в этом какое-то дьявольское коварство, лукавую попытку обмануть нас своим видимым простодушием. Возможно, он и впрямь был не столь прост, как хотел показать. Совмещение кантовского проекта с проектом прустовским в далеком XVI столетии делает эти подозрения оправданными.

Глава 2. Классическая эпоха во Франции: XVII в.

Одна фаза, три кризиса: 1640, 1685, 1715; три периода: 1640–1685, 1685–1715, 1715–1750. Две великие революции (1630–1640; 1680–1690), которые накалили все сферы: политику, государственную жизнь, идеологию.

П. Шоню. Цивилизация классической Европы

XVII столетие по праву считается временем рождения новой, классической Европы. В это столетие сформировался тот облик мира, который, mutatis mutandis, мы наблюдаем по сей день. Это касается мира политического, идеологического, экономического. Но прежде всего, это относится к миру идей. П. Шоню, предложивший отсчитывать историю классической Европы от «плато» между 1620 и 1640 гг., подчеркивал, что это время…

…не идет в сравнение даже с чудесным IV в. классической Греции. В то время как Виет, Декарт и Ферма попутно с алгебраическим и геометрическим анализом изобретают математический инструментарий, Галилей и Декарт уточняют предвидение о природе, описанной языком математики. «Рассуждение о методе» (1637) дает колоссальный толчок для процесса беспрецедентной интеллектуальной трансформации, которая достигает кульминации в «Математических началах натуральной философии» Ньютона в 1687 г. Двойная вспышка гениальности: с одной стороны, ассимиляция материи простым пространством евклидовой геометрии, с другой – отказ от средневекового и античного силлогизма во имя интуитивной индукции математики[121].

Итак, если принять этот подход, мы получим ограниченное хоть и условными, но достаточно четкими рамками пространство исторической эпохи, с одной стороны, примыкающей к предшествующему ей Средневековью (от которого она, кстати, не так уж сильно и отличается), а с другой – граничащей с современным миром[122].

Такое представление о XVII столетии является оправданным в свете европейской истории, в которой сталкивались, пересекались и вступали в эфемерные или долговременные альянсы самые разные силы – имперские, папские, силы торговых республик и союзов, военных и монашеских орденов. Как показал еще Й. Хейзинга, в этой истории далеко не всегда можно уловить действие экономических или политических причин, поскольку зачастую создание или разрыв альянса, начало или прекращение полномасштабной войны, принятие решений, значимых для судьбы целых народов, могло зависеть от каприза государя, от его религиозных предпочтений или суеверий. История почти никогда не следует строгим схемам, и та эпоха, которую К. Маркс охарактеризовал как эпоху первоначального накопления капитала, едва ли представлялось таковой современникам, а главное, ее содержание отнюдь не исчерпывалось этим процессом. Действительно, происходило становление крупного производства и складывание торгового сословия, однако Франция оставалась феодальной. Тот образ капитализма, что сложился в XIX в. и утвердился в сознании потомков благодаря усилиям марксистских теоретиков, для Франции XVII в. не годится. Прежде всего, потому что это не был капитализм заводов и мануфактур. «Капитализм был занят большой коммерцией, – замечает П. Шоню, – чтобы взяться за индустрию, ему потребуется еще больше века»[123].

Уже в XVI в. началось выдвижение на авансцену нового класса – буржуазии. Однако благодаря практике продажи должностей эта новая социально активная группа быстро превратилась в «дворянство мантии», усилив тем самым аристократический класс. Аристократия не только не утратила свои позиции, но даже укрепила их. Экономического роста не происходило, а потому и буржуазия стремилась опереться не на нарождающиеся производственные отношения, а на старые феодальные структуры. Так во Франции оказалось «два дворянства».

Во Франции, – напишет столетие спустя Монтескьё, – есть судейская знать, которая занимает среднее положение между народом и высшим дворянством и, не имея блеска последнего, обладает всеми его привилегиями. Это сословие, в котором отдельные личности ведут самый незаметный образ жизни, тогда как сословие в целом, как блюститель законов, окружено почетом и славой; это сословие, в котором можно отличиться лишь благодаря способностям и добродетели. Над этим почтенным дворянством возвышается другое, более славное, воинственное дворянство – то дворянство, которое, как бы ни было велико его богатство, считает необходимым стремиться его приумножить, но при этом находит, что стыдно заботиться об увеличении своего богатства, не растратив его предварительно. Это часть нации, в которой люди отдают военной службе все свое имущество и, разорившись, уступают место другим, поступающим точно так же. Эти люди идут на войну, чтобы никто не смел сказать, что они не были на войне. Не имея надежды на приобретение богатства, они стремятся к приобретению почестей, а не достигнув почестей, утешают себя тем, что приобрели честь. Оба эти дворянства, без сомнения, содействовали величию своего государства[124].

Каждое из этих дворянств давало не только государственных чиновников, но и людей науки. Сильно различаясь по своему воспитанию, привычкам и вкусам, они сохраняли различие и в своих идеях. Поэтому всегда следует учитывать происхождение того или иного писателя.

XVII в. вовсе не был веком экономического процветания. Совсем наоборот. Как цветисто выражается П. Шоню, «уже далекий от благоприятных условий XVI в., обеспеченных пространственной мутацией европейского взрыва в планетарных масштабах, еще далекий от XVIII в. индустриальной революции и английского рывка, этот долгий XVII в. был веком нескончаемых трудностей, смехотворных ресурсов, недостатка, скудости, борьбы, веком тревог и торжествующей воли»[125].

Но, быть может, куда важнее для понимания исторической реальности этого века было то, что в этот век произошло становление французского государства. В 1610 г. численность его населения составляла примерно 15 млн человек, а к 1680 г. оно увеличилось до 15 млн. Эта масса населения вкупе с экономическим подъемом XVII в. сделали Францию самым сильным из европейских государств того времени. Абсолютизм опирался на дворянство и на чиновничество, которое хотело быть дворянским. Появление невиданного количества новых чиновников обеспечило Францию самым мощным административным аппаратом в Европе. Налоги росли, крестьяне непрестанно бунтовали и бывали смиряемы вооруженной силой. Государству нужны были деньги, и Ришелье поощрял колониальные экспедиции и торговые предприятия.

Политика кардинала Ришелье определила судьбу Франции не только в XVII в., но и в последующие столетия. Этот великий человек потеснил аристократов, у которых, таким образом, были причины держать на него обиду, но его значение для Франции не мог не признавать даже такой его противник, как Ларошфуко, писавший в своих мемуарах: «Суровость его правления повела к обильному пролитию крови, вельможи королевства были сломлены и унижены, народ обременен податями, но взятие Ла-Рошели, сокрушение партии гугенотов, ослабление Австрийского дома, такое величие в его замыслах, такая ловкость в осуществлении их должны взять верх над злопамятством честных лиц и превознести его память хвалою, которую она по справедливости заслужила»[126].

Прежде раздробленная Франция стала единым государством. Это объединение произошло на двух уровнях – горизонтальном и вертикальном. В горизонтальном отношении произошло собирание земель, начало которому положили еще альбигойские войны, в результате которых тяготевший к Средиземноморью Юг был подчинен Северу. В вертикальном – бюрократический аппарат связал сословия и социальные группы, составив (по крайней мере, в теории) единую структуру подчинения. Хотя многие институции оставались по существу средневековыми, абсолютная монархия, по словам Ю. Метивье, уже питалась «“современными” национальной и государственной идеями, капиталистическими отношениями, духом индивидуализма, утилитаризма и светскости»[127]. В дискурсе философов благодаря становлению абсолютистского государства надолго, чуть ли не навсегда закрепилось понятие «raison d'Etat».

Терзавшие страну религиозные войны стихли (хотя противостояние католиков и протестантов никуда не делось), и после 1598 г. начался экономический подъем. Политика Ришелье и Мазарини шла на пользу государству, однако налоговое бремя вызывало недовольство у всех классов общества. К крестьянским волнениям добавилась дворянская Фронда. Гугеноты и католики по-прежнему не находили общего языка. Ведьм и колдунов сжигали сотнями. В общем, Франция была очень неспокойным местом, и неудивительно, что Декарт уехал искать тихого убежища в Голландию, а Паскаль удалился в келью Пор-Рояля[128]. «Отбросим расхожий миф о статичности XVII века, апогея абсолютизма, застывшего в сиянии королевского величия, в единодушном национальном конформизме между неспокойным XVI веком и разрушительным XVIII, – пишет Ю. Метивье. – Те, кто верят в это, ослеплены роскошными фасадами Лувра и Версаля, первенством Франции в Европе. Нам же предстоит, подняв занавес, наблюдать актеров, игравших подлинную трагедию на сцене французских городов и сел, с поразительной регулярностью превращаемых в руины бесконечными войнами и внутренними распрями»[129]. Лишь ко второй половине 1650-х гг. восстановилось относительное спокойствие.

Эмиграция, как внутренняя, так и внешняя, вообще стала заметной чертой этого времени. Вольнодумцы вроде Декарта были одиночками, так что их отъезд, будучи весьма заметным в интеллектуальном пространстве, никак не влиял на общую демографическую ситуацию в стране. А вот вынужденная эмиграция гугенотов, составлявших значительную часть мелкопоместного дворянства и купечества, весьма негативно сказывалась на общей ситуации, лишая Францию наиболее активной части ее населения, занимавшейся промыслами и торговлей. В 1679–1700 гг. эмигрировали не менее 200 тыс. гугенотов, и этот отток продолжался вплоть до 1787 г., когда выйдет Эдикт о терпимости. Эти люди, покидавшие Францию, разносили по всей Европе французскую культуру и в немалой степени способствовали превращению Франции в культурный центр мира.

Тридцатилетняя война усилила Францию и даже поставила ее над прочими державами. «Умерев 9 марта 1661 г., Мазарини оставил Людовику XIV умиротворенное и увеличенное королевство и дипломатические позиции, делавшие французского короля арбитром Европы», – пишет историк[130]. Декарт, скучая в Швеции, воспел Вестфальский мир в стихах для придворного балета. У французов был повод гордиться своей страной: Франция становилась все сильнее, а с 1685 по 1715 г. это была сильнейшая держава Европы. Она наконец эмансипировалась от ставших ей чуждыми папских и имперских интересов и начала играть первую скрипку в европейской политике, обойдя своих ближайших соперников – Испанию, Австрию, а на какое-то время даже и Англию (которая, утратив прочные позиции на континенте, вскоре получит абсолютное превосходство на море).

XVII в. был веком барокко – католического искусства, пришедшего из Италии. Барокко было не просто стилем в искусстве; оно выполняло важную идеологическую функцию, формируя образ монарха как божества. Культ короля-солнца очень многим обязан новой художественной парадигме. Это было время, когда западные страны с новым пылом обратились к религии. Культ святых в католицизме, вера в чудеса и пристрастие ко всему таинственному стало фоном повседневной жизни. Из Германии пришло и утвердилось на французской почве розенкрейцерство; все боялись колдовства, однако культ Сатаны и черная магия распространились повсеместно. Но даже если не принимать во внимание эти хоть и довольно массовые, но все же маргинальные увлечения, следует иметь в виду, что философы того времени в большинстве своем не были атеистами. Богом неизменно затыкали дыры в теории, однако это было возможно лишь потому, что он всегда был горизонтом мысли[131].

Реакция тоже не дремала, так что время вольнодумства было в то же время эпохой жесточайших религиозных войн и инквизиторских преследований. XVII в. начался с того, что 17 февраля 1600 г. в Риме был сожжен Джордано Бруно. В 1619 г. по приговору тулузского парламента его ученика Училио Ванини по отрезании языка сожгли на костре. В 1622-м в самом Париже, на Гревской площади сожгли безбожника Жана Фонтанье. Таким образом, всякий, чье мнение расходилось с мнением католической церкви, должен был иметь в виду возможность подобного исхода.

И тем не менее, интеллектуальная жизнь бурлила. Нищие поэты, эта, по выражению Маня, «своеобразная республика, откуда доносились лишь стоны, сетования, ламентации всякого рода, республика отщепенцев»[132], ежедневно собирались в книжных лавках, которых в одном только Ситэ насчитывалось двадцать четыре. Они жаждали заработка, но не получали ничего. В отличие от эпохи просвещенного Генриха IV, время правления Людовика XIII было скудным. Этот монарх не жаловал ни науки, ни изящную словесность. Он не дал ни гроша Эду де Меере, поднесшему ему первый том своей «Истории Франции», а пенсион назначил лишь пяти литераторам.

По счастью, кардинал Ришелье был полной противоположностью своему неумному и неграмотному монарху. Современники называли его «пожирателем книг», и действительно, его начитанность поражала и современников, и потомков. Он поощрял писателей и выступил создателем Академии, призванной блюсти чистоту французского языка. Рассказывали, что жажда прославиться на поприще литературы довела его до того, что он просил Корнеля «уступить» ему своего «Сида».

В 1635 г. по распоряжению Ришелье была основана Французская академия. Целью создания этой институции было развитие французского языка и литературы. Литературоцентризм стал определяющей чертой всей французской культуры и философии в частности. В 1666 г. Кольбер основал Академию наук. Это учреждение, которое должно было собрать цвет французской науки, вскоре стало объектом насмешек, ибо, как это обычно и бывает, академики больше пеклись о собственном авторитете, нежели о процветании науки. Ш. Л. Монтескьё в следующем столетии будет едко замечать, что «у тех, кто составляет это учреждение, нет других обязанностей, кроме беспрерывной болтовни; похвала как бы сама собою примешивается к их вечной стрекотне, и как только человека посвятят в тайны Академии, так страсть к панегирикам овладевает им, и притом на всю жизнь»[133].

Презрение к Академии и к университетским преподавателям, сквозящее в текстах виднейших мыслителей той эпохи, отнюдь не случайно. Академия стала противовесом университету как твердыне аристотелизма, своего рода «антиуниверситетом». Мир науки складывался за стенами университетов, и лишь немногие его представители становились академиками[134]. Сами же университеты оставались оплотом схоластики и, как правило, выступали с осуждением новых идей и методов. Поэтому наука оставалась делом одиночек, которые, зачастую враждебно относясь друг к другу, не спешили составить какое бы то ни было сообщество. Напротив, порой они даже ревниво скрывали свои достижения за нарочито темными текстами и не стремились обзавестись учениками. К тому же радикально изменился самый образ ученого: теперь это не книжник-эрудит, а натуралист-экспериментатор. Ставить опыты можно и дома, а ботанизировать – в поле. Университетские корпорации для этого не нужны. Распространение же новых идей происходит не ex cathedra, а через книги, частную переписку и салоны[135].

И тем не менее, XVII в. прославился как век науки. Действительно, в это столетие были сделаны исключительно важные открытия в астрономии, физике, математике, медицине и других областях знания. Во Франции в XVII в. появился целый ряд блестящих математиков – Дезарг, Ферма, Роберваль, Блез Паскаль и, наконец, Декарт. Столетие спустя Гельвеций оценивал этот век как век возрождения науки: «После нескольких столетий невежественности почва, на которой произрастают искусства и науки, становится иногда столь дикой и запущенной, что не может создать действительно великих людей, пока ее не распашет несколько поколений ученых. Таков был век Людовика XIV, в котором великие люди были обязаны своим превосходством ученым, предшествовавшим им на поприще наук и искусств. На это поприще упомянутые ученые проникли лишь благодаря поддержке наших королей, о чем свидетельствуют и грамота от 10 мая 1543 г., в которой Франциск I строго воспрещал поношение и нападки на Аристотеля, и стихи, которые Карл IX послал Ронсару»[136]. Кровь злосчастного Рамуса удобрила почву, но взрыхлили ее не столько нападки на Аристотеля, сколько бережное к нему отношение. Впрочем, это было частное мнение Гельвеция. Не ошибался он в том, что сами научные открытия XVII в. стали возможны благодаря существенным преобразованиям в западноевропейском мышлении. Радикальными новациями, на наш взгляд, можно считать представление людей той эпохи о своей особенности – как в онтологическом[137], так и в историческом отношении. Это требовало если не ниспровержения, то значительного пересмотра средневековых представлений.

Начало XVII в. стало временем подлинной научной революции, перевернувшей представления о мироздании и сформировавшей образ мира, в котором мы живем по сей день. Благодаря ряду космологических открытий от Коперника до Ньютона совершенно изменился образ мира.

С 1620–1630 по 1750–1760 гг. во внешне неподвижных рамках стабильного материального мира, внутри иерархического и уравновешенного общества совершилась самая великая из интеллектуальных революций, – пишет П. Шоню. – История мысли – это прежде всего история людей, которые мыслят. От 1620–1630 до 1750–1760 гг. сменяются три поколения. Три крупных хронологических этапа классической Европы. Отрезок 1620–1630, 1680–1690 гг., организующийся вокруг духовной драмы 1685 г., ньютоновских «Начал», исчисления бесконечно малых, – громадный этап, этап революционный. Двум следующим поколениям предстоит извлечь выводы, приблизиться к созданию позитивной науки, которая поднялась от элементарной физики сил и простейшей механики небесных тел до сложности жизни, выводы, торопливо сделанные из простого перенесения геометрического пространства на социальное, политическое, метафизическое, если угодно, из перенесения бесконечного и пустого геометрического пространства на механическую этику. Поколение духовного кризиса, поколение мифов субституции. «Deus sive Natura», – изрек Спиноза; да, 1-я пол. XVIII в. действительно была, как считал Жан Эрар, 50-летием идеи природы. Поколению «Энциклопедии» достанется на уровне, количественно более значительном, дело популяризации утешительных мифов субституции – эти грубые мифы, однако, были не в состоянии замаскировать брешь, которую пробил взорвавшийся старый добрый маленький космос Аристотеля, соразмерный жителю Средиземноморья, иерархизованный, приглаженный, упорядоченный, столь скандально далекий от библейского слова Божия, но усилиями греческих отцов церкви, а за ними и святого Фомы принявший христианское обличье[138].

Но не менее важным событием в интеллектуальной истории Запада стало изменение представлений о мыслящем человеке и о его месте в мире.

Итак, XVII в. можно было назвать веком науки лишь ретроспективно: у образованных классов наука была в моде, хотя было бы наивностью полагать, будто все целыми днями только и делали что ставили опыты или писали трактаты. Светская жизнь, что бы под этим ни понималось, составляла основу существования праздного класса. Но в нее проникли наука и философия, утвердившиеся в качестве ее постоянных компонентов. Это был взаимовыгодный союз: с одной стороны, философия стала интеллектуальным развлечением для скучающих дворян и заметно украсила галантный дискурс, с другой – ученые мужи смогли почувствовать себя не какими-то затворниками, а светскими людьми.

Прежде всего, нужно было избавиться от средневекового Бога, пронизывавшего все и во все вмешивавшегося. По выражению Б. Латура, «никто не может стать по-настоящему нововременным, если он не соглашается поставить Бога вне действия как законов природы, так и законов государства»[139]. Другими словами, Новому времени нужен метафизический Бог. И вместе с тем, этот Бог должен быть одновременно и трансцендентным, и имманентным, чтобы присутствовать в глубинах человеческой души, но не вмешиваться в человеческие дела. Такая религия, продолжает Латур, только и могла позволить критиковать науку и общество, не утверждая своего Бога ни в том, ни в другом.

Конституционные гарантии давались не Высшим Богом, но отсутствующим – и, однако, его отсутствие не мешало тому, чтобы распоряжаться им по своему собственному усмотрению в своем сердце. Его позиция стала буквально идеальной, поскольку он оказывался дважды вынесен за скобки! Первый раз – в метафизике, второй раз – в духовности[140].

Впрочем, по замечанию Э. Жильсона, «библейский Бог-Творец неотступно тревожил воображение классических метафизиков»[141]. И то, что его удалось потеснить, не означало его полной и окончательной капитуляции. Кроме того, его потеснили не средствами науки или новой метафизики. Быть может, вернее будет говорить о его исчезновении со сцены в силу упадка средневекового христианства[142]. Когда рухнуло это здание, а может быть, и гораздо раньше, западное человечество взялось за возведение нового здания, краеугольным камнем которого должен был стать не Сын Божий, а человек. Человек уже не безоружный и трепещущий перед лицом грозного и непонятного мира или иррационального Божества, но уверенно опирающийся на собственный разум и готовый взять в свои руки всю природу. М. Хайдеггер писал:

Новое Нового времени относительно средневекового, христианского состоит в том, что человек от себя и собственными средствами вознамеривается удостовериться и обеспечить себя в своем человечестве посреди сущего в целом. Существенная для христианства мысль о достоверности спасения заимствуется, но «спасение» – уже не потустороннее вечное блаженство; путь к нему – не отказ от самости. Спасительное и здравое отыскивается исключительно в свободном саморазвертывании всех творческих способностей человека. Отсюда поднимается вопрос, как обрести и обосновать самим человеком искомую для его посюсторонней жизни достоверность о его человеческом бытии и мире. Если в средневековом мире именно путь спасения и способ сообщения истины (doctrina) были фиксированы, то теперь решающим становится искание новых путей.

Вопрос о «методе», т. е. вопрос о «прокладывании пути», вопрос о приобретении и обосновании достоверности, устанавливаемой самим человеком, выдвигается на передний план. «Метод» здесь надо понимать не «методологически» как способ изыскания и исследования, но метафизически как путь к сущностному определению истины, обосновываемой исключительно способностью человека[143].

Мы принимаем хайдеггеровское предложение понимать метод не как какой-то алгоритм добывания знаний, но как проект самообоснования западного человечества.

Но самое главное – люди Нового времени ощущали себя как людей поистине нового, небывалого еще времени. Они чувствовали, что от прежних эпох их отделяет качественно новое состояние.

Одной из особенностей людей Нового времени является то, что они понимают время, которое проходит, так, словно оно действительно уничтожает за собой прошлое, – пишет Б. Латур. – Они принимают себя за Аттилу, за которым оставалась одна только выжженная земля. Они думают, что отдалены от эпохи Средневековья не некоторым количеством столетий, а настолько радикальными коперниковскими переворотами, эпистемологическими разрывами, революциями в эпистемах, что после них ничто уже не может сохраниться от этого прошлого, ничто не должно сохраниться[144].

А эпистемологическому разрыву в сознании людей Нового времени сопутствует метагеографический разрыв:

«Мы, западные люди, абсолютно отличаемся от других» – таков победный клич или бесконечные сетования Нового времени. Нас неотступно преследует Великий Разлом, существующий между Нами, западными людьми, и Ними, всеми остальными, – на территории от Китайских морей до Юкатана, от эскимосов до тасманских аборигенов. Что бы ни делали западные люди, они несут историю на палубах своих каравелл и канонерских лодок, в цилиндрах своих телескопов и в поршнях шприцев, которыми делаются прививки. Они несут это бремя белого человека, видя в нем то воодушевляющую задачу, то трагедию, но всегда свою судьбу. Они утверждают не только то, что отличаются от других, как сиу отличаются от алгонкинов или баули от дапонов, но что их отличие радикально, абсолютно, так что можно, с одной стороны, поместить Запад, а с другой – все остальные культуры, поскольку все эти культуры характеризует то, что каждая из них – одна из многих. Как считают западные люди, Запад, и только Запад, не является просто одной из культур, вернее, является не только культурой[145].

Сегодняшние постмодернисты, пост-пост-модернисты, анти-пост-модернисты и те, кто, подобно Латуру, вообще пытаются уйти от всей этой чехарды с модернизмами, могут, конечно, говорить о том, что Западня Европа – всего лишь одна культура среди прочих, а ее превознесение суть не что иное как шовинизм и расизм, однако отрицать исключительность западноевропейского взгляда на самих себя едва представляется возможным. «Бремя белого человека» – интереснейший диспозитив в истории культуры, породивший ту западную цивилизацию Нового времени, которую мы теперь знаем. И изучать его – вовсе не значит становиться на позицию исключительности этого самого белого человека.

Тем авторам, с именами которых принято связывать произошедшую в XVII в. революцию в философии, главной опорой опостылевшей схоластики, а значит, главным противником, представлялся аристотелизм. Конечно, в их сознании аристотелизм зачастую смешивался с самим Аристотелем. Но, к примеру, Пьер Гассенди отчетливо понимал разницу между ними, подчеркивал, что отнюдь не всегда перипатетизм занимал главенствующее положение в философии, и предлагал следующую генеалогию аристотелизма во Франции. Гассенди, этот блестящий историк философии, для нас очень важный свидетель, а потому мы позволим себе привести его текст целиком:

Бывали времена, когда о школе Аристотеля мало что было слышно. Так было, например, при жизни Лаэрция, который писал, что в его время процветала одна лишь школа Эпикура при полном почти упадке всех других школ. Безусловно, невозможно отрицать, что, пока процветали и оставались невредимыми Афины (более того, пока еще процветала Римская империя), – невозможно отрицать, говорю я, что в ту эпоху и Академия, и Стоя, и школа пирронистов славились больше, чем Ликей Аристотеля. Академия ведь воспитала Цицеронов и Плутархов, стоическая школа – Эпиктетов и Сенек, между тем как перипатетическая школа не выдвинула никого, кто мог идти в сравнение с этими мыслителями. А Марк Аврелий, славный император и превосходный философ, будучи уже стариком, отправлялся слушать не перипатетиков, как указано у Филострата, а Секста Эмпирика (который, как известно, был пирронистом). После же того как Афины были сравнены с землей, а Рим много раз становился добычей варваров, до арабов дошло несколько греческих философских книг, в том числе и книги Аристотеля. Аверроэс, Альфарабий и другие попытались перевести эти книги на арабский язык, причем они были так увлечены новизной дела, так были восхищены и так высоко стали ценить одного Аристотеля, что Аверроэс, как мы уже указывали выше, написал, будто на протяжении тысячи пятисот лет у Аристотеля нельзя было открыть ни одной ошибки. Как будто бы в самом деле Теофраст, Симплиций Филопон и другие, хоть они и относились к перипатетикам (не говоря уж о других), не отметили еще раньше многих его ошибок! Во времена же Альфонса, который был жаден до всякой литературы, были переведены на латинский язык книги Аверроэса, Авиценны и других арабов. А когда начался расцвет Парижской академии, эти книги были привезены в Париж (где, разумеется, была большая нехватка книг), и там они были так высоко оценены, что Аверроэс, за которым установилось прозвище Комментатор, и Авиценна стали наряду с Аристотелем (словно какие-то вовремя засиявшие звезды) крупными авторитетами, как это можно заключить из сочинений божественного Фомы, Скота и других, цитирующих для подкрепления своих выводов наряду с Аристотелем также Комментатора и Авиценну[146].

Конечно, Гассенди, как и все полемисты, склонен класть краски порой слишком густыми мазками. Но тем интереснее для нас та ретроспектива, которую предлагает большой знаток эпикурейской философии и противник аристотелизма, полемизирующий с выродившейся схоластикой в XVII в. Во-первых, утверждает он, бесплодная перипатетическая школа не дала античному миру сколько-нибудь значительных мыслителей, тогда как платоновская Академия и школа стоиков производили их в изрядных количествах. Во-вторых, в античности аристотелизм не был столь же популярен, как другие школы. В-третьих, своей репутацией никогда не ошибавшегося философа Аристотель обязан пылкой увлеченности Аверроэса, выдававшего желаемое за действительное. В-четвертых, во Франции Аристотеля заодно с Аверроэсом приняли столь охотно лишь из-за нехватки в Париже книг. А в-пятых, наконец, Аверроэс изрядно исказил Аристотеля, сделав его еще хуже, чем он есть.

Гассенди выражал точку зрения значительной части интеллектуалов, стремившихся ниспровергнуть постылый аристотелизм. То, что некогда представлялось живительной струей свежего воздуха в затхлой атмосфере бесконечного копирования скудных мыслью церковных текстов, теперь стало символом всего косного и отжившего. В конце концов, аристотелизм – это всепроникающая и все разлагающая зараза, губящая западную образованность:

Не приходится удивляться тому, что впоследствии и в других странах, куда философия, по-видимому, пришла из Галлии, имя Аристотеля приобрело столь широкую известность. И это тем более, что сами теологи, которые считаются первыми среди ученых, вышли из Парижской академии, словно из троянского коня, и так высоко стали ставить Аристотеля, что считали необходимым защищать его словом и пером, как огнем и железом. Если же учесть, что с того времени термины перипатетической школы были введены в теологию, а затем, как бы из какого-то чувства соревнования, и в медицину, юриспруденцию и другие науки; что вообще преподаванием философии занимаются перипатетики, а слушатели не знакомятся ни с каким другим учением и слепо верят своим учителям… что к тому же тех людей, которые стремятся самостоятельно мыслить и имеют мужество пусть только пикнуть что-нибудь против принятых догм, чуть ли не освистывают самым настоящим образом; что в школах, на трибунах и почти везде кричат об одном только Аристотеле и отвергать его считается едва ли не меньшим грехом, чем отрицать евангелие от Иоанна; что даже в том случае, если там, где он сам сказал, мнения Аристотеля противоречат друг другу, нельзя с ним не согласиться и в лучшем случае разрешается лишь его интерпретировать, – если учесть все это, говорю я, то надо ли удивляться тому, что один Аристотель держит бразды правления в наших отечественных школах?[147]

Чтобы выступить против Аристотеля, все еще требовалась большая отвага. Мы уже говорили о том, какую цену пришлось заплатить за нелюбовь к Аристотелю злосчастному Рамусу. Но его пример никого не остановил. В 1624 г. Ж. Бито, Э. де Клав и А. Вийон попытались публично выступить против учения Аристотеля. Была объявлена дата публичного диспута, который должен был состояться во дворце принцессы Маргариты под председательством А. Вийона, – 24 августа. Главным действующим лицом должен был стать Бито, выдвинувший ряд тезисов под общим названием: «Положения, выдвинутые против аристотелевских, парацельсовских и каббалистических догматов». Народу собралось много, однако пришедшим объявили, что университетское начальство отменило диспут. Теологический факультет, возглавляемый деканом К. Морелем, обратился к Парижскому парламенту, который осудил тезисы Бито, предписал их уничтожение, а всем троим зачинщикам диспута велел убраться из города в 24 часа[148]. Несмотря на то, что антиаристотелевские положения не были обнародованы, в том же году профессор Сорбонны Ж.-Б. Морен опубликовал «Опровержение ложных тезисов Антуана Вийона, называемого солдатом-философом, и Этьена де Клава, химика-медика, публично объявленных ими в Париже против учения Аристотеля». Но, несмотря на столь жесткую реакцию, тогда же, в августе 1624 г. Пьер Гассенди анонимно издал в Гренобле свою первую книгу против Аристотеля.

Антиаристотелевский демарш Гассенди не встретил столь резкого отпора со стороны приверженцев аристотелизма, и на то была очень важная причина: трое отважных антиаристотеликов не были институализованы, так что их предполагаемое выступление должно было стать прямым выпадом против Сорбонны. Сорбонна приняла меры к защите, по тем временам вполне традиционные. Гассенди, будучи преподавателем коллежа и духовным лицом, а не каким-то там авантюристом, находился внутри образовательной системы и не нападал на нее.

Аристотелизм был связан со всей средневековой интеллектуальной культурой, и потеснить его, а тем более низвергнуть с пьедестала было чрезвычайно трудно. Пьер Бейл в своем «Словаре» писал об аристотелевской школе, поглотившей все прочие:

В нынешнем XVII в. она подвергается особенно сильным потрясениям. Но католические богословы, с одной стороны, и протестантские – с другой, прибегают к ее помощи, пользуясь ею как маяком, и они так укрепились в своей борьбе против новых философов, которую ведут, опираясь на поддержку светских властей, что нет никаких признаков того, что школа Аристотеля скоро утратит свое господство[149].

Бейль справедливо заметил, что в своей приверженности аристотелизму католические и протестантские богословы были едины и выступали общим фронтом против всех, кто хотел бы его потеснить.

Впрочем, остановить критику опостылевшего и архаичного средневекового аристотелизма было уже невозможно. В 1662 г. в своей «Логике» (хотя и выпущенной анонимно) А. Арно и П. Николь констатировали произошедшие перемены, говоря, что философия Аристотеля,

некогда всеми отвергаемая, впоследствии… удостоилась всеобщего признания, и теперь за ней осталась средина между этими двумя крайностями: одни ученые отстаивают ее, а другие, не менее известные, опровергают. Каждый день во Франции, Фландрии, Англии, Германии, Голландии свободно пишут в защиту и в опровержение философии Аристотеля; парижские лекции отличаются такой же свободой, как и печатные труды, и если высказаться против Аристотеля, это ни у кого не вызовет возмущения. Знаменитейшие профессора сложили с себя рабскую обязанность слепо принимать на веру все, что они находят в его книгах. А. некоторые из его воззрений отовсюду изгнаны[150].

Хотя Рене Декарт не писал трактатов против Аристотеля, ему удалось нанести самый сильный удар по отжившему средневековому перипатетизму, поскольку он предложил метод, опирающийся не на авторитетные тексты, а на «книгу природы». Б. Фонтенель резюмировал этот картезианский демарш, заявив, что многие поколения «посвятили себя культу Аристотеля и искали истину исключительно в его загадочных писаниях, а ни в коем случае не в природе», так что в конце концов философия «погрязла в трясине галиматьи и непостижимых идей, вытянуть ее из которой стоило миру глобальных усилий». Хотя Фонтенель не был пламенным поклонником Декарта, он признавал действенность картезианского обращения к природе. «Аристотель, – добавлял он, – никогда не был истинным философом, но он подавил многих из тех, кто стали бы истинными философами, если бы им это было дозволено. Беда в том, что если такого рода фантазии однажды получают право на существование среди людей, то это надолго; пока умы освобождаются от них, проходят века, даже после того как все признают их смехотворность»[151].

Фонтенель был совершенно прав в том, что освобождение от косного средневекового аристотелизма произошло не вдруг. Понадобилось не одно столетие, чтобы осознать бесперспективность бесконечного комментирования античного автора и вращения мысли в замкнутом круге текста и комментария. Но даже после того, как многие философы осознали необходимость перемен, очень много времени потребовалось для выработки новых форм мышления. Не стоит представлять дело и так, будто пришел Декарт и освободил истомившиеся умы интеллектуалов. С одной стороны, сам Декарт во многом нес на себе отпечаток средневековых доктрин, а с другой – его собственный метод приняли далеко не все. Не говоря уже о том, что, как подчеркивал тот же Фонтенель, декартовский метод многим представляло единственно ценным приобретением, в то время как вся остальная философия Декарта была никому не нужным доказательством того, что знает всякий простолюдин.

Как бы то ни было, аристотелевская философия долго не желала сдавать свои позиции. А между тем, замечает тот же Бейль, аристотелизм вырабатывает в человеке привычку соглашаться с тем, что лишено очевидности. Антиаристотелевская революция была ключевым моментом в становлении новой философии. Речь шла не просто о том, чтобы избавиться от диктата одной из многих возможных философских систем, провозглашенной единственно верной (как избавлялись от марксизма страны социалистического лагеря на исходе 1980-х гг.). Нет, ставка была куда больше: аристотелизм был фундаментом для целой картины мира, которую необходимо было ниспровергнуть, чтобы выстроить на ее месте новую, опирающуюся на опыт и наблюдение. Этот процесс был чрезвычайно тяжелым, а зачастую и кровавым[152]. На смену систематической мысли приходила мысль а-систематическая, легко жертвующая систематичностью ради наблюдения и опирающаяся не на могучие умы некогда живших философов, а на способности собственного Я. На смену аристотелизму приходило не картезианство, а гораздо более обширное и многообразное философское движение, освободившееся от уз систематичности и мышления в рамках раз и навсегда установленных категорий[153].

Рационализм, ставший господствующей тенденцией французской философии XVII в., также учил не доверять очевидности. Впрочем, к этому вел весь ход научных открытий того времени: то, что представлялось очевидным, отвергалось, уступая место тому, что и помыслить-то было непросто. Таково было открытие Коперника[154].

И наконец, говоря о философии XVII столетия, нельзя не сделать еще одно замечание: философия этой великой и чрезвычайно яркой эпохи, без преувеличения определяющей для складывания современного западного мира, никому не могла представляться кабинетной наукой, оторванной от реальности той жизни, что шла на городских мостовых и на полях сражений, охватывавших всю Европу. И сами философы, разумеется, не могли чувствовать себя мыслителями, решающими теоретические проблемы из любви к истине или, как это бывало и до того, и после, из любви к самому по себе интеллектуальному упражнению. Философия мыслилась на античный манер как искусство жизни; вместе с тем, она становилась «царицей наук»; но самое главное, она была неразрывно связана со всей интеллектуальной традицией Западной Европы. Философию XVII в. невозможно отделить ни от политики, ни от того, что станет экономикой, ни от изящной словесности, ни от светской культуры. Напротив, подлинную философию как раз и следует искать именно здесь.

Но, пойдя по этому пути, мы оказались бы перед необходимостью писать историю западноевропейской культуры в целом. Такой охват едва ли под силу одному автору. Да и цели, которые мы преследуем в настоящей работе, несколько иные. Поэтому нам приходится заключить в скобки чуть ли не все, что по праву может называться субстратом философии Нового времени. Однако такая вынужденная редукция должна носить осознанный характер. Никогда не стоит забывать о том, что философия – а философия Нового времени в особенности – не сводится к формулировкам из учебника, какими бы удобными они ни казались. Философия – не наука, даже если она претендует на это звание. Это часть интеллектуальной культуры, открытая всевозможным влияниям, вступающая в самые невероятные смешения и действующая зачастую не осознанно и упорядоченно, а хаотически и под влиянием присущих веку страстей.

Все это следует иметь в виду как горизонт историко-философского взгляда на мысль Нового времени. В центре же этого взгляда должно стать то, о чем Гегель в своих Лекциях по истории философии сказал: «Философия Нового времени исходит из того принципа, до которого дошла в конце своего пути древняя философия, исходит из точки зрения действительного самосознания, имеет вообще своим принципом наличный для себя дух»[155]. При этом в новоевропейской философии произошел знаменитый переворот, заключавшийся в том, что основанием всякой мысли, основанием всякого постигаемого бытия, его субъектом стал человек (ведь, сколько бы Декарт ни высказывал свое сомнение, и тогда, и теперь всем было ясно, что res cogitans – ничто иное как человек). Мысль Хайдеггера, подчеркивающего переворачивание средневекового отношения субъекта и объекта, отнюдь не противоречит гегелевскому суждению: «Если теперь человек становится первым и исключительным субъектом, то это значит: он делается тем сущим, на которое в роде своего бытия и в виде своей истины опирается все сущее. Человек становится точкой отсчета для сущего как такового»[156].

Декарт

Мы лишь мыслительной субстанции причастны,

А протяженную принять мы не согласны.

Мольер. Ученые женщины

Рене Декарт (1596–1650) в глазах большинства предстает не только самым значительным философом Нового времени, но и основателем традиции, не утратившей ни актуальности, ни приверженцев по сию пору. О личности Декарта, о его методе, о тех или иных аспектах его философии, о его личности написано огромное количество книг, составляющих обширнейшую библиотеку. Поэтому мы не видим никакой надобности ни в повторении уже сказанного, ни в попытке предложить абсолютно оригинальную версию исследования картезианства. Ни то, ни другое не входит в наши планы. Мы ограничимся беглым взглядом на то, кем видел себя философ, какое место отводил себе в той новой картине мироздания, что открывалась западному человечеству в XVII в., и попытаемся показать, что для формирования Декартовой философии «заключение в скобки» чувственного мира было совершенно необходимо. В таком вынужденном жесте не только не было ничего комического, он был внутренне оправдан и сам являлся отражением общего духа эпохи, когда человек решил всецело полагаться на собственные силы, не ища опоры ни в чем ином.

Декарт был современником других великих мужей, с чьими именами связывается рождение новой науки – И. Кеплера (1571–1630), Галилео Галилея (1564–1642), И. Бекмана (1588–1637), М. Мерсенна[157] (1588–1648), Р. Бойля (1627–1691). Все они составляли очень яркую интеллектуальную физиономию той неповторимой эпохи. Можно сказать, что он был типичным для того времени интеллектуалом, обладающим энциклопедическими знаниями и интересами. (И вместе с тем, Декарт никогда не был страстным книгочеем, читал мало и редко добирался до конца книги, попавшей ему в руки. В этом отношении типичным интеллектуалом его никак не назовешь.) Хотя подобные эрудиты в XVII в. едва ли встречались чаще, чем в наши дни, именно они определяют теперь в наших глазах характерный облик своего столетия. Математика, физика, астрономия, философия, теология и медицина составляли универсум этих ученых мужей. Возможно, любовь к науке не всегда была вполне бескорыстной, но именно она увлекала за собой, вдохновляла и побуждала идти на риск, порой оказывавшийся смертельным.

В том, что касается фактов своей личной жизни, Декарт был человеком если не скрытным, то уж во всяком случае не слишком откровенным. «Подобно тому как актеры, дабы скрыть стыд на лице своем, надевают маску, так и я, собирающийся взойти на сцену в театре мира сего, в коем был до сих пор лишь зрителем, предстаю в маске», – замечал он[158]. Избрав для себя девиз Овидия «Bene vixit, bene qui latuit», он следовал ему всю жизнь. Тем не менее, сегодня мы хорошо знаем все этапы его жизни, хотя не всегда понимаем те или иные его побуждения. За исключением некоторых его, как мы сказали бы сегодня, эзотерических интересов, которые понять непросто, помимо всего прочего, из-за недостатка информации, перед нами предстает интеллектуал-рационалист, во многом схожий с интеллектуалами XX в.

Декарт заявлял, что его философия ни в чем не зависит ни от теологии, ни от Откровения как такового, поскольку его «естественный разум» находит идеи в самом себе. Однако Э. Жильсон весьма убедительно показал, что рациональные идеи картезианства совпадают с христианским учением[159]. Действительно, следует помнить, что Декарт получил схоластическое образование в иезуитском коллеже, а потому его манера аргументации имеет много общего с Дунсом Скотом, Уильямом Оккамом и Фомой Аквинским, т. е. со средневековым аристотелизмом[160]. Кроме того, он был хорошо знаком с сочинениями испанского иезуита Франсиско Суареса (1548–1617). И наконец, всегда следует помнить о том сходстве центрального пункта картезианского рационализма с августинианством, на которое часто указывают исследователи[161] и которого не отрицал сам Декарт.

Августин в книге XI «О граде Божием» пишет:

Ибо и мы существуем, и знаем, что существуем, и любим это наше бытие и знание. Относительно этих трех вещей, которые я только что перечислил, мы не опасаемся обмануться какой-нибудь ложью, имеющей вид правдоподобия. Мы не ощущаем их каким-либо телесным чувством, как ощущаем те вещи, которые вне нас… Они не из этих чувственных вещей, образы которых, весьма на них похожие, хотя уже и не телесные, вращаются в нашей мысли, удерживаются нашей памятью и возбуждают в нас стремление к ним. Без всяких фантазий и без всякой обманчивой игры призраков для меня в высшей степени несомненно, что я существую, что я это знаю, что я люблю. Я не боюсь никаких возражений относительно этих истин со стороны академиков, которые могли бы сказать: «А что если ты обманываешься?» Если я обманываюсь, то уже поэтому существую. Ибо кто не существует, тот не может, конечно, и обманываться: я, следовательно, существую, если обманываюсь.

Итак, поскольку я существую, если обманываюсь, то каким образом я обманываюсь в том, что существую, если я существую несомненно, коль скоро обманываюсь? Так как я должен существовать, чтобы обманываться, то нет никакого сомнения, что я не обманываюсь в том, что знаю о своем существовании. Из этого следует, что я не обманываюсь и в том, что я знаю то, что я знаю. Поскольку же эти две вещи я люблю, то к этим двум вещам, которые я знаю, присоединяю и эту самую любовь как третью, равную с ними по достоинству, ибо я не обманываюсь, что я люблю, если я не обманываюсь и в том, что люблю…[162]

Декарт в письме от 14 ноября 1640 г. выражает свою признательность А. Кольвию, обратившему его внимание на этот пассаж:

Я очень обязан вам за то, что Вы предупредили меня о месте у св. Августина, к которому мое Я мыслю, следовательно, я существую имеет некоторое отношение; я познакомился с этим местом сегодня в нашей городской библиотеке и нахожу, что он действительно пользуется этим положением для доказательства достоверности нашего бытия и затем для того, чтобы показать, что в нас есть некий образ Троицы, поскольку мы существуем, знаем, что существуем, и, наконец, мы любим это бытие и это имеющееся у нас знание; однако я пользуюсь тем же положением, чтобы дать понять, что я, мыслящий, – нематериальная субстанция, не содержащая в себе ничего телесного; а это совсем различные вещи. При сем вещь эта – а именно что мы существуем, раз мы сомневаемся, – настолько сама по себе простая и естественно выводимая, что она может принадлежать перу человека; но я не устаю радоваться тому, что моя мысль совпала с мыслью св. Августина, ибо это может послужить лишь к тому, чтобы закрыть рты жалким умишкам, стремящимся всячески исказить это основоположение…[163]

«Академики», с которыми полемизировал Августин, были никто иные как представители скептицизма, с аргументами которого пришлось иметь дело и Декарту. Этот античный скептицизм вновь оказался востребован Возрождением, а аргументы Секста Эмпирика были заново актуализированы в трудах Пико делла Мирандолы. Более близким к Декарту случаем реактивации пирронизма были сочинения Монтеня, где скептицизм служил поддержкой для религиозного чувства. Для Декарта скептицизм, напротив, станет источником угрозы не только для религии, но и для науки. Таким образом, Декарт всего лишь дает новую трактовку старой теме. Следует признать, что он не был излишне скромен, говоря, что в его философии «не содержится ничего, что не было бы старым»[164]. Все поднимаемые им темы человек книжной культуры мог почерпнуть из более или менее авторитетных текстов.

И тем не менее, сам Декарт настаивает на том, что, хотя чтение книг – вещь несомненно полезная, оно никак не может заменить мышления: «ведь тогда мы казались бы изучающими не науки, а истории»[165]. Он относит свою склонность к размышлению на счет некой врожденной склонности («Я родился с таким умом, что всегда находил величайшее удовольствие от занятий не в том, чтобы выслушивать доводы других, а в том, чтобы находить их собственными стараниями»[166]), признавая, что это правило работает отнюдь не для всех людей. Но, хоть оно действенно и не для всех, человек добропорядочный способен разыскать истину средствами одного лишь своего разума, что и подчеркивается названием Декартова сочинения «Разыскание истины посредством естественного света, который сам по себе, не прибегая к содействию религии или философии, определяет мнения, кои должен иметь добропорядочный человек относительно всех предметов, могущих занимать его мысли, и проникает в тайны самых любопытных наук». Огромный контраст по сравнению со средневековой мыслью, во всем опиравшейся на авторитетные суждения! «Добропорядочный человек, – пишет Декарт, – не обязан перелистать все книги или тщательно усвоить все то, что преподают в школах; более того, если бы он потратил чересчур много времени на изучение книг, это образовало бы некий пробел в его воспитании»[167]. Ведь в книгах полезное так перемешано с бесполезным и разбросано по такому количеству томов, что нечего и рассчитывать успеть разобраться с этим на протяжении земной жизни.

Впрочем, едва ли стоит принимать этот Декартов отказ от книжности всерьез. Ведь его собственные тексты, занимающая его проблематика и характер философствования весьма четко обозначают его опору на предшествующую ученость. Недаром К. Ясперс замечает, что «Декарт, заходивший столь далеко, что советовал вовсе не изучать старую философию, однако, вплоть до каждого ответвления своей мысли находился под ее обаянием»[168].

Само название трактата – «Разыскание истины посредством естественного света…» – указывает на чрезвычайно важный для всего Нового времени элемент. Как замечает А. Робине, «пружина философского гуманизма содержится в этом понятии естественного света, строго отличаемого от света сверхъестественного»[169]. Именно физический свет озаряет отныне душу человека, а «физическая философия и психическая философия естественного света развиваются вместе»[170]. Здесь и радикальный разрыв со средневековым представлением о мире и о человеке, и программа развития новой науки. Но самое главное, это утверждение человеческой автономности и самодостаточности. Совершенно естественным продолжением такой концепции становятся утверждения математического по своей сути метода разыскания истины, опирающегося исключительно на способности человеческого разума. А. Робине подчеркивает очень важный и на первый взгляд курьезный момент: уделяя столь важное значение «естественному свету», Декарт в равной мере отдает свои силы исследованию способностей ума и физической оптике. К этому можно добавить увлечение Декарта розенкрейцерской мистикой света, которому, впрочем, не принято уделять сколько-нибудь значительного внимания[171].

Мир для Декарта – это мир геометрического пространства, поддающийся разметке и исчислению. Можно сказать, что вся его философия находится под определяющим влиянием его геометрических прозрений.

В юности Декарт, воодушевленный распространившимися по всей Европе розенкрейцерскими манифестами, искал контакта с этим таинственным орденом. Именно эти поиски среди прочего стали причиной его странствий и привели его к знакомству с И. Бекманом и К. ванн Хугеландом. Когда же в 1622 г. Декарт вернулся во Францию, в образованном обществе муссировался слух, что он стал членом таинственного ордена. Возможно, одна из причин враждебного к нему отношения со стороны Гассенди стало неприятие этим последним розенкрейцерства.

Не будучи в состоянии найти источник помощи в себе самом, он ищет его вне себя, – описывает эти поиски К. Фишер, – ему кажется, что кто-то может подсказать ему слово разгадки или что оно скрыто где-нибудь, как тайное сокровище, подобно философскому камню, которым обладают только адепты. Среди сомнений в нем пробуждается стремление к таинственному и магическому. В этом настроении он слышит, что говорят о каком-то «братстве розенкрейцеров», которое, возникши мистическим образом и будучи посвящено в истинное познание вещей, имеет целью просветить мир и освободить науку от ее заблуждений; члены его с внешней стороны нераспознаваемы и не должны ничем себя выдавать. Тем более привлекают они воображение людей, баснословнейшие слухи переходят из уст в уста, появляются сочинения «за» и «против», интерес нашего философа возбуждается до высшей степени, он всячески старается познакомиться с одним из посвященных, быть может, с помощью сочинения, заглавие которого сохранилось и которое он имел в виду посвятить розенкрейцерам; но все его старания оказались напрасными, он никогда в своей жизни не мог отыскать ни одного члена этого тайного союза. И по очень простой причине: потому что таких не было.

Хотя не все авторы столь однозначно отвергают как существование розенкрейцерского братства, так и факт принадлежности к нему Декарта, едва ли стоит возводить к нему основания картезианской философии. И тем не менее, следует помнить о том, что мыслители той эпохи, не исключая самых строгих эмпириков или рационалистов, были не чужды стремления ко всему «таинственному и магическому». Но дело не только и, быть может, не столько в тяготении еще средневекового по сути сознания к оккультным темам. Розенкрейцерское общество, независимо от того, существовало ли оно на самом деле или было литературной мистификацией, предлагало образ некоего утопического сообщества ученых, свободного от косности университетской системы. Розенкрейцерство, а впоследствии масонство представали в глазах современников разумно устроенными и независимыми от церкви и политики братствами рассеянных по всей Европе интеллектуалов. Мечту о таком сообществе можно увидеть и в «Новой Атлантиде» Ф. Бэкона, и в усилиях М. Мерсенна связать европейских ученых посредством переписки.

Декарт никогда не считал, что наделен умом, превосходящим прочие. А всеми своими успехами в науках, полагал он, обязан исключительно своему методу. При этом он смолоду решил «искать только ту науку, которую мог обрести в самом себе или же в великой книге мира»[172]. Став таким образом руководителем самому себе, он приступил к философии, памятуя о том, что до сих пор все ее суждения оказывались более или менее сомнительными. Поэтому занятия философией предполагают для Декарта практику изолированности от мира и высвобождения способностей собственного разума. О том, как это делается, т. е. о том, как началась его философия, Декарт рассказывает в знаменитом отрывке, который следует привести и нам:

Я находился тогда в Германии, где оказался призванным в связи с войной, не кончившейся там и доныне. Когда я возвращался с коронации императора в армию, начавшаяся зима остановила меня на одной из стоянок, где, лишенный развлекающих меня собеседников и, кроме того, не тревожимый, по счастью, никакими заботами и страстями, я оставался целый день один в теплой комнате, имея полный досуг предаваться размышлениям[173].

Декарту было в то время 23 года, и сам он ощущал свою незрелость, так что сознательно откладывал формулировку начал собственной философии. Да и впоследствии, решив, что пришла пора писать, он снова стремился, «не лишая себя всех удобств большого города, жить в таком уединении, как в самой отдаленной пустыне»[174]. Он не нуждался ни в похвалах, ни в критике, и презирал диспуты, с такой страстью практикуемые в школах, как пустое времяпрепровождение, где не только не стремятся достичь истины, но открыто предпочитают ей внешнее правдоподобие. Он не искал славы, выше всего ценя покой, но и не бежал от известности, полагая ее несправедливостью по отношению к себе.

Впрочем, при желании привычку Декарта к уединенному размышлению можно возводить еще к годам его пребывания в коллеже Ла-Флеш, где он вместо того, чтобы ходить на утренние занятия, размышлял лежа в постели. Право на такое утреннее времяпровождение, полученное им по слабости здоровья, он сохранил и впоследствии, сделав утро своим основным рабочим временем. Впрочем, сам он был склонен жаловаться на апатию и лень[175], которые, однако, не мешали ему ни изучать право в университете Пуатье, ни служить в армии под началом Мориса Нассау. Впрочем, как не без иронии заметил К. Фишер, «он был не столько солдат, сколько турист, и избрал военную жизнь не как карьеру, а как костюм»[176]. Да и тот он вскоре сбросил ради частной жизни. Когда Декарт завербовался в армию Максимилиана Баварского, его, по-видимому, больше всего привлекала возможность попасть в Ульм, славившийся своей инженерной школой. А кроме того, здесь жил прославленный математик И. Фаульгабер, которого считали розенкрейцером. Они познакомились в начале осени 1619 г., а в ночь на 10 ноября Декарту приснились его знаменитые три сна, и это событие одни толкуют как изобретение универсальной математики, а другие – как мистический кризис.

Впоследствии он постоянно бежал от знакомых и посетителей, уехал в Голландию и постоянно переезжал из города в город, сохраняя связи с научным сообществом через немногочисленных друзей, у которых он время от времени забирал адресованную ему корреспонденцию. Да и в таком большом и многолюдном городе, как Амстердам, он чувствовал себя свободным и одиноким. «Ежедневно я прогуливаюсь среди толпы народа, – писал он Ж. Л. Г. Бальзаку, – с такой же свободой и безмятежностью, с какой Вы гуляете по своим аллеям, причем попадающихся мне навстречу людей я воспринимаю так же, как Вы – деревья Вашего леса или пробегающих там животных. Даже их шумная суета нарушает мои грезы не больше, чем журчанье ручья»[177].

Впрочем, Декартово уединение в Голландии отнюдь не было тем пустынножительством, каким стремился его представить сам философ. «За те двадцать лет, что Декарт провел в Нидерландах, – пишет Г. М. Брэкен, – он узнал всех, кто хоть что-нибудь значил. Он знал философов и ученых, связанных с университетами Утрехта, Лейдена и Гронингена, также как и с университетами Франекера и с прославленными школами в Хардвике и в Девентере. Этот весьма обширный круг друзей и знакомых составил, если можно так выразиться, звуковой фон картезианских идей»[178].

Хотя занятия философией возможны лишь в уединении, это дело представляется Декарту чрезвычайно полезным для всего государства, поскольку «каждый народ тем более цивилизован и образован, чем лучше в нем философствуют»[179]. Но при этом сам он, подобно Сократу, избегал служить как своему государству, так и своему народу. Быть может, им двигала не столько природная склонность к уединению, сколько забота о своей безопасности. Даламбер столетие спустя напишет:

Этот редкий человек, судьба которого была столь разнообразна, обладал всем тем, что нужно было для коренного преобразования философии: сильным воображением, чрезвычайно последовательным умом, знаниями, почерпнутыми из собственных исследований более, чем из книг, большим мужеством для нападения на наиболее общепризнанные предрассудки, и ни тенью зависимости, которая заставила бы его их щадить. Поэтому он даже при жизни испытывал все то, что обыкновенно случается со всяким человеком, который слишком заметно возвышается над другими. Он сделал нескольких ученых энтузиастами своего учения и имел много врагов. Быть может, он знал свой народ или просто ему не доверял, только он удалился в совершенно свободную страну, чтобы там спокойнее размышлять. Хотя он гораздо менее думал привлекать учеников, чем их заслужить, преследование добралось до его убежища; и скрытая жизнь, которую он там вел, не могла его спасти[180].

Основные положения выношенной в этом уединении философии всем давно известны, так что нам нет нужды повторять их. Мы лишь взглянем на то, кем видит себя здесь сам Декарт (а он играет здесь не самую последнюю роль, хотя разбросанные по его текстам «Я» не всегда указывают на это интересующее нас конкретное лицо).

Декарт настаивает на том, что Я не есть человеческое тело; напротив, чтобы постигнуть Я, нужно «рассматривать себя без рук, ног, головы – одним словом, без тела»[181]. Одно лишь мышление нельзя отделить от Я: «единственное, говорю я, чего я не могу от себя отделить, это то, что я – вещь мыслящая»[182]. Философу удается даже «вообразить себе, что у меня нет тела, что нет ни мира, ни места, где я находился бы», хотя он «никак не мог представить себе, что вследствие этого я не существую»[183]. Все, кроме мышления, ненадежно и может быть отвергнуто. Однако «мышление существует: ведь одно лишь оно не может быть мной отторгнуто. Я есмь, я существую – это очевидно. Но сколь долго я существую? Столько, сколько я мыслю. Весьма возможно, если у меня прекратится всякая мысль, я сию же минуту полностью уйду в небытие. Итак, я допускаю лишь то, что по необходимости истинно. А именно, я лишь мыслящая вещь, иначе говоря, я – ум, дух, интеллект, разум…»[184]

Такой ход мысли с неизбежностью порождает проблему подлинности переживаемого Я. Ведь если с мыслящей вещью все более или менее ясно, то вот утверждать, что этой мыслящей вещью является некто Рене Декарт, уже куда сложнее:

Но, может быть, хотя чувства иногда и обманывают нас в отношении чего-то незначительного и далеко отстоящего, все же существует гораздо больше других вещей, не вызывающих никакого сомнения, несмотря на то что вещи эти воспринимаются нами с помощью тех же чувств? К примеру, я нахожусь здесь, в этом месте, сижу перед камином, закутанный в теплый халат, разглаживаю руками эту рукопись и т. д. Да и каким образом можно было бы отрицать, что руки эти и все тело – мои? Разве только я мог бы сравнить себя с Бог ведает какими безумцами, чей мозг настолько помрачен тяжелыми парами черной желчи, что упорно твердит им, будто они – короли, тогда как они нищие, или будто они облачены в пурпур, когда они попросту голы, наконец, что голова у них глиняная либо они вообще не что иное, как тыквы или стеклянные шары; но ведь это помешанные, и я сам показался бы не меньшим безумцем, если бы перенял хоть какую-то их повадку.

Однако надо принять во внимание, что я человек, имеющий обыкновение по ночам спать и переживать во сне все то же самое, а иногда и нечто еще менее правдоподобное, чем те несчастные – наяву. А как часто виделась мне во время ночного покоя привычная картина – будто я сижу здесь, перед камином, одетый в халат, в то время как я раздетый лежал в постели! Правда, сейчас я бодрствующим взором вглядываюсь в свою рукопись, голова моя, которой я произвожу движения, не затуманена сном, руку свою я протягиваю с осознанным намерением – спящему человеку все это не случается ощущать столь отчетливо. Но на самом деле я припоминаю, что подобные же обманчивые мысли в иное время приходили мне в голову и во сне; когда я вдумываюсь в это внимательнее, то ясно вижу, что сон никогда не может быть отличен от бодрствования с помощью верных признаков; мысль эта повергает меня в оцепенение, и именно это состояние почти укрепляет меня в представлении, будто я сплю[185].

Этот пассаж часто цитируют, но и мы не можем отказать себе в удовольствии воспроизвести его, поскольку здесь формулируется тот ракурс онтологической проблемы, что будет беспокоить философов следующих столетий непрестанно. Анализ метафизической проблематики этого текста предпринимался уже не раз, причем особенное внимание, как правило, привлекает образ спящего[186]. Нам же куда больше дает анализ образа безумца, проделанный М. Фуко в его знаменитой «Истории безумия». Фуко подчеркивает чрезвычайно важный для всей западной философии момент: в картезианском дискурсе онтологическим фундаментом существования субъекта становится его разумность[187].

Отныне безумие не грозит самой деятельности Разума. Разум укрылся от него за стеной полного самообладания, где его не подстерегают никакие ловушки, кроме заблуждения, и никакие опасности, кроме иллюзии. Декартово сомнение, неизменно ведомое светом истины, разрушает колдовские чары чувств, пронизывает пространства сновидений; но сомнение это изгоняет прочь безумие во имя самого сомневающегося, который не более способен утратить разум, нежели перестать мыслить и перестать существовать[188].

Именно здесь Фуко усматривает радикальное отличие Декарта от Монтеня, представлявшего еще ренессансную мысль: для Монтеня неразумие было неотъемлемым спутником разума. Говоря о вере простонародья в привидения, колдовство и тому подобную ерунду, он подчеркивал, что «осуждать что бы то ни было с такой решительностью, как ложное и невозможное, – значит приписывать себе преимущество знать границы и пределы воли господней и могущества матери нашей природы», а потому «нет на свете большего безумия, чем мерить их мерой наших способностей и нашей осведомленности»[189]. «В XVI в. безумие как форма иллюзии еще указывает один из самых проторенных в то время путей сомнения», – говорит Фуко[190].

Для XVI в. не-разум был некоей прямо грозящей опасностью, которая всегда могла – по крайней мере в принципе – нарушить связь субъективного восприятия и истины. Ход сомневающейся мысли у Декарта ясно показывает, что опасность уже преодолена и безумие располагается вне той неотъемлемо принадлежащей субъекту сферы, где он сохраняет все права на истину, – т. е. вне той сферы, какой является для классической мысли самый разум. Отныне безумие отправляется в ссылку. Если отдельный человек всегда может оказаться безумным, то мысль как деятельность полновластного субъекта, ставящего своей целью разыскание истины, – мысль безумной быть не может. Между Монтенем и Декартом пролегла граница, которая вскоре окончательно закроет доступ к столь привычному для Возрождения опыту неразумного Разума и разумного Неразумия. Произошло нечто значительное – нечто, связанное с пришествием рацио. Но история рацио как история западноевропейского мира далеко не исчерпывается прогрессом «рационализма»; не меньшее, хоть и не столь очевидное место в ней занимает тот процесс, в результате которого Неразумие было перенесено на нашу почву, исчезло в ней – но и пустило в ней корни[191].

Действительно, мы не раз встретимся с тем Неразумием, которое дремлет в глубинах западного рационализма и порой выходит на поверхность. Пока же нас интересует тот чрезвычайно важный момент, который столь блестяще удалось зафиксировать Фуко, который, преследуя совсем другие цели, дал очень точную формулировку той перемены, что произошла в истории французской (да и всей вообще западной) мысли: онтологический статус субъекта оказывается неразрывно связан с его разумностью. Субъектом становится мыслящая вещь (а не какие-то субстантивистские конструкты, как это было в средневековой метафизике), а гарантией ее существования оказывается сама ее способность мыслить, т. е. быть разумной. В свою очередь, ее разумность удостоверяется фактом ее существования. Субъект может быть только разумным. Только о разумном субъекте можно с уверенностью сказать, что он существует. Все прочее более или менее сомнительно.

В. Декомб справедливо замечает, что существует два возможных прочтения cogito: реалистическое (трактующее разум как субстанцию) и идеалистическое (утверждающее существование «Я» как субъекта, а не как сущности). Для читателя Декарта очевидно, что он ясно видел обе эти возможности и всемерно стремился реализовать первую, но непрестанно сталкивался с опасностью второй[192]. Обе интерпретации по-прежнему конкурируют в современной трактовке картезианства. Если В. Декомб полагает, что субъект непременно должен быть «материализован», то, к примеру, Э. Балибар считает вопрос о референции несущественным и утверждает, что лингвистическое событие (утверждение «я мыслю») следует соотносить не с субъектом, но с агенсом[193]. Но, как бы то ни было, даже если сам Декарт сомневался в том, что его res cogitans есть конкретный человек, его субъект представляет собой автономную мыслящую единицу, актом мышления удостоверяющую собственное существование.

Этот новый субъект чрезвычайно важен для всей западноевропейской философии Нового времени. Можно даже сказать, что сам модернистский проект стал возможен благодаря конституированию картезианского типа субъективности. Конечно, это не значит, что все интеллектуалы той эпохи сверяли свои чаяния нового мира с Декартовыми «Meditationes» или что картезианская философия стала «осмыслением» происходящих в западной цивилизации процессов. Ведь философия никогда не бывает «осмыслением» чего бы то ни было, но, напротив, сама представляет собой проект. М. Хайдеггер очень точно обозначил тот новый элемент, что принес в пространство западной мысли Декарт:

«Meditationes de prima philosophia» намечают предварительные контуры онтологии субъекта в ориентации на субъективность, определяемую как conscientia, со-знание. Человек стал субъектом. Поэтому он может, смотря по тому, как сам себя понимает и волит, определять и осуществлять свою субъективность. Разумное человеческое существо эпохи Просвещения не менее субъект, чем человек, который понимает себя как нацию, хочет видеть себя народом, культивирует себя как расу и в конце концов уполномочивает себя быть хозяином планеты[194].

В той картине мира, что предлагает картезианство, происходит прежде невиданное возвышение человека[195], и достигается это не за счет какой-то метафизической спекуляции, переворачивающей средневековую философию с ног на голову, а благодаря методу. Именно метод стал тем философским камнем, благодаря которому человек Рене Декарт смог подвергнуть трансмутации свой дух, а заодно проделать то же самое со всем западным человечеством. Человек отныне оказался вырван из мира, став чем-то исключительным, а сама реальность раскололась надвое[196]. Эти две половинки – человеческое и нечеловеческое – по сию пору не удается склеить, настолько удачно разделил их Декарт.

Декартов метод, состоящий в применении нескольких простых правил, представлялся ему универсальным и безотказным. Декарт полагал, что на свете вообще нет таких вещей, с которым не совладал бы тот, кто стал бы пользоваться его методом. Равным образом нет и людей настолько тупых, что не смогли бы двинуться по правильному пути, если их вооружить правильным методом. Он и привлекал, и отталкивал от себя философов и ученых тем, что рассчитывал дать в руки любому желающему, хотя бы и не блиставшему никакими способностями, такой метод, который позволил бы тому превзойти всех мыслителей прошлого. Но, по-видимому, куда более значимым для последующих поколений оказался не пресловутый «метод» Декарта, а его интроспекция, то самообследование, попытка проследить происхождение собственной мысли, что составляют центральную часть его самых известных произведений[197].

Метод Декарта был гипотетико-дедуктивным, т. е., как замечает И. Хакинг, заключался в том, чтобы сперва постулировать причины, а уж потом выводить из них следствия. Декарт считал этот метод демонстрацией, но, конечно же, не в аристотелевском смысле[198]. Ведь Декарт отвергал силлогизм как исследовательский инструмент[199]. Здесь следует отметить еще один очень важный момент: существует расхожее представление о том, что наука в современном понимании родилась именно в XVII в., и ее возникновение связывается с именем Декарта. Действительно, у Декарта присутствует термин scientia, однако восходит он к аристотелианской традиции, и радикального разрыва с этой последней в творчестве Декарта не происходит. Впрочем, считать Декарта ее приверженцем также было бы неверно[200].

Хотя Декарт не создал философской системы в строгом (позднейшем, т. е. прежде всего гегелевском) смысле, он стремился к стройной схеме, где «вся философия подобна дереву, корни которого – метафизика, ствол – физика, а ветви, исходящие от этого ствола, – все прочие науки и, сводящиеся к трем главным: медицине, механике и этике»[201]. Он столь же усердно занимался естественными науками, как и метафизикой. Так, в Амстердаме он покупал у мясника различные части животных и препарировал их дома. Изучение природы было для него куда важнее книжной образованности. Он считал даже, что самую высокую мораль можно основывать на физике.

Разделение между человеком и остальным миром при этом лишь упрочивалось, ибо животные, туши которых препарировал Декарт в голландском уединении, представлялись ему лишенными души автоматами. Это утверждение породило большую дискуссию, на несколько столетий разделив ученый мир. Когда Ламетри продолжит декартовскую мысль и объявит человека таким же автоматом, как и животные, это вызовет скандал.

Хотя Декарт был убежден в том, что «в природе нет никакого иного движения, помимо кругового»[202], это не привело его к идее циклического времени.

Избегая огласки своих взглядов в непростой религиозной и политической ситуации того времени, Декарт писал на латыни, чтобы его сочинения могли прочесть только люди ученые. На этом языке написаны «Размышления о первой философии», «Начала философии» и 63 письма (из 498 сохранившихся). Возможно, дело было не только в стремлении к ограниченному кругу читателей, но и в том, что именно римские авторы – Овидий, Сенека и Петроний (стилю которого он подражал в своих письмах к Ги де Бальзаку) – сформировали его литературный вкус. А его переход с латыни на французский объясняется его нежеланием делать свои сочинения сколько-нибудь похожими на книги древних авторов, которые предпочитают те, для кого авторитет важнее искусства пользоваться собственным разумом. Поэтому на французском написаны «Рассуждение о методе», «Диоптрика», «Метеоры» и «Геометрия». Он вообще очень заботился о своем читателе – о том, чтобы тот получал удовольствие от его текстов, а «Рассуждение о методе» мог прочитать в один прием после обеда. При этом, впрочем, Декарт очень ясно сознавал опасность, заключающуюся в том, что общедоступная форма его сочинений может убедить слабые умы в том, что и они якобы могут философствовать не хуже. Таким образом, Декарт сталкивался с той же проблемой, что волновала еще Платона: легкость поверхностного знакомства с философией может придать самоуверенности глупцу.

Декарт никогда не был открытым противником католической церкви. Он закончил свои «Первоначала философии» параграфом, озаглавленным «Однако я подчиняю все мои взгляды суждению мудрейших и авторитету церкви» и гласящим:

Тем не менее, не желая полагаться слишком на самого себя, я не стану ничего утверждать; все мною сказанное я подчиняю авторитету католической церкви и суду мудрейших. Я даже не желал бы, чтобы читатели верили мне на слово, я прошу их лишь рассмотреть изложенное и принять из него только то, в чем они и будут убеждены ясными и неопровержимыми доводами разума[203].

Если первое можно оставить без внимания, отнеся его на счет необходимости расшаркаться перед церковью, то второе обнаруживает амбицию выступать от лица разума как такового. Ведь Декарт гордился тем, что сделал нечто до него неслыханное: заявил, что «сущность разумной души состоит исключительно в мышлении»[204]. Впрочем, порой его упрекают в излишней осторожности. Ведь после осуждения в 1633 г. учения Галилея он даже отказался от публикации трактата по оптике, опасаясь, что его могут счесть еретическим[205]. «Рассуждение о методе», «Диоптрика», «Метеоры» и «Геометрия» были опубликованы четыре года спустя, в 1637 г. При этом, впрочем, Декарт презрительно отзывался о «пустопорожнем арсенале схоластических сущностей»[206]. Его метод был явно антисхоластическим, и неудивительно, что, как бы осторожен он не был, после публикации «Размышлений о первой философии» ему не удалось избежать обвинений в наклонности к атеизму. Даже иезуиты (а Декарт, напомним, учился в иезуитском коллеже) нападали на него, причем так ожесточенно, что философу пришлось обратиться за поддержкой к авторитетному в ордене о. Дине. В протестантской Голландии влияние картезианских идей оказалось куда сильнее, а во Франции их принимали преимущественно гугеноты. Уже после его смерти, в 1663 г., его сочинения были внесены в список запрещенных Ватиканом, а в 1671 г. королевским указом было запрещено преподавание картезианской философии в Сорбонне (в некоторых университетах было запрещено упоминать даже имя Декарта).

Любопытно для нашего сочинения, как сам Декарт рассказывает о «Первоначалах философии». Во-первых, предвидя недоброжелательные выпады против себя, он, публикуя впервые фрагменты этого сочинения, не указал своего имени. Для той эпохи это был очень частый прием, не всегда объяснявшийся одним лишь опасением неприятностей со стороны Церкви. Декарт поначалу и вовсе не собирался полностью публиковать свою «Философию» при жизни, однако, побуждаемый как своими сторонниками, так и противниками, решился на публикацию. Во-вторых, Декарт ясно сознавал, что сделал то, «что не было осуществлено другими в течение многих веков»[207], хотя и не признает за собой радикального новаторства. Таким образом, из привычных для философии тем он выводит то, что в них имплицитно содержалось. В-третьих, он подчеркивает, что философия приносит большую пользу не только частным лицам, но и государям и целым народам. Для себя же лично он не хочет от собственной философии ничего, кроме, разве что, более прямого следования к истине.

Конечно, во многом стремление Декарта убедить современников в том, что «моя философия – древнейшая»[208] объясняется его стремлением оградить себя от обвинений в непочтительности к авторитетам, а то и в ереси. Ведь ему грозило не более и не менее как обвинение в том, что он занимается магией. Он ни в коем случае не хотел вступать в конфликт с господствующей теологией и настаивал на том, что истины, добываемые при помощи естественного разума, не могут противоречить теологии. Впрочем, дело было не в одних только страхах: Декарт хотел, чтобы его учителя иезуиты одобрили его философию, а может быть, даже рассчитывал занять в сфере церковного образования такое же место, какое занял в нем Фома Аквинский. Ведь он, как ему казалось, сделал как раз то, чего не сумела сделать схоластика, – сделал веру рациональной.

Он не достиг успеха на этом поприще; напротив, он подвергся осуждению как от католиков, так и от протестантов. Выдвинутый им принцип сомнения явно отрицает непогрешимость церковного или какого бы то ни было еще авторитета. А главное, Декарт утверждал, что при любых условиях субстанция сохраняется, в то время как формы претерпевают изменения. Это противоречит церковному учению о сохранении формы и превращении субстанции в таинстве евхаристии. Если протяженная субстанция не может существовать в разных местах, значит, плоть Христа не может присутствовать в причастии. На эти разногласия с учением Церкви указывали и самому Декарту, и он так и не сумел придать своему учению достаточно корректный смысл, который устроил бы католиков.

Католики обрушивались на Декарта и с резкими обличениями, и с сатирическими памфлетами. По-видимому, Декарт заслужил подобные упреки и насмешки. Ведь ему всегда хотелось, чтобы его философия стала чем-то большим, нежели просто философия. Что же касается собственного понимания того, чем должна быть философия, Декарт достаточно подробно написал в письме к французскому переводчику «Начал философии», которое он использовал в качестве предисловия к этой книге:

Слово философия обозначает занятие мудростью и что под мудростью понимается не только благоразумие в делах, но также и совершенное знание всего, что может познать человек; это же знание, которое направляет нашу жизнь, служит сохранению здоровья, а также открытиям во всех искусствах. А чтобы оно стало таковым, оно необходимо должно быть выведено из первых причин так, чтобы тот, кто старается овладеть им (а это и значит, собственно, философствовать), начинал с исследования этих первых причин, именуемых первоначалами[209].

Как мы видим, декартово определение философии достаточно широко, с одной стороны, оно граничит с представлением о житейской мудрости, а с другой – с рождающимся представлением об универсальном научном знании. При этом философия, которая сводится к получению знания, должна служить целям сохранения здоровья и занятию искусствами. Таким образом, будучи по видимости широким, в действительности это определение слишком узко, ибо вся философия ограничивается гносеологией, и Декарт вновь подчеркивает, что философия простирается на все доступное человеку познание. Впрочем, дальше, он считает, просто некуда.

Такая философия выполняет чрезвычайно важные общественные функции:

Далее я предложил бы обсудить полезность этой философии и вместе с тем доказал бы, что философия, поскольку она простирается на все доступное для человеческого познания, одна только отличает нас от дикарей и варваров и что каждый народ тем более цивилизован и образован, чем лучше в нем философствуют; поэтому нет для государства большего блага, как иметь истинных философов. Сверх того, любому человеку важно не только жить рядом с теми, кто предан душою этому занятию, но поистине много лучше самим посвящать себя ей, подобно тому как несомненно предпочтительнее в жизни пользоваться собственными глазами и благодаря им получать наслаждение от красоты и цвета, нежели закрывать глаза и следовать на поводу у другого; однако и это все же лучше, чем, закрыв глаза, полагаться только на самого себя. Действительно, те, кто проводит жизнь без философии, совсем сомкнули глаза и не пытаются их открыть; между тем удовольствие, которое мы получаем при созерцании вещей, доступных нашему глазу, несравнимо с тем удовольствием, какое доставляет нам познание того, что мы находим с помощью философии[210].

У Декарта все еще сохраняется платоническое представление о том, что философия позволяет увидеть умственным взором нематериальные сущности, недоступные глазу физическому. Действительно, мир по-прежнему расколот на чувственное и сверхчувственное, и в этом отношении мироощущение Декарта не слишком отличается от платоновского. Ведь мыслящее я не имеет ничего общего с материальным (протяженным) телом. Поэтому вполне обоснованной представляется сатира иезуита Даниеля «Путешествие в мир Декарта» (1690), где философ предстает магом, способным отделять душу от тела. Пока его душа странствовала, его тело похоронили в Стокгольме, а теперь он на третьем небе строит мир из «тонкой материи», залежи которой он здесь обнаружил. Всякий, кто хочет постичь тайны бытия, должен отделить свою душу от тела и посетить г. Декарта в его мастерской.

Фонтенель вывел Декарта в своих «Диалогах мертвых древних и новейших лиц» как самозванца, в своем самозванстве соперничающего с Лжедмитрием III.

Лжедимитрий. А вы, который задаете мне столько вопросов и которому так трудно угодить, как осмелились вы выдать себя за родоначальника новой философии, все таинственные истины которой до вас оставались закрытой книгой?

Декарт. Я нашел многие вещи столь очевидными, что льстил себя надеждой, будто они истинны и достаточно новы для того, чтобы создать отдельную школу.

Лжедимитрий. А не испугал вас пример стольких философов, имевших мысли столь же хорошо обоснованные, как ваши, и тем не менее в конце концов прослывших дурными философами? Вам могут назвать длинный список таких имен, а вы мне в состоянии указать только на двух Лжедимитриев, бывших моими предшественниками. Я всего лишь третий в своем роде, попытавшийся одурачить московитян; вы же даже не тысячный в вашем роде, попытавшийся втереть очки всему человечеству[211].

Но, как бы ни насмехались над декартовым дуализмом современники и потомки, никак нельзя отрицать огромного влияния, которое оказал Декарт на западное человечество. Как заметил П. Шоню, «Рене Декарт в 1637-м в “Рассуждении о методе” создал историю одной мысли, своей, которая является мыслью конструктора современного мира»[212]. Деятельность этого человека не была частным случаем в истории европейской мысли. Сегодня мы употребляем имя Декарта как эпоним для названия целой модификации европейской мысли, сформировавшей тот мир, от которого мы в значительной мере все еще не ушли. «Озарения Декарта, гениальные, неточные, источник будущих трудностей и немедленной пользы, а именно сведения материи к пространству, отделение познающего разума от предмета познания в итоге, с учетом благоприятной социальной структуры, привели к тому, что можно назвать европейским чудом научной мысли»[213].

Картезианство и антикартезианство

«Все способствовало славе этого философа, – писал Дюпон-Бертри, – новизна, понятность, превосходство учения; блестящая репутация его учеников, – все это, несмотря на противоречия, преследовавшие его с самого начала, работало на упрочение его основных сочинений»[214]. Действительно, многие интеллектуалы были зачарованы декартовыми идеями и немедленно стали их верными адептами. Те же, кому удалось сохранить критичность мышления, после первых восторгов начинали обнаруживать в картезианских сочинениях многочисленные нестыковки и противоречия. Поэтому картезианцы оставили хоть и весьма популярную, но все же ограниченную школу, которой пришлось отстаивать правоту своего учителя от нападок порой весьма проницательных противников. Сама же картезианская доктрина в конце концов превратилась в то, против чего когда-то восставал Декарт, – в официально насаждаемое в университетах учение.

Вместе с тем, картезианская школа не была каким-то целостным институтом с выраженным лидерством и членством. Декартова философия, подобно упавшему в воду камню, стала центром, от которого расходились круги, порой вполне отчетливые, а порой едва различимые на волнующейся поверхности потока французской интеллектуальной жизни. В XVII в. эта жизнь еще была по преимуществу католической. Католицизм, религия не только неграмотных крестьян и полуграмотных сельских кюре, но и столичных интеллектуалов, был той самой средой, в которой картезианству предстояло прижиться. После Декарта в среде образованных католиков историки философии ясно видят два основных направления – картезианство и антикартезианство[215].

Хотя нигде в текстах Декарта мы не встречаем ясно выраженного учения о двух субстанциях, основным содержанием картезианской философии, усвоенной многочисленными последователями и по сию пору являющимся коллективным бессознательным западной цивилизации, стал разрыв между материей и деятельностью мысли, который надлежит заполнить теорией познания[216].

Учение Декарта породило многочисленные волны, подобно тому как камень оставляет круги на воде. Прежде всего, оно оказало сильнейшее влияние на богословскую мысль.

Не существовало картезианского сенсуализма и материализма, – писал К. Фишер, – но существовало картезианское богословие, и должна была иметь право существовать даже аристотелевско-картезианская философия природы. При этом учение Декарта выигрывало в авторитетности и ничего не теряло в своем значении. Ибо основные его положения сохранялись в прежнем виде, а противоположные воззрения приспосабливались к ним посредством соответствующего их истолкования. Так картезиански объяснялась Библия, чтобы учение Декарта казалось библейским, и так же картезиански принуждали мыслить Аристотеля, чтобы наложить отпечаток аристотелизма на учение Декарта и устранить предубеждение, которое испытывала против этого учения старая медицинская школа[217].

Но все это были компромиссы, ибо, по точному выражению Вольтера, «дух геометрии, так сильно распространившийся в Европе, окончательно уронил богословие»[218]. Во всяком случае, богословие больше не было госпожой, за которой робко следовала ее служанка философия; напротив, теперь богословию приходилось поспевать за философией, и в этом отношении революционизирующая роль картезианства не вызывает сомнения.

Картезианство стало коллективным бессознательным второй половины XVII – начала XVIII в. Его в конце концов приняли даже самые ярые противники – Церковь и Университет. «В Европе были лишь два философа (все остальные пришлись на долю Греции), – писал П. Шоню, – Декарт и Гегель, тот и другой впереди мира. Только они были способны охватить и преодолеть противоречия. Вот почему есть левые гегельянцы и правые гегельянцы, так же как есть левые картезианцы и правые картезианцы: Спиноза и Мальбранш. Нет, Спиноза и неоавгустинианство теоцентриков католической реформации. Не случайно все то, что неудачно называют чянсенизмом, иначе говоря, просто все значимое в католической мысли XVII столетия является, с философской точки зрения, картезианством»[219]. Мечта Декарта создать новую католическую доктрину взамен томистской сбылась post factum. И не стоит удивляться тому, что деисты, атеисты, да и просто антиклерикально настроенные философы XVIII столетия уже видели в картезианстве опору реакции, а следовательно, своего врага. Картезианство, боровшееся против ньютонианства с его материализмом, вдруг оказалось орудием, которое взяли на вооружение его прежние враги – иезуиты.

И тем не менее, по своему духу картезианство не имело ничего общего со средневековой христианской доктриной. И это расхождение невозможно затушевать. «Дух католицизма, – заметил А. Крессон, – был духом отречения и отрешенности… Дух Декарта – это дух гордыни»[220]. Картезианство не собиралось замирать в благоговении перед величием Божьего творения; оно намеревалось это творение постичь силами человеческого разума. И совершенно естественно, что вслед за этим возникло желание этот мир переделать сообразно своим нуждам.

А. Арно и П. Николь, создатели знаменитой «логики Пор-Рояля», были несомненными картезианцами и сами это подчеркивали. Однако они придали механистическому представлению Декарта о человеческом разуме несколько неожиданное направление:

Разумом, – писали они, – пользуются как инструментом приобретения познаний, а следовало бы, наоборот, познания использовать как инструмент совершенствования разума; ведь правильность ума неизмеримо важнее любых умозрительных знаний, которых мы можем достичь с помощью самых достоверных и самых основательных наук. Поэтому благоразумные люди должны предаваться научным занятиям лишь постольку, поскольку они могут служить названной цели, и видеть в них не применение сил своего ума, а только их испытание[221].

Такая «забота о себе», как выразился бы М. Фуко, не была чем-то новым для философской традиции, однако в XVII в. ее активация выглядит как что-то выбивающееся из общего ряда. Человек, говорят Арно и Николь, создан вовсе не для того, чтобы находить соотношение углов или измерять линии, его ум слишком велик, а жизнь человеческая слишком коротка, чтобы тратить ее на столь незначительные занятия. Однако во всех своих мыслях и суждениях человек должен быть справедлив и разумен, вот почему нужно упражнять свой ум. Эта поистине философская тенденция шла вразрез с тенденцией, которую можно обозначить как научную. Впрочем, разве сам Паскаль не написал Ферма, что математика – бесполезное ремесло, годное лишь для испытания человеческих сил, но не для их употребления? Да и сами авторы из Пор-Рояля не были светскими мыслителями. Недаром язвительный Ламетри заметил: «Если бы религия могла говорить на языке разума, то Николь, превосходный писатель прошлого века, столь хорошо подделавшийся под него, привил бы ей этот язык»[222].

Итак, картезианство, преодолевая сопротивление и запреты, мало-помалу сделалось повсеместным. Едва ли философия Декарта могла представляться бесспорной как современникам, так и ближайшим потомкам философа. Гассенди вдоволь поиздевался над ним, а Б. Фонтенель сетовал, что до г-на Декарта рассуждали с большим комфортом; минувшим векам повезло – у них не было этого человека. Именно он – по крайней мере мне так кажется – ввел этот новый метод рассуждений, гораздо более почтенный, чем сама его философия, добрая часть которой обнаружила свою ложность или хотя бы большую недостоверность – в соответствии с его собственными, преподанными нам, правилами. В результате он царит не только в наших прекрасных трудах по физике и метафизике, но и в сочинениях по религии и морали, а также в критических работах, со своей точностью и справедливостью суждений, до сих пор неслыханными[223].

Итак, картезианство на долгое время стало нормой научного мышления[224]. Постепенно преодолевая сопротивление и запреты, оно утвердилось как единственно верная современная модель знания. Вместе с тем, его слабости и нестыковки в области естественных наук, как и метафизический дуализм, не могли не вызывать попыток ниспровержения[225]. По-видимому, такова изначально была его судьба: быть одновременно принимаемым и отвергаемым. Однако оно обладало такой убедительной силой, что даже те, кто его отвергал, волей-неволей принимали навязываемые им схемы. «Учение Декарта в XVIII в. является основополагающим для формы французского духа, – писал Э. Кассирер, – и форма эта оказывается настолько сильной и прочной, что она в состоянии воспринять и подчинить себе даже такое содержание, которое ему совершенно инородно»[226].

Но, если из XX в. картезианство могло видеться основанием для французского духа XVIII в., в самом этом столетии философы первой величины, похоже, считали иначе. Так, Вольтер заявил, что «вихри Декарта рассеялись, ничего не осталось от его трех элементов и почти ничего – от его описания человека; два из его законов движения неправильны, и ошибочна также его теория света; его врожденные идеи отринуты и т. д., и т. д., и т. д.»[227]. И Вольтер выражал не только свою личную точку зрения. В 1745 г. Ламетри говорил, что Декарт – это гений, прокладывавший новые пути, на которых он сам же и заблудился. Даламбер в «Предварительном рассуждении издателей» к первому тому энциклопедии, выпущенному в 1751 г., замечал, что «нужно только открыть наши книги, чтобы с удивлением увидеть, что нет еще тридцати лет, как во Франции начали отказываться от картезианства». Будем уважать Декарта, говорит он, «но оставим без сожаления воззрения, которые он сам отверг бы веком позже»[228]. А Кондильяк с присущей ему прямотой заявил: «Сама по себе система Декарта породила лишь заблуждения. Она привела нас к некоторым истинам лишь косвенным образом, именно тем, что, затронув любознательность, она побудила произвести некоторые опыты»[229].

Конечно, не стоит забывать о том, что авторы XVIII столетия порой бывали слишком жестки в своих оценках картезианства, поскольку писали в эпоху господства над умами британского сенсуализма. Ревизионистский пыл не позволял им быть справедливыми судьями, которые могли бы трезво оценить, чем современная им философия была обязана картезианству. Однако для нас очень важен тот самый факт, что столь блестящие философы Просвещения не чувствовали, что хоть чем-нибудь обязаны Декарту и его доктрине. Картезианство превратилось в школу, перестав быть универсальной философией[230].

И тем не менее, картезианство и в XVIII столетии продолжало оставаться весьма значимым элементом интеллектуального пространства Западной Европы, служа если не положительным, так отрицательным двигателем интеллектуального прогресса. Картезианство открыло пространство новой философии и, хотя многие авторы пытались изгнать из него самого Декарта, они волей-неволей должны были пользоваться его открытиями.

Критика порой была весьма желчной. Так, Ламетри в своем «Трактате о душе» писал:

Пусть же мне укажут в Декарте качества, столь необходимые для гения, и в особенности пусть мне укажут их вне области геометрии, так как… первый из геометров может оказаться последним из метафизиков; знаменитый философ, о котором я говорю, своим примером представляет весьма наглядное доказательство этого. Он говорит об идеях, не зная, ни откуда, ни как они у него появляются; его первые два определения сущности души и материи представляют собою два заблуждения, из которых вытекают все остальные. В своих «Метафизических размышлениях», глубиной, правильнее было бы сказать темнотой, которых восхищается Деланд, Декарт, наверное, не знает ни того, к чему стремится, ни куда намерен идти; он не понимает самого себя[231].

Таким образом, Ламетри отрицает за философией Декарта как раз то, что, согласно расхожему представлению, составляет в нее самое ценное: метод. А за известнейшими сочинениями Декарта он отрицает общепризнанное достоинство – талант к интроспекции. И в то же время, Ламетри не раз говорит, что даже заблуждения Декарта были заблуждениями великого человека, так что без него не было бы ни Гюйгенса, ни Бойля, ни Мариотта, ни Ньютона и т. д.[232] Таким образом, заслуги Декарта, по мнению критикующих его философов XVII в., лежат в области просветительства, а не в области науки. Конечно, это не свидетельствует в пользу «легковесных суждений» Декарта, а напротив, говорит против его попытки создать систему. И это, пожалуй, основной повод для критики картезианства в XVIII в.: принеся освобождение от схоластики, Декарт надел на метафизику путы системы. А «легковесные системы, – как говорит тот же Ламетри, – являются не чем иным, как воздушными замками, лишенными как пользы, так и основания»[233]. Хотя Декарт далеко не всегда следовал собственному методу, потомки обязаны ему философским духом, позволяющим различать заблуждения. Поэтому самые неосновательные догадки Декарта, говорит Ламетри, породили мысль о постановке опытов, продвинувших науку. Так что хоть и косвенным путем, но умозрения Декарта оказались полезны для потомков.

Наконец, когда страсти стихли и настало время для трезвой оценки, даже те, кто не принимал картезианство, отдавали должное обаянию его основателя, который даже заблуждался гениально. «Декарт отправлялся от ложных посылок, – писал Вовенарг, – поэтому ему требовалось много выдумки и хитроумия, чтобы возвести целую систему на столь зыбком фундаменте. Он великолепен даже в своих заблуждениях, которые как бы подпер бесчисленными механизмами и пружинами, однако само обилие и разнообразие подобных средств доказывает, что он не постиг истину…»[234]

Паскаль

Мы представляем себе Платона и Аристотеля не иначе как важными учеными в широких мантиях. А они были люди обходительные и простые; они смеялись с друзьями. А когда они развлекались мыслями о законах и политике, то делали это играя. То была наименее серьезная и наименее философская часть их жизни: самая же философская была жить спокойно и просто.

Б. Паскаль. Мысли

Паскаль (1623–1662) – совершенно особенная фигура в истории французской философии XVII столетия. Будучи типичным ученым своего времени, он был весьма нетипичным философом. Занятия физикой и математикой, которые порой начинали казаться ему поощрением собственной гордыни, сделали его одним из самых значительных ученых той эпохи. Однако Паскаль не считал их ни основным делом своей жизни, ни тем, что может пойти на пользу светскому человеку или содействовать достижению праведности. Янсенизм, к которому он обратился в зрелом возрасте, сделал его поборником чистоты помыслов, а преследовавшие его телесные недуги заставили его чрезвычайно строго относиться к своей душе[235]. К тому же, его стиль сформировался под влиянием его любимых писателей – Эпиктета и Монтеня, склонных опираться на здравомыслие.

В том, что касается философии, Паскаль следовал за Декартом, разделяя его рационализм в целом, но расходясь с ним в частностях. Человек для него, как и для Декарта – это почти исключительно мыслящее существо. Если можно представить себе человека без рук и без ног и даже без головы, но вообразить человека без мысли Паскаль не может. «Не в пространстве должен я искать своего достоинства, но в правильности мысли»[236]. Впрочем, если у Декарта эта опора на мыслящее я с его несомненностью становилось поводом для своеобразного оптимизма, то Паскаль, напротив, видит здесь основание для заявления, что человек – не более чем мыслящий тростник, чье существование эфемерно: «Я понимаю, что мог бы вовсе не быть, ибо мое “я” – это моя мысль; и это мыслящее “я” могло бы вовсе не быть, если бы мою мать убили до того, как зародилась моя душа; следовательно, я не могу себя считать существом необходимым. Я также не вечен и не бесконечен». Существование человека не просто акцидентно, «мы слабы, мы смертны и так несчастны, что для нас нет утешения ни в чем, если мы задумаемся о нашем уделе всерьез»[237].

С другой стороны, он был близок к Антуану Гомбо, кавалеру де Мере, создавшему собственную версию светской философии. Этот дворянин, происходивший из Пуату, не относится к числу тех, чьи имена перечисляют, говоря о науке Нового времени, хотя историки математики порой признают его вклад в создание новой алгебры. Однако нас он интересует по иной причине – как создатель оригинальной версии житейской философии, для своего века, быть может, более органичной, чем картезианский рационализм.

Прежде всего, де Мере считал своей целью поиск счастья; все прочее он предлагал предоставить естественному ходу. Единственный критерий земного счастья – это удовольствие и отсутствие неприятных чувств. Поскольку же человек неизменно связан с другими людьми, счастье его зависит от того, насколько приятны будут отношения с этими другими. Искусство нравиться – вот к чему должен стремиться порядочный человек. Помимо внешней элегантности, ему необходим проницательный ум. У порядочного человека не должно быть профессии, он не должен быть узким специалистом, но знать обо всем понемногу.

Де Мере много путешествовал, побывал даже в Америке, и в одном из не столь дальних путешествий оказался в одной карете с молодым Паскалем. В своем «Рассуждении о разуме» де Мере рассказал об этой поездке. Паскаль, писал он, хорошо знал математику, но кроме нее не был сведущ ни в чем и был не в состоянии поддерживать светскую беседу. Де Мере вместе с ехавшим в том же экипаже герцогом де Роаннец взяли его в оборот, и через два дня пути Паскаль, по словам де Мере, перестал думать о математике и стал вполне сносно говорить. Антуан Гомбо и впредь проявлял попечение о Паскале, стараясь сделать его светским человеком и в какой-то мере преуспел.

Однако нас здесь интересует не перевоспитание Паскаля, из которого удалось в конце концов сделать порядочного человека, а «поверхностная» философия самого де Мере. В письме к Паскалю тот подчеркивал пагубность стремления судить обо всем, приводя доказательства. Рассуждения, выводимые одно из другого, не дают человеку приобрести более высокие знания. Ведь доказательства и умозаключения – это не сама реальность, и когда человек углубляется в свои силлогизмы, он уже не видит ничего, кроме них. Проникнуть в суть явлений можно лишь обращаясь к конкретным вещам, не обманываясь своими построениями, а воспринимая все интуитивно.

Паскаль в значительной мере усвоил эту «светскую философию» и признал, что

Поскольку нельзя достичь универсальности, познав все, что можно знать обо всем, нужно знать обо всем понемногу; лучше знать что-то обо всем, чем знать все о чем-то. Подобная универсальность лучше всего. Если бы можно было обладать обеими, было бы еще лучше; но коль скоро нужно выбирать, следует выбрать такую. Свет это знает и так и делает, ведь свет зачастую судит верно[238].

Хотя Паскаль много времени отдал занятиям отвлеченными науками, в конце концов он пришел к выводу об их ненужности, а их удаленность от реальной жизни отвратила его от них. Обратившись же к человеку, он еще более убедился в том, что отвлеченные науки человеку чужды, так что, погружаясь в них, мы оказываемся дальше всего от постижения своего человеческого удела. Мудрость света казалась ему куда более пригодной для этой важнейшей задачи. Да и сам дух времени требовал именно такого рода учености, обращенной к свету, а не замыкающейся в кабинетах и лабораториях[239].

Такой сплав строгой учености, янсенистского ригоризма и «светской» философии определил своеобразие паскалева отношения к философии, к миру и к себе самому. Поистине его «Мысли» предвосхищают не только Къеркегора, но и французский экзистенциализм XX в. И вместе с тем, они продолжают монтеневскую традицию «жизненной философии» с ее опорой на здравый смысл и пристальным вниманием к повседневности.

Гений Паскаля в полной мере выразился именно здесь, в наблюдениях за окружающей его жизнью и за состояниями собственного духа. В истории философии он занимает такое важное место не как сциентист, но как создатель картины душевной жизни человека – по его повторяющемуся в веках выражению, «мыслящего тростника». Именно поэтому Паскаль принадлежит к числу авторов, близких любой эпохе и вечно актуальных.

Конечно, Паскаль двинулся в сторону религиозного мистицизма и морального ригоризма. Конечно, он так и не стал светским человеком – вернее, стал им лишь на время. Но стоит помнить о том, что он уже начал становиться им. Быть может, сложись его судьба немного иначе, и мы сегодня знали бы не отшельника из уединенной кельи в Пор-Рояле и не мрачного пуританина с трагическим взглядом на вещи, страдающего к тому же от множества известных и неизвестных болезней, а светского интеллектуала, блистающего недолговечными изящными афоризмами и не утомляющего своих слушателей ни строгой моралью, ни требованием следить за развитием его мысли. Правда, неизвестно, какое бы нам было до него дело.

Ну, а раз такого Паскаля в истории философии не было, вернемся к тому, что был.

Помимо декартовского рационализма, опорными пунктами паскалевской философии стали скептицизм (весьма осторожный и умеренный) и августинизм. Э. Жильсон замечал даже, что «цитировать Паскаля… это все равно что цитировать самого св. Августина»[240].

Конечно, Паскаль не был радикальным пирронистом, подвергающим сомнению все и вся. Совсем напротив, он стремился обрести твердую опору и находил ее в янсенизме. А неустойчивость всякой истины, всякого суждения о мире вызывали у него досаду. Как можно говорить о каком-то мироустройстве, когда справедливость и несправедливость меняются местами при перемене климата, когда истина зависит от меридиана, а три градуса широты переворачивают всю юриспруденцию?! «Хороша справедливость, которой речка кладет предел. Истина по сю сторону Пиренеев, заблуждение по другую»[241].

«Паскаля невозможно отнести к категории философов-профессионалов, создателей философских систем – пишет в своей замечательной биографии Б. Тарасов. – Само это слово “философ” в его словаре имеет смысл несовершенного, ограниченного знания. И хотя о Паскале вполне можно говорить как об историке философии (вспомним его критику стоицизма, скептицизма и эпикуреизма), хотя можно говорить об оригинальной теории познания Паскаля, но в первую очередь о нем должно говорить как о создателе своеобразнейшей этики»[242]. Действительно, Паскаль, чьи заслуги в области точных наук известны каждому школьнику, считал себя прежде всего моралистом. «В минуты скорби знание вещей внешних не сможет меня утешить, – писал он в “Мыслях”, – но знание нравов всегда утешит меня в невежестве относительно наук о внешнем мире»[243].

Паскаль не уставал удивляться неразумию людей, которых не удивляет собственное неразумие. Впадая в обман и заблуждение из-за собственного воображения, человек даже не сомневается в правильности своих убеждений. А стоит лишь кошке попасться ему на глаза, его разум немедленно оказывается выбит из колеи. По природе своей человек переполнен всевозможными заблуждениями, которые никак не могут быть устранены без благодати. И разум, и чувства равно обманывают его.

Пожалуй, всего ярче мироощущение Паскаля сказалось в его представлении о времени. Человек, говорил он, никогда не задерживается в настоящем. Он вспоминает прошлое и предвкушает будущее, но совершенно не думает о настоящем, которое одно только и принадлежит ему. Блуждая по воображаемым мирам, человек не живет, но лишь собирается жить. А между тем, он по какой-то случайности заброшен в какой-то определенный миг.

Когда я думаю о кратком сроке своей жизни, поглощаемом вечностью до и после нее – memoria hospitis unius diei praetereuntis, – о крошечном пространстве, которое я занимаю, и даже о том, которое вижу перед собой, затерянном в бесконечной протяженности пространств, мне неведомых и не ведающих обо мне, я чувствую страх и удивление, отчего я здесь, а не там; ведь нет причины, почему бы мне оказаться скорее здесь, чем там, почему скорее сейчас, чем тогда. Кто меня сюда поместил? Чьей волей и властью назначено мне это место и это время?[244]

Пожалуй, впервые в истории французской философии с такой пронзительной тоской выразились метания фаустовской души. Термин О. Шпенглера очень точно указывает на состояние духа западноевропейского интеллектуала Нового времени, перед которым распахнулся слишком большой и неуютный мир. Разум такого человека в смятении: ему приходится полагаться лишь на себя, а между тем, он обманывается на каждом шагу и сознает это. Ему настоятельно необходимо прибежище. Он столь несчастен, говорит Паскаль, что тоскует даже без всяких причин, в силу одного лишь свойства своего нрава. А самое скверное в том, что, хотя у человека нет ничего, что он мог бы назвать своим, кроме разума, он не в состоянии постичь ни почему положен такой предел его познаниям, ни почему жизни ему отпущено сто лет, а не тысяча, если никаких видимых оснований для такого выбора нет. И так же, как ничтожно коротка человеческая жизнь, промелькнувшая между двумя бесконечностями, ничтожно человеческое существование в необъятном мировом пространстве.

Итак, пусть человек объемлет взором всю природу в ее высоком и совершенном величии, пусть он отведет взгляд от низких предметов, его окружающих. Пусть посмотрит на это ослепительное сияние, зажженное, словно негаснущий светильник, чтобы озарять вселенную; пусть земля представится ему крохотной точкой рядом с тем огромным кругом, который описывает это светило, и пусть он подивится тому, что сам этот огромный круг есть лишь малая точка в сравнении с тем, что замыкают светила, катящиеся по небосводу. Но если наш взгляд здесь остановится, пусть наше воображение идет дальше, оно скорее устанет работать, чем природа – поставлять ему пищу. Весь видимый мир есть лишь незаметная морщинка на обширном лоне природы. Никакие понятия не могут к ней приблизиться; напрасно мы тужимся послать наши представления за пределы воображаемых пространств, мы порождаем лишь атомы в сравнении с действительностью вещей. Это бесконечная сфера, центр которой везде, окружность – нигде. Самое важное из наглядных проявлений всемогущества Божия в том и состоит, что наше воображение теряется при этой мысли.

А теперь, обратившись к себе, пусть человек подумает, что он есть рядом с сущим, пусть взглянет на себя в растерянности и пусть из этой маленькой норки, где он обитает, – я имею в виду вселенную, – он научится назначать истинную цену земле, царствам, городам, домам и самому себе.

Что такое человек для бесконечности?

Но чтобы представить себе другое, столь же поразительное чудо, пусть он поищет среди вещей ему известных самые крошечные, пусть муравей со своим маленьким тельцем заставит подумать о несравненно меньших его членах, о лапках с суставами, о венах в его лапках, о крови в его венах, о гуморах этой крови, о капельках в этих гуморах, парах в этих капельках; пусть, расщепляя и дальше такие вещи, он истощит все свои силы на представление об этом, и пусть тот последний предмет, до которого он дойдет, и станет теперь предметом нашего рассуждения. Быть может, он подумает, что это и есть самая малая вещь в природе.

Я хочу показать ему здесь другую бездну. Я хочу нарисовать ему не только видимую вселенную, но и бескрайность природы, которую можно вообразить внутри этого мельчайшего атома; пусть он увидит там бесконечное множество миров, у каждого из которых есть свой небосвод, свои планеты, своя земля, на этой земле свои живые существа и, наконец, свои муравьи, в которых он обнаружит то же, что и в видимых глазу; и вот когда он станет обнаруживать там все то же самое, без конца и остановки, пусть у него голова пойдет кругом от таких чудес, столь же поразительных своей малостью, как другие своей огромностью. Ведь кто не изумился бы, что наше тело, которое только что не было заметно во вселенной, а она и сама незаметна в лоне всего сущего, теперь стало колоссом, целым миром, вернее, всем по сравнению с той малостью, куда нельзя проникнуть. Кто задумается над этим, тот устрашится самого себя, и, сознавая себя заключенным в той величине, которую определила ему природа между двумя безднами – бесконечностью и ничтожностью, – он станет трепетать при виде этих чудес; и я полагаю, что его любопытство сменится изумлением, и он будет больше расположен безмолвно их созерцать, чем горделиво исследовать.

Так что же есть человек в природе? Ничто по сравнению с бесконечностью, все по сравнению с небытием, середина между ничто и все; он бесконечно далек от постижения крайностей; цель и начала вещей надежно скрыты от него непроницаемой тайной[245].

Человек Паскаля повисает в пустоте, между двумя безднами. Ему не на что опереться, не в чем найти утешение, разве что в религии (Паскаль так и поступает). Наука высветила необъятный и непознаваемый мир, пришедший на смену миру средневековому, представляющемуся теперь маленьким и уютным. Впрочем, по Средневековью пока никто не скучает, да и самого этого понятия еще нет. Но и ликования торжествующего разума в дискурсе Паскаля нет. Вместо этого – тотальная неопределенность. Недаром Паскаль считал пирронизм доктриной, лучше всего отражающей истинное положение дел с познанием.

Вот наше истинное положение. Оно делает нас неспособными ни знать наверное, ни оставаться в полном неведении. Мы плаваем на обширном пространстве посередине, вечно неуверенные и колеблющиеся; нас носит от одного берега к другому; к какой бы тверди мы ни захотели пристать и закрепиться у нее, она качается, уходит от нас, а если мы пытаемся за нее зацепиться, ускользает из рук, уплывает от нас и навечно пускается в бегство; ничто не застывает на месте для нас. Такое состояние для нас естественно, и, однако же, оно противнее всего нашим склонностям. Нас палит желание обрести надежное пристанище и неизменное, твердое основание, на котором мы бы возвели башню, поднимающуюся до бесконечности, но любой наш фундамент рушится, и в земле разверзается бездна[246].

Человек – всего лишь тростинка, хоть и мыслящая, но самая слабая во всей природе, так что любой пустяк способен погубить его. Но, хотя вселенная может раздавить его в один миг, человек, говорит Паскаль, все же человек оказывается выше своего убийцы, поскольку знает, что умирает и что вселенная превосходит его, тогда как вселенная не знает ничего. Мысль – единственное достоинство человека. «Постараемся же мыслить как должно: вот основание морали»[247].

В такой туманной неопределенности Паскаль не решается даже утверждать существование единственной определенности – Бога. Вместо этого он предлагает свое знаменитое пари. Заключая это пари, говорит он, мы можем потерять истину и благо, а на кон нужно поставить свои разум и волю. Для разума в любом случае ущерб будет слишком велик. Поэтому решать приходится с точки зрения блаженства: выиграв, мы выигрываем все, а проиграв, не теряем ничего. Поэтому Паскаль соглашается играть. Игра ведется на краю бесконечного хаоса, причем разум не может сделать выбор в пользу той или иной позиции.

Паскаль был чрезвычайно строг к другим, а особенно – к себе. Мало кто знал, что в последние годы он носил под одеждой пояс, утыканный гвоздями. Чувствуя, что им овладевает дух гордыни, он сжимал этот пояс локтями. Нас поражает это сочетание типично нововременного интеллектуализма и средневекового самоистязания, но вот О. Шпенглер находил, что «Ужасная внутренняя борьба Паскаля – это борьба глубоко искреннего человека, который был вместе с тем и прирожденным математиком и который хотел найти ответ на глубочайшие и наиболее важные вопросы души одновременно и путем интуиции горячей веры, и путем абстрактной точности столь же великих математических дарований»[248]. Для XVII в. это не столь несовместимые вещи, какими они могут казаться нам сегодня.

Французский исследователь жизни и творчества Паскаля Ж. Шевалье[249] считал, что для Франции этот человек – то же, что Платон для Греции, Данте для Италии, а Шекспир для Англии. А П. Шоню говорил, что Паскаль резюмировал весь ужас классической эпохи с ее ясным ощущением бесконечности пространства и времени. При этом Паскаль вовсе не был чистым теоретиком. Вместе с герцогом де Роаннец он стал основателем весьма прибыльного проекта городского транспорта – «карет по пять су». Свой век Паскаль не считал чем-то исключительным. Напротив, он подчеркивал вечный недостаток настоящего времени, преследующий человека из-за излишнего внимания к прошедшему и будущему.

Возможно, это была всего лишь лесть, но мы склонны полагать, что Паскаль вполне искренне высказал свое мнение в письме к блистательной королеве Христине Шведской, утверждая:

Я питаю особое благоговение к тем, кто вознесен на высшую ступень либо власти, либо познаний. Последние, если я не заблуждаюсь, могут, как и первая, почитаться державными; и власть королей над подданными, как мне кажется, есть лишь образ власти умов над умами, стоящими ниже их, над которыми они осуществляют свое право убеждать, и это право среди них есть то же самое, что право повелевать для политической власти. Мне представляется даже, что эта вторая держава принадлежит порядку более высокому, как умы принадлежат порядку более высокому, чем тела, и более справедливому, ибо в нем места распределяются и сохраняются единственно по достоинствам, тогда как в другом это может делаться по рождению или по случаю. Поэтому следует признать, что каждая из этих держав велика сама по себе; но, Мадам, позвольте мне сказать: вовсе не в обиду Вашему Величеству, одна без другой представляется мне ущербной[250].

Мы видим в этих словах Паскаля удивительное возрождение мысли о философе-царе, со времен античности редко появлявшееся на европейском горизонте.

Гассенди

Пьер Гассенди (1592–1655) стоит особняком среди великих мыслителей своей эпохи. Не стремясь к созданию метода и, напротив, отрицая все и всяческие «методы» – как схоластическую диалектику, так и картезианство, – он предложил, скорее, определенный ракурс взгляда на мир[251]. Этот его взгляд основывался прежде всего на историко-философских штудиях, и в том отношении Гассенди воскрешал античную традицию философствования. Говоря от лица Эпикура, но явно выражая тем самым собственное убеждение, он рассматривал философию как врачевание души и искусство жизни, а не как универсальный научный метод[252]. Отсюда его почти киническое стремление отбросить спекуляцию и опираться исключительно на здравый смысл. В этом заключалась для него философская свобода, libertas philosophandi[253]. Как писал Дюпон-Бертри, «Гассенди обладал разумом достаточно изобретательным, достаточно отчетливым, достаточно обширным, чтобы создать новую систему философии… Однако он придерживался убеждения, что все, что можно было сказать, уже сказано. Он находил у древних философов то, что новые выдавали за что-то неизвестное древности»[254]. Но при этом он прекрасно сознавал, сколь опасно оказаться в зависимости от древних авторов, попасть в темницу аристотелизма, ему пришлось предпринять настоящее восстание против исполинской фигуры философа, подмявшего под себя философию. Действуй он в одиночку, его усилия едва ли могли бы увенчаться успехом. Но у него нашлись могучие союзники – те самые, кого он освобождал от уз аристотелианской схоластики.

Гассенди родился в тот год, когда умер Монтень. Ему пришлось штудировать, а затем преподавать аристотелианскую доктрину; потом он покинул университет Экса из-за того, что его захватили иезуиты; а перебравшись в Париж, он подружился с М. Мерсенном и стал встречаться с такими светилами своего времени, как Гоббс, Гроций и (возможно) Паскаль. Гоббс, с которым они подружились, когда тот приехал в Париж, чтобы не видеть ужасов революции у себя на родине, называл Гассенди в числе людей, двинувших вперед астрономию[255]. Действительно, Гассенди занимался астрономией и математикой, писал против астрологии. Он переписывался с Галилео и Томазо Кампанеллой. Но, если занятия математикой и астрономией были довольно обычны для той эпохи, то едва ли можно сказать то же самое об анатомии, которой занимался Гассенди, и о препарировании трупов. Гассенди писал на латыни, как было принято в то время. Латынь была языком не только ученых, но и всех образованных людей, многие из которых держали дома сочинения на классических языках[256]. Однако Гассенди владел еще греческим, арабским и еврейским.

В первый период своего творчества он тяготел к античному скептицизму и опирался на него в своей критике Аристотеля[257]. Впоследствии его внимание обратилось на Эпикура, которого он хотел бы поставить на место Стагирита, предложив своей эпохе более ясную, стройную и полную философскую систему. Гассенди занимался эпикуровым атомизмом, потому что тот интересовал его и с точки зрения истории философии, и как практикующего физика и астронома. Ведь в своей собственной физике он старался руководствоваться принципами Эпикура. Пирронизм не мог стать для него подспорьем на этом пути, однако отталкивание от античного скептицизма оказалось для Гассенди весьма полезным[258]. В «Своде философии» он уже говорил, что придерживается среднего пути между скептиками и догматиками. Впрочем, скептицизм считался в те времена еще не самым большим злом и при небольшой маскировке вполне мог сойти с рук. Куда опаснее был эпикуреизм. Ведь Гассенди не только выступил против Аристотеля, на которого опиралась схоластика, он еще противопоставил этому признаваемому церковными авторитетами автору безбожника Эпикура, которого Данте поместил в шестой круг ада:

Здесь кладбище для веривших когда-то,

Как Эпикур и все, кто вместе с ним,

Что души с плотью

Гибнут без возврата[259].

Неудивительно, что эпикуреизм Гассенди вызвал довольно жесткую ответную реакцию. Так, Ж.-Б. Морен, работавший вместе с Гассенди в Королевском коллеже, выпустил в 1650 г. «Диссертацию об атомах и пустоте против эпикурейской философии Пьера Гассенди». Бернье и Нейре, разделявшие взгляды Гассенди, в ответ выпустили два памфлета – «Анатомию смехотворной мыши» и «Прах смехотворной мыши». Им удалось так разозлить Морена, что тот в 1653 г. обратился к кардиналу Мазарини с просьбой отправить обоих шутников на костер. Впрочем, Мазарини на это прошение никак не отреагировал.

Гассенди не был первым, кто выступил с прямой критикой аристотелизма. Итальянец Франческо Патрици (1529–1597) в 1581 г. опубликовал труд в четырех книгах, направленный против Аристотеля и его последователей. А в 1621 г. С. Бассон издал в Женеве свою «Философию природы против Аристотеля». Гассенди во многом повторил схему работы Патрици, и его сочинение приобрело бóльшую известность.

Гассенди довольно резко отрицал схоластическую философию и прямо утверждал, что «нет ничего более бесплодного, чем пресловутые принципы и элементы аристотеликов»[260]. Он даже написал очень смелую для своего времени работу под заглавием «Парадоксальные упражнения против аристотеликов, в которых потрясаются основы перипатетического учения и диалектики в целом и утверждаются либо новые взгляды, либо, казалось бы, устаревшие взгляды древних мыслителей». Он считал перипатетическую философию суетной и ничего не дающей для достижения того блаженства, которое должна приносить подлинная философия. Ирония судьбы заключалась в том, что, будучи профессором в академии Экса, Гассенди был вынужден читать лекции по аристотелевской философии. «В виде приложения», как выражался он сам, он излагал взгляды, опровергающие аристотелизм. А своими предшественниками и учителями в деле ниспровержения аристотелизма он называл Рамуса и Пико делла Мирандолу.

Возражения Гассенди относятся не столько к самому Аристотелю (которого он, впрочем, тоже не жалует, считая его темным и путаным философом), сколько к аристотеликам-схоластам. Главной же бедой этих последних он считает неправомерный перенос теологических вопросов в область философии. «Кое-кто, пожалуй, с недоумением спросит: да осталось ли еще в этой нашей философии хоть что-нибудь философское, раз современные философы, пренебрегая философскими вопросами, вводят в нее столько ей чуждых вещей?»[261] Ведь, если в области религиозных установлений следует подчинять разум вере, то в сфере философии подчинять свой ум авторитету кого бы то ни было, пусть это даже сам Аристотель, совершенно недопустимо. Это полная противоположность философии, которая «обещает свободу, из которой возникает величайшее спокойствие духа, а потому и величайшее блаженство»[262].

Приверженцы Аристотеля считают, что этот мудрец уже познал все, что может быть познано, а потому не допускают возможности открытия чего-либо нового и лучшего. Древние кажутся им гигантами, а современные люди – карликами. А между тем, «если бы мы так же усердно трудились, как древние, мы поднялись бы значительно выше их и при их помощи выросли бы в конце концов когда-нибудь в некую гигантскую силу»[263].

Сам Аристотель, говорит Гассенди, в своих сочинениях допустил множество ошибок, а также лживых и нечестивых суждений. Его диалектика (диалектика вообще!) ни на что не годится. Отбросив «диалектический хлам», Гассенди предлагает собственное видение исследовательского инструментария:

И если сказать, что я думаю, то я считаю инструментом для знания, во-первых, природную одаренность ума. И напрасно стал бы стремиться к знанию тот, кому не хватает изобретательного ума, зрелого суждения и надежной памяти. Во-вторых, я считаю им добрую волю, которая, бесспорно, делает человека неутомимым в труде, побеждает трудности и которая, насколько позволяет человеческая природа, движется вперед, не отступая. Если же этого нет в должной мере, то напрасно бы обнаруживались все самые великолепные дарования ума. В-третьих, это достаточно здоровое тело, ибо если его будут терзать различные болезни и страдания, то все остальное принесет мало пользы. В-четвертых, обилие внешних благ, чтобы насколько возможно не нуждаться в пище, одежде и прочем, чтобы не нужно было на приобретение всего этого тратить время и труд, которые могли бы быть посвящены занятиям: ведь хотя некоторые, как Клеант, отличались в приобретении и того и другого, никто, однако, не стал бы отрицать, что, занимаясь только наукой, они прославились бы еще более; ведь известно, с каким трудом выбиваются те, у кого мало денег. В-пятых, надежный и образованный наставник. Хотя некоторые самоучки и прославились, тем не менее известно, насколько более коротким путем можно прийти туда, куда ты не знаешь пути, если тебя ведет проводник. В-шестых, необходимы собственные орудия каждой науки, не говоря уж о книгах, пользу которых все видят, так как они – как бы немые наставники… Таким образом, я считаю инструментами для приобретения знаний вещи полезные и необходимые, а не эти вздорные выдумки и бред диалектиков[264].

Гассенди открыто становится на сторону номиналистов, отрицая существование универсалий в реальности и повсюду находя лишь единичное. Он отвергает всякий спиритуализм, склоняясь скорее к сенсуализму. «В интеллекте нет ничего, чего бы раньше не было в чувстве…»[265], – для него это было несомненно. Как и то, что человеческий разум способен понять лишь то, что заимствовано у «внешнего чувства». «Ум размышляет лишь на основании того, что выявляется с помощью чувств»[266].

Философия для Гассенди – страна, расширению границ которой всякий философ должен всемерно содействовать. Аристотелики же, говорит он, добровольно сужают свои владения, ограничивая их десятью категориями. Он считает, что аристотелизм не годится даже для теологии, куда он проник вопреки желанию Отцов Церкви. Ведь, хотя диалектику и считают надежнейшей защитой от еретиков, ее почему-то редко используют против турок, да и незаметно, чтобы с ее помощью удалось обратить в христианскую веру многих из них. Знание Священного Писания и здравый смысл в этом отношении куда действеннее.

Здравый смысл в глазах Гассенди вообще является средством от глупостей и от всяческой зауми, которой нередко грешит философия. Ведь философия, кстати же, и вовсе не в состоянии постичь истину, за которой она непрестанно гоняется и поиск которой называет своей первейшей задачей:

Удивительно то, что с тех пор, как люди занимаются философией и исследуют истину и даже природу вещей, не нашелся не то чтобы один человек, но хотя бы народ или философская школа, которые отыскали бы истину и раскрыли ее. Из среды смертных вышло великое множество мудрецов, прозванных затем философами, но разве они, каждый в отдельности или все вместе, продвинули дело вперед? Они всегда подразделялись на столь различные школы, что и по сей день от них не осталось ничего, кроме споров[267].

И это касается не только перипатетической, но и всякой другой философии. «…Вся вообще философия не узнала еще ничего истинного о естественных вещах»[268]. Таким образом, Гассенди открыто принимает сторону пирронистов. В признании же невежества философов он не видит ничего постыдного, ибо то, что может быть познано, они все-таки познают. «Без преувеличения поэтому можно назвать их невежество ученейшим, ибо немалое достоинство состоит в том, чтобы признать невежеством то, что другие почитают знанием, и открыто признавать, что ты не знаешь того, чего действительно не знаешь»[269].

Когда Мерсенн предложил Гассенди записать свои замечания на еще не изданный текст Декарта, тот сделал это весьма добросовестно, выказав при этом свое неприятие каптезианского спиритуализма. Душа не может существовать без тела, утверждал он, а ум неотделим от мозга. Человеческое я не есть что-то отдельное от материального тела. «Ибо скажи на милость: каким образом ты себе представляешь, что ты – непротяженный субъект – можешь воспринять образ, или идею, тела, имеющего протяженность?»[270]

Полемика с Декартом, балансирующая на грани перебранки, заставила Гассенди уточнить само понятие «философ», обратившись к его пифагорейскому истоку:

Если только слово «философ» применяется вместо слова «мудрец», то я добровольно уступаю его тебе, который мудрствует столь самоуверенно; если бы этому имени не придавалось иного звучания, чем то, которое было желательно его создателю, который, дабы изобличить бахвальство других, сказал, что он не «мудрец», но лишь «стремящийся к мудрости», то не было бы причины тебе ревновать меня к мудрости, так как, даже если бы я ничего не разумел, я все же лишь на основании своего страстного желания разуметь мог бы называться «стремящимся к мудрости». Поэтому когда ты утверждаешь, что я не говорю ничего такого, что выдавало бы философа, то, может быть, в том смысле, который ты придаешь этому слову, меня и невозможно им считать; но предлагать свои сомнения и страстно стремиться к познанию – это, по мнению других, возможно, и выдает философа[271].

Эта мысль о философии как соперничестве и о философе как о претенденте на мудрость, отличающемся от собственно мудреца, будет постоянно присутствовать во французской философии, стремящейся постигнуть себя. Уже в наше время ее очень ясно сформулировал Ж. Делез. Впрочем, об этом мы поговорим в своем месте. Перипатетики во всем слепо верили Аристотелю; Декарт, в противоположность им, ничего не предлагал принимать на веру, но все обещал объяснить и доказать. Однако он сам, говорит Гассенди, подобно невежественным аристотеликам, требует от своих слушателей поверить ему на слово, и это вызывает особенное раздражение у Гассенди. Если самого себя Гассенди, таким образом, все-таки считает философом, то Декарт, на его взгляд, выдает все замашки мудреца. Ведь он полагает, будто лишь ему одному противна ложь, и только он один стремится к истине. Мудрецом его делает именно непоколебимая вера в свой пресловутый метод: «Конечно, ты именно потому выразил такое мнение о самом себе, что из этого твоего метода не может внезапно проглянуть ничего фальшивого, ничего неверного, так, словно ты произносил пророчества, в которых непозволительно сомневаться»[272].

И вместе с тем, Декарт считает самую очевидность недостаточной, сомневаясь или делая вид, будто сомневается, что сидит в своем кресле и пишет. Гассенди считает этот знаменитый жест сомнения несуразицей и притворством: как может разумный человек усомниться в том, что известно каждому невежественному крестьянину, да и зачем, к тому же, заниматься философией, если единственный ее смысл состоит в том, чтобы доказать то, что все и так знают? Ведь, раз Декарт написал то, что мы теперь читаем, он явно при этом бодрствовал. Пытаться доказывать этот явный факт – значит злоупотреблять своим досугом: спящему от этого пользы никакой, а бодрствующему это не придаст уверенности в том, что он бодрствует.

И зачем вообще искать основания для доказательства того, что ты существуешь? Ведь это же ты сам мыслил, видел, писал, разговаривал, ел, пил и делал все остальное. И ты мог сомневаться в том, что ты существуешь? И не было ли совершенно излишним столь напряженно охотиться за доводами в пользу того, что ты существуешь? Если ты хотел поучить других, неужели ты думал, что кто-нибудь станет тебе возражать? И если уж кто-нибудь другой стал бы сомневаться в том, что он существует, и, не считаясь с вернейшей очевидностью этого факта, стал бы требовать, чтобы ему это логически доказали и привели основания, то разве ты сам не послал бы его как можно дальше, в саму Антикиру?[273]

Впрочем, критика с точки зрения здравого смысла не была бы столь действенной, если бы Декарт, опираясь в своем определении ума как мыслящей субстанции не на способность, а на действие, неизбежно носящее случайный характер, оказался уязвим для критики теоретического порядка. В этом отношении Гассенди предвосхищает самого Канта. Выводы Декарта, считает он, порочны, потому что он аргументирует от идеального состояния к реальному, от интенционального способа существования в себе – к реальному способу существования в себе, т. е. к существованию вещей вне познающего их ума.

Столь резкая критика Гассенди стала реакцией на ответ Декарта, в свою очередь, порожденный первой порцией Гассендиевых возражений. Ведь Декарт заявил, что его ученейший оппонент «воспользовался не столько философскими аргументами для опровержения моих мнений, сколько некими ораторскими приемами с целью их высмеять», чему он, Декарт, даже рад, поскольку это показывает исчерпанность философских контраргументов. Декарт отвечал с язвительностью, которая не могла не задеть Гассенди: «Я считаю, что ты принял здесь решение напомнить мне, с помощью каких средств могут высмеять мои доводы те, чьи умы настолько погрязли в чувственных ощущениях, что им совершенно чужды метафизические мысли…»[274] Да, Гассенди порой и впрямь выступает как «человек плоти», но он этого отнюдь не стыдится, а старается ни в коем случае не забывать о том, что он представляет собой не чистый ум, а существо из плоти и крови. Конечно, Декарт вполне резонно возражал, что этого одного еще недостаточно ни для опровержения какой-либо философии, ни для утверждения своей собственной[275].

Чувственное восприятие достоверно – утверждает Гассенди. Излагая эпикурову философию, которую он, за малыми исключениями, считал совпадающей со своей собственной, он начал с «канона»: «Чувство никогда не обманывает, из чего следует, что всякое ощущение и всякое восприятие представления или явления истинно»[276]. Гассенди (который говорит здесь от лица Эпикура) основывается на том, что чувство не рассуждает, ничего не удерживает в памяти, а порождается не само собой, а чем-то другим. Поэтому, если ум может заблуждаться, чувственное восприятие не бывает ложным. Даже видения сумасшедших следует признать истинными, поскольку существует некая «естественная необходимость», в силу которой они не могут не возникать, когда воспринятые умом или воображением образы вещей приходят в движение.

Гассенди отверг картезианские претензии индивидуального разума на непогрешимость, отстаивая вневременной характер философских проблем и необходимость обращения к исторически существовавшим моделям их решения. Он первым среди блестящей и длинной череды французских философов заявил о приоритете историко-философских штудий, без которых немыслима никакая философия и которая одна только позволяет философии сознавать собственную современность.

Декарт не стал отвечать на вторую серию возражений Гассенди и заявил, что опроверг их в нескольких словах в «Принципах философии». Но, как Гассенди ни искал эти несколько слов, поиски его не увенчались успехом. Сезар д'Эстрэ пригласил на обед обоих философов, и, поскольку Гассенди в тот день оказался болен, все гости, покончив с трапезой, отправились к нему домой, и здесь произошло примирение: Декарт и Гассенди заключили друг друга в объятия.

И их спор, и последовавшее примирение были отнюдь не случайны. Философская установка Гассенди резко отличалась от декартовской. Б. Рошо очень точно заметил: «О Декарте однажды сказали, что его система – это “роман”; Гассенди не был любителем романов. Он предпочитал им историю во всех смыслах этого слова. Это эрудит, профессиональный ученый, но не педант; это книжник, помноженный на экспериментатора. К тому же, он не любит математические абстракции, считая их такой же выдумкой, как романы. Конкретный факт, подлинный текст – вот его сфера»[277]. Гассенди – не размышляющий на досуге помещик вроде Монтеня, стремящийся подражать в здравомыслии своим крестьянам. Хотя сам он происходил из семьи землепашцев, он был человеком книжной культуры, наследником итальянского Возрождения (недаром он итальянизировал свою фамилию). Но при этом Гассенди всегда сохранял связь с чувственными данными, с наблюдением и экспериментом. Хотя Декарт не был чужд всего этого, разрыв между ними очевиден. «Каким бы странным это ни показалось, – замечал А. Койре, – и как бы то ни было, – этот упорный противник Аристотеля, этот решительный сторонник Галилея, остается чуждым духу науки Нового времени, а именно, оживляющему ее духу математизации»[278].

При желании можно было бы сказать, что фигура Гассенди служит одним из главных ориентиров на том пути, каким следует философия, идущая от античных наставников жизни, не соблазнившаяся эффектной, но в сущности чуждой ей ролью царицы наук, но оставшаяся прежде всего этическим учением и пекущаяся не о техническом прогрессе, а о спасении человеческой души. Эта философия взыскует не метода, но свободы, не прогресса, но гуманности, не государственного, но личного.

В наши дни наука Нового времени ассоциируется прежде всего с именем Декарта, тогда как Гассенди упоминается в лучшем случае как его оппонент. Однако такое положение дел вовсе не отражает ни расстановки сил в XVII в., ни, соответственно, степени влияния каждого из философов на становление современного научного знания. Уже в XVIII в. Дюпон-Бертри писал: «Немного было у нас ученых, которые принесли бы нации больше славы, чем Гассенди»[279]. А тот же А. Койре, которого мы только что цитировали, говорил, что «наука Нового времени – это реванш Платона, и этот победоносный реванш Платон взял не в одиночку. Это альянс – альянс, конечно, противоестественный, однако история видывала и не такие, – Платона с Демокритом, разрушивший империю Аристотеля, а демокритовскую онтологию – пустота, атомы – подарил XVII в. и бросил в бой против Стагирита не кто иной, как Гассенди»[280].

Мальбранш

Как известно, Мальбранш был продолжателем философии Декарта. Как это нередко случается, в некоторых отношениях он превзошел своего учителя, и там, где для Декарта было много сомнительного и недостоверного, для Мальбранша ясно светит солнце разума. Недаром молодой Гельвеций в своих «Записных книжках» отмечает, что «Мальбранш подобен фосфору, который светится ночью и не распространяет свет среди ясного дня»[281]. Разуму Мальбранш, кажется, доверял безгранично, утверждая, что в то время как полагаться на чувства опасно, чистый разум не обманывает нас:

Я знаю, что дважды два – четыре, что лучше быть справедливым, чем богатым, и я не обманываюсь, думая, что другие знают эти истины так же хорошо, как я; я люблю благо и удовольствие, я ненавижу зло и страдания, я хочу быть счастливым, и я не ошибаюсь, думая, что люди, ангелы и даже бесы имеют эти же склонности. Я знаю даже, что Бог никогда не создаст духов, которые не желали бы быть счастливыми или могли бы желать быть несчастными; но я знаю это с очевидностью и достоверностью, потому что сам Бог открывает мне это; ибо кто иной, кроме Бога, мог бы мне открыть намерения и волю Божию[282].

Каким прекрасным, должно быть, представлялся ему этот безоблачный мир, где разуму видно так далеко и ничто не туманит взора. И тем не менее, Мальбранш горячо критиковал тезис Декарта о том, что разум известен нам лучше, чем тело. Напротив, полагал он, у нас есть отчетливая идея тела, тогда как о разуме мы имеем весьма туманные представления.

Победа нового над старым – вот что было девизом эпохи. Хотя, конечно, старое не собиралось уступать без боя. Да и сам Мальбранш не был готов к нигилистическому жесту. Его поколению открывался дивный новый мир, прежде всего именно новый, прежде невиданный. И сам Мальбранш был уверен: «правильно, что новизна волнует людей и они любят ее[283]. Но при этом он ставил известные ограничения этой тяге к новизне. Во-первых, в предметах веры, не подчиняющихся рассудку, новизны не нужно. Во-вторых, новое – еще не значит лучшее. И в-третьих, новизна не должна двигать нашими поисками истины. В его дискурсе говорит сам век, полагавший, что вновь открываемый мир есть мир универсальный. Проще говоря, новое мыслилось как универсальное, а старое – как всего лишь частное[284].

Схоластическая философия, которую Мальбраншу пришлось изучать в коллеже, представилась ему не содержащей в себе не только ничего истинного, но даже ничего христианского. Конгрегация Ораториан, к которой он примкнул в юном возрасте, придерживалась платонизма в августиновском духе и была довольно равнодушна к аристотелизму. Здесь приветствовали картезианство и сплавляли его с платонизмом. П. Шоню заметил даже, что «все мыслящее население Франции XVII в. тяготело к ордену ораторианцев»[285]. Увлечение Мальбранша философией тоже началось со знакомства с Декартовым «Трактатом о человеке».

Таким образом, Мальбранш имел полную возможность ничего не опасаясь продолжить демарш против Аристотеля, начатый еще злосчастным Рамусом. Времена изменились. Под напором новых идей тем, кто прикрывал свое безмыслие ссылками на аристотелевские тексты, пришлось перейти в оборону. Конечно, это не значило, что система разом сдалась. Ведь она была такой удобной и устоявшейся, и, очевидно, устраивала не только шарлатанов от науки, но и добросовестных ученых. Аристотель в те времена еще был повсюду. И тем не менее, Мальбранш уже мог более или менее безбоязненно позволить себе то, за что столетие назад поплатился жизнью его предшественник.

Мальбранш писал:

Если вы открываете какую-нибудь истину, то необходимо – даже и в наше время, – чтобы Аристотель предвидел ее; если же Аристотель противоречит ей, то открытие ваше ложно. Одни заставляют этого философа говорить так, другие – иначе; ибо все, кто хочет прослыть за ученых, заставляют его говорить их словами. Нет той нелепости, которую бы не заставили его сказать; очень немного таких новых открытий, которых не разыскали бы в виде загадок в каком-нибудь месте его сочинений. Словом, он почти всегда противоречит самому себе, если не в своих сочинениях, то, по крайней мере, на устах тех, кто преподает его. Ибо хотя философы уверяют и даже думают, что преподают его учение, однако трудно найти двух философов, которые были бы согласны относительно его мнений, потому что на самом деле книги Аристотеля столь темны и полны терминов столь неопределенных и столь общих, что можно приписать ему с некоторым правдоподобием мнения даже тех, кто наиболее противоречит ему. В некоторых из его сочинений можно заставить его сказать все, что хочешь, потому что он почти ничего не сказал в них, хотя много нашумел; подобно тому как дети под звон колоколов говорят все, что им захочется, потому что колокола говорят громко и не говорят ничего[286].

Авторитет аристотелевской философии, на его взгляд, есть результат пристрастности недалеких комментаторов, рассчитывающих через превознесение древнего автора выговорить привилегированное положение для самих себя. Примером и мишенью для нападок Мальбранша становится при этом прославленный Комментатор, знаменитый Аверроэс, поистине преступающий в своих славословиях Философу границы разумного:

Поистине, не безумство ли говорить так? Не перешло ли пристрастие этого писателя в сумасбродство и безумие? Учение Аристотеля есть высшая истина. Никто не может обладать знанием, которое равнялось бы или даже приближалось к его знанию. Он дан нам Богом, чтобы мы познали все, что может быть познано. Он делает всех людей мудрыми; и становятся тем мудрее, чем лучше усваивают его мысли, – как Аверроэс говорит в другом месте:

«Aristoteles fuit princeps, per quem perficiuntur omnes sapientes qui fuerunt post eum, licet differant inter sein intelligendo verba ejus, et in eo quod sequitur ex eis». Между тем сочинения этого комментатора разошлись по всей Европе и даже по другим более отдаленным странам; они были переведены с арабского на еврейский, с еврейского на латинский и, быть может, еще на многие языки, – это достаточно указывает, каким уважением пользовались они среди ученых; таким образом, этот приведенный нами пример может служить одним из самых наглядных примеров предубеждения людей ученых; ибо он достаточно показывает не только то, что люди ученые часто пристращаются к какому-нибудь писателю, но также и то, что их предубеждения сообщаются другим соразмерно тому уважению, каким они пользуются в свете, и что лживые похвалы, какие воздают писателю комментаторы, являются часто причиною того, что люди, менее просвещенные и пристращающиеся к чтению, становятся предубежденными и впадают в бесчисленные заблуждения[287].

Итак, бесконечное чтение и комментирование Аристотеля и его комментаторов суть результата неразумного пристрастия к этому философу, которое не дает людям мыслить самостоятельно, отупляет их и поощряет в них пустое тщеславие. Ведь из одного только тщеславия можно заговорить по-гречески и потратить всю жизнь на выяснение совершенно несущественных и ненужных вопросов. Вроде того, например, что Аристотель сказал о бессмертии души; ведь в этом вопросе его мнение ничего не стоит, в отличие от мнения бл. Августина.

Но цель большинства комментаторов вовсе не разъяснение писателей и не исследование истины, их цель – выказав свою ученость, слепо защищать даже недостатки тех, кого они комментируют. Они так многословят не для того, чтобы их поняли и поняли комментируемого ими писателя, но для того, чтобы удивлялись ему и им самим вместе с ним[288].

Итак, Мальбранш, как и Декарт, отвергает комментаторский стиль и требует освобождения разума от предвзятых мнений и от власти авторитетов. Лишь здравый смысл может избавить нас от предубеждений и обратиться лишь к очевидным вещам.

Здесь, конечно, можно впасть в другую крайность и увлечься изобретением новых систем мысли. Такие изобретатели никого не уважают и тщатся обрести известность и обзавестись последователями, выдумывая новые воззрения. Однако способности к изобретению чего-то нового и при этом истинного встречаются у людей крайне редко, так что большей частью эта деятельность также ведет к заблуждениям, а в крайних случаях, когда человек убеждается в своей неспособности создать новую систему мысли, порождает крайнюю форму скептицизма.

«Итак, есть три рода людей, занимающихся научными исследованиями. Одни некстати пристращаются к какому-нибудь писателю или какой-нибудь бесполезной или ложной науке. Другие пристращаются к своим собственным фантазиям. Наконец, последние, которые по большей части раньше принадлежали к первой или второй категории, воображают, что знают все, что может быть познано, и будучи уверены, что они ничего не знают с достоверностью, заключают вообще, что ничего нельзя знать с достоверностью, и на все, что им ни говорят, они смотрят, как на простые мнения»[289]. Комментаторы, изобретатели новых систем и скептики – вот три лика науки. Все они в равной мере не желают пользоваться собственным разумом, и все и равно далеки от истины. Мальбранш считал самой необходимой науку о человеке как существе разумном и духовном. А главной обязанностью и в то же время высшим счастьем духовных существ – как людей, так и ангелов, – он считал правильное пользование своей свободой, которое позволяет им идти к высшему совершенству.

В философии, говорит Мальбранш, по большей части царят путаница и ложь, потому что философом движет не стремление к истине, а тщеславие, довольствующееся всего лишь вероятностью. Поэтому так много мнений об одних и тех же предметах и соответствующее количество заблуждений. Отсюда происходит и прискорбный скептицизм: «Хотя и заслуживало бы насмешки это ученое и глубокое невежество, кажется, однако, его будет уместнее пощадить и пожалеть тех, кто потерял столько лет, не приобретя никакого знания, кроме того ложного, враждебного всякой науке и всякой истине убеждения, что нельзя ничего знать»[290]. Не нужно доверяться ни Аристотелю, ни Декарту, нужно размышлять, как это делали они, и прислушиваться к божественному голосу. «Лишь после этого можно произнести суждение за или против писателей. Только усвоив таким образом принципы философии Декарта и Аристотеля, можно опровергать одного и соглашаться с другим; и можно даже утверждать относительно второго, что, пользуясь его принципами, не объяснишь никогда ни одного явления природы и что эти принципы еще и не привели ни к чему в течение двух тысяч лет, хотя философия его служила предметом изучения самых знающих людей почти во всем мире. И обратно, про первого можно сказать смело, что он раскрыл то, что казалось наиболее сокрытым от глаз людей, и что он показал очень верный путь к нахождению всех истин, которые может понять ограниченный ум человека»[291].

Мальбраншу приходилось защищать Декарта от обвинений в беспредельном скептицизме и сомнении ради сомнения. Ведь картезианское сомнение, говорил он, имеет своим источником разум. Этот разум, конечно, бессилен, но сказать так недостаточно; нужно указать, в чем именно состоят его слабости. Мало сказать, что человеческому разуму свойственно заблуждаться; нужно показать, в чем именно он заблуждается. Такой скептицизм, замечает Мальбранш, не так уж прост.

Человек, говорит Мальбранш, изменчив, поистине жизнь его следует уподобить непрестанной циркуляции крови, мыслей и желаний. А потому «самым лучшим употреблением времени для нас будет посвятить его исследованию причин тех перемен, какие происходят в нас, и, следовательно, познанию самих себя»[292]. Сам он именно так и поступил, удалившись от мира и целиком отдавшись делу познания. Лишь такая жизнь, на его взгляд, может быть совершенной и соответствующей как порядку природы, так и евангельским заповедям. Более того, только это и делает возможным сосуществование с другими людьми.

Как и Декарт, Мальбранш порицал тех, кто путает ученость с начитанностью (предпочитает, как он выражается, науку памяти науке разума), а знанию «истинной философии», т. е. той, которая дается лишь размышлением, предпочитает знакомство с чужими воззрениями. Эти же люди полагают, будто древние знали больше их современников, а такое суждение Мальбранш считает необоснованным. «Говорят, следует уважать древность. Разве могли ошибаться столь великие люди, как Аристотель, Платон, Эпикур. Не смотрят на то, что Аристотель, Платон, Эпикур были люди, и такие же люди, как мы, и что в наше время мир старше на две тысячи лет, он опытнее, он должен быть просвещеннее, так как старость мира и опытность способствуют открытию истины»[293]. Таким образом, Мальбранш готов на время забыть, что его эпоха имеет больше прав претендовать на истину, поскольку ее озарил декартов метод. Этот век просвещеннее уже потому, что успел накопить несравненно больше опыта и знаний, нежели было во времена Платона и Аристотеля. Если в богословии следует любить древность, потому что именно там располагается богословская истина, то в философии, подчеркивает Мальбранш, напротив, нужно любить нововведения.

Мальбранш поражал как современников, так и потомков своим блестящим умом. Но, поразительное дело, его учение интеллектуализмом не поражало и, напротив, казалось искусственным и ничего не объясняющим. Кондильяк дал этому философу исчерпывающую характеристику:

Мальбранш был одним из величайших умов истекшего столетия, но, к несчастью, его воображение имело над ним слишком большую власть. Он видел лишь через его призму, и ему казалось, что он слышит ответы несотворенной мудрости, всеобщего разума, Слова. Никто не может сравниться с ним, когда он схватывает истину. С какой проницательностью он анализирует ошибки чувств, воображения, ума и сердца! Какими красками рисует он различные характеры лиц, впавших в заблуждения при разыскании истины! Когда же он сам обманывается, это так пленительно, что он кажется ясным даже тогда, когда его невозможно понять.

Он знал человека, но знал его не столько как философ, сколько как человек блестящего ума[294].

Мальбранш был bel esprit – это не вызывало и не вызывает сомнения.

История философии в XVII в.: рождение научной дисциплины

Сократы, Платоны, Филостраты и прочие громкие имена древности смущают и вовеки веков будут смущать ваш мозг… Вы по-прежнему возвращаетесь к вашим книгам и к вашим великим людям, не оставившим, по вашему мнению, ничего нерассмотренным или неоткрытым.

Л.-М. Дешан. Попытки войти в сношения с некоторыми из наших философов по вопросу об истине

Философия неизменно обращалась к своей собственной истории. Не нужно было дожидаться Ясперса с его утверждением о том, что философия история философии, чтобы увидеть, как настойчиво обращается философия к своему прошлому. Поэтому мы никого не удивим, если скажем, что всякая эпоха пишет свою собственную историю философии. Интересно другое: как та или иная эпоха определяет свою современность, а тем самым свое отношение к прошлому. Общие схемы едва ли помогут нам это понять. Общие схемы хороши сами по себе и позволяют достичь стройности и ясности мысли, так что исследователь не тонет в море фактов, а обретает твердую почву под ногами. Однако возможно это только внутри самого исследовательского дискурса, потому что всякая реальная историческая эпоха представляет собой бурлящий котел мнений и суждений, а нашему взору предстает как хаос текстов. Сколько бы ни сетовали авторы Нового времени на то, что древние философы не могли сойтись во мнении и обо всем судили всяк на свой лад, сами они принесли в мир еще большую разноголосицу. А значит, как бы ни были удобны схемы, говорящие нам о том, что в Новое время происходило ниспровержение старого и утверждение нового, как бы хорошо ни укладывались они в рамки школярской картины истории, нужно помнить о том, что это всего лишь удобные схемы, и никак не более.

Дело совсем не в споре «физиков» и «лириков», и не в противостоянии людей свободомыслящих и догматиков. И тем не менее, в полемическом пылу «новые» были склонны именно к такому словоупотреблению. Новому всегда приходится с трудом пробивать себе путь, преодолевая сопротивления старого. Так происходит всегда и во всякую эпоху. Новое всегда кажется определенным слоям общества лучше старого уже потому, что оно новое. А потому всякое отвержение старого представляется как «прогресс». Те же, кто не увлечен этим культом новизны, выглядят «реакционерами».

В реальности ситуация XVII столетия, конечно же, была намного сложнее. Были настоящие реакционеры, были и подлинные новаторы. Но были и те, кто пытался сделать себе имя, поражая современников критикой всего, что составляло интеллектуальную традицию, и те, кто видел в этой традиции опору подлинной философии и заслон от всякого рода авантюристов и шарлатанов от философии. Традиция явно была перегружена поистине колоссальным количеством схоластических спекуляций, самих по себе внутренне стройных, но не удовлетворяющих нужд новой эпохи ни в малейшей степени. От всего этого следовало избавиться, но сделать это так, чтобы не отбросить заодно и то, что составляло подлинную философию. В общем, пора было заново писать историю философии. И действительно, XVII в. был отмечен не только культом новизны, но и столь серьезным вниманием к мысли минувших веков, какое и не снилось средневековой схоластике, заинтересованной в незыблемой авторитетной опоре, а не во внимательном изучении этой опоры. В XVII столетии появляется много историй философии, позволяющих людям этого века вписать себя в традицию или, что почти то же самое, заявить о своем разрыве с ней.

Конечно, происходило ниспровержение старого и утверждение нового, как происходит это всегда и везде. Осталось только выяснить, где старое, а где новое. Или, если угодно, где старые, а где новые. Ведь вопрос ставился именно так. И на первый, не всегда самый верный взгляд, ответить на него проще простого: старые – приверженцы авторитета и цитирования древних авторов; новые – их противники. Как будто эти новые не опирались на авторитет текстов и не цитировали древних авторов, зачастую тех же самых. Ведь прилагательное «старые» указывает прежде всего не на обветшалость и несоответствие требованиям сегодняшнего дня, а на устойчивость традиции. Философии же без традиции не существует. Мы уже не раз имели случай сказать о том, что, как бы ни настаивали философы Нового времени на том, что пользуются лишь средствами собственного разума и читают лишь в книге природы, в действительности читали они и много других книг. Разумеется, старых, ведь в том, что касается круга чтения, XVII в. мало чем отличается от прежних столетий. Корпус античных текстов никуда не уходит, а напротив, все увеличивается благодаря новым переводам и доступности печатных книг.

И вместе с тем появляется новая литература, отражающая растущий как снежный ком поток информации. Это литература, которой и впрямь не было у прошлых столетий. Она выражает новый опыт, новое знание, полученное не только и не столько из книг, но и из наблюдения и эксперимента. Правда, такую литературу далеко не все готовы признать философской, и в сочинениях того времени нередко встречается сентенция, с которой трудно не согласиться: физика – не философия, да и математика философии не замена. И здесь возникает дилемма, которую можно было бы назвать школьной, если бы ее не заметили уже современники Декарта и Ньютона: если мы утверждаем, что философия Нового времени порывает с традицией и принимает новые формы, мы должны признать, что она, философия, способна обращаться в науку; если же мы считаем философскую традицию непрерывной, мы должны будем признать, что философия и физика вовсе не одно и то же, а значит, правы те, кто уже в классическую эпоху упрекал новых философов в том, что они ушли от философии. Или, что то же самое: если мы принимаем мысль о способности философии трансформироваться в экспериментальную науку, мы примем и мысль о ее отрыве от традиции и приобретении ею принципиально нового характера; если же мы не готовы принять мысль о возможности превращения философии в науку, мы будем отстаивать непрерывность философской традиции. От того, какой вариант мы изберем, будет зависеть не только наше предпочтение «новых» «старым» или наоборот, но и само представление о том, кто здесь философ, а кто не очень. Ведь и в наши времена не всякий готов признать вопрос об атмосферном давлении сугубо философским.

Парадокс: «новые» могут считаться философами, лишь порвав с традицией; но, порвав с традицией, они уже не могут считаться философами. Как же быть? А вот как: придумать новую традицию и вписать себя в нее. То есть, написать такую историю философии, в которой наряду с той линией, что представляет традиция и которая и так всем известна, прочертить линию-двойника, представленную теми, кого можно считать непосредственными предшественниками «новых». Более того, эту вторую линию, обеспечивающую «новых» собственной историко-философской генеалогией, следует поставить выше первой. Эта находка, строго говоря, не была такой уж новой. Ведь христианская Церковь в свое время проделала то же самое, отобрав среди языческих авторов «своих» и представив историю античной мысли как поступательное приближение к истине Откровения. Так же будет поступать, к примеру, марксизм, отбирающий себе «предтеч» в истории западной культуры.

Итак, истории философии, написанные в XVII столетии, можно разделить на две группы. К первой относятся те, авторы которых привержены старой традиции, а потому преимущественное внимание уделяют древней философии. Новых авторов они либо попросту не замечают, либо выводят как свидетельство общего упадка в философии. Ко второй относятся истории философии, авторы которых показывают превосходство «новых» над «старыми» и/или поступательное развитие новой философии из старой.

У нас уже был случай сказать об историко-философских штудиях Пьера Гасенди или о спорадическом обращении к истории философии картезианцев (да и самого Декарта). Теперь стоит отдельно поговорить о тех писателях, что прославились своими «историями философии», составившими, по замечанию автора замечательной работы по философской историографии во Франции, которой мы многим обязаны, Дж. Пиайя, отдельный литературный жанр[295]. Эти новые истории философии значительно отличались от прежних тем, что писались с точки зрения четкого разделения между «древними» и «новыми». А их авторы, в отличие от «эрудитов», писавших прежние истории философии, занимающиеся перечислением философских школ древности, были историками философии, стремившимися представить целостную картину развития философии и вписать в нее свой век[296].

Ораторианец Луи Томассен (1619–1695) был еще, по сути, типичным эрудитом, хорошо знавшим мертвые языки и писавшим как о греческой, так и о «варварской» философии. Он не был историком философии в собственном смысле, но постоянно обращался к истории философии в педагогических целях. Томассен считал классических античных поэтов первыми философами и теологами, повлиявшими на патристику. Он вообще не был склонен проводить резкие границы между христианами и язычниками, между «старыми» и «новыми» авторами. Он стремился примирить доктрины Декарта и Мальбранша с платонизмом и августинианством. Так что из картезианства он принимал лишь те идеи, что можно было примирить с августинианством. Будучи поразительным знатоком различных философских школ, Томассен тяготел к эклектизму, беря то там, то тут идеи, представлявшиеся ему разумными и не противоречащими учению Отцов Церкви. Философия для него была отражением той мудрости, которой во всей полноте обладает Бог и которая присутствует в сотворенном им мире. Поэтому не имеет смысла противопоставлять религию и философии или «старых» и «новых»; философские доктрины обладают ценностью лишь в той мере, в какой им удается приблизиться к этой непреходящей мудрости. «Мудрость предшествовала всем книгам и всем школам и дала им рождение»[297]. Более того, по мысли Томассена, она присутствует во всякой человеческой деятельности, не исключая ручного труда.

У Томассена в истории философии выделяется три крупных течения, философию породивших (сам он никак специально их не выделяет, но на это указывает структура его «Метода изучения философии»: 1) еврейская мысль, 2) греческие поэты и «варвары», 3) греческие и римские философские школы. Библия сообщает нам, что Бог велел Адаму дать имена животным, а это значит, что Адам был первым и совершенным знатоком природы и первым философом. После грехопадения, правда, он утратил свою совершенную мудрость. Следующим великим философом был общавшийся с Богом Ной, от которого мудрость перешла к его сыновьям, а от тех – к халдеям и ассирийцам. От этих последних она перешла к брахманам и гимнософистам, а в западном направлении – к евреям, финикийцам, египтянам и грекам. Таким образом, греческая философия имеет восточное происхождение и незначительно отличается от еврейской. Во всяком случае, Томассен не видит сколько-нибудь значительного различия между еврейскими пророками и языческими философами. Разве что последним недостает той мудрости, которой обладали первые. Поэтому и с христианством у этих языческих авторов оказывается много общего, ведь корень мудрости один.

Томассен вообще склонен видеть в истории философии единство, а не разноголосицу отдельных философских школ. Платоники и аристотелики, считает он, расходятся лишь на словах, а не на деле; то же касается видимого расхождения между стоиками и платониками. В своих сочинениях он обращается преимущественно к древним авторам, находя между ними существенное единство, тогда как проблемы противопоставления «древних» и «новых» для него, по-видимому, вовсе не существует. «Томассен, – пишет Дж. Пиайа, – предлагает своего рода “философию истории философии” с платоническим или августинианским основанием и приходит к вполне прозрачному утверждению понятия прогресса и историчности человеческой мысли, где объяснения сверхъестественного порядка (провидение) сопровождаются историческими и “натуральными” соображениями»[298]. Действительно, сочинения Томассена представляют собой весьма любопытный гибрид, где ссылки на божественное происхождение философии и человеческих знаний вообще сочетаются с вполне рациональной историей идей. Школярское мышление побуждает нас сказать что-нибудь об их переходном характере или о смешении старого и нового, однако следует признать, что «старые» истории философии таким образом не писались. Конечно, мысль о божественном происхождении всякой мудрости и о передаче ее человечеству через посредство библейских патриархов можно найти по крайней мере уже у популярного в Европе Иосифа Флавия. В сочетании этой мысли с идеей божественного провидения также мало оригинального. Однако в сочетании с доктриной прогресса, а не просто поэтапного откровения, эти идеи выступают лишь теперь.

За ним следовал другой ораторианец, Бернар Лами (1640–1715), личный друг Мальбранша, у которого он заимствовал различение между опирающейся исключительно на разум философией и основанной на авторитете и на книгах истории[299]. Лами относится к книжному знанию со всем почтением и говорит, что чтение может служить приготовлением к занятиям философией. На двух или трех человек, познакомившихся с мнениями других философов и способных воспользоваться ими к своей пользе или научить других, приходится бесчисленное множество тех, кто блуждает наугад. Для таких людей существуют университеты, где запоминают суждения философов, что позволяет впоследствии заняться науками. А значит, «не следует пренебрегать историей философии, которая говорит о том, кем были прославленные философы и в чем состояли их учения»[300]. Лами четко различает историю философии в целом и историю отдельных философских школ: если прежние писатели брались излагать учения Эпикура (как это сделал Гассенди) или платоновской Академии (Марсилио Фичино), то теперь настало время написать историю философии начиная с Адама и заканчивая Галилео и Декартом. В устах Лами этот призыв означает: оставим историю отдельных школ и сект во имя свободы философствовать. Таким образом, история философии становится у него инструментом утверждения картезианского принципа.

Нетрудно заметить, что то, что мы сегодня назвали бы картезианским редукционизмом, представлялось Лами недостижимым прежде прогрессом: на свете было много отдельных философских школ, каждая из которых учила на свой лад, а вот теперь, обозрев их все и увидев односторонность и ограниченность каждой из них, мы выходим на столбовую дорогу прогресса человеческого знания, ибо отныне мы говорим от лица философии вообще, а не от лица одной из ее сект. От ошибок нас будут беречь строгое следование методу и стремление к систематичности в мышлении. История философии теперь – не какая-то доксография, а всеобъемлющий взгляд на человеческую мысль с ее способностями, недостатками и заблуждениями. Так рождается «критическая» история философии.

Жиль Менаж (1613–1692), которого Мольер вывел в своей пьесе «Ученые женщины» в образе педанта Вадиуса, вовсе не был ярым сторонником картезианской доктрины отделения души от тела. Его вообще больше привлекала античная философия, о чем свидетельствует его обширный комментарий к Диогену Лаэртскому[301]. В подготовленную Менажем редакцию текста вошло анонимное жизнеописание Аристотеля. Его «История женщин-философов» была построена по той же схеме, что и книга Диогена и представляет собой компиляцию сведений о знаменитых дамах, прославившихся своей мудростью, по большей части живших в эпоху античности.

Историю женщин-философов пытались написать и раньше. Так, Георг Хорн из университета Лейдена посвятил целую главу в своей «Historia philosophica»[302] женщинам. Не покидавший дамских салонов Менаж стремился заявить о постоянном присутствии женщин в истории философии, с античности и до его времени. Поэтому его книга, небольшая по объему и вполне способная стать главой в каком-нибудь более обширном сочинении, была выпущена как отдельное издание, а женщины-философы были заявлены в качестве самостоятельного предмета исторического рассмотрения. И сама книга, и ее тема имели быстрый успех и породили подражателей.

Впрочем, не стоит думать, будто история философии сразу же приняла тот сухой академический стиль, к которому мы так привыкли. Она принимала по большей части популярную форму, стремясь служить развлекательным чтением для образованной публики (которая, стоит об этом постоянно помнить, никогда не была особенно многочисленной). Однако и в этом жанре появлялись свои шедевры. К примеру, «Философский театр» Лорана Борделона (1653–1730), представлявший собой диалоги между знаменитыми философами в духе Лукиана, с приложением сведений об их жизни и учении. В этом театре выступают преимущественно античные философы, но есть пара средневековых (Аверроэс и Арнальдус де Вилланова), пара восточных (Зороастр и Конфуций), а также ряд «новых»: Парацельс, Корнелий Агриппа, Ж. Постель, Коперник, Тихо Браге, Галилео, Капманелла, Гассенди и Декарт. Борделон опирался не только на сведения античных авторов, но и на суждения своих современников. Прежде всего, на такого забытого ныне автора, как Франсуа де ла Мот ле Вайе (1588–1672), который был воспитателем юного Людовика XIV и написал, среди прочего, «Четыре диалога в подражание древним» (1671). Обращение к античным философам стало для него средством воспитания совершенного государя[303]. Кроме того, источником вдохновения для Борделона служили сочинения иезуита Рене Рапена (1621–1687), который помимо работ о янсенизме написал «Размышления о поэтике Аристотеля и о творчестве поэтов древних и современных» (1674). И наконец, весьма вероятно, что Борделон вдохновлялся «Историей женщин-философов» Ж. Менажа[304], поскольку во второе издание его «Театра» были включены диалоги между девятнадцатью женщинами-философами. «Эти тридцать напечатанных здесь диалогов, – говорит Борделон во введении, – следует рассматривать как естественные сцены, происходившие на Елисейских Полях, или как беседы, происходившие между философами, а сюжет их разговоров или взаимный обмен репликами ничего не искажает в том, что они думали о том или ином предмете»[305]. Диалоги, которые ведут между собой античные авторы, для нас не слишком интересны. Любопытнее диалоги древних и новых философов – Тихо Браге с Аристотелем, Коперника с Демокритом, Теофраста с Декартом и т. п. Однако эти последние весьма коротки, и настоящего столкновения старого и нового в них не происходит. Основной же корпус текстов составляют диалоги античных мыслителей. Для писателя XVII в. их среда привычнее, чем еще не вполне устоявшиеся новые доктрины. Это подтверждает другой автор того времени, Франсуа де ла Мот Ле Вайе, считавший Сократа «отцом всех философов» и писавший о Сенеке, Юлиане Отступнике и «ктиайском Сократе» – Конфуции[306].

Впрочем, различие между древними и новыми авторами было весьма актуально для того времени. Многие писатели предпринимали сравнительные исследования, руководствуясь то своим личным вкусом, то практическими потребностями, а то и политической конъюнктурой. Секретарь Академии наук Жан-Баптист дю Гамель (1624–1706) предпринял сравнение «натуральной» философии у греков, в схоластической традиции и у Декарта. Античные школы дю Гамель разделил на догматические, скептические и акаталептические. Рассуждая об истоках философии, он утверждал, что первую философию Бог внушил Адаму в самый момент его сотворения. От евреев философию переняли египтяне, а от тех – греки. Таким образом, дю Гамель не стремился к резкому размежеванию между старым и новым. Напротив, он стремился вписать новую философию в старую традицию[307]. Любопытно, что он желал примирить между собой не только философские доктрины атомистов и Декарта, но и воззрения древних и новых авторов на природу света и цвета, на происхождение растений и т. п., как он это делает в своих «Astronomia physica» и «De meteoris». «В действительности мое намерение состоит в том, чтобы подвергнуть испытанию теории многих философов и решить, какие из них представляются нам наиболее правдоподобными; сблизить самые различные позиции; наконец, по возможности примирить взгляды, не столь различные, какими они кажутся на первый взгляд. Ведь применение натуральной философии окажется более совершенным, если форма каждой школы выкажет все свои очертания, а не будет представать в каком-то тусклом сиянии, как это обыкновенно происходит из-за желания противоречить: всякий, если он не дурак, поймет, что Платон, Аристотель и другие значительные философы не могли видеть все или ничего. Все они стремились к одной цели, хотя и шли разными путями»[308]. Дю Гамель находит между старыми и новыми философами общность не только в доктринах, но даже в ошибках. Так, он считает, что картезианство и схоластика одинаково неверно трактовали проблему первоначал[309].

Для этого автора разделение философов на старых и новых не имеет принципиального значения. Куда важнее для него другой критерий – опора на «principiis rerum naturalium», основанный на трех когнитивных способностях (разум, воображение, ощущение). В зависимости от преобладающей опоры на ту или иную способность Дю Гамель выделяет четыре рода философов. Первый (Пифагор, Платон и вообще большинство античных философов) опирается на разум и устанавливает первые принципы вещей, которые невозможно выявить, пользуясь воображением или ощущениями. Второй (Аристотель и его последователи) устанавливает принципы, которые также недоступны ни чувствам, ни воображению, предаваясь философствованию в чистом виде. Третий (Демокрит, Эпикур, Декарт и др.) опирается на воображение и устанавливает «простейшие принципы тел». Наконец, четвертый (Фалес и др.) опирается исключительно на чувства. Как подчеркивает Дж. Пиайа, Дю Гамеля интересует не столько противопоставление древних и современных философов, сколько сравнение доктрин Платона и Аристотеля. По этому пути вскоре пойдет Р. Рапен.

Рене Рапен питал склонность к древним авторам, полагая, что знакомство с их сочинениями развивает вкус и способность здраво рассуждать. Он и сам писал латинские стихи, заслужив прозвище «второго Феокрита». Поэтому и его «Размышления о философии древней и новой» (1676), а равно и «Сравнение Платона и Аристотеля» (1671) представляют собой скорее исторические сочинения, нежели теоретические трактаты. «Сравнение» содержит историю платонизма и аристотелизма, однако симпатии Рапена на стороне римлян, чья литература, на его взгляд, превосходит греческую. Рапен был убежден в том, что отстаивать античную философию (и в частности, аристотелизм) – значит отстаивать христианство. В этом был свой резон, ведь в XVII в. критика аристотелизма была во многом критикой церковной доктрины. Так что и выступления Рапена против «новых» были направлены против атеистов и либертенов. Этот иезуит полагал, что нужно быть прежде христианином, а уже потом философом, и что философии нужно учиться именно затем, чтобы стать лучшим христианином.

Впрочем, для Рапена одно не существовало без другого: христианская религия представлялась ему всецело разумной, так что и в философии он видел не опасность для нее, а средство интеллектуального возвышения, позволяющее человеку усовершенствоваться духовно. Так что философия «новых», порождающая сомнения в бессмертии человеческой души и отвращающая человека от сомнения, едва ли может считаться разумной. Самая разумная философия, на взгляд Рапена, это философия Аристотеля, обеспечивающая религию терминологией и дающая метод для размышления. А приспособление аристотелевской философии к нуждам христианства – величайшее завоевание человеческого разума.

Конечно, апология аристотелизма во второй половине XVII в. теперь выглядит как потворство реакционным силам, однако самому Рапену дело могло представляться несколько иначе. Он понимал ограниченность схоластического аристотелизма и выступал за высвобождение способностей человеческого разума. Однако ему претило модное сомнение во всем и бесцельное ниспровержение традиции. Подлинная философия, говорил он, не сводится к химическому эксперименту или к геометрической операции, но требует метафизического основания, которое было у «древних» и которого зачастую недостает «новым». Поэтому лишь хорошее знакомство с античной философией, особенно с Платоном и Аристотелем, позволит развиваться подлинной философии.

В своем «Размышлении о философии древней и новой» Рапен разделил всю античную философию на восемь школ. Наиболее проработанной частью в Рапеновых историко-философских сочинениях, таким образом, оказывается раздел, посвященный античной философии. Подобно Диогену Лаэртскому, Рапен, говоря о происхождении философии, не обходит вниманием ни орфиков, ни Заратуштру, однако он не смешивает с философией ни религию, ни житейскую мудрость.

Родившись в Греции и там же пережив свой расцвет, философия, по мнению Рапена, вскоре стала деградировать и уже никогда не смогла подняться до прежних высот. Напротив, она раздробилась на множество несогласных между собою школ, основатели которых руководствовались большей частью своим личным вкусом. Подробно говоря о схоластике, Рапен не уделяет такого же внимания ренессансному гуманизму, рассматривая его просто как ряд попыток ввести те или иные инновации – причем исключительно неудачных. Схоластика Фомы Аквинского и Дунса Скота со временем выродилась в бесплодный формализм. Такие люди, как Луллий, Кардано и Парацельс отдалились от философии и увлеклись алхимией и каббалой. Попытка же Рейхлина и Фичино оживить платонизм и пифагореизм, по мнению Рапена, оказалась неудачной.

Наконец, философия XVII в. представлялась Рапену каким-то лоскутным одеялом, хаосом разнообразных мнений, а вовсе не каким-то единым течением, образующим «новую философию». Галилея он считал самым замечательным мыслителем своего времени и «отцом современной философии». При этом, говорит Рапен, хотя Галилей и создал современную физику, основал он ее на идеях Левкиппа, а свой метод заимствовал у платоников. Так что в некоторых отношениях Галилей просто копировал древних философов. Бэкон – философ темный, никогда не умевший добраться до сути вещей, а его «Органон» – не методическая работа, а собрание нелепых и ни на чем не основанных фантазий. Все, что он говорит, следует понимать метафорически, а буквального в его утверждениях ничего нет. Гоббс неубедителен и непостоянен, он говорит то как эпикуреец, то как перипатетик. Зато Бойль весьма обогатил философию своими наблюдениями. У Гассенди вообще не было ничего своего, если не считать красот его стиля; отчасти он следовал Галилею, а в основном – Эпикуру. На этом фоне довольно удивительным выглядит почтительное отношение Рапена к Декарту, которого он считает лучшим из новых философов. Хотя его система, говорит Рапен, не вполне оригинальна, а представляет собой смешение старого и нового, его физика превосходна. Правда, учение о cogito представляется Рапену несостоятельным. В общем, заключает он, нынешний век не дал мыслителей, которые могли бы сравниться с великими мужами древности.

Конечно, эту резкую отповедь критикам античной философии можно считать реакционным выступлением в рамках Контрреформации. Однако сам подход Рапена представляется довольно любопытным. Хочет он того или нет, но он пишет как автор Нового времени, и, несмотря на всю свою приверженность античной философской традиции, сам он оказывается одним из «новых» авторов, способных написать пусть не «всеобщую», но достаточно структурированную и критическую историю философии. Конечно, сочинения Рапена представляют собой смесь исторических сведений и его вольных оценок творчества древних и современных ему философов, и тем не менее, это уже не собрание анекдотов в духе Диогена Лаэртского, а настоящая история философии.

Кальвинист Пьер де Виллеманди (1636–1703), которого высоко ценил П. Бейль, был замечательным историком философии, хотя зачастую преследовал цели не столько научные, сколько апологетические. Этот автор выделил в истории философии три периода: «нарождающаяся философия» (от Каина до «варварских» философий и «школы друидов»), «юная философия» (от античных законодателей до греческих и христианских мыслителей) и, наконец, «зрелая философия». В свою очередь, второй период разделяется на три малых периода: «героический» (начинающийся с древних законодателей, занимавшихся, согласно Виллеманди, алхимией, астрологией, натуральной магией и т. п.), «мифический» («баснословный» или «поэтический») и, наконец, «философский», когда возникает множество школ. Эти школы подразделяются на три общие группы: догматические (перипатетики и стоики), акаталептические (Аркезилай и академики) и скептические (пирронисты). Эту схему Виллеманди заимствует у Секста Эмпирика, у которого ее взял Гассенди (Виллеманди ссылается на обоих). К тому же, в географическом отношении он считает возможным говорить об ионийской и италийской школах.

«Современный» период в истории философии начинается с Аверроэса и в значительной мере отмечен развитием аристотелизма. Здесь Виллеманди выделяет три «догматические» философии, между которыми приходится делать выбор его времени: аристотелизм, эпикурейство и картезианство. Сам он терминологически и, быть может, методически ближе всего к картезианству, однако он не делает осознанного выбора в пользу этой доктрины. Он сравнивает все три «школы» и их основателей, стараясь относиться к ним непредвзято, а сам в конце концов склоняется к некому эклектизму: «Рассматривая эти основания и прочие того же рода, нам надлежит, таким образом, обращаться как к древним, так и к новым школам, собирая от каждой из них цветы, чтобы сплести благоуханный венок философии. Таков в общем и будет наш способ философствовать»[310]. Эклектизм у Виллеманди также оказывается «школой», основателем которой он по традиции считает Потамона Александрийского.

Понятие «зрелой» философии у Виллеманди шире понятия философии современной, что позволяет ему включить сюда всю средневековую схоластику. Вместе с тем, он далек от столь привычной нам схемы, четко отделяющей Новое время от Средневековья и, соответственно, характерные для этих эпох типы философствования. И дело не столько в том, что хронологические понятия, которыми мы так привыкли пользоваться, еще не существовали, сколько в том, что Виллеманди не видел четкой границы между этими эпохами и соответствующими им интеллектуальными традициями, той самой границы, что была придумана позднее. Он видел другую границу, проходящую между приверженцами аристотелевской традиции и ее противниками, т. е. между представителями поздней схоластики и антиаристотеликами Гуманизма и Ренессанса.

Таким образом, Виллеманди использует организменную метафору (философия проходит последовательные стадии взросления) и усматривает в истории философии поступательное движение. Другими словами, история философии континуальна, философские школы, несмотря на всю их разноголосицу, не существуют изолированно, но каждая по-своему содействуют общему прогрессу. При этом их общим знаменателем служит эклектизм, аккумулирующий их лучшие достижения. Разумная и взвешенная позиция, позволяющая избежать крайностей выбора между «древними» и «новыми» и открыто заявить о недостатках как одних, так и других. Виллеманди не отбрасывает схоластику целиком, однако говорит об искажении ею христианского учения. Он пользуется картезианской терминологией, но не переходит на сторону картезианства. («Впрочем, – замечает Дж. Пиайа, – мы не должны забывать, что для Виллеманди недавние успехи философии были знаком продолжения того направления, которое задал Аристотель, а не чем-то противным ему»[311].)

Стоит вспомнить и сравнительный труд ректора Парижского университета Эдме Пуршо (1651–1734) «Institutio philosophica ad faciliorem veterum ac recentiorum philosophorum lectionem comparata» (1695)[312].

Конечно, основной моделью при написании этих историй философии по-прежнему оставалась книга Диогена Лаэртского – текст блестящий, но бессистемный, наполненный занимательными подробностями из жизни знаменитых философов, но не представляющий никакой собственной концепции. Новацией можно считать лишь разделяемое большинством новых писателей убежденность в существовании некой «натуральной» философии, доступной для всех и позволяющей достичь истины, которая дожидается своих открывателей. Отсюда берет начало все яснее проявляющееся противопоставление философии отдельных школ и «философии вообще». Впрочем, большинство авторов склонялось к эклектизму, не формулируя сколько-нибудь четкой позиции. С одной стороны, писатели постепенно усваивали картезианство, требовавшее ориентироваться на «книгу природы» и предполагавшее существование универсальной «натуральной» философии, с другой – философия никак не могла оторваться от своей собственной истории, нуждаясь в ней не только и, быть может, уже не столько как в авторитетной опоре, а как в средстве самоосмысления.

Историки философии, ориентировавшиеся на картезианство, сталкивались с историками философии, ориентировавшимися на аристотелизм. Пьер Годар в своем «Lexicon philosophicum» (1666)[313]по-прежнему считал Аристотеля величайшим «истолкователем природы» и не видел необходимости отказываться от него. П.-Д. Гюйе (1630–1721) в своем изданном посмертно «Философском трактате» также отстаивал взгляд на философию, не имеющий ничего общего с картезианством. «Когда я в ранней юности взялся изучать философию, – писал он, – я был весьма поражен непрекращающимися спорами философов, на которые уходят все силы; я прислушивался к великим обещаниям философии, которую мне так расхваливали, постижения истины и успокоения духа, вместо этого я вдруг оказался во мраке непроходимого невежества, а спорам не было видно конца. Когда же я, по обычаю своего века, взялся изучать философию Аристотеля, я был еще больше изумлен тем, что одна лишь философская школа могла породить столь великое многообразие суждений у греков, арабов, латинян, древних и новых»[314]. Затем он обратился к модному учению Декарта, и оно показалось ему более приемлемым, поскольку опиралось лишь на несколько простых принципов. Однако несогласие философов между собой, критика, которой подверг Декарта Гассенди, и эпикуреизм этого последнего заставил Гюйе признать ограниченность всех школ и обратиться к истории философии в целом.

Габриэль Ноде пошел другим путем и в своей «Апологии» предложил циклическое видение истории, заявив о «незаметном упадке» перипатетической философии и о неизбежности победы новой философии, которая призвана «разрушить то грандиозное сооружение, которое возводили Аристотель и двенадцать тысяч его интерпретаторов на протяжении многих лет»[315].

Но многие писатели шли еще дальше, стремясь ниспровергнуть устаревшие, как им представлялось, формы мысли раз и навсегда. Изрядную известность приобрели во Франции труды немецкого писателя Кристофера Геуманна (1681–1764), отличавшего философию от псевдофилософии, признаками которой он считал преобладание спекуляции над полезностью, апелляцию к авторитету, опору на традицию, а не на разум, примешивание к философии всевозможных предрассудков, темный язык и имморализм[316]. Однако ниспровергали не только аристотелианскую схоластику. Боролись и с новыми учениями. Так, аббат Симон Фуке выступил против «догматизма» Мальбранша и для обоснования своих идей решил заново написать историю античных академиков. «Вульгарной» философии он противопоставил философию Платона и Академии. Платоновская Академия, считал он, не просто одна из многих философских школ. «Ее поистине можно назвать философией на все времена, поскольку, по здравом рассуждении, не будет неразумным приписать ей все лучшее, все самые достоверные результаты, которые только удавалось достичь в любом столетии»[317]. Не стоит считать, что писатели вроде Фуке были реакционерами, выступавшими против новой философии и ратовавшими за старую. Превознесение Платона в противовес опостылевшему аристотелизму, характерное для ренессансной культуры, в XVII столетии все еще представлялось актуальным. А кроме того, обращение к языческим философам, не адаптированным к потребностям христианской Церкви, уже было жестом освобождения, органично вписывавшимся в новую секуляризованную философию.

Как бы то ни было, едва ли возможно говорить о существовании в XVII в. осознанной критической истории философии. Ведь писателей, предпринимавших историко-философские штудии отдельных школ, а равно и тех, кто брался за всеобщие истории философии, не слишком занимала история философии в том смысле, какой придается этому словосочетанию сегодня. Какими бы прилежными архивариусами и собирателями редкостей они не были, их больше занимала собственная современность. Говоря об Эпикуре, подразумевали Гассенди и его атомизм; ругая манихейство, имели в виду спинозизм и т. д. Такая история философии очень интересна, поскольку многое говорит о самосознании того времени, в которое она пишется. Не стоит лишь подходить к ней со строгими мерками сегодняшней усредненной, а оттого зачастую довольно скучной истории философии.

Жан де Лануа (1603–1678) начал с критического изучения агиографий и истории монашества. Эти штудии настроили его на скептический лад. Будучи назначен в 1643 г. в королевскую комиссию по цензуре, которая должна была воспрепятствовать распространению янсенизма, он вызвал подозрения у своих коллег в неортодоксальности, так что пятью годами позже его с позором изгнали из Коллежа Наварры. Этот типичный эрудит, интересы которого простирались от вопросов брака до проблемы происхождения зла и свободной воли, был вместе с тем блестящим историком философии, которого занимали средневековые схоластические институции Парижа[318]. Он даже написал историю Коллежа Наварры, приведя библиографию докторов этого заведения с 1300 по 1640 г.[319]

Взявшись писать историю аристотелизма, де Лануа, проследил историю возвышения этой доктрины начиная с эпохи патристики и до XVII столетия. При этом он старается сохранять нейтралитет в споре между приверженцами аристотелизма и его противниками. «Я говорю как историк, и не мое дело разрешать столь великие споры. Пусть этим занимается кто хочет, а тот, кто преуспеет в этом, заслужит мое одобрение»[320]. Согласно де Лануа, развитие аристотелевской доктрины в Париже отмечено «событиями» – всего он насчитывает таких «событий» восемь. Таким образом, он ограничивается отдельными чертами, а не стремится ко всеобщей и всеохватной историографии.

Пьер Кост (1668–1747), друживший с Локком и по его протекции служивший домашним учителем у молодого лорда Шефтсбери, был прежде всего переводчиком. Благодаря ему самая широкая читающая публика во Франции могла читать некоторые труды английского гения (прежде всего, «Мысли о воспитании», «Опыт о человеческом разумении»), ставшего ключевой фигурой для произошедшей в XVIII столетии перемены в интеллектуальном климате Франции[321]. Кроме того, он перевел «Опыт о свободе остроумия и чувстве юмора» Шефтсбери и «Оптику» Ньютона. В 1691 г. он анонимно выпустил свой «Полный курс философии», дополненный сочинением картезианца Пьера-Сильвана Реги[322].

«Рассуждение о древней и современной философии», которое нас здесь интересует, приписывали сперва Косту, затем Реги. В настоящее время считается, что автором был все-таки Кост. Кост открыто стал на сторону «новых», заявив, что «древних следует рассматривать как людей простодушных и склонных совершать ошибки, чьи знания не были столь совершенны, что нам уже нечего к ним добавить»[323]. Таким образом, старинная философия несовершенна, а современная значительно превосходит ее.

«Первая философия», согласно Косту, возникла на Востоке, однако всерьез он считает возможным говорить о философии начиная с греков, бывших подлинными ее основателями. Приняв традиционную классификацию античных философских школ, Кост утверждает, что весь период после угасания классической греческой философии и до возникновения философии современной господствует платонизм, а затем аристотелизм. Современная мысль у Коста представлена Галилео, Коперником, Гассенди и Декартом – великими мужами, изменившими образ философии. Кроме того, он упоминает нескольких последователей этих великих людей: ученика Гассенди Франсуа Бернье (1620–1688), а также картезианцев Жака Роаля, Мальбранша и Реги.

Сегодня, настаивает Кост, философия достигла высшей степени совершенства. Это неудивительно, ведь с древних времен она накапливала знания и открытия. Удивляться стоит лишь тому, что в последние несколько столетий философы считали, что древние уже окрыли все, так что теперь нужно лишь изучать сделанное ими. Чтобы развиваться, философия должна не опираться на авторитет древних авторов, как это она делала на протяжении многих веков, а пользоваться способностями человеческого разума. Вооруженный своим методом, Декарт открыл больше истин, нежели открылось в предшествующие ему столетия.

Все наше сравнение между древней и современной философией может основываться на этих трех моментах, а именно на способе рассуждать, на объеме знания и на тех средствах, что необходимы для отыскания истины, а благодаря этим трем моментам нетрудно увидеть, что древние философы значительно уступают современным. Если же рассуждать о способностях разума, то прежде всего надо заметить, что современные философы заметно превосходят древних, ибо в то время как последние большей частью размышляют о смутных идеях и весьма запутанных принципах, первые делают предметом своих размышлений ясные и отчетливые идеи и двигаются от вещей простых, легких для понимания, к тем, что сложнее и менее известны. Хотя Декартова философия послужила всего лишь введением в этот новый метод рассуждения, она куда больше заслуживает уважения, нежели вся древняя философия. Далее, если сравнить древнюю философию с современной в отношении объема знания, последняя вне всякого сомнения превосходит первую: в самом деле, древняя философия не продвинулась в познании истины после Аристотеля, она всегда ограничивалась самыми общими понятиями, тогда как современная философия наполняет ум бесчисленным множеством практических знаний, а это неопровержимо доказывает, что она основывается на лучших принципах. Наконец, современные философы пользуются столь многими средствами достижения истины, каких не было у философов первых столетий. Действительно, всякий знает, сколь многими инструментами мы вооружены в наш век и что мы используем бесчисленное множество неизвестных древним экспериментов и наблюдений, с успехом доказывая множество истин как в астрономии, так и в физике[324].

Трактат Коста, в то время еще неизвестного молодого автора, вызвал большой интерес у читающей публики. Сам Лейбниц написал заметку об этой книге в «Acta eruditorum», заметив, что автор несколько перегнул со своей критикой древних авторов. Как выражается Дж. Пиайа, «Рассуждение о философии древней и современной» «заняла такое важное место в контексте философской историографии семнадцатого столетия потому, что представляло собой, так сказать, историко-философский осадок картезианства»[325].

Эдмон Пюршо (1651–1734) счастливо сочетал традиционную схоластику, которая во второй половине XVII в. все еще господствовала в университетской среде, с новой философией. В своем «Institutiones philosophicae»[326] Пюршо выделяет в истории философии три периода: до-греческий, греко-римский и средневековый, и наконец, современный. В древности выделяются две основные школы: догматики (разделяющиеся, в свою очередь, на ионийцев и италийцев) и академики. Эти последние, ведущие свое начало от Сократа, также со временем превратились в догматиков, образовав школы перипатетиков, стоиков и эпикурейцев. От арабов Европа переняла традицию «новых перипатетиков», или схоластику, господствовавшую до тех пор, пока Галилей не проложил новые пути для философии. Среди современных ему школ Пюршо особо выделяет картезианцев и гассендистов. Впрочем, Пюршо не видит существенного различия между старой и новой философией. «Гассенди, Декарт, Гарвей, Мальпиги, Борелли и многие другие заново утвердили механическую философию, которую уже возделывали Демокрит и Эпикур, но которая была заброшена на несколько столетий, они же преобразовали ее во многих отношениях соответственно своим надобностям»[327].

После этой блестящей плеяды историков философии нельзя не упомянуть о том, что философия, пользовавшаяся в век Просвещения большой популярностью, становилась предметом, к которому обращались не только литераторы, но и люди, казалось бы, далекие от изящной словесности. Здесь прежде всего нужно вспомнить гениального инженера Анри Готье, который, помимо трактатов о строительстве дорог и мостов, составил книгу под названием «Библиотека философов и ученых, как древних, так и современных»[328].

В XVII в. рождается новая история философии – критическая. Пока что ее трудно разглядеть за полемикой традиционалистов и антитрадиционалистов. По своей форме она зачастую не слишком отличается от биографических сборников Диогена Лаэртского и Плутарха. И тем не менее, даже ориентированные на античность авторы включают в свои сочинения «новых» философов и предпринимают их сравнение со «старыми». Тем самым рождается квазихронологическая традиция деления истории философии на два периода. Другими словами, даже самые консервативные авторы признают появление новой интеллектуальной традиции, как бы они ее ни оценивали.

Этот процесс многое говорит исследователю об истории философии вообще. Мы можем видеть, как философское движение обзаводится собственной генеалогией и сколь важную роль при этом играет история философии. Философы первой половины XVII в., прежде всего Декарт, попытались вообще обойтись без генеалогии, заявив, что философия может заново начаться с чистого листа, порвав с традицией и обратившись к «книге природы». Во всяком случае, пафос этой новой философии был именно таков. Конечно, происходило это не от непомерной гордыни, а из-за необходимости расчистить место для нового строительства, избавившись от груза, не позволяющего интеллектуалам сказать что-либо отличное от того, что уже было зафиксировано в текстах авторитетных авторов. Такую расчистку строительной площадки производит всякое мощное интеллектуальное движение. Однако вскоре выяснилось, что если экспериментальная наука еще может более или менее обойтись без предшествующей традиции, то философии таковая необходима. С одной стороны, традиция легитимирует философию, обеспечивая ей необходимый статус интеллектуального достижения. С другой – философия нуждается в традиции, дающей ей категориальный аппарат, терминологию и то, что Декарт назвал методом. Но самое главное – философия понимает себя, сознает себя в своей особости или всеобщности лишь соотнося себя с собственной традицией. Так в очередной раз подтверждается тезис о том, что философия суть история философии.

Глава 3. Просвещение

Стал вновь читать он без разбора.

Прочел он Гиббона, Руссо,

Манзони, Гердера, Шамфора,

Madame de Staël, Биша, Тиссо,

Прочел скептического Беля,

Прочел творенья Фонтенеля,

Прочел из наших кой-кого,

Не отвергая ничего…

А. С. Пушкин. Евгений Онегин

XVIII в. устами идеологов Просвещения гордо назвал себя «веком философии». Несомненно, основания для этого были: никогда еще философия не была столь популярна (в образованных кругах, конечно), а главное, никогда еще она не ставила перед собой задачи столь вселенского масштаба. Философия (понятие это по-прежнему было предельно широким и охватывало чуть ли не всю область научного, а заодно, кстати, и магического, знания) возжелала стать царицей наук и повелительницей человеческого разума. Конечно, произошло это не вдруг и во многом, если не во всем, было результатом грандиозных перемен в Западном мире. Так что можно сказать, что началась эпоха Просвещения не в этом столетии, а намного раньше, да и продолжалось куда дольше, чем XVIII в.[329]

Началось все с того, что Поль Азар назвал кризисом европейского сознания: если еще во времена Декарта было принято четко отделять друг от друга Откровение и науку (а в социальном отношении – религию и социальную иерархию), то в конце XVII – начале XVIII в. эта граница пошла на слом. Методы и установки естественных наук распространились на все без исключения сферы знания. Наследниками этого разрушения барьера станут и доктрина «естественной религии», и критика религии традиционной, и даже Великая Французская революция. Вместе с тем, проникновение критики в запретную прежде сферу религии не стоит объяснять секуляризацией и антиклерикализмом. Ведь чуть ли не все структуры европейской мысли оставались христианскими, и новая мысль не столько отвергала их, сколько в них встраивалась, постепенно захватывая новые области и вытесняя схоластические схемы. «Сказать, что бога нет, то есть что нет морального всеобщего существа, верховного существа, по образу которого мы созданы как моральные существа, – это разумно говорить против веры, – писал Л.-М. Дешан. Но если под этим понимать, что всеобщего бытия, метафизического бытия, нет, – это было бы противно разуму, был бы провозглашен абсурд»[330]. Такой тонкий диалектик, как Дешан, отчетливо видел разницу между этими двумя аспектами отрицания Бога. Конечно, видел ее не один он, и доктрина «естественной религии» и принимающий разные обличия спинозизм свидетельствуют о том, что многие авторы той эпохи также отличали наивный антропоморфизм от необходимости онтологического принципа. Но зачастую критики религии в пылу антиклерикального задора выплескивали ребенка вместе с водой и приходили к бессмысленному отрицанию всего и вся.

Отголоски этого «кризиса» слышны и по сей день. Критика религии была чрезвычайно важным фактором преобразования христианской Европы. Но эта критика шла рука об руку с переменами в представлении о функциях и устройстве государства. Эти сферы проникали друг в друга и оказывались неотделимы одна от другой в сознании людей, стремившихся распространить свою мысль на все области реальности. В то же время, изменившееся благодаря этим усилиям государство (просвещенная монархия) стремилось к рациональному управлению своими подданными, а потому нуждалось в новых методах и в сотрудничестве интеллектуалов. Так что следует признать правоту П. Шоню, который говорил, что «государство стоит у истоков общественных наук – достояния XVIII века»[331]. Государство тяготело к философии, а философия Просвещения, в свою очередь, была всецело политической. Онтология осталась в XVII в., теперь на повестке дня была политическая этика. Природный порядок и порядок политический оказались не просто неразрывно связаны, но слились в некое единство, так что разделить их по сей день не представляется возможным. «Политика – вот величайшая из всех наук», – воскликнул Вовенарг, выражая убеждение своего времени. Он подразумевал под этим, что политики лучше разбираются в людях, нежели философы, так что «именно политики – настоящие философы»[332] и, подобно великим философам, каждый из них имеет собственную разработанную систему взглядов.

В общем хоре, поющем литанию политической экономии, едва различимо для современников звучит голос бенедиктинца Дешана, который, хоть и отрицает за политическим дискурсом своего времени всякую рациональность, очень тонко чувствует проблематику эпохи – проблематику закона:

Основу наших нравов составляет отнюдь не мораль, а политика, и эта по необходимости порожденная духом наших законов политика развивается сама собою, без всякого участия теории, иначе говоря, не будучи основательно известна ни королям, ни их министрам, ни церкви, ни судейским, ни военным, ни даже философам. Она смутно видится лишь наиболее искусным из них; на нее нападают в деталях, но подозревая, что можно коснуться тверди ее, – до такой степени непоколебимым представляется нам состояние законов, при котором мы появляемся на свет[333].

Философы Просвещения обольщаются мыслью о том, что им удалось нащупать те рычаги, что управляют политикой, найти ее разумные основания. Они уже начинают помышлять о том, чтобы самим взяться за эти рычаги или, по крайней мере, готовы руководить тем, кто их поворачивает. Не тут-то было, говорит им Дешан, ничего вы не нащупали, ибо в нравственном мире, лишенном разумности, и политика не может быть чем-то разумным. Ее нельзя понять, и уж тем более, на нее нельзя повлиять без онтологии или, как более общо выражается сам Дешан, без метафизики. Действительно, метафизика у Просвещения не в чести, и самому Дешану так и не удалось убедить в ее необходимости ни Руссо, ни Вольтера.

Конечно, представлять государей философами (даже Фридриха Великого) могли лишь те, кто желал им польстить. Мечта о правителе-философе так и осталась мечтой. Выражение «просвещенный абсолютизм» не стоит воспринимать буквально; речь здесь шла об определенной доктрине или стиле правления, а не о личных качествах государя. И тем не менее, благодаря тому, что такие мудрые правители, как Фридрих Великий или Екатерина II желали выглядеть царственными философами, многие ученые мужи находили у них прибежище и защиту от преследований правительств, не имевших подобных амбиций. Этот стиль правления представлял собой сочетание нескольких элементов, поддерживавших и уравновешивавших друг друга. Во-первых, это была «атмосфера Просвещения» – характерный стиль поведения, который, впрочем, требовал определенной образованности и потому затрагивал саму личность правителя или вельможи. Во-вторых, подражание блестящей политике Людовика XIV и вообще всему французскому. В-третьих, стремление перенять экономические достижения Англии, превосходившей в этом отношении даже Францию. Как выразился Ф. Блюш, перечисляющий эти три компонента, стиль, именуемый просвещенным абсолютизмом, – это «Людовик XIV без парика», т. е. без ненужной мишуры и всецело практичный, но не забывающий о необходимости блистать.

«Долгий XVII век», по-видимому, следует заканчивать серединой XVIII столетия, когда, по выражению П. Шоню, «классическая эпоха переходит в незавершенный длительный период общих количественных изменений», а «революция покидает область духа, чтобы переключиться на порядок вещей»[334]. Можно сказать, что опережающая базис надстройка XVII в. заехала на добрую половину следующего столетия, тогда как материальная цивилизация явно отставала от нее. Особенно заметно это было при сравнении с происходящим в Голландии и в Англии, и такими сравнениями наполнены книги того времени[335]. Убеждение в превосходстве английской промышленности и политической системы вело к убеждению в том, что эта страна дает больший простор для развития талантов. Недаром Ламетри заявляет: «Если бы г-н де Мопертюи был рожден в стране, где господствует свобода суждений, разве не превзошел бы он Ньютона, которому он равен?»[336] И действительно, не только экономика и промышленность, но и идеология и естественные науки Англии стали ориентиром для континентальной Европы. По смелому выражению П. Шоню, «Европа Просвещения – это в большей степени Англия, чем Франция»[337].

Уже в прошлом, XVII столетии мир тронулся с места и стал набирать скорость, как камень, катящийся с горы: на смену средневековой незыблемости божьего мира пришла постоянная переменчивость механически упорядоченного мироздания. Хотя появилась дерзкая надежда взять эту механику под контроль, мир стал не таким уютным местом, как прежде. Ш. Л. Монтескьё вложил в уста персидскому корреспонденту следующее рассуждение:

Мир, любезный Реди, отнюдь не неизменен. Это относится даже к небесам: астрономы воочию убеждаются в происходящих там изменениях, которые являются вполне естественным следствием всеобщего движения материи.

Земля, как и прочие планеты, подчинена законам движения; она страждет внутри себя самой от постоянной борьбы ее собственных составных частей: море и материк ведут между собой вечную войну; с каждым мгновением возникают новые сочетания.

Живя на планете, столь подверженной изменениям, люди находятся в довольно неустойчивом положении: могут возникнуть сотни тысяч причин, способных уничтожить их и, тем более, увеличить или уменьшить их число[338].

Впрочем, вся эта постоянно меняющаяся картина мироздания подчиняется законам, которые, как считали в ту эпоху, действуют повсеместно. Ведь «все, что существует, имеет свои законы: они есть и у божества, и у мира материального, и у существ сверхчеловеческого разума, и у животных, и у человека»[339]. Познать эти законы и в соответствии с ними разумно (ибо раз это законы, они, несомненно, носят разумный характер) выстроить собственную жизнь – вот первейшая задача, которую ставят перед собой философы этого столетия. Так что нужно признать правоту Э. Кассирера, утверждавшего, что в ту эпоху теснейшим образом переплелись друг с другом проблема природы и проблема познания. Ведь мысль, занятая проблемой познания, есть мысль, обращенная на саму себя. Французские философы не дожидались Канта, чтобы задаться вопросом о способностях разума, о его возможностях и границах[340].

Это была эпоха торжества разума – воображаемого или реального. Во всяком случае, казалось, что «в наш просвещенный век… природа настолько известна, что в этом отношении не остается желать ничего большего»[341]. Под этими словами Ламетри могли бы подписаться многие естествоиспытатели и ученые-теоретики. Ему вторил Монтескьё: «Вы живете в таком веке, когда свет просвещения достиг невиданной до сих пор силы, когда философия озарила умы…»[342] Однако стоит помнить об одной простой вещи: просвещенных людей, которые могли полагать, будто мир познан до конца, и верили в «неостановимую экспансию разума», было совсем немного. Как в прошлом, XVII, веке научную революцию совершили не более пяти сотен человек, к тому же рассеянных по всей Европе и зачастую знакомых лишь по переписке, так и теперь свет Просвещения несли немногочисленные интеллектуалы. Однако их деятельность породила многочисленных последователей: Просвещение и впрямь затронуло души тех, кто хотел быть просвещен, а их было куда больше, чем в прошлом столетии. Тем самым начался непрерывный рост, неостановимая экспансия разума. Как удачно выразился П. Шоню, «Европа эпохи Просвещения вовлекла нас в самое опасное из приключений, она приговорила нас к непрерывному росту»[343].

Впрочем, сперва нужно было отделаться от всего, что могло сдерживать движение вперед, и обрести импульс в самом этом движении. Куда это «вперед», тоже еще нужно было выяснить, хотя в прошлом столетии это уже стало проясняться. Освободиться нужно было в двух отношениях. Во-первых, в горизонтальном: избавиться от средневековым догм и по большей части пустого теоретизирования, опирающегося не на опыт, а на авторитетные тексты. Сделать это было непросто, ибо невозможно разом покончить с двумя тысячелетиями культуры, из которых выросло само Просвещение и из которых оно черпало свои силы. Следовательно, нужна была некая деконструкция, отнюдь не сводящаяся к чистому нигилизму в отношении старого. Во-вторых, в вертикальном: если в XVII в. возникли системы мысли, независимые от социально-экономических реалий своего времени, и таким образом надстройка оторвалась от базиса, значительно опередив его, то теперь нужно было новое мышление, систематическое, но не замыкающееся в системы, которое заново установило бы связь между мыслью и материальной цивилизацией, причем таким образом, чтобы первая вела за собой вторую. (Противоречие здесь лишь кажущееся: все дело в том, что считать лошадью, а что – телегой.)

Отказ от систематичности естественным образом оборачивался эклектизмом, который был подлинной приметой времени. Проницательный Вовенарг замечал: «…иногда у самых разумных людей бывают идеи, несочетаемые по своей природе, но неразрывно увязанные между собой в памяти воспитанием, обычаями или каким-то исключительно сильным впечатлением»[344]. Все смешалось в головах людей Нового времени: католическое воспитание, средневековые городские и деревенские традиции, религиозные распри, увлечение оккультными науками, государственные интересы и т. д., и т. п. Разобраться в этой мешанине мог лишь настоящий философ. Однако и сами философы той эпохи во многих отношениях были эклектиками.

XVIII в. еще не распростился с античной мыслью, но уже стал относиться к ней критически и норовил обрести собственные опоры. «Мы питаемся тем, что нам дают писатели древности и лучшие из новых, – писал Ж. де Лабрюйер, – выжимаем и вытягиваем из них все, что можем, насыщая этими соками наши собственные произведения; потом, выпустив их в свет и решив, что теперь-то мы уже научились ходить без чужой помощи, мы восстаем против наших учителей и дурно обходимся с ними, уподобляясь младенцам, которые бьют своих кормилиц, окрепнув и набравшись сил на их отличном молоке»[345]. Действительно, книги той поры насыщены соками минувшего столетия и, все в меньшей степени, античности, но их авторы обращаются со своими предшественниками без пиетета, а при случае не прочь и ругнуть их. Этот желчный стиль встречается едва ли не повсеместно и, по-видимому, считается хорошим тоном.

Дело в том, что древность больше не представляется временем, когда великим мужам открывались все без исключения великие истины, но, скорее, как период младенчества человечества. «Системы древних философов часто отдают детством мира», – замечал молодой Гельвеций[346]. Теперь же французские интеллектуалы чувствуют себя людьми возмужалыми и готовыми к большим делам. Впрочем, это вовсе не означало, что древние были сброшены со счетов: в конце концов, их так привыкли превозносить и восхищаться ими, что отвернуться от них в одночасье было просто невозможно[347].

«Люди от природы имеют большую склонность к пороку, – писал в своей “Истории севарамбов” Д. Верас, – и если не исправлять их справедливыми законами, хорошими примерами и воспитанием, дурные наклонности растут и крепнут и чаще всего заглушают заложенные в людях природой семена добродетели»[348]. XVIII в. рассчитывал на эти «семена добродетели», причем рецепты их взращивания предлагались различные – от руссоистской идеализации дикарства до культа прогресса. Более того, это столетие находило подобные идеи вневременными. Недаром Монтескьё заметил, что «читая в жизнеописании Ликурга о законах, данных им лакедемонянам, мы можем подумать, что читаем “Историю севарамбов”»[349]. Общим же было то, что лучшие умы этого столетия, который мы помним по сей день, напряженно переживали современность момента своего существования, который и должен был стать временем преображения человечества на почве разума.

Это была эпоха литературы. Писали много, очень много, так что многие даже сетовали на злоупотребление печатным и письменным словом. Ш. Л. Монтескьё в своих «Персидских письмах» ворчал:

Здесь много занимаются науками, так ли уж здесь люди учены. Тот, кто во всем сомневается в качестве философа, не решается ничего отрицать в качестве богослова. Такой противоречивый человек всегда доволен собою, лишь бы только договориться о том, какое ему носить звание[350].

Но это бы еще полбеды. Самая же беда в том, что все эти люди берутся писать по любому поводу, увековечивая как свои мысли, так и свое безмыслие:

Большая часть французов помешана на том, чтобы слыть умными, а тот, кто считает себя умным, помешан на том, чтобы писать книги.

Между тем хуже этого нельзя ничего придумать: природа, по-видимому, мудро позаботилась, чтобы человеческие глупости были преходящими, книги же увековечивают их. Дураку следовало бы довольствоваться уже и тем, что он надоел всем своим современникам, а он хочет досаждать еще и грядущим поколениям; он хочет, чтобы его глупость торжествовала над забвением, которым он мог бы наслаждаться, как могилой; он хочет, чтобы потомство было осведомлено о том, что он жил на свете, и чтобы оно вовеки не забыло, что он был дурак[351].

Тем не менее, французская культура уже стала чрезвычайно популярна у европейцев. Ж.-Ж. Руссо, размышляя над своим полубессознательным влечением ко всему французскому, пришел к выводу о том, что причиной его была галльская литература: «Страсть к литературе привязала меня к французским книгам, к их авторам, к их стране… Впоследствии во время своих путешествий я заметил, что это свойственно не мне одному, что французские книги во всех странах так или иначе воздействуют на читающую и образованную часть нации, служа противовесом всеобщей ненависти, вызываемой самодовольством французов… Изящество французской литературы покоряет ей все умы, обладающие тонким вкусом, и французские авторы и философы поддерживают славу французов, потускневшую от неудач их воинов»[352]. Впрочем, тот же Руссо разделял неудовольствие Монтескьё от того обстоятельства, что типографии увековечивают все заблуждения и что «опасные заблуждения Гоббсов и Спиноз сохраняются навеки»[353].

Французские монархи, особенно блистательный Людовик XIV, поощряли науки и искусства, так что даже все и вся критиковавший Вольтер, писал, что «ни в Англии, ни в какой-либо иной стране мира нет институтов, созданных, как во Франции, во имя процветания изящных искусств» и что «лишь в одной Франции существуют поощрительные мероприятия в пользу астрономии, всех разделов математики, медицины, исследований античности, живописи, скульптуры и архитектуры»[354].

Впрочем, как бы ни гордились французские интеллектуалы своей галльской культурой, философия эпохи Просвещения испытывала мощнейшее, едва ли не определяющее влияние со стороны английских мыслителей, прежде всего – Ньютона и Локка. Если Ньютон совершил переворот в представлении западного человека о физической реальности, то Локк то же самое сделал в отношении реальности психической. Отовсюду в текстах энциклопедистов глядит его имя, а его философия становится мощным оружием, направляемым против картезианского дуализма[355]. Еще столетие назад учение Декарта было олицетворением самой передовой научной мысли, теперь же его представления о физическом пространстве кажутся наивными, а его космологические идеи оказываются несостоятельны; заодно вызывает недоверие и его метафизика. Но самое главное, новая физика мыслится не как отвлеченная наука, а как основание для новой идеологии, физики социальной. Как замечал О. Шпенглер, «Теория “европейской” цивилизации была создана в Лондоне Локком, Шэфтсбери, Клэрком, в особенности Бентамом, а Бейль, Вольтер и Руссо перенесли ее в Париж»[356]. Однако стоит помнить о других словах того же Шпенглера: «То, что один народ получает от другого путем религиозного обращения или восторженного заимствования, есть только одежда и маска собственного чувства, но никогда не самое чувство»[357]. Английский эмпиризм был плащом, в который кутался эмпиризм французский.

Говоря о Просвещении, приходится говорить преимущественно об Англии и Франции, поскольку в остальных европейских странах просвещенными были лишь отдельные интеллектуалы-энтузиасты. Как выразился по этому поводу П. Шоню, «есть Франция, Англия и безликий остальной мир. Можно быть либо французом, либо англичанином, либо гуроном. По обеим сторонам Ла-Манша, оси Просвещения, существует только одна разновидность иностранцев»[358]. Англия и Франция, каждая по-своему, оказываются во главе условного движения, в той или иной мере увлекающего за собой прочие европейские державы. Конечно, говорить о едином «движении», в котором участвуют целиком те или иные страны, нужно с большой осторожностью. Но в качестве культурного и политического ориентира Просвещение, несомненно, существовало, и его фронтир проходил через Ла-Манш. Немецкое Aufklärung появляется позже и значительно отличается от французской и английской моделей; о преобладании немецкой модели можно говорить уже после 1770 г.

Э. Кассирер в своей «Философии Просвещения» заявил о необходимости поставить этот конкретный историко-философский феномен в связь с философией истории, ибо Просвещение как философское движение «не остается чем-то завершенным в себе самом, а указывает во вне – как в направлении вперед, так и в направлении назад, – за свои пределы. Оно, это движение, образует только один акт и особую фазу единого духовного события, в ходе которого современная философская мысль достигла достоверности в отношении себя самой – своего специфического самоощущения и самосознания»[359]. Действительно, западноевропейская философия XVIII столетия и Просвещение как его центральное явление было событием уникальным для всей западной культуры, когда она, эта западная культура, поставила перед собой вопрос о своей собственной современности, задалась наконец вопросом о том, что она такое есть. И вместе с тем, это было универсально-историческое значение, потому что вся последующая европейская мысль так или иначе по сей день соотносит себя этой точкой и ретроспективно приводит к ней все предшествующие интеллектуальные события в своей истории. Более того, только здесь и появляется в первый и, быть может, в последний раз возможность говорить об истории западной мысли изнутри самой этой истории.

Со стороны своего содержания, – продолжает Кассирер, – эпоха Просвещения осталась – в гораздо большей мере, чем это было осознано ею самой, – зависимой от предшествовавших столетий. В этом отношении эпоха просветителей была только продолжением унаследованного от тех столетий: она куда больше упорядочила и отобрала, доразвила и дообъяснила, чем в действительности открыла и обосновала собственно оригинальные мыслительные мотивы. И все же, несмотря на всю эту содержательную зависимость и материальную связанность, Просвещение создало совершенно новую и своеобразную форму философской мысли… Ибо то, что теперь видится и определяется иначе, чем прежде, есть не что иное, как универсальный процесс философствования[360].

Эпоха Просвещения – не просто эпизод в истории философии, но определяющий для самой философии момент. Самое любопытное с точки зрения историка философии заключается в том, что люди той эпохи сознавали исключительность своего времени и своей ситуации. «Мысль не только устремляется к новым, неведомым прежде целям; она еще желает знать и то, куда ведет путь всего движения, и она хочет сама, собственными силами установить направление этого движения»[361]. С этим тесно связан философский метод эпохи, которая хочет опираться уже не на «Рассуждение о методе» Декарта, а скорее на сочинения Ньютона. Кассирер утверждает даже, что столь несогласные друг с другом по многим вопросам авторы, как Вольтер, д'Аламбер или Кант, сходятся в том, что метафизический метод должен совпадать с аналитическим методом Ньютона. И действительно, Ньютон представлялся этим мыслителям подлинным светилом, озарившим прежде темную Вселенную. Конечно, это вовсе не означает, что XVIII столетие отказалось от так трудно давшегося прошлому веку рационализма, просто разум теперь – «не столько то, чем мы владеем, сколько некоторая определенная форма того, что мы себе добываем»[362].

И наконец, у Кассирера мы находим панегирик духу XVIII столетия, перекликающийся с попытками его описания, предпринимавшимися самыми разными историками мысли:

Твердая форма античного и средневекового воззрения на мир разрушается; мир больше не является «космосом» в смысле обозримого, доступного непосредственному созерцанию порядка вещей. Пространство и время расширяются в бесконечность: их уже невозможно ни понять в тех отчетливых пределах, которыми владела античная космология в платоновском учении о пяти неподвижных телах или в аристотелевском ступенчатом космосе, ни представить исчерпывающим образом в конечных мерах и числах. На место одного мира и одного бытия заступает бесконечность миров, которые непрерывно рождаются вновь из лона становления, и каждый из которых образует только отдельную преходящую фазу в неисчерпаемом жизненном процессе вселенной. Но существенное в этом преобразовании заключается не в этом безграничном распространении; скорее оно заключается в том, что дух в этом распространении и через него все более осознает в себе самом новую силу. Всякий экстенсивный рост остался бы бесплодным и неизбежно привел бы дух в пустоту, если бы он не обретал при этом новую интенсивность, новую концентрацию в себе самом. Именно эта интенсивность только и обеспечивает духу его подлинную истинную сущность. Его высшая энергия и его глубочайшая истина заключаются не в том, что он в состоянии устремляться в бесконечность, а в том, что он в состоянии утверждать себя перед бесконечным; в том, что он в своем чистом единстве показывает себя равным бесконечности бытия[363].

Это новое мироощущение, которое О. Шпенглер назвал «фаустовским», быть может, было плодом более ранней эпохи – Ренессанса, до Франции добравшегося с некоторым опозданием. Все теперь указывало человеку на огромность мира – и открытие новых земель, и совершенствование астрономических приборов. Мир бросал человеку вызов, потому что человек осмелился наконец выбраться из пещеры, где он прятался до сих пор, и теперь человек не только готовился на этот вызов ответить, но уже отвечал самим своим существованием. Дело теперь было не в том, что человек – это мыслящая вещь (в это как раз верили все меньше), но в том, что он сущностно связан с тем миром, в котором живет, поскольку существует, подчиняясь тем же законам, что и все мироздание, но при этом способен эти законы постичь. Отсюда, с одной стороны, безграничная вера Монтескьё в законы, а с другой – утверждение Вовенарга о том, что человек живет не разумом, а страстями.

В 1784 г. Кант писал: «Просвещение – это выход человека из состояния несовершеннолетия, в котором он находится по собственной вине. Несовершеннолетие – это неспособность пользоваться своим рассудком без руководства со стороны кого-то другого. Несовершеннолетие по собственной вине имеет причиной не недостаток рассудка, а недостаток решимости и мужества пользоваться им без руководства со стороны кого-то другого. Sapere aude! – имей мужество пользоваться собственным умом! – таков, следовательно, девиз Просвещения»[364]. С этой цитаты мы начали настоящую книгу, а теперь мы снова возвращаемся к ней, чтобы понять, каким образом смотрели на свое время люди XVIII в. М. Фуко усмотрел в этой кантовской статье проблематизацию своей собственной современности, и это, конечно же, верно. Но вместе с тем, нам из дня сегодняшнего чрезвычайно трудно заново пережить то мироощущение, что было свойственно человеку того времени. Ведь нас от Просвещения отделяют чуть ли не три столетия, и хотя наше время по-прежнему несет в себе идеи той эпохи, просвещенческий дух, по-видимому, успел совершенно выветриться.

Дело не в том, что нам уже недоступно то восхищение успехами разума, что охватывает юную душу европейского человечества, наконец-то избавляющегося от пут клерикализма и суеверных страхов. Хотя такое восхищение, должно быть, имело место в действительности, столь знакомый нам всеохватный скептицизм интеллектуалам XVIII столетия был знаком ничуть не хуже. На наш взгляд, непреодолимая дистанция, отделяющая нас от Просвещения, связана скорее с тем, что наш скептицизм распространился на историю – как историю прошлого, так и историю настоящего. Познав, с какой легкостью симулируются любые события и как просто переписывают историю те, кому это выгодно, мы больше не верим собственным глазам. Тогда как для человека Просвещения современность в том и заключалась, что он был непосредственно погружен в происходящую у него на глазах историю, которую он мог, осмелившись пользоваться своим разумом, не только постигать как свою современность, но в той или иной степени разумно корректировать. Поэтому нужно признать правоту Фуко в том отношении, что вопрос о Просвещении, задаваемый во второй половине XVIII в., был такой постановкой вопроса о собственной современности, какой история мысли на Западе не знала ни прежде, ни после. А сам феномен Просвещения, выражаясь схематически, заключался в сочленении онтологии субъекта с историей.

Конечно, когда историк философии берется обрисовывать общие тенденции в интеллектуальном движении того или иного столетия, ему приходится представлять дело таким образом, будто и впрямь существовало некое более или менее единое движение, охватывавшее все лучшие умы своего века, которые volens-nolens тянули за собой и худшие. В действительности же всякая эпоха представляет разноголосицу мнений и взглядов на мир, причем их носители, как правило, не в состоянии договориться между собой, да и опираются они на представления, пришедшие из самых разных времен и регионов. Особенно верно это для XVIII в., когда в пространстве западноевропейской мысли сталкивались весьма разнородные пласты мысли. Вольтер блестяще представил эту пеструю картину в своем «Микромегасе», где великаны с Сириуса и с Сатурна выслушивают речи земных философов, неспособных договориться между собой:

– …Скажите, что такое душа и как образуются у вас мысли?

Философы опять заговорили все вместе, но теперь каждый говорил свое. Самый старый процитировал Аристотеля, один произнес имя Декарта, другой Мальбранша, кто-то упомянул Лейбница, кто-то Локка. Ветхий перипатетик громко и безапелляционно изрек:

– Душа – это энтелехия, и единственная причина, по которой она имеет возможность существовать, состоит в том, что она существует. Именно так утверждает Аристотель, смотри луврское издание, страницу шестьсот тридцать третью: Ἐντελεχετα εοτι.

– Я не слишком хорошо понимаю по-гречески, – сказал великан.

– Я тоже, – признался крошечный философ.

– Зачем же вы тогда цитируете по-гречески какого-то Аристотеля? – удивился Микромегас.

– То, чего не понимаешь, лучше всего цитировать на языке, который знаешь хуже всего, – ответствовал ученый муж.

В разговор вступил картезианец и заявил:

– Душа – это чистый дух, восприявший в материнском чреве все метафизические идеи, однако после выхода из него ей приходится опять начинать учение и заново постигать то, что она так хорошо знала, но чего никогда уже не узнает.

– Право, твоей душе не имело смысла быть такой ученой в материнском чреве, чтобы стать совершенно невежественной, когда у тебя появится борода, – отрезало восьмимильное существо. – А что такое, по-твоему, дух?

Не спрашивайте меня о подобных вещах, – ответил мыслитель. – Я не имею об этом ни малейшего представления. Считается, что он не материален.

– Но ты хотя бы знаешь, что такое материя?

– Несомненно, – ответил человек. – Возьмем, например, этот камень: он серого цвета, обладает определенной формой, тремя измерениями, весом, делимостью…

– Хорошо, – заметил Микромегас. – Тебе этот предмет кажется серым, делимым, обладающим весом, но все же ответь, что он такое? Тебе открыты отдельные его признаки, но известна ли его сущность?

– Нет, – отвечал картезианец.

– Тогда ты не знаешь, что такое материя.

Затем господин Микромегас обратился к следующему мудрецу из находившихся на его большом пальце и задал вопрос, что такое душа и в чем проявляется ее деятельность. Философ, бывший последователем Мальбранша, ответил:

– Ни в чем. Все за меня творит бог; я все созерцаю в нем; все, что происходит со мной, происходит в нем; он источник всего, я же ни к чему не причастен.

– Это выходит вовсе не жить, – заметил философ с Сириуса и поинтересовался у стоящего рядом лейбницианца: – А по-твоему, друг мой, что есть душа?

– Душа, – заявил тот, – это стрелка часов, показывающая время, меж тем как тело отбивает его, или, если угодно, она отбивает, а тело показывает; иначе говоря, душа – это зеркало, в котором отражается мир, а тело – рама зеркала. По-моему, это совершенно очевидно.

Спрошенный следующим приверженец Локка так ответил на вопрос:

– Мне неизвестно, каким образом я мыслю, но я знаю, что мысли у меня возникают лишь вследствие моих ощущений. У меня нет сомнений в том, что есть разумные нематериальные сущности, но зато я весьма сомневаюсь, что богу не под силу наделить материю способностью мыслить. Я благоговею перед его извечным всемогуществом и считаю, что не подобает ставить ему пределы. Не берусь ничего утверждать – мне достаточно уверенности, что на свете существует многое такое, чего мы и представить себе не можем.

Обитатель Сириуса улыбнулся, сочтя, что этот ответ ничуть не глупее прочих, а карлик с Сатурна с радостью заключил бы последователя Локка в объятия, не препятствуй этому вопиющая несоразмерность их тел. Но на корабле, к несчастью, находилась еще одна инфузория в четырехугольной профессорской шапочке; она ворвалась в разговор, не дав высказаться остальным мудрствующим козявкам. Профессор заявил, что все тайны бытия ему известны и изложены они в «Сумме» святого Фомы Аквинского. Взирая сверху вниз на пришельцев с неба, он изрек, что все – они сами, их миры, их солнца, их звезды – сотворено только ради человека. Тут наши путешественники повалились друг на друга, изнемогая от того неодолимого, несказанного смеха, который, согласно Гомеру, является лишь уделом богов…[365]

Нетрудно заметить, какую невзрачную фигуру представляет собой выведенный в этой беседе картезианец. Тот, кто еще так недавно казался гордым исполином, ниспровергающим заблуждения непросвещенных веков, теперь сам съежился и обернулся жалким карликом, комичным в своих претензиях на вселенскую мудрость. С картезианством произошло то же, что в тот же самый век Просвещения произошло с традиционной религией: они оказались по одну сторону, а потому атаки, обращенные на одно из них, по необходимости обращались и на другое[366].

Но конечно, блестящий XVIII в., теперь представляющийся нам столетием победного шествия прогресса и неустанного восхищения разумом, был еще и столетием непрестанных войн, сожженных городов и усеянных телами в мундирах полей. Недаром Гельвеций заметил, что эпохи, благоприятствующие литературе, всегда наиболее богаты великими полководцами и государственными деятелями: «одно и то же солнце живит кедры и платаны»[367]. И наконец, это было время разгула реакции, преследования литераторов и эмигрантов, не осмеливавшихся жить на родине. И тот же Гельвеций в предисловии к своей книге «О человеке» (напечатанной посмертно) писал: «В настоящее время истину можно найти только в запрещенных книгах, в остальных – лгут»[368]. Действительно, сколько многие книги из тех, что теперь считаются определяющими для французского Просвещения, были осуждены, а то и горели на площадях!

Г. Т. Бокль, писавший о том времени, заметил: «сомнительно, чтобы и один человек из пятидесяти остался безнаказанным»[369]. Таким образом, занятие философией могло стать и действительно становилось делом смертельно опасным. Нет ничего удивительного в той горечи, с какой Гельвеций в конце 1760-х гг. писал:

Мое отечество подпало в конце концов под иго деспотизма, и отныне оно не будет уже порождать знаменитых писателей. Деспотизм обладает тем свойством, что он подавляет мысль в умах и добродетель в душах.

Этот народ уже не сумеет снова прославить имя французов. Эта опустившаяся нация есть теперь предмет презрения для всей Европы. Никакой спасительный кризис не вернет ей свободы. Она погибнет от истощения. Единственным средством против ее бедствий является ее завоевание, и только случай и обстоятельства могут решить, насколько действенно такое средство.

[…]

С каждым днем здесь все меньше будут придавать значения просвещению, ибо с каждым днем оно будет здесь становиться все менее полезным; оно будет просвещать французов относительно пагубности деспотизма, не доставляя им средств избавиться от него[370].

Кризис, столь же спасительный, сколь и разрушительный, скоро грянет, и хотя прогноз Гельвеция не оправдается, его мрачное отчаяние многое говорит о настроениях интеллектуалов второй половины XVIII в.

Наконец, стоит сказать еще об одной черте французской философии XVIII столетия. Дело в том, что философы в это время стали весьма заметными политическими мыслителями, тогда как онтологические или эпистемологические вопросы в их творчестве отошли на второй план. Причин тому было много. Французские интеллектуалы напряженно переживали свое политическое отставание от Англии, которая, пройдя в XVII в. через ряд революционных потрясений, стала свободной страной, все граждане которой были так или иначе причастны к правлению. Контраст с абсолютной монархией, произволом королевских чиновников и деспотического правления был огромен. Поэтому французские философы своей первоочередной задачей естественно считали преобразование общественного устройства своей страны, а не разрешение метафизических задач.

Косвенным следствием такого положения дел явилось стремление сравнивать собственную ситуацию с ситуацией в других странах. Ведь сравнениями французского деспотизма с английскими свободами дело не ограничилось, и взоры философов обратились к другим странам и континентам. Отсюда несколько высокомерное обращение к политическому опыту Португалии, осторожное – к Китаю, критическое – к султанской деспотии Турции и Персии. И наконец, к этой стихийной тяге к сравнениям можно отнести характерное для эпохи обращение к образу дикаря – канадского или мексиканского индейца, которого в зависимости от вкуса то идеализируют, то низводят на животный уровень. Конечно, дело здесь не только в потребности осмыслить собственную ситуацию посредством сравнения. Ведь сам материал для сравнения давали великие географические столетия, происходившие на глазах у интеллектуалов XVIII в., и само знакомство с чужими культурами уже предполагало опыт сопоставления. И тем не менее, это сопоставление почти всегда носит критический характер, будучи способом оценить собственную ситуацию.

Торжество разума в естественных науках порождало уверенность в том, что не меньших успехов можно достичь в области наук общественных, а главное – что благодаря тому же разуму можно переустроить общество, избавив его от многих, если не от всех, пороков. Преобразование окружающего мира (прежде всего социального, а в дальней перспективе и материального) стало представляться естественным завершением философской доктрины, а сама доктрина – основанием для выработки хороших законов. Вера в хорошие законы является общим настроением эпохи. Поэтому проект Монтескьё становится выражением умонастроения весьма значительной части общества, а все философы-просветители так или иначе обращаются к проблеме права. Хотя Монтескьё оговаривался, что законы обладают разной степенью полезности в зависимости от характера общества и даже от климата, многие философы, подобно Гельвецию, представляли дело таким образом, будто взаимодействие человека и закона происходит как бы в пустом пространстве. Сам же Гельвеций постоянно настаивал на равенстве всех людей и на их одинаковой способности к счастью и труду.

Таким образом, Просвещение в своей дальней перспективе было политическим движением, имевшим своей целью власть над природой и обществом. Д. Брюер справедливо замечает, что «Просвещение в целом можно охарактеризовать как конъюнктуру знания и власти»[371]. И эта конъюнктура предполагала, что философия должна уйти от абстрактного теоретизирования и метафизических поисков глубинных оснований знания, а выявить конкретные механизмы формирования знания и изобрести эффективные техники для разумного преобразования мира. Поистине ни до этого, ни после человечество не ставило перед собой столь грандиозные задачи. Подчеркнем еще раз: философы Просвещения не были кабинетными мыслителями, и уж тем более не были они мечтателями; они засучили рукава и взялись за практическую реализацию этой задачи, прекрасно отдавая себе отчет во всей ее необъятности. По выражению того же Д. Брюера, «философы Просвещения в поисках знания оставили книги и библиотеки и отправились в студии и лаборатории, а то и на фабрики и в мастерские»[372].

В связи с такой обращенностью на злободневные проблемы философы стали популярны[373]. Конечно, это не означает, что ремесленники по ночам штудировали «Дух законов» Монтескьё или что пахарь не выходил в поле без томика Гольбаха. Популярность философов распространялась на придворные круги и на соперничающие между собой салоны светских дам. Кружок маркизы де Помпадур стал местом обсуждения и распространения самых передовых идей. И хотя Энциклопедию постоянно запрещали, сам король тайком обращался к ней как к справочному пособию.

Деятельность энциклопедистов не была каким-то частным эпизодом в богатой на события истории XVIII столетия. Она вырастает из «классического» XVII в. и постоянно обращается к нему за интеллектуальным вдохновением. В то же время, энциклопедисты конституируют образ этого столетия как «классического», выступая таким образом сознательным субъектом двух столетий и прологом к революционному будущему. Однако было бы большой ошибкой снова принимать Просвещение за какую-то переходную формацию или «преддверие» Нового порядка. П. Шоню пишет об этой исторической роли Энциклопедии и о ее эпохе следующим образом:

Слово «Европа» вошло в употребление в XVII в. Дополнение же «классическая» относится к XVIII в. Вольтер своими «Веком Людовика XIV», вышедшим в Берлине в 1751 г., и «Опытом о нравах» (1756) возвысил данное прилагательное. Таким образом, «классическая Европа» есть порождение 1750 г., эпохи Просвещения, что проистекает от осознания двух моментов – глубокой солидарности XVIII в. с французской мыслью 1660-х гг. и истинных масштабов великой интеллектуальной революции 1620–1640 гг. Солидарности в плане эстетическом, солидарности в плане философском, солидарности в плане политическом. Дерзость энциклопедистов в плане политическом была прежде всего вербальной. Философская Европа бурно приветствовала Помбала, восторгалась Фридрихом и Екатериной Великой. Сверх того, некоторые прилежные критики: Буше, Буланже, Дамьелавиль, Дидро, Жокур, – ссылаясь на Генриха IV, требуют улучшений. Революция – это не завтрашний день. Она началась вчера против Лиги, против Фронды. Если энциклопедисты и требуют чего-то в гражданском порядке, так это доведения до совершенства монархического государства, которое совсем недавно было к ним благосклонно.

Либеральная и марксистская историография XIX и XX вв. вразрез с традицией XVIII в. игнорировала мощную преемственность 1620– 1630-х и 1750–1760-х гг. С одной стороны, Французская революция, с другой – революция индустриальная: эта неоспоримая реальность способствовала отчуждению и затем разрушению классической Европы. В такой перспективе Новое время целиком стало «Старым порядком». Это выражение передает отчуждение. Дело дошло до обозначения существующего, настоящего, реального через будущее. Вся историография, принимающая понятие Старого порядка, сознательно впадает в анахронизм. Разрушен континуум, который чувствовали четыре переживших его поколения. Восемнадцатый век оказался искусственно отделен от века семнадцатого и тем самым сведен к роли всего лишь продромального периода с 1715 по 1787 г., а лучше, повторяя название одной хорошей книги, – к «интеллектуальным истокам Французской революции». Если говорить об интеллектуальных истоках Французской революции, то их следовало бы возводить к «Богословско-политическому трактату» Спинозы, а еще точнее – к картезианским корням трактата, вышедшего в 1670 году. Тем самым Европа классическая, глубоко ощущаемая деятельной и мыслящей элитой читающих европейцев (15–20 тыс. чел. на 50 млн взрослого населения), вновь обрела бы глубокое единство, коего безвременно лишилась по причине детской болезни истоков революции[374].

Говоря о том, какую роль играла философия во французском обществе XVIII столетия, стоит помнить о том, что она не только встала во главе ученых, не только обобщила человеческий опыт в грандиозном построении Энциклопедии, не только выступала с критикой религии, не только воспитывала отпрысков знатных семейств и будущих государей, решавших судьбы Европы, но и была модным развлечением, неким обязательным, но неутомительным элементом салонной беседы. Конечно, при этом философия значительно меняла свой облик: кабинетная метафизика не годится как предмет для занимательной беседы в дамском обществе. И тем не менее, сами салонные дамы почитывали философские трактаты и считали приличным быть в курсе новых веяний в философии. Порой это вызывало презрительное отношение со стороны интеллектуалов. Неудивительно, что наблюдательный Вовенарг замечал: «Философия нынче не в моде, и люди делают вид, будто склонны к ней, с той же целью, с какой иные носят красные чулки, – чтобы иметь право смотреть на всех прочих свысока»[375]. Не в моде была отвлеченная философия, та же, что позволяла без особых усилий блеснуть в обществе и возвыситься в собственном мнении, была чрезвычайно модной. Не стоит забывать о том, что даже самым серьезным философам хотелось нравиться дамам.

Энциклопедия

Энциклопедия возникла не на пустом месте и имела долгую предысторию. Э. Кассирер замечал, что первым жестом философии Просвещения был отказ от «esprit de système» и поворот к «esprit systèmatique»: отказавшись от метафизических систем, державших философию в жестких рамках систематизированной доктрины, она стала ориентироваться на свободное движение мысли, постигающей основную форму реальности. Отныне философия – это не какая-то особенная область знаний, пребывающая наряду или над принципами познания природы, права, государства и т. д., а скорее всеобъемлющая среда, в которой эти последние образуются, развиваются и обосновываются. Философия больше не отделяет себя от естествознания, от юриспруденции, от политики, но дает им всем как бы животворящую дыхательную среду – атмосферу, в которой они только и могут существовать и оказывать воздействие. Философия уже не обособленная, абстрактная субстанция всего интеллектуально-духовного; она теперь представляет дух как целое в его чистой функции: в специфическом для него способе исследования и постановки вопросов, в его методике и чистом процессе познания[376].

А став неотделимой от естественных наук, более того, от всей разумной человеческой практики, философия с необходимостью стала тем местом, из которого стали осмыслять и обозревать всю сферу человеческой деятельности.

Руссо описывал свое приближение к идее Энциклопедии следующим образом. Во-первых, говорил он, стал читать книги, но их чтение быстро утомляло его, не просвещая. Тогда он решил, что для плодотворного прочтения одной книги нужно обладать теми знаниями, которые она предполагает. Поэтому он постоянно прерывал чтение, бросаясь то к одной книге, то к другой, и в итоге едва не спятил, перестав понимать что бы то ни было. И тогда он взялся изучать Энциклопедию[377].

Сидя в тюрьме в 1749 г., Дидро написал проспект Энциклопедии, где говорил, что им движет стремление заставить читателя осознать, какие услуги оказывают друг другу науки и искусства, воспользоваться этими услугами для прояснения их принципов, но самое главное, на наш взгляд, состояло в том, чтобы «указать отдаленные или близкие связи между вещами, составляющими природу и занимающими людей; показать в сплетениях корней и ответвлений различных наук невозможность точного познания некоторых частей этого целого без восхождения или нисхождения ко многим другим частям»[378]. Таким образом, Дидро почти буквально повторил слова VII письма Платона о ступенях познания: «Глубокое проникновение в каждую из этих ступеней, подъем или спуск от одной из них к другой с трудом порождают совершенное знание – и то лишь у того, кто одарен по природе»[379]. Но, в отличие от Платона, Дидро даже и не рассчитывал достичь «совершенного познания», понимая, насколько колоссален замысел охвата всех наук и искусств и насколько малы человеческие способности. И тем не менее, он смело взялся за дело.

Энциклопедия – не компендиум по образцу средневековых собраний сведений. Хотя Дидро подверг критике Энциклопедию Э. Чемберса, выпущенную в Лондоне и ставшую очень популярной, которая, по его словам, черпала сведения из французских источников и в основном попросту скомпилировала уже известное, он признавал, что Чемберс соблюдал «энциклопедический порядок», по которому можно как восходить к первым принципам науки, так и восходить к их отдаленнейшим следствиям. При этом, заявил Дидро, Чемберс много читал, но не ходил по мастерским, где только и можно познакомиться со многими вещами. Энциклопедия должна начинаться с генеалогического древа наук и искусств, которое показывало бы как происхождение каждой отрасли знаний, так и их связь между собой.

Таким образом, Энциклопедия, по замыслу Дидро, должна повторять строение самой природы, где «все следует одно за другим, так что переход от одного к другому совершается через незаметные оттенки»[380]. Однако энциклопедисты преследовали более амбициозную задачу – создать новую картину мира, основанную на новейших достижениях естествознания (прежде всего связанных с открытием Ньютона), взамен устаревшей средневековой. А новая картина мира, основанная на законах природы, имплицитно предполагала новую картину общественного устройства, которое должно основываться на законах человеческого общежития, а не на деспотии. П. Шоню весьма метко назвал Энциклопедию «корпус критических идей, направленный против христианской традиции и размноженный посредством великого издательского предприятия»[381]. Хотя энциклопедисты выражались чрезвычайно осторожно, проницательные читатели (а таковые были и среди критиков и цензоров) прекрасно понимали их намерение. Поэтому неудивительно, что экземпляры Энциклопедии периодически конфисковали, а на типографии налагали штрафные санкции.

Энциклопедия должна была изменить и действительно меняла нравственный облик эпохи. Именно в этом философы XVIII в. видели свою основную задачу. Гельвеций прямо писал:

Когда собираются воздвигнуть великолепное сооружение, то раньше, чем заложить его фундамент, надо выбрать место, снести занимающие его лачуги и убрать мусор. В этом – дело философии. Пусть же ее не обвиняют в том, будто она ничего не созидает.

Именно сейчас она выдвигает ясную, здравую нравственность, почерпнутую из самих потребностей человека, на место темной, монашеской, фанатической нравственности – этого бича нынешнего и прежнего мира.

[…]

Философ – это архитектор здания нравственности. План готов[382].

Таким образом, энциклопедисты (и близкие к ним интеллектуалы) видели свою задачу не просто в создании грандиозного свода знаний по всем областям человеческой деятельности. Стремясь к радикальному преобразованию наличного мира (как социального, так и природного), энциклопедисты предприняли беспрецедентную попытку осмысления собственной современности, происходящего в рамках создания корпуса текстов. Для этого им нужно было радикально преобразовать язык науки, да и самый язык мышления вообще[383].

Цезарь Шено Дюмарсе (1676–1756) в своей статье «Философ» (XII том, 1765 г.) сетует на то, что прослыть философом в его время проще простого: «Безвестная и уединенная жизнь, некоторая видимость мудрости и небольшая начитанность достаточны для того, чтобы наделить этим прозванием людей, которые незаслуженно гордятся им»[384]. Есть еще вольнодумцы, считающие себя философами потому, что осмелились разбить оковы, налагаемые на разум верой. Однако все эти люди именуют себя философами безосновательно. Поэтому Дюмарсе предлагает ряд более четких критериев, позволяющих составить представление о философе.

Прежде всего, в то время как все люди действуют, не сознавая движущих ими причин, философ разъясняет причины и вверяется им сознательно. Поэтому Дюмарсе говорит, что философ – это «часы, которые, так сказать, заводятся иногда сами собой». Разум для философа – то же, что милосердие для христианина: действия христианина определяются милосердием, а действия философа – разумом. Далее, в то время как все люди действуют, увлекаемые страстями, а не размышлением, философ даже в своих страстях действует лишь по размышлении. Хоть он и шествует в ночи, путь себе он освещает факелом. Толпа усваивает правила и максимы не задумываясь, полагая, что они существуют как бы сами по себе, а философ исследует их происхождение, а потому знает им цену. Философ не смешивает истину с правдоподобием, а не имея достаточного основания для суждения, предпочитает от такового воздерживаться. Даже умные люди судят без достаточных мотивов, не сознавая ограниченности человеческого ума и считая, что сущность его как раз и заключается в способности судить. Философ же считает, что сущность его состоит в способности хорошо судить. Наконец, в то время как большинство людей настолько уверены в правильности своих мнений, что не дают себе труда вникнуть в чужие, тогда как философ постигает как ту идею, что он отбрасывает, так и ту, что он принимает.

Философский ум отличается наблюдательностью и точностью, однако философ воспитывает не один только ум. Ведь человек – это не какое-то чудовище, обитающее в морских пучинах или в лесных дебрях, и философ здесь не исключение. «Наш философ не считает себя в этом мире изгнанником, не считает себя живущим во вражеской стране. Он хочет мудро пользоваться благами, которые предоставляет ему природа», а потому сходится с окружающими его людьми, он хочет нравиться им и быть полезным. Впрочем, как мы видели в начале рассуждения Дюмарсе, бывают ведь и плохие философы. Те размышляют слишком много, т. е. размышляют плохо, они бегут от людей, да и люди их избегают. Но подлинный философ, исполненный человечности, умеет сочетать уединение и общение с людьми. Для него человеческое общество – это «земное божество»; он очень дорожит своими честью и честностью перед этим божеством. Чем больше в человеке разума, тем больше в нем честности, а фанатизм и суеверие идут рука об руку со страстями. Философ не может совершить бесчестный поступок даже тогда, когда остается совершенно один, поскольку такое действие не согласуется с его «механической организацией». «Его, так сказать, замесили на дрожжах порядка и правила. Он исполнен идеями блага гражданского общества… Преступление встретило бы в нем слишком большое сопротивление… Его способность действовать – это, так сказать, струна музыкального инструмента, настроенная на известный тон; она не в состоянии произвести несогласный тон»[385]. Исполнение долга дружбы и признательности по отношению к людям доставляет философу удовольствие; чем разумнее и просвещеннее человек, тем более он счастлив и искусен в житейских делах. Итак, Дюмарсе отвергает расхожее представление о нелюдимом философе-отшельнике и предлагает свою формулу: «философ – это честный человек, который поступает всегда в согласии с разумом и соединяет в себе дух размышления и точности с нравственностью и склонностью жить в обществе»[386].

Стоический идеал отброшен: мудрец стоиков, говорит наш автор, был лишь призраком, тогда как описываемый им философ – человек. Стоики стыдились за человечество; философ Дюмарсе составляет славу человеческого рода. Стоики хотели уничтожить страсти и возвыситься над природой в бесстрастии; наш философ старается лишь не подпасть под тиранию страстей и дать им разумное направление. «Истинный философ не мучается честолюбием, но стремится к удобствам жизни. Помимо совершенно необходимого, ему требуется честный избыток, необходимый для честного человека, – только избыток и доставляет людям счастье. Это основа довольства и услады. Ложны те философы, которые своей ленью и ослепительными максимами создали предрассудок, будто следует удовлетворяться только самым необходимым»[387].

Идеи энциклопедистов встречали недоверие у консервативно настроенной части общества. Их даже считали подрывными, а самих философов обвиняли в бедствиях страны. Гельвеций рассказывает:

Трудно представить себе, до какого идиотизма дошли во Франции за последнее время под влиянием религиозной нетерпимости. Во время последней войны, говорил мне один остроумный француз, сотни болтушек вслед за своими духовниками обвиняли энциклопедистов в расстройстве наших финансов, а, бог его знает, заведовал ли ими хотя бы один из энциклопедистов? Другие ставили в упрек философам слабую любовь полководцев к славе, а сами философы подвергались тогда преследованию, которое могла заставить вынести только любовь к славе и к общественному благу. Иные приписывали поражения Франции изданию «Энциклопедии», прогрессу философского духа. А между тем весьма склонный к философии прусский король и весьма склонный к философии английский народ били повсюду французские армии. Философия стала ослом из басни: она, оказывается, причинила все зло![388]

Слово «энциклопедист», по свидетельству Гельвеция, в эпоху Людовика XIV стало ругательным. Тех, кого прежде называли янсенистами, теперь стали честить «энциклопедистами»[389].

Как это часто бывает в истории философии, враги усматривали между философами-энциклопедистами большую степень общности, нежели они сами. Ведь группа авторов, трудившихся над этим коллективным трудом, была весьма разнородной, и взгляды этих людей весьма рознились между собой. Бюффон и д'Аламбер сотрудничали с изданием лишь недолгое время. Ламетри и Гольбах, атеисты, не находили общего языка с деистом Вольтером. Если Дидро и Вольтер превозносили достижения Просвещения, то Руссо относился к ним скептически.

В 1757 г. Ж. Н. Моро опубликовал в Париже памфлет «Записки о какуаках»[390], вскоре дополненный «Новыми записками»[391]. По рассказу Моро, на 48° южной широты было обнаружено племя какуакам, которые, по их собственным заверениям, происходят от штурмовавших небо титанов. Эти какуаки занимаются изучением природы и не имеют никаких храмов, полагая, что следует знать, а не воздавать поклонение. Этот открытый выпад против энциклопедистов поддержал аббат де Сен Сир[392].

Вольтер

Первейший из светочей Просвещения, Вольтер стремился к опоре на здравый смысл. Модная в наше время критика здравого смысла как безосновательного собрания предубеждений упускает из вида то обстоятельство, что с предубеждениями не под силу справиться никакой философской системе и никакой сколь угодно рациональной доктрине; с ними может совладать лишь здравый смысл. Для Вольтера «философия заключается в том, чтобы останавливаться, когда нам изменяет светоч физики»[393]. Философия спасает от глупости и жестокости, она одна светит во тьме, где без нее человеку пришлось бы пробираться ощупью.

Люди немыслящие часто спрашивают людей мыслящих, какую пользу принесла философия. Люди мыслящие могут им ответить: она помогла искоренить в Англии религиозную ярость, погубившую на эшафоте короля Карла I; помогла отнять у шведского архиепископа возможность проливать кровь дворянства с папской буллой в руках; помогла поддерживать в Германии религиозный мир, поднимая на смех все богословские споры; наконец, помогла потушить в Испании ужасные костры инквизиции.

[…]

Народы, она смягчает ваши нравы. Монархи, она вас наставляет[394].

Вольтер, по-видимому, не испытывал никакого почтения к философии минувших столетий. Он прямо заявил, что во всех учениях Эпикура, Августина, Платона и Мальбранша, может быть, и содержатся одна или две унции золота, но все прочее – «тлен, безвкусное месиво, из которого ничто не может родиться»[395]. Тем меньше почтения у него к Декарту и к картезианству XVII столетия. Вольтер, подобно другим своим единомышленникам, повернулся от картезианства к философии Локка. Учение Декарта о душе уже представлялось ему столь нелепым, что требовало не столько опровержения, сколько высмеивания[396]. Невозможно свести душу к чистому мышлению, отбросив все человеческие страсти как что-то неудобное, не вписывающееся в картезианскую теорию, а потому несуществующее. А предположение о существовании врожденных идей, предшествующих всякому чувственному восприятию, всякому опыту соприкосновения с миром. Что же до последователя Декарта Мальбранша, так тот не только принимал врожденные идеи, но и вообще уверял, будто человек целиком и полностью живет в боге, так что бог и есть человеческая душа; тем самым у него получается, будто душа с богом связана более прочной связью, нежели со своим собственным телом. Этим несуразностям Вольтер противопоставляет разумное учение Джона Локка, который «развернул перед человеком картину человеческого разума»[397]. Отбросив топтание на месте, которым, по его мнению, занимается рационализм, Вольтер отчеканивает формулу, которую в определенном смысле можно назвать антикартезианской: «Я – тело, и я мыслю: это все, что я знаю»[398].

Ведь материя – вовсе не косная протяженность, которая лишь наивному взгляду представляется совершенно неспособной ни к мысли, ни к развитию, присущим лишь душе.

Что касается материи, вы глубокомысленно поучаете, что у нее есть только протяженность и плотность, а я вам скромно говорю, что она способна иметь тысячу свойств, неведомых ни вам, ни мне. Вы говорите, что душа неделима, вечна и при этом постулируете то, что еще подлежит доказательству. Вы уподобляетесь регенту коллежа, который никогда в жизни не видел часов и которому попали в руки английские часы с репетицией. Этот человек, хороший перипатетик, потрясен той правильностью, с какой стрелки делят и отмечают время, и еще больше удивляется тому, что кнопка, нажатая пальцем, отзванивает именно тот самый час, который показывает стрелка. Мой философ не преминет доказать, что в этой машине есть душа, которая ею управляет и приводит в движение ее механизм. Он научно обосновывает свое мнение путем сравнения с ангелами, управляющими движением небесных сфер, и устраивает в классе прекрасные диспуты на тему о душе часов. Один из его учеников открывает часы; в них обнаруживают одни пружины и, однако, продолжают придерживаться теории о душе часов, которая считается доказанной. Я – этот ученик, открывающий часы, именуемый человеком, и который вместо того, чтобы смело определять то, чего мы не понимаем, старается постепенно исследовать то, что мы желаем познать[399].

«Мы уверены в том, – повторяет он в “Метафизическом трактате”, – что мы – материя, что мы чувствуем и мыслим…»[400] При этом мы можем ничего не понимать в природе этого мыслящего; нам придется с этим смириться. Вся природа переполнена подобным вопрошанием, но ответа на него нет. «Кто ты? Откуда ты? Чем занимаешься? Чем станешь? Этот вопрос следует задавать всем существам во вселенной, но никто нам на него не отвечает»[401]. Одним из этих существ является человек: «Я – раб всего, что меня окружает, и, будучи сжат до точки, окруженный безмерной вселенной, я начинаю с того, что стремлюсь отыскать самого себя»[402]. Всему виной наша мысль: задумываясь о собственном существовании, мы отстраняемся от своего материального тела, так что в конце концов начинаем усматривать существенное различие между мышлением и питанием. В итоге нам может прийти в голову, будто в нас две субстанции, одна из которых мыслит, а другая переваривает пищу. Понятно, сколь нелепо такое предположение, ведь одного без другого не бывает. Земледельцам, прилежно возделывающим свои поля, такая идея показалась бы насмешкой, не заслуживающей, чтобы на нее отвечали.

Кроме того, Декарт предполагал, будто человек только и делает что мыслит. Такого, говорит Вольтер, представить себе никак невозможно, ведь это все равно, что думать, будто птицы всегда летают, а собаки всегда лают, поскольку наделены соответствующими способностями. Нет на свете такого дурака, который мыслил бы всю свою жизнь, день и ночь, вплоть до самой своей кончины. Люди далеко не всегда руководствуются разумом, чаще действуя без его велений. Поэтому приходится смириться не только с тем, что мы не суть мыслящие существа, но и с тем, что философы оказывают весьма незначительное влияние на человечество.

От Фалеса и вплоть до профессоров наших университетов, вплоть до самых химерических резонеров и их плагиаторов ни один философ не оказал влияния даже на нравы улицы, где он жил. А почему? Да потому что в основе поведения людей лежит привычка, а не метафизика[403].

Желчный Руссо писал: «Вольтер, всегда по видимости веривший в Бога, в сущности верил только в дьявола, так как его воображаемый бог – существо не доброе, любящее только вредить»[404].

Мироощущение Вольтера, при всей его критической настроенности, можно назвать скорее оптимистичным, нежели пессимистичным. Он упрекал Паскаля за стремление выставить всех без разбора людей в дурном свете, приписать самой человеческой природе то, что свойственно лишь некоторым представителям человеческого рода. «Я осмеливаюсь стать на защиту человечества против этого возвышенного мизантропа; я осмеливаюсь утверждать, что мы не так злы и не так жалки, как он говорит»[405].

Вольтер был убежден в том, что он и его единомышленники выполняют важную историческую миссию. «Этот век кладет начало торжеству разума, – писал он Гельвецию. – Сколько бы ни вопили иезуиты, янсенисты, ханжи судейской мантии и придворные лицемеры, они вызовут в честных людях лишь ужас и презрение. В интересах короля, чтобы число философов увеличивалось, а число фанатиков уменьшалось. Мы спокойны, а все эти люди – смутьяны, мы – граждане, а они – бунтовщики, мы просвещаем разум в мире и спокойствии, а они его преследуют»[406]. Конечно, сказано это было в полемическом задоре, однако для нас важно это мироощущение. Вольтер и те, от лица которых он говорил, чувствовали себя исключительно современными людьми, тогда как своих противников они считали людьми дня вчерашнего. Эта связь со своим временем и была тем, что отличало поколение Вольтера от их предшественников.

Ф. Мейнеке совершенно справедливо писал:

Собственное и новое в творчестве Вольтера нерасторжимо связано с исторической ситуацией, которую породил ход вещей во Франции и во всей Западной Европе. Сделанное им может претендовать на роль самого чистого духовного зеркала этой ситуации. В наследии Вольтера политические, социальные и духовные факторы времени выступают с той очерченной определенностью, которую любила эта эпоха, и склад ума, отличавшийся несравненной твердостью в сочетании с гибкостью, позволил с величественной уверенностью подчинить личности автора всю историческую картину. Еще никогда настоящее не смотрело на прошлое столь независимым взглядом, с такой верой в себя[407].

Руссо

Жан-Жак Руссо, ставший эмблематической фигурой не только Просвещения, но и Великой Французской революции, не был систематическим философом. Сам он признавался в письме Л.-М. Дешану:

Истина, которую я люблю, не столько метафизична, сколько моральна. Я люблю истину, ибо ненавижу ложь… Я бы любил также и истину метафизическую, если бы полагал, что она доступна; но мне никогда не приходилось встречать ее в книгах, и, разочаровавшись в возможности отыскать ее в них, я пренебрегаю их поучениями, будучи убежден, что истина, полезная для нас, много ближе к нам и что для отыскания ее вовсе не требуется столь сложный научный аппарат[408].

Руссо выражает распространенное в его время убеждение: систематическое мышление не ведет к открытию истины, а только запутывает; поэтому книги, особенно написанные систематически, истины не содержат; метафизическая истина если и существует, то недостижима, поэтому метафизику следует отбросить как ненужную.

Свою «Исповедь» Руссо начинает настоящей декларацией своей человеческой уникальности:

Я затеваю беспримерное дело, которому не найдется подражателей. Я хочу показать себе подобным человека во всей правде природы, и таким человеком буду я сам.

Я один знаю собственное сердце и знаком с человеческой природой. Я не похож на тех, кого встречал, и смею думать, что отличаюсь от всех живущих ныне людей. Если я и не лучше других, то я, по крайней мере, иной[409].

Руссо (во всяком случае, так представлялось дело ему самому) вечно бежал от света, от признания, от больших городов и от своей родины. «Я выбрал именно то, что мне подходит, – говорил он, – скрываться от света и писать»[410]. Стремление скрыться от света не мешало развиться у Руссо мании величия: «Я знал, что весь мой талант происходит от некоторого душевного воспламенения к предметам, о которых я пишу, и только любовь к великому, истинному, прекрасному воодушевляет мой гений»[411]. Любовь к великому, несомненно присущая философу, уживалась в нем с мелочностью и стремлением повсюду видеть врагов, что многих биографов наводило на мысль о психическом нездоровье.

Чрезвычайно важным для Руссо оказался вопрос, сформулированный Дижонской академией наук и предложенный ею на конкурс: «Способствовал ли прогресс наук и искусств порче или очищению нравов». Сам он признавался в «Исповеди»: «Едва я прочел эти слова, как увидел совершенно иной мир и стал другим человеком»[412]. Эта тема позволила Руссо сформулировать отношение к своей эпохе и выразить свой взгляд на эволюцию человечества.

Желчный Руссо утверждал, что науки и искусства – это цветы, обвивающие цепи правительства и законов; их цель – подавить в людях чувство свободы и заставить их полюбить свое рабское состояние. Так что тот, кто взялся бы судить о состоянии европейцев по достижениям европейских наук и искусств, составил бы себе совершенно превратное представление. Ведь души европейцев развращались по мере того, как развивались науки и искусства. Рожденные в праздности, науки, в свою очередь, сами питают праздность. И среди всех наук наибольшее презрение Руссо вызывает, кажется, философия:

Я только спрошу: что такое философия? что содержат писания наиболее известных философов? каковы уроки этих друзей мудрости? Если их послушать, разве нельзя их принять за толпу шарлатанов, что кричат каждый свое на общественной площади: идите ко мне, только я один никогда не ошибаюсь?[413]

Конечно, такое положение дел характерно не только для XVII в., оно старо как мир, и тем не менее, Руссо рассматривает свое время как эпоху всеобщей испорченности и упадка.

Порочной и слабой Европе Руссо противопоставляет нравственную чистоту и силу племен, не знающих цивилизации. «Народы, знайте же раз и навсегда, что природа хотела уберечь вас от знания, как мать, которая вырывает опасный предмет из рук своего дитяти; что все тайны, которые она от нас скрывает, – это беды, от которых она нас ограждает; что трудности учения – это не меньшее из ее благодеяний. Люди испорчены; они могли бы быть еще хуже, если бы имели несчастье родиться учеными»[414]. Ученье портит нравы, портит, наконец, саму человеческую природу. У дикаря не бывает тех пороков, какие присущи цивилизованному человеку, и потому дикарь или просто необразованный человек оказывается человечнее ученого.

Разум порождает самолюбие, а размышление его укрепляет; именно размышление заставляет человека обратить свои мысли на самого себя, именно размышление отделяет человека от всего, что стесняет его и удручает. Философия изолирует человека; именно из-за нее говорит он втихомолку при виде страждущего: «Гибни, если хочешь, я в безопасности». Только опасности, угрожающие всему обществу, могут нарушить спокойный сон философа и поднять его с постели. Можно безнаказанно зарезать ближнего под его окном; ему стоит только закрыть себе руками уши и несколько успокоить себя несложными доводами, чтобы не дать восстающей в нем природе отождествить себя с тем, которого убивают. Дикий человек полностью лишен этого восхитительного таланта; и, по недостатку благоразумия и ума, он всегда без рассуждений отдается первому порыву человеколюбия[415].

В итоге Руссо склоняется к неприятию своего века и даже к мизантропии. В то время как Вольтер считал пессимистический взгляд Паскаля на горестный человеческий удел всего лишь результатом того незавидного положения, в котором оказался сам Паскаль, поддавшийся дурному влиянию клириков, Руссо поддерживает его суждения о ничтожестве и духовной нищете человека. Впрочем, у него были совсем иные основания. По верному замечанию Э. Кассирера, «признавая феномен, из которого исходил Паскаль, он тем более решительно отвергает основу для объяснения, которую предоставляла мистика и религиозная метафизика Паскаля»[416].

Историко-философский «метод» Руссо заключался в том, чтобы, читая какого-либо автора, «принимать все его идеи и следовать им, не примешивая к ним ни своих суждений, ни мыслей других авторов и никогда не оспаривая их»[417]. И только потом, устроив у себя в голове некий склад чужих идей, он принялся сравнивать и выбирать подходящее для себя.

Дидро

Дени Дидро (1713–1784) стал мыслителем, быть может, полнее всего выразившим научный дух своего века, доведя до предельного воплощения идею всеобщей систематизации знания. В 1750 г. вышел проспект «Энциклопедии», который не произвел фурора среди читающей публики, но уже со следующего года начали выходить тома этого грандиозного произведения.

Дидро окончательно отошел от средневекового мироощущения и от представлений средневекового человека о мире как о чем-то раз и навсегда разумно устроенным, а об истине – как о сущности вещей, ожидающей откроющего ее исследователя. «Я обязан искать истину, но не обязан найти ее», – писал он в своих «Философских мыслях»[418]. А «Мыслям об объяснении природы» предпослал следующий императив: «Помни всегда, что природа не бог, человек не машина, гипотеза не факт…»[419] Такая отповедь всем фантазерам и наивным материалистам предполагала гигантский труд, результатом которого должен стать новый взгляд на мир. И недаром Дидро заявляет: «Мы – в преддверии великой революции в научной области»[420].

По-видимому, Дидро ощущал свое время не только преддверием этой великой революции в области разума, но видел явные признаки того, что эта революция уже происходит. Здесь Дидро не удержался от пророчества, которое, естественно, не сбылось, но которое показывает всю напряженность его мироощущения:

По той склонности умов к морали, к литературе, к истории природы, к опытной физике, которая замечается в настоящее время, я почти с уверенностью скажу, что не пройдет и ста лет, как в Европе нельзя будет насчитать трех великих геометров. Геометрия остановится на том месте, где ее оставят Бернулли, Эйлер, Мопертюи, Клеро, Фонтэн, Даламбер и Лагранж. Они поставят Геркулесовы столбы. Дальше этих столбов не пойдут. Труды их будут жить в грядущих веках, подобно египетским пирамидам, которые своими испещренными иероглифами громадами пробуждают в нас ужасающую мысль о могуществе и богатствах людей, воздвигших их[421].

Хотя науки о природе вскоре пошли еще дальше, можно лишь позавидовать ощущению Дидро, полагавшего, что находится в высшей точке истории наук. Впрочем, и сам он не сидел сложа руки, а прилагал колоссальные усилия для достижения этого славного момента. Здание новой науки должно было стать столь грандиозным, что человеческому глазу не под силу обозреть его целиком, сверху донизу. Да и само оно в конце концов должно обнаружить некий внутренний предел:

Сопоставляя бесконечное множество явлений природы с ограниченностью нашего ума и слабостью наших органов и принимая во внимание медленность наших работ, долгие и частые перерывы в них и редкое появление гениев-творцов, что можем мы познать, кроме разрозненных частей, оторванных от великой цепи, связывающей все существа?.. Пусть экспериментальная философия работает целые века, и все-таки материал, собранный ею, не поддающийся, в конце концов, обработке, благодаря своей подавляющей массе, далеко еще не был бы исчерпывающим. Сколько нужно было бы томов для того только, чтобы вместить одни лишь термины, обозначающие различные группы явлений, если бы явления были нам известны! Когда, наконец, философский язык станет законченным? А если бы он стал когда-нибудь законченным, кто же из людей мог бы знать его? Если бы вечный, чтобы явить нам свое всемогущество более очевидным образом, чем оно проявлено в чудесах природы, соблаговолил собственной рукой начертать на страницах книги сущность мирового механизма, кто поверит, что эта грандиозная книга была бы более доступна нам, чем сама вселенная? Сколько страниц понял бы тот философ, который, несмотря на всю мощь своего ума, не был уверен в том, что усвоил хотя бы только выводы, с помощью которых один древний геометр определял отношение шара к цилиндру. На ее страницах мы нашли бы довольно хорошую меру для силы нашего ума и еще лучшую сатиру на наше тщеславие. […] Какова же наша цель? Выполнение работы, которая никогда не может быть выполнена и которая была бы выше человеческого понимания, если бы была закончена[422].

И, придя к такому заключению, Дидро немедленно взялся за эту невыполнимую работу.

Истину так трудно найти, вернее, к ней так непросто хотя бы приблизиться, потому что средства человеческого разума весьма ограниченны. Подобно пчеле, курсирующей между цветком и улем, человек переходит от чувств к размышлению, а от размышления – к чувствам. Свою задачу энциклопедист Дидро видит в том, чтобы изготовить соты для собирания драгоценного меда. Хотя философия начинается с удивления, задача философа – не делать человека все более изумленным, а рассеять это изумление. Нужно пользоваться средствами разума, помогать чувствам разумом и опытом, чувства приспосабливать к природе, природой пользоваться для изобретения инструментов, а инструментами – для усовершенствования ремесел, за которые народ только и может уважать философов. Ведь сделать философию ценной в глазах народа можно лишь показав ее полезность.

Труднее всего в этой деятельности собирать и связывать между собою факты. Философы подобны труженикам, которые добывают в недрах гор, где они трудятся вслепую, материал для строительства. Время от времени кто-нибудь из них выносит на поверхность столь большую глыбу, что под ее тяжестью обрушивается все строение. Великие философы-систематики только и могут рассчитывать на то, что среди руин некогда выстроенных ими зданий уцелеет их статуя. У философии весьма несовершенные орудия, и работать ей приходится с весьма несовершенным материалом, и тем не менее, перед ней стоит задача перевернуть весь мир.

Дидро усматривает два вида философии – опытную и рациональную. Первая ходит с повязкой на глазах, хватает все, что подвернется ей под руку и в конце концов находит драгоценности. Другая же копит эти драгоценности и пытается сделать из них светоч, но до сих пор этот светоч служил ей хуже, чем поиски на ощупь. Если опытная философия никогда не знает, что у нее получится, и трудится не зная отдыха, то рациональная философия, взвесив имеющиеся в ее распоряжении возможности, выносит приговор и умолкает.

Дидро был одержим идеей систематизации достижений человеческой породы. Он не разделял скептического отношения Руссо к цивилизации. Конечно, признавал он, «естественное» состояние есть состояние мира и невинности, тогда как состояние цивилизованное есть состояние войны и преступления. Однако Дидро вовсе не предпочитает дикое состояние цивилизованному. «Я отрицаю это. Не достаточно показать мне, что в цивилизованном состоянии совершается больше преступлений, чем в диком состоянии; я требую еще доказательства, что в нем меньше счастья»[423]. Дидро не представляет себе возвращение к первобытной дикости:

Да, господин Руссо, я предпочитаю утонченный порок, одетый в шелковое платье, тупости и жестокости в звериной шкуре.

Я предпочитаю сладострастие на мягких подушках в золоченых палатах – бледной, грязной и отвратительной нищете, растянувшейся на сырой и нездоровой земле, укрывающейся со страхом в глубине дикой пещеры[424].

Руссо стоило бы не проповедовать возвращение в леса, а заняться вместо этого составлением проекта общества полуцивилизованного и полудикого.

Даламбер

В предваряющем Энциклопедию «Предварительном рассуждении издателей» Даламбер предложил блестящий обзор эволюции наук, какой она представлялась его времени: «Прослеживая успехи разума, начиная с этой памятной эпохи, мы замечаем, что прогресс совершался именно в таком порядке, в каком он естественно должен был совершаться. Начали с эрудиции, перешли к изящным искусствам и кончили философией»[425].

Древние, говорит Даламбер, оставили после себя великие шедевры, которые были утеряны, и научные принципы, остававшиеся в забвении на протяжении девятнадцати веков. Природа в эти темные века по-прежнему рождала гениев, но отдельные великие люди, будучи рассеяны вдали друг от друга, не могли ничего сделать с варварством и невежеством. Считая себя философами, эти люди довольствовались варварскими переводами древних философов, уродовавшими их мысль. Для выхода из состояния варварства Западу пришлось ждать разрушения Византии, от которой он перенял сохранившиеся знания. Благодаря этому началось возрождение наук и искусств, выразившееся прежде всего в новом обращении к древним. Конечно, первые люди, выходящие из варварского состояния, должны были бы заняться изучением природы, но благодаря успехам книгопечатания установилось мнение, что быть ученым – значит быть начитанным.

Так появилась масса эрудитов, сведущих в древних языках, но пренебрегающих своими собственными. Эрудиты, замечает Даламбер, тщеславнее философов, поэтому эти люди, хоть и занимались они порой вздором, были о себе очень высокого мнения. Даламбер не склонен следовать обычаю своего времени ругать этих людей, признавая, что их труд был необходим[426]. Долгое время считали, что подражать древним можно лишь рабски копируя их и что говорить дельно можно лишь на древних языках. Но постепенно стали пользоваться родным наречием, хотя еще долго уродовали его, уснащая эллинизмами и латинизмами. И лишь когда стали писать на неиспорченном родном языке, возродилось творческое воображение.

Науки, оплодотворившие почву всей Европы, пришли из Италии, как и изящные искусства. Но воскрешение философии произошло гораздо позже. Ведь размышления о Вселенной нельзя было заменить чтением древних авторов, тем более что многие из их сочинений были утрачены, а те, что остались, искажены и неполны. И тем не менее, находились люди, полагавшие, что можно обойтись авторитетными текстами. Хотя Даламбер готов признавать необходимость стадий компиляции и копирования, схоластический аристотелизм вызывает у него резкое неприятие:

Схоластика, составлявшая всю мнимую науку эпохи невежества, также вредила успехам истинной философии в первый век просвещения. Ученые были убеждены, так сказать, с незапамятного времени, что обладают учением Аристотеля во всей его чистоте, учением, подвергшимся толкованию арабов и искаженным тысячью нелепых или ребяческих добавлений; и даже не считали нужным удостовериться, принадлежит ли действительно эта варварская философия великому человеку, которому ее приписывали, – до того сильно было обаяние древних… Поэтому в то самое время, когда многочисленные писатели, соперники греческих ораторов и поэтов, шли в ногу с их образцами, или, пожалуй, даже превосходили последние, греческая философия, хотя весьма несовершенная, не была еще даже хорошо известна[427].

Таким образом, Даламбер принадлежит к числу философов, возлагающих вину за бесплодность схоластической философии не на Аристотеля, а на самих схоластов. Впрочем, и неискаженного Аристотеля он тоже не считает заменой самостоятельному научному исследованию.

Богословы, эти недобросовестные противники философии, объявили ей настоящую войну, и ей пришлось укрыться в произведениях людей, исподволь готовивших свет, которому предстояло озарить весь мир. Любопытно, что во главе этих великих мужей Даламбер ставит англичанина Фрэнсиса Бэкона, которого он признает величайшим из философов. «Бэкон, рожденный в недрах глубокого мрака ночи»[428], впервые сумел обозреть все, что было достигнуто науками до него, и указать на то, что остается нам неведомым. Поэтому Даламбер считает себя обязанным «энциклопедическим древом» именно этому возвышеннейшему гению.

Если Бэкон преобразовал науку, то философию преобразовал Декарт, к которому Даламбер, в отличие от многих своих соратников, выказывает почтение. По словам Даламбера, Декарт был более удачлив как математик, нежели как философ, хотя его заслуги в философии несомненны: если геометрия всегда приобретает, ничего не теряя, то в философии приходилось все начинать с азов. Декарт открыл новые пути, но ушел по ним не так далеко, как полагали его последователи. Хотя он и заблуждался относительно врожденных идей, он указал путь к освобождению от ига схоластики, авторитета и предрассудков. «Таким образом, обменивая философам или тем, которые себя таковыми считали, старые заблуждения на новые, он их, по крайней мере, учил не доверять своим знаниям, а это недоверие – первый шаг к истине»[429].

Но, отдавая должное Декарту, подлинным творцом новой философии, которая должна сохраниться и в будущем, Даламбер считает Ньютона. Именно Ньютон, по его словам, наконец-то сумел сказать нечто совершенно новое, чего не было у древних[430]. Хотя английский ученый был не чужд метафизике, в этой области он не произвел никакого переворота. Эту задачу взял на себя Локк, создавший метафизику так же, как Ньютон создал физику. «Чтобы познать нашу душу, ее идеи и ее движения, он не изучал их по книгам, так как последние его плохо просветили бы: он удовлетворился глубоким самонаблюдением; и после того, как он себя, так сказать, долго созерцал, он в своем трактате о человеческом разуме представил людям только зеркало, в котором он себя видел. Одним словом, он свел метафизику к тому, чем она действительно должна быть, к экспериментальной физике души…»[431] Даламбер заключает, что рождением новой философии мир обязан Англии, а не его отечеству.

Дав такой обзор, Даламбер замечает, сколь редко преобразующие науку гении находят признание у своих современников и сколь часто их затмевают те, кого столетие спустя никто уже не вспомнит. Но время все ставит на свои места, и вот наконец философия торжествует: «Философия, следующая господствующему в наш век вкусу, точно хочет успехами, которые она делает среди нас, восстановить потерянное время и отомстить за своего рода презрение, которое ей высказывали наши отцы»[432].

Теперь французские авторы пишут на родном языке, так что им начинает казаться, что читать по латыни им незачем. Поскольку французский язык распространился по всей Европе, им решили заменить латынь. Но в других странах в таком случае тоже нужно писать на родных языках, так что ученому следующего столетия нужно будет знать семь или восемь языков, чтобы познакомиться с достижениями науки своего времени. Так что употребление латыни было бы в высшей степени полезно. Однако от него отказались в погоне за изяществом слога. Вместе с тем, в изящную словесность проникла философия, так что от нее теперь никуда не деться. «Наш век, век комбинаторики и анализа, точно хочет ввести холодные и дидактические рассуждения в произведения, обращающиеся к чувству»[433].

Бейль

Пьер Бейль (1647–1706) стал не только первым энциклопедистом, но и первым французским философом, решительно оторвавшим историю от теологии. Недаром Э. Кассирер говорил, что Бейль сделал для понимания истории так же много, как Галилей – для естествознания[434]. Он отказался от опоры на Библию и потребовал детального анализа всякого исторического известия. Он усомнился в способности спекулятивного разума постигать реальность как таковую, заявив, что «философы не лучше могут судить о механизме мира, чем крестьянин о башенных часах»[435]. Несколько скептическое отношение к способности человеческого разума постигать истину без помощи сверхъестественной силы всегда было присуще Бейлю и во многом определяло его взгляд на философию:

Нет ни одного человека, который, пользуясь разумом, не нуждался бы в помощи бога, ибо без этого разум оказывается проводником, который сбивается с пути. Философию можно сравнить с порошком столь едким, что после того, как он разъел больную плоть раны, он начинает разъедать живое здоровое тело, разрушает кости и проникает вплоть до костного мозга. Философия сначала опровергает заблуждения, но, если ее при этом не остановят, она нападает на истины и, когда предоставляется возможность поступать, как ей заблагорассудится, заходит так далеко, что сама уж не знает, где же она оказалась, и не может найти себе пристанища[436].

Такая фармакологическая метафора, не слишком лестная для философии, отражает скептицизм бейлевой мысли, отмечаемый многими исследователями[437]. Бейль идет еще дальше и заявляет, что философия вообще ничего не стоит без того света, что проливает на самые трудные вопросы божественное откровение. Его дискурс в «Разъяснении о пирронистах» звучит едва ли не комично:

Было бы совершенно ошибочно полагать, что Иисус Христос имел намерение прямо или косвенно покровительствовать части философских школ в диспутах, которые они ведут с другими. Его намерение состояло скорее в том, чтобы запутать всякую философию и тем самым показать ее тщетность[438].

Протестантизм Бейля позволял ему делать такие рискованные замечания, и тот же протестантизм отражал его напряженную религиозность, сочетавшуюся со скептицизмом. Такое эклектическое по своему характеру мышление отразилось в его «Словаре», содержащем отдельные статьи и не складывающемся в стройную систему. Сам Бейль признавался: «Мне неведомо, что такое систематическое размышление, я легко попадаюсь на удочку, легко покидаю тему, о которой идет речь, устремляюсь в такие места, куда лишь с большим трудом можно найти дорогу; я человек, очень подходящий для того, чтобы вывести из терпения ученого, требующего методичности и систематичности во всем»[439]. Этот антисистематизм носил осознанный характер и был реакцией на рационализм предыдущего столетия.

Бейль обладал талантом рассматривать мыслителей прошлого как своих современников, а их доктрины – как непосредственно связанные с его, Бейля, современностью. Для него не существовало дистанции, разделяющей «старых» и «новых», поскольку в сочинениях античных или средневековых философов он видел отклик на насущные вопросы своего времени. Так, он считал нелепым, что католическая церковь почитает доктрину бл. Августина, но при этом отвергает учение Янсена, поскольку оба автора, на его взгляд, выдвигали одни и те же идеи. То же касается учения Кальвина о свободе, совпадающего с таковым у Августина. «Физическое предопределение томистов, необходимость у святого Августина, необходимость у янсенистов и Кальвина – все это в сущности одно и то же…»[440] Точно так же Бейль усматривает значительное сходство между учениями Левкиппа, Кеплера и Декарта и т. п. При этом Бейль не сомневается, что перед нами не случайное совпадение, а факт заимствования. «Такова болезнь великих умов: они неохотно признают, что обязаны своими знаниями ближним; они хотят, чтобы думали, что они все почерпнули в глубинах своего духа и что у них не было другого учителя, кроме собственного гения»[441]. Нельзя не признать правоту Бейля во многих случаях, особенно когда речь идет о картезианстве.

Однако такая склонность видеть общее в старых и новых доктринах не заслоняла от Бейля их различий, а скорее напротив, позволяла ясно их увидеть.

Весьма любопытным представляется нам то обстоятельство, что главным пороком новой философии Бейль считал, по-видимому, манихейство, принимающее разный облик, но всегда узнаваемое. Он даже заявил, что «в положении, в котором сейчас находятся люди, нет ереси менее опасной, чем эта»[442]. Его анализ манихейства столь интересен и так много говорит о его складе ума и характере мировоззрения, что мы позволим себе остановиться на нем чуть подробнее, рассматривая его если не как центральный, то, во всяком случае, как весьма существенный пункт Бейлева «Словаря».

Сила манихейства, по мысли Бейля, происходит от неудободоказуемости истин монотеизма. У политеистов таких трудностей не возникает, а вот монотеистам приходится сталкиваться с каверзным вопросом о том, как могло выйти, что человек, будучи подчинен единому Богу-творцу, влечется ко злу. Когда человек берется размышлять над этим, и возникает манихейская доктрина. А возникла она, по убеждению Бейля, задолго до Мани, и продолжала существовать после победы католической церкви над его сектой. Поскольку же манихейскую доктрину обосновал не сам Мани, а изощренные в искусстве спора языческие философы, опровергнуть ее непросто. Опровержение, предлагаемое самим Бейлем, весьма характерно для XVII в. и представляет собой апелляцию не к авторитету, а к некой самоочевидной истине или, как выражается наш автор, заключается в использовании «доводов a priori»:

Самые бесспорные и ясные законы логики учат нас тому, что существо, существующее лишь благодаря самому себе, необходимое, вечное, должно быть единственным, бесконечным, всемогущим и одаренным всевозможными совершенствами. Таким образом, если познакомишься с этими идеями, придешь к выводу, что ничего нельзя найти более абсурдного, чем гипотеза о двух вечных началах, независимых друг от друга, одно из которых не обладает никакой благодатью и может воспрепятствовать намерениям другого. Вот что я называю доводами a priori. Они необходимо приводят нас к отказу от манихейской гипотезы и к признанию только одного начала всех вещей[443].

Впрочем, говорит Бейль, всякая система, чтобы считаться правильной, требует, во-первых, отчетливости своих идей, а во-вторых, согласованности с опытом. Когда манихейцы указывают на существование в мире добра и зла, они выдвигают гипотезу о двух началах, и эту сторону их учения трудно опровергнуть, если только не прибегнуть к «свету откровения». Монотеизм прекрасно согласуется с логикой, но дуализм находит поддержку в опыте повседневности. Человеческий разум не в состоянии разрешить подобное противоречие. Он только для того и годится, чтобы дать человеку почувствовать собственное бессилие и необходимость откровения Писания.

Историзм и антиисторизм в Новое время

…История – это то, что отделяет нас от самих себя, то, что мы должны преодолеть и пройти, чтобы понять самих себя.

Ж. Делез. Вскрыть вещи, вскрыть слова

Историческая наука, какой мы ее знаем сегодня, родилась довольно поздно. Однако история как занимательное чтение была популярна со времен античности, и этот жанр в Западной Европе всегда был в почете. Конечно, в Средние века читали преимущественно древних авторов, а в том, что касается более близкого к читателю времени, довольствовались хрониками. Но, хотя на полках у образованных людей преобладали сочинения древних авторов, появлялись и позднейшие сочинения. Была, например, всемирная хроника в прозе и стихах, написанная в XII в. Готфридом из Витербо – «Пантеон»[444]. В XIII столетии появились «Историческое зерцало» Винсента из Бове (3-я часть его «Великого зерцала», включавшего также «Зерцала» природное, вероучительное и нравственное) и «Цветник истории» Матфея Вестминстерского (в настоящее время считается доказанным, что этот последний был личностью вымышленной). В последующие столетия появлялись «Поприще мира» Гобелинуса Персоны, «Summa historialis» еп. Антонина Флорентийского и др. Уже самые названия этих сочинений говорят о том, что исторические сочинения мыслились как собрания сведений, призванных развлекать и наставлять читателя. Сама же событийная история представлялась писателям неким единообразным пространством: линейная картина истории предполагала хронологическое изложение событий от сотворения мира до времени, в которое живет сам писатель.

Новое время, чувствовавшее свою отличность от прежних эпох, испытывало потребность провести хронологический рубеж, отделяющий «новое» от «старого». Сделать это можно было лишь произведя ревизию истории и выделив в ней периоды. Одним из первых французских писателей, предпринявших такую попытку, был иезуит Филипп Лаббе (1607–1667), который разделил всемирную историю на три эпохи: Mundi, Romae и Christi[445]. Его немецкий собрат по ордену Кристоф Келлер (1637–1707) предложил выражение «Средние века», которое даже вынес в заглавие своего сочинения «Historia medii ævi». Это выражение было принято филологами, которые таким образом стали обозначать период упадка латыни (media latinitas), начавшийся со времени Антонинов. Впоследствии это название было перенесено на политическую историю.

Столь пристальное внимание к латыни объясняется не чисто научным интересом, а насущными потребностями эпохи: рождающаяся историческая наука имела своими целью и горизонтом «государственные интересы». Читая грандиозный трактат Монтескьё, мы можем наблюдать эту конъюнктуру:

То, что вызывало представление о древнем римском цензе, получило наименование census, tributum; а то, что не имело никакого отношения к этим представлениям, выражали, как могли, германским словом, написанным латинскими буквами. Так образовалось слово fredum…

Так как слова census и tributum получили произвольное употребление, то истинное значение их за время первой и второй династий стало неясным, и новейшие авторы, имевшие свои особые системы, найдя это слово в сочинениях тех времен, решили, что то, что называли тогда census, было вполне тождественно с римским цензом. Затем они вывели заключение, что наши короли первых двух династий просто сменили римских императоров и не внесли никаких перемен в их способ управления, а так как известные пошлины, которые взимались при второй династии, вследствие каких-то случайностей и видоизменений обратились в пошлины другого рода, то они решили, что первые были римским цензом; вместе с тем, заключив на основании современных постановлений, что имущество короны было безусловно неотчуждаемо, они сказали, что названные пошлины, образовавшиеся из римского ценза и не вошедшие в состав имущества короны, были просто узурпацией. Умалчиваю о прочих заключениях.

Переносить в давно минувшие века все понятия своего времени – значит создавать обильный источник заблуждений. Тем, кто хочет переделать на новый лад древние времена, я повторю сказанное жрецами Солону: «О афиняне! Вы не более чем дети»[446].

История нужна для того, чтобы не путать прошлое с настоящим. А это, в свою очередь, нужно для того, чтобы блюсти государственные интересы, устраняя заблуждения в отношении происхождения и сущности законов, систем налогообложения, политических институтов и т. п. Таким образом, история больше не назидательное чтение, теперь это политическая наука, приобретающая государственное значение и сама его ясно сознающая. Историю больше не пишут для чтения на досуге, отныне ее место в кабинетах министров и государей. Монтескьё не случайно цитирует рассказ Платона из «Тимея»: кто не помнит своей истории, подобен ребенку. Лишь зная свою историю, можно действовать и мыслить как зрелый муж, не переиначивая на свой лад время минувшее, а понимая собственную современность и управляя ею в соответствии с интересами государства.

Во Франции уже в XVI в. стали появляться грандиозные исторические компиляции, вроде тех, что составил Пьер Питу (1539–1596)[447]. Но серьезное изучение истории Франции началось в XVII столетии. Андре дю Шене (1584–1649), королевский историограф занимался изданием старинных манускриптов. Это был титанический труд архивариуса. А вот Шарль Дюканж (1610–1688) пошел иным путем: он был прежде всего филологом, так что его главным трудом стал глоссарий средневековой латыни, ставший основанием для изучения средневековой истории.

Философия Нового времени родилась антиисторичной. Она стремилась отыскать надежное основание для всякого знания, независимое ни от времени, ни от места, и утверждала существование вечных истин, дожидающихся своего открытия, но неизменных от века. Независимо от того, усматривали ли такое основание в ratio или в опыте, a priori предполагалось, что и сама истина, и познающий ее человек (по крайней мере в том, что касается его способностей) представляют собой вневременные константы. Ф. Мейнеке называл такой подход генерализирующим, и нам ничто не мешает принять этот термин.

Итак, генерализирующий подход заключается в постулировании неизменности человеческого разума, познающего мир. «Вера в стабильность человеческой природы, и прежде всего разума человека, сформировалась в особенности под воздействием естественно-правового мышления, господствовавшего со времен античности. Утверждалось, что выводы разума могут, конечно, быть затемнены страстями и невежеством, но, когда разум освобождается от этих замутнений, он во все времена говорит одно и то же, он способен обнаруживать вневременные истины, имеющие абсолютную силу, соответствующие разуму, который господствует во всей Вселенной»[448]. И наивный реализм, и изощренный рационализм сходятся в своем представлении о том, что мир определенным образом устроен от века и может быть постигнут во всякое время – если, конечно, хватит на то человеческих способностей. Новое время возвело это представление в закон. Во всех смыслах: Монтескьё гениально выразил убеждение своей эпохи в том, что в мире действуют универсальные законы, не зависящие от человека, но поддающиеся человеческому постижению.

Понятие субъекта, сконструированное Декартом, отражает не индивидуальный опыт существования человека во всем его многообразии, а некую абстракцию познавательных способностей. Такой субъект, в действительности никогда не живший на свете, надолго стал генерализованной моделью человека, придав этому последнему устойчивость и незыблемость. Впоследствии, по крайней мере в XVII–XIX вв., убеждение в неизменном характере природы лишь окрепло.

Дело, по-видимому, в том, что «новая» французская философия, появившаяся в XVII в., была преимущественно и по существу механистической. А механицизм, основывающийся на строгом детерминизме и представлении о неизменности действующих в мире законов антиисторичен. В самом деле, как могло бы механистическое мышление допустить мысль о том, что те или иные законы по-разному действуют в зависимости от времени и места? Чтобы преодолеть этот схематизм в мышлении, был нужен психологизм, а этот последний стал возможен благодаря британскому сенсуализму. Таким образом, избавление от механицизма приходит из Англии, хотя основания для историзма были заложены именно французскими философами, уже в XVIII столетии.

Ф. Мейнеке в своем «Возникновении историзма» настаивает на том, что все началось с Вольтера, причем ближайшим побудительным мотивом для философа стало желание маркизы де Шатле прочесть книгу об истории со времен Карла Великого, наподобие той, что написал Боссюэ. Вольтер исполнил ее желание, написав ряд очерков под общим названием «Опыт о всеобщей истории и о нравах и духе народов». «Вольтер, – говорит Ф. Мейнеке, – хотел читать историю глазами философа, хотел предложить читателю “философию истории”»[449]. Справедливости ради, надо заметить, что Вольтер разделял укоренившееся представление об истории как о собрании поучительных сведений; правда, он постарался, чтобы эти поучительные сведения составляли основное содержание его текста. Так родился историзм, сводящий историю к некому общему смыслу и направлению, усматривающий в жизни человечества некое сущностное содержание и отбрасывающий мириады мелочей как лишенные смысла, а потому недостойные фиксации. Пару веков спустя французские историки и философы будут ожесточенно бороться с такой историей, но в век Просвещения она представлялась несравненным средством избавиться от анекдотической истории, записывающей на свои страницы без разбора все, что удалось узнать о том или ином предмете.

Итак, в XVIII столетии прошлое было сопряжено с настоящим во имя построения будущего. Просвещение нуждалось не только в генеалогии, но и в осмыслении собственного статуса в качестве современности. При этом оно не могло удовольствоваться историей битв, оно нуждалось в истории, обнаруживающей осмысленность и закономерность. Благодаря такой истории можно было не просто основательно утвердиться в своей собственной эпохе, но уверенно проектировать будущее, которое отныне становилось предсказуемым и поддающимся переделке в соответствии с разумными соображениями. Впрочем, столь ясная программа сложилась далеко не сразу. Сперва нужно было преодолеть механицизм, доставшийся Просвещению в наследство от прошлого столетия, а преодолеть его было непросто, ибо сами философы Просвещения тоже были механицистами.

Впрочем, у механицизма было несомненное достоинство, позволившее ему, по выражению Ф. Мейнеке, выполнить первую грубую работу по преобразованию исторического мира. Ведь механицизм – значит универсализм. Механицизм по необходимости охватывает все времена и географические регионы, утверждая строгий детерминизм, действующий всегда и повсеместно. В этом отношении он, конечно же, антиисторичен, однако тем самым он разрушал средневековые границы между разными мирами – христианским и нехристианским – и между разными временами – до пришествия Спасителя и после. Секуляризация истории делала эту историю универсальной и снимала преграды для критического мышления. Теперь можно было осмыслить как историю греков и варваров, так и историю Иисуса и апостолов, ставя всех персонажей мировой истории на один уровень. По этому пути и двинулся Вольтер, который, не будучи строгим систематиком, не пытался выстроить целостную картину исторического мира, и тем не менее, ясно видел его осмысленность[450].

Исповедуя механицистский подход к истории, Вольтер разделял общее убеждение в постоянстве природы мира и человека. Однако при этом он не сомневался в том, что человеческие способности могут совершенствоваться. Он не соглашался с заявлением Руссо о превосходстве «неиспорченного» дикаря над человеком цивилизации, несущим на себе отпечаток всевозможных пороков. Человек может выйти из первобытного состояния, возвысившись над ним, и это несомненное достижение. Но он может также пасть, перестав быть цивилизованным, и это уже не развитие, но деградация. Таким образом, хотя человеческая природа всегда и везде остается неизменной, в интеллектуальном, социальном, техническом или политическом отношениях человек может развиваться. А значит, представление о неизменности человека вскоре может быть отброшено, и Вольтер уже вплотную подошел к этому моменту. Он занялся пересмотром истории, которая до сих пор была лишь занимательным чтением, пусть в чем-то и поучительным для юношества. Ф. Мейнеке даже назвал Вольтера «историческим банкиром Просвещения, который… взвешивал в его интересах массив всемирной истории»[451]. Однако из этого взвешивания нужно было сделать практические выводы, так, чтобы история стала работать на новую парадигму. Для этого нужна была предметность, которой не всегда доставало Вольтеру, но которая была у Монтескьё.

Шарль Луи де Сокенда Монтескьё, барон де ла Бред и де Монтескьё (1689–1755) бросил должность президента парламента Бордо ради тихих радостей литературного труда. Его непоколебимую убежденность в существовании поддающихся четкой формулировке законов, распространяющихся на все мироздание, при желании можно относить на счет его приверженности аристократическим ценностям или его членства в масонской ложе. Но, как бы то ни было, он стал выразителем убеждения, общего всей эпохе Просвещения, а то и всего Нового времени – убеждения в том, что мир подчиняется строгим закономерностям, которые в значительной мере, если не полностью, познаваемы.

«Я установил общие начала и увидел, что частные случаи как бы сами собою подчиняются им, что история каждого народа вытекает из них как следствие и всякий частный закон связан с другим законом и зависит от другого, более общего закона», – писал Монтескьё в предисловии к своему грандиозному труду «О духе законов»[452]. Такой детерминизм станет основанием для всей философии истории, которая как раз и рождается благодаря французскому Просвещению. Впрочем, у нас будет случай сказать об этом особо.

Монтескьё определяет законы как «необходимые отношения, вытекающие из природы вещей»[453]. А раз так, законы есть у всего сущего – у Бога, у материального мира, у человека, у животных и даже у «существ сверхчеловеческого разума». Нет никакой слепой судьбы, которая якобы производит разумные существа. Есть первоначальный разум, а законы – это отношения между ним и существами, а также взаимоотношения этих существ. Все, что происходит в мире, совершается по определенным законам; даже если бы мы вообразили себе какой-то другой мир, он тоже должен был бы подчиняться нерушимым законам или перестать существовать.

Единичные разумные существа, говорит Монтескьё, сами в состоянии создавать для себя законы. Однако им приходится подчиняться и таким законам, которые созданы не ими. «Прежде чем стать действительными, разумные существа были возможны, следовательно, возможны были отношения между ними, возможны поэтому и законы. Законам, созданным людьми, должна была предшествовать возможность справедливых отношений»[454]. Лейбницеанство здесь умеряется диалектикой возможного/действительного. Конечно, человеческий мир управляется не так совершенно, как мир физический, признает Монтескьё, ведь хотя у него и есть неизменные законы, он становится жертвой неведения и заблуждений и следует им не с тем постоянством, с каким следует своим законам мир физический. Итак, человеческим законам предшествуют законы природы, которые потому так и называются, что вытекают из самого устройства человека.

Конечно, Монтескьё придерживается механицистских представлений, постулирующих неизменность действующих в мире законов. И вместе с тем, следуя своим механицистским представлениям, он закладывает основы для климатического детерминизма в истории цивилизаций[455]. Ведь Монтескьё не был догматиком. Он не был столь наивен, чтобы полагать, будто человечество неукоснительно следует законам, источником которых является божество. Ведь человек слаб, несовершенен, склонен впадать в заблуждения, и наконец, роду человеческому приходится жить в самых разных климатических условиях. А значит, неизбежны вариации, обусловленные потребностью к этим условиям приспосабливаться. Просвещение открывало для себя новые миры, отличные от европейского и нововременного, и делало из этих отличий вполне практические выводы. «Если справедливо, что характер ума и страсти сердца чрезвычайно различны в различных климатах, то законы должны соответствовать и различию этих страстей, и различию этого характера»[456].

Климатический детерминизм означает, конечно же, натурализм: природа является высшим законом, а у Монтескьё она принимает форму droit naturel. Другими словами, природа объявляется пространством действия неотменимых закономерностей, которым волей-неволей должен подчиняться и человек.

Холодный воздух производит сжатие окончаний внешних волокон нашего тела, отчего напряжение их увеличивается и усиливается приток крови от конечностей к сердцу. Он вызывает сокращение этих мышц и таким образом еще более увеличивает их силу. Наоборот, теплый воздух ослабляет наружные волокна, растягивает их и, следовательно, уменьшает их силу и упругость.

Поэтому в холодных климатах люди крепче. Деятельность сердца и реакция окончаний волокон там совершаются лучше, жидкости находятся в большем равновесии, кровь энергичнее стремится к сердцу, и сердце в свою очередь обладает большей силой. Эта большая сила должна иметь немало последствий, каковы, например, большее доверие к самому себе, т. е. большее мужество, большее сознание своего превосходства, т. е. меньшее желание мстить, большая уверенность в своей безопасности, т. е. больше прямоты, меньше подозрительности, политиканства и хитрости. Поставьте человека в жаркое замкнутое помещение, и он по вышеуказанным причинам ощутит очень сильное расслабление сердца. И если бы при таких обстоятельствах ему предложили совершить какой-нибудь отважный поступок, то, полагаю, он выказал бы очень мало расположения к этому. Расслабление лишит его душевной бодрости, он будет бояться всего, потому что будет чувствовать себя ни к чему не способным[457].

Остается лишь один шаг до идеи неравенства народов, обусловленного климатическими условиями. И Монтескьё его делает. Впрочем, у него были совсем другие интересы; куда важнее для него был вопрос о государственном правлении.

Философии Просвещения пришлось лавировать между рационализмом, доставшимся ей в наследство от XVII в., и натурализмом, вносившим в механицистское мышление некоторый иррационализм. У Монтескьё присутствует и то, и другое. Он сохранил детерминизм, причем в самой строгой форме, только теперь это был уже натуралистический детерминизм. Он обнаружил, например, что форма государственного правления напрямую зависит от климатических условий и от размеров государства. При этом он, конечно же, был далек от позднейшего представления о поступательном развитии государственных образований[458].

Рождающийся в пространстве французского Просвещения историзм должен был выполнить две задачи: во-первых, обозначить особый характер современности, отличной от всех прежних эпох, а во-вторых, связать современность со Средневековьем и античностью, придав истории континуальность. Такая диалектическая программа не позволяла удовольствоваться историей как назидательным чтением или как собиранием древностей. Ведь речь шла не о частном интересе эрудита или философа, а о государственной политике. История становилась орудием политического правления, а философ вновь принимал на себя роль советника государя.

Пожалуй, не было в ту эпоху мыслителя, который выполнил бы обе эти задачи лучше, чем Бюффон. Этот великий натуралист представил грандиозную картину эволюции вселенной, в которой он выделил семь эпох. В первую сформировались планеты, в том числе Земля. Во вторую сложился земной костяк со всеми своими геологическими пластами. В третью – водная оболочка. Четвертая связана с деятельностью вулканов и образованием водяных паров. В пятую произошло формирование той фауны, какую мы знаем сегодня. В шестую разделились материки. Седьмая же стала свидетелем того, как человек обрел власть над природой. Таким образом, настоящая эпоха существенно отличается от всех минувших, и отличие ее в том и состоит, что это эпоха, в которую главенствует разумное начало.

Кондильяк

Этьен Бонно де Кондильяк (1715–1780) происходил из семейства, принадлежавшего к «дворянству мантии»: его отец занимал различные должности в Гренобле, а имя Кондильяк приобрел вместе с поместьем в 1720 г. Получив духовное образование сперва в семинарии, а затем в Сорбонне, Кондильяк получил сан аббата, но мессу отслужил лишь однажды, отказавшись от налагаемых саном обязанностей. Вместо этого он занялся философией, близко сошелся с Руссо и Дидро и, выпустив «Опыт о происхождении человеческих знаний», немедленно стал знаменитостью. Он стал желанным гостем в столичных салонах, Дидро познакомил его с Гольбахом, Гельвецием, Гриммом и Вольтером. В то же время он стал довольно тесно общаться с Даламбером, Кабанисом, Кассини, Франклином, Тюрго и другими знаменитостями. Впрочем, Кондильяк не был склонен тратить время на светские разговоры, предпочитая трудиться в уединении своего кабинета.

Несмотря на свою идейную близость к философам-энциклопедистам, Кондильяк не сотрудничал в Энциклопедии (хотя Дидро использовал несколько фрагментов из его текстов). Дело в том, что, в отличие от энциклопедистов, он не имел ничего против существующего общественного строя и католической религии. При этом Кондильяк был блестящим последователем Локка и в теоретических вопросах так близко сходился со своими радикально мыслящими философами-современниками, что впоследствии его стали считать одним из них[459]. Его сочинения не жгли на площадях, ему не приходилось опасаться ареста или думать о бегстве на чужбину, и этим он резко отличался от своих знакомых-философов. Более того, ему даже поручили воспитание инфанта дона Фердинанда, будущего государя Пармы, и Кондильяк охотно взялся за это дело, подобно Платону, рассчитывая воспитать идеального монарха. Проведя девять лет в Парме, он не превзошел Платона в деле воспитания царя-философа, зато написал обширнейший труд «Курс занятий по обучению принца Пармского». По возвращении в Париж Кондильяк был избран членом Академии, но, по своему обыкновению, после произнесения торжественной речи по случаю избрания, больше туда не заглядывал.

«Поднимемся ли мы, выражаясь метафорически, до небес, спустимся ли в бездну, мы нисколько не выходим за пределы самих себя; и мы замечаем всегда только свою собственную мысль», – так начинает Кондильяк свой «Опыт о происхождении человеческих знаний»[460]. Все идеи мы получаем через органы чувств в соответствии с тем, как воздействуют на них внешние предметы, а идеи, которых нельзя получить от внешних вещей, мы приобретаем в зависимости от того, как размышляем о действиях, вызываемых в нашей душе ощущениями. Таким образом, Кондильяк повторяет Локкову формулу: «у нас нет идей, которые не приходят к нам от органов чувств»[461], но делает при этом любопытную оговорку, показывающую его отличие от таких французских адептов сенсуализма, как Гельвеций: это учение касается лишь того состояния, в каком человек пребывает после грехопадения. Какими способностями обладала человеческая душа прежде, Кондильяк рассуждать не берется, но полагает, что они были совсем иными.

Примыкая к идущей от Локка традиции сенсуализма, Кондильяк резко порывает не только с картезианским рационализмом, но и с присущим ему стремлением создать систему мысли. Те, кто делал первые открытия, говорит он, никак не могли указать, как нужно следовать по открытому им пути, поскольку и сами не знали, что это за путь. Чтобы придать себе уверенности, они показывали, что открытые ими истины согласуются с общими пропозициями, которые никто не мог бы подвергнуть сомнению. А эти последние тем самым представали подлинным источником знаний и получили название принципов. Отсюда и возник разделяемый многими предрассудок, согласно которому рассуждать следует лишь опираясь на принципы. Между тем, Кондильяк считает так называемые принципы совершенно бесполезными: истина может проявиться и без всяких предшествующих ей аксиом. Более того, строгое следование так называемым принципам только вредит: Декарт, по мнению Кондильяка, не пролил свет на свои «Размышления», пытаясь доказать их с использованием метода, а доказательства Спинозы – худшие в мире. Синтетический метод дает кучу принципов, но не ведет к истине. Даже геометры зачастую предпочитают его анализу. «У нас есть четыре знаменитых метафизика – Декарт, Мальбранш, Лейбниц и Локк. Последний – единственный, кто не был геометром, а насколько он превосходит троих других!»[462]

В свете локковского учения, адаптированного Кондильяком, общие положения являются лишь результатами частных знаний, а стало быть, и сами были познаны иным путем. Синтетический метод годен лишь на то, чтобы абстрактно доказывать то, что к чему можно было прийти куда проще. А порой этот метод и вовсе придает вид правдоподобия ложным и парадоксальным суждениям. Что же Кондильяк предлагает взамен. Очень простую вещь: достаточно поразмыслить о том способе, каким составляется та или иная идея, чтобы оценить ее верность[463]. Он следует Локку, но и Локк, на его взгляд, не без греха, поэтому нужно совершить еще одно усилие по избавлению от «принципов»[464].

Если Декарт с его синтетическим методом начинает с построения дефиниции вещи и рассмотрения этой самой дефиниции в качестве принципа, пригодного для раскрытия свойства вещи, сам Кондильяк начинает с исследования свойств вещи, приходя к общим понятиям как к собраниям простых идей, объединение которых под общей рубрикой делает необходимым сам опыт. Такой номинализм естественно ведет к предпочтению анализа синтезу: «анализ – единственный ключ к открытиям»[465]. То расплывчатое понятие рассудка и принцип врожденных идей, что выработали схоласты и картезианцы, не могут, говорит Кондильяк, открыть нам источник наших знаний. Локк, начавший с чувств, достиг большего успеха, но кое в чем и он несовершенен, поскольку он не раскрывает перехода от одних действий души к другим, более сложным. Этот пробел и пытался восполнить Кондильяк. Он пошел дальше, с точки зрения своих современников, даже превзойдя Локка. Во всяком случае, Ламетри, познакомившись с его юношескими сочинениями, писал: «Вся деятельность нашего разностороннего рассудка была сведена к одному принципу молодым философом, которого я ставлю настолько же выше Локка, насколько этот последний выше Декарта, Мальбранша, Лейбница, Вольфа и других. Этот принцип называется восприятием, которое рождается из ощущения, образующегося в мозгу»[466]. Конечно, Кондильяк не был столь последовательным материалистом, каким представляет его Ламетри, однако он и впрямь порвал с рационализмом и со спекулятивными системами.

Кондильяк написал даже «Трактат о системах», где вдоволь поиздевался над составителями систем, не понимающими того простого обстоятельства, что отвлеченные понятия составляются из частных идей, обладающих некой общностью. Хоть они и нужны для внесения порядка в наши знания, не стоит воображать, будто они созданы, чтобы давать нам конкретные знания. Системомания, говорит он, представляет собой попытку выстроить целый мир вокруг смутно понятого термина:

Для построения какой-либо системы достаточно одного слова, туманное значение которого допускает всяческие толкования. Если же имеется несколько таких слов, то система становится лишь более обширной и более достойной тех философов, которые не допускают, чтобы существовало что-либо недоступное их уму. Фундамент подобных систем малонадежен, но сама система становится от этого только более смелой, более необычайной, а потому и более способной нравиться воображению[467].

Для того, чтобы получить идеи, о которых можно было бы размышлять, необходимы знаки, служащие связующим элементом для различных простых идей и их комплексов. Роль знаков представляется Кондильяку столь важной, что он подчеркивает: «Наши понятия точны лишь настолько, насколько мы изобрели в надлежащем порядке знаки, которые должны их фиксировать». Доставляемый опытом материал сходен для всего человечества, а существующее между людьми неравенство обусловливается разнообразием в искусстве употребления знаков. Открытие, которое мы теперь приписываем Леви-Стросу, было сделано гораздо раньше. Во всяком случае, Кондильяк уже отлично знал, что «количество слов, имеющихся в нашей памяти, превосходит число наших идей»[468], причем слова эти пребывают неупорядоченными, отражают несовершенные идеи, а порой и вовсе ничего не отражают, отчего науки и пребывают в хаотическом состоянии. Поскольку идеи образовались посредством связей и аналогий между знаками, эти последние способствуют появлению талантов, появляющихся одновременно во всех видах науки и искусства.

Вот в присущей им последовательности причины, способствующие развитию талантов: 1) климат – существенное условие этого; 2) нужно, чтобы форма правления стала устойчивой и чтобы благодаря этому окончательно сложился характер нации; 3) именно характер нации придает определенный характер языку, умножая его обороты, выражающие господствующий вкус народа; 4) это происходит медленно в языках, образованных из обломков многих других языков; но как только эти препятствия преодолеваются, устанавливаются правила аналогии, язык делает успехи и развиваются таланты[469].

Вот почему, говорит Кондильяк, великие люди появляются не во все времена равномерно, а лишь в определенное время, где раньше, а где позже. Талант может проявить себя лишь тогда, когда язык уже в достаточной степени развит. Поэтому даже великие военачальники и государственные деятели появляются в ту же эпоху, что и великие писатели. В этом сказывается влияние литераторов в государстве: когда язык достаточно развит, все взоры обращаются к ним, их вкус становится господствующим, и в любых сферах деятельности каждый ориентируется на них. Таланты обязаны своими успехами развитию языки; и наоборот, язык обязан им своим дальнейшим развитием. Философы вступают на это поле позднее других, придавая языку точность и ясность и тем самым давая человечеству возможность усматривать самое главное во всяком предмете[470]. Однако поскольку ум чувствует собственную слабость, он постоянно испытывает соблазн подкреплять себя правилами. Так что философы норовят задать правила искусствам; в такие времена произведения бывают написаны лучше, но гениальные мастера при этом появляются реже.

Таким образом, Кондильяк невысокого мнения о способности философов давать указания художникам. Столь же невысокого мнения он о языке науки, который создают эти философы: куда полезнее, считает он, позаимствовать язык обиходный, которым пользуются светские люди. Ведь эти последние охотно сознаются в незнании научных предметов и неточности используемого ими языка, тогда как «философы, стыдящиеся того, что размышляли понапрасну, всегда бывают упорными защитниками мнимых плодов своих бессонных ночей»[471]. Как мы видим, Кондильяк тоже не сторонится мудрости светского общества. В «Трактате о системах» он добавит, предвосхищая Р. Барта с его критикой аналогии: «В философии слишком много понятий, которые только привычны, ибо трудно приучить к точным идеям людей, привыкших пользоваться словами, не пытаясь определить их смысл иначе как путем нескольких довольно неподходящих сравнений. Поэтому предрассудки нигде не пускают таких глубоких корней, как в голове философов»[472]. В самом деле, светским людям с предрассудками бороться проще, ибо они не так привержены к дефинициям.

Но, конечно, было бы неверно представлять Кондильяка противником всех и всяческих систем. Напротив, он признает, что системы существуют повсюду, поскольку сама природа создала систему человеческих способностей и потребностей. Наши мнения непременно образуют системы, и такие системы можно найти даже у первобытных народов. Всякая правильно трактуемая наука, говорит он, представляет собой хорошо построенную систему. Системы создаются сами собой даже в тех случаях, когда люди мало задумываются над выбором принципов – ведь дурные системы создаются точно так же, как и хорошие. Систему трудно понять, если для ее объяснения выбирают синтез, но если берутся за анализ, систему легко и построить, и понять.

Однако и при таком незамутненном взгляде, уверен Кондильяк, не стоит рассчитывать на то, что отныне философия будет размеренно шагать, открывая на своем пути лишь истины. Вовсе нет, ошибки неизбежны, а истины лишь изредка встречаются на этой дороге.

Несомненно, мы очень далеки от такой просвещенной эпохи, которая могла бы гарантировать от заблуждений все будущие поколения; такого положения мы, вероятно, никогда не достигнем; с каждым веком мы будем приближаться к нему, но оно постоянно будет ускользать от нас. Время представляет собой как бы обширное ристалище, открывающееся перед философами. Истины, посеянные там и сям, тонут в массе заблуждений, заполняющих все пространство этого ристалища. Века сменяют друг друга, заблуждения накопляются; большая часть истин ускользает из рук тех, кто пытается ими овладеть, а атлеты оспаривают друг у друга призы, раздаваемые каким-то слепым зрителем[473].

Просвещение в глазах Кондильяка – отнюдь не самая просвещенная эпоха. Напротив, оно очень далеко отстоит от просвещенной эпохи, само наступление которой проблематично. Он вновь актуализирует античное представление о философии как о пространстве, где состязаются претенденты на обладание истиной – философы. Образ, казалось бы, не очень вяжется со всем, что мы знаем о Просвещении. И тем не менее, ничто не обязывает философов той эпохи мыслить в соответствии с представлениями, тиражируемыми современными учебниками.

Гельвеций

Клод Адриан Гельвеций (1715–1771), сын придворного врача, обучавшийся в иезуитском коллеже, был человеком весьма состоятельным (королева Мария Лещинская из чувства благодарности к его отцу предоставила ему должность генерального откупщика, дававшую годовую ренту в 300 000 ливров). Однако, занимаясь финансовыми вопросами, он живо интересовался философией и литературой. Смолоду познакомившись с сочинениями Монтеня, Лабрюйера и Ларошфуко, определяющее влияние он испытал со стороны Джона Локка. Другим мыслителем, ставшим для него ориентиром, был Фонтенель, с которым он был лично знаком. Четыре месяца в году Гельвеций проводил в Париже, по средам устраивая приемы, на которых присутствовали идеологи Просвещения. Кроме того, он переписывался со стариком Вольтером, благосклонно смотревшим на его юношеские опыты. И наконец, разъезжая по провинции по долгу службы, Гельвеций не раз гостил у Монтескьё, работавшим в то время над «Духом законов». Три великие фигуры – Локк, Фонтенель, Монтескьё – стали для него высшими авторитетами, однако их философию он переосмыслил на свой собственный лад.

Свой главный опубликованный прижизненно труд – грандиозный трактат «Об уме» – Гельвеций опубликовал в 1758 г. Иезуиты и янсенисты обрушили на нее такой шквал критики, что Гельвеций подумывал бежать из Франции, однако поддался на уговоры своей семьи и публично отрекся от своего сочинения. Сорбонна выдвинула против трактата более сотни обвинений, 1 сентября того же года книга была осуждена, парижский архиепископ Кристоф де Бомон предал ее анафеме, которую утвердил папа Климент XIII. И наконец, по приговору Парижского парламента палач публично сжег книгу вместе с «Естественной религией Вольтера».

Восторги по поводу локковой философии пронизывают тексты Гельвеция. Уже в своих юношеских записных книжках он писал, что «Локк – это неутомимый садовник, выдергивающий, выкорчевывающий все стволы заблуждения, вооруженный топором разума, острие которого никогда не притупляется»[474]. А в посмертно опубликованном сочинении «О человеке», итоговом труде всей его жизни, обнаруживается глава под названием «О сходстве моих взглядов со взглядами Локка». Вслед за этим светочем философии Гельвеций утверждает, что «одна чувствительность производит все наши представления»[475], более того, «все в человеке сводится к ощущению»[476] и что «все, что недоступно чувствам, недостижимо и для ума»[477]. Вся философия, считает он, может опираться лишь на чувственные данные, а где этой опоры нет, там нет и философии: «Философ шествует, опираясь на посох опыта. Он идет вперед, но всегда от наблюдения к наблюдению; он останавливается там, где у него отсутствует возможность наблюдения»[478]. Философская метафизика ведает всем, что зависит от наблюдения; все прочее попадает в ведение теологии или схоластической метафизики, которая не проясняет, а лишь затемняет. А эта последняя подходит лишь ложно направленным умам, довольствующимся лишенными смысла выражениями, невеждам, принимающим слова за вещи, да мошенникам, стремящимся всех одурачить[479]. Гельвеций признает, что «только размышление может открыть нам первые общие истины»[480], но при этом настаивает на том, что «надо двигаться вперед, следуя за опытом и никогда не предваряя его»[481]. Если философы не опираются на опыт, они блуждают в стране химер.

Выше, когда мы говорили о Паскале, у нас уже был случай сказать о «великосветской» философии и ее отношении к философии кабинетной. XVIII столетие не менее, чем век XVII, ценило эту изящную и легкую, но далеко не всегда легковесную мысль. Ведь философу ничто не мешало быть вместе с тем светским человеком. Напротив, по роду занятий, а то и в силу сословной принадлежности многим ученым мужам приходилось много времени проводить в салонах и в придворной среде, где мода на интеллектуализм держалась очень долго. Гельвеций, с самого рождения погруженный в этот блистательный мир, хорошо знал его, а его мысли приходилось находить себе пищу не столько среди облагаемых все новыми налогами, но едва ли сколько-нибудь учеными буржуа, сколько среди аристократов – как старых, так и новых.

Прежде всего, Гельвеций обнаружил, что ни в одном из слоев общества не существует так называемого человека хорошего тона, потому что такой человек должен был бы обладать всеми мыслимыми знаниями, всеми видами ума и знать все без исключения жаргоны, на которых изъясняются в различных кругах. Поэтому приходится считать идеальным беседу, форма и содержание которой могут понравиться наибольшему числу людей. Такую беседу в состоянии поддерживать лишь те, кто занимаются серьезными делами – метафизикой, военным делом, этикой, торговлей или политикой, – потому что именно эти занятия дают человеческому уму такие предметы, которые интересуют все человечество. Однако тон такой беседы отнюдь не является приятным для всех общественных групп, каждая из которых предпочитает свой собственный. «Хороший тон есть тот, который всякое частное сообщество считает наилучшим после своего, а это и есть тон людей ума»[482].

У буржуа в голове меньше мыслей, нежели у светского человека, и хотя ни один из них не имеет преимущества перед другим в том, что касается наличия идей, светский человек в силу занимаемого им положения оказывается занят теми мыслями, что представляют более общий интерес. К тому же, светские люди не должны заботиться об удовлетворении своих материальных потребностей, а заняты лишь удовольствиями, и это также благоприятно сказывается на их речи. Хотя большинство людей убеждено в том, что светский тон по большей части состоит в высмеивании вельможами друг друга и что власть имущие делают вид, будто находят его остроумным, чтобы отвлечь вельмож от серьезных занятий. Говоря об искусствах и о философии, светские люди способны лишь на какой-то лепет, поскольку искусны лишь в легкомысленных сюжетах, а в серьезных темах «люди ума» значительно превосходят их. Так что истинный хороший тон, говорит Гельвеций, принадлежит именно «людям ума».

Вместе с тем, помимо «людей ума» существуют еще остроумцы (bel esprit), в произведениях которых обнаруживаются тонкие мысли. Для них годится все, что не требует длительной подготовки, а потому неприемлемо для широких кругов.

Этим утверждением я вовсе не хочу умалить славу философов. Философия, без сомнения, предполагает больше изысканий, больше размышлений, больше глубоких идей и даже особый образ жизни. В свете учатся хорошо выражать свои мысли, но лишь в уединении учатся приобретать их. В уединении мы производим множество наблюдений над вещами, тогда как в обществе мы наблюдаем лишь способ изложения их. Словом, в смысле глубины идей философы превосходят остроумцев; но от последних требуется так много грации и изящества, что условия, необходимые для того, чтобы заслужить звание философа или остроумца, быть может, равно трудновыполнимы. Во всяком случае, одинаково редки и знаменитые философы, и знаменитые остроумцы[483].

Мысль – это редкость. С таким представлением мы не раз сталкиваемся в истории французской философии. В конце концов, ведь именно редкость привлекает внимание мыслящего человека, а никак не привычное и заурядное. До концептуализации понятия «редкость» еще далеко, и тем не менее, оно уже присутствует в философском горизонте.

Остроумные люди, продолжает Гельвеций, обычно пренебрежительно относятся к работам умозрительного характера, поскольку достичь успеха в этой области трудно. Человек ограниченный ненавидит философов за те усилия, которые нужно прилагать для их понимания; остроумец ненавидит их еще и за сухость и скуку. Чувствительный не столько к смыслу, сколько к изящной отделке фраз, такой человек не знает, что «глубокие идеи похожи на те чистые и прозрачные воды, глубина которых затемняет их же прозрачность»[484]. Конечно, остроумцы порой бывают врагами философии, не понимая, что искусство красиво выражаться предполагает какое-либо содержание; в то же время, многие философы не понимают всех трудностей писательского искусства и красот изящной речи, а потому несправедливо презирают такого рода ум. И лишь немногие – Гельвеций называет в этом ряду Платона, Монтеня, Бэкона и Монтескьё – соединяют искусство хорошо писать с искусством хорошо мыслить. Эти люди и называются гениями.

Гельвеций не случайно уделяет так много внимания светским остроумцам, ведь именно им, считает он, обязана философия той любовью, что она пользуется в XVIII в. Ведь остроумцы стараются опереться на философов. Но, признавая определенные достоинства за остроумцами, Гельвеций презирает людей так называемого «светского ума». Светский ум никак не способствует прогрессу, однако занимает большое место в умах многих людей. Если остроумец для привлечения внимания публики либо рисует перед ней грандиозные картины, либо предлагает идеи, интересные если не человечеству в целом, то по крайней мере определенному народу, то человек светский, удовлетворяющийся одобрением «людей хорошего тона», предлагает лишь идеи, приятные так называемому избранному обществу. А это последнее, как правило, малообразованно и интересуется лишь сплетнями и пересудами. Чтобы понравиться свету, нужно не углубляться в какой-либо предмет, а порхать с одной темы на другую, обладать разнообразными, а значит, поверхностными знаниями, расширять свой ум, не углубляя его. Но это свет. Другое дело общество, которое ценит лишь тех, кто разбирается в каком-либо одном предмете и тем самым двигает вперед человеческий дух. Поэтому для того, чтобы заслужить всеобщее уважение, нужно свой ум не расширять, а углублять. Итак, два вида знания требуют разного образа жизни, а потому один вид ума исключает другой[485]. Попытка смешивать их даже вредна. Ученым ведь часто приходится отрываться от своих занятий и вращаться в сутолоке светской жизни. При этом они, конечно, распространяют просвещение, способствуют возникновению в свете умственных интересов, но теряют время, которое могли бы употребить на развитие собственных талантов. «Человек науки подобен телу, брошенному в середину других тел; оно утрачивает, сталкиваясь с ними, силу, которую оно отдает им»[486]. А потому «для общества является гораздо более важным, чтобы ученый сделал одним открытием больше, а пятьюдесятью визитами меньше»[487].

Если умный человек сознает свое невежество и извлекает поучение не только из книг, но даже из уст людей посредственных, тогда как глупец считает, будто книги ничему не учат и все давно уже открыто. С этим согласиться никак нельзя: «Время в каждую эпоху дарило людям некоторые истины, но у него осталось для нас еще много даров. Поэтому еще возможно приобрести множество новых идей»[488].

Мы познаем вселенную, пользуясь возможностями и языком того мирка, в котором мы вращаемся, неизбежно усваивая его предрассудки. Однако «разум, не зависящий от моды, обычаев страны, нигде не кажется чуждым и смешным»[489], а «книга, достоинство которой заключается в тонкости наблюдений над природой человека и вещей, никогда не может перестать нравиться»[490]. Но этого еще недостаточно. Сочинения Декарта и Ньютона, говорит Гельвеций, послужили на пользу миру, тогда как сочинения моралистов не оказали человечеству никакой услуги.

Поэтому и сам Гельвеций старается из теории извлекать практические выводы. Морализаторство без науки бессмысленно, но из науки непременно нужно выводить моральные следствия, которые вместе с тем окажутся следствиями политическими.

Знание ума – если взять это слово во всем его объеме, – так тесно связано со знанием сердца и страстей человеческих, что нельзя было писать о нем, не затрагивая хотя бы той части этики, которая обща людям всех наций и которая при всяком образе правления имеет в виду только общественную пользу[491].

По мысли Гельвеция, этику следует трактовать так же, как и всякую другую науку, и выстраивать ее так же, как выстраивают экспериментальную физику. Этика, убежден он, не может быть каким-то оторванным морализаторством, ведь от нравов страны зависят ее законы, так что «наука о нравственности есть не что иное, как наука о законодательстве»[492]. Для того, чтобы усовершенствовать нравственность, нужно устранить невежество, поскольку люди вообще более глупы, чем злы, а исцелив их от заблуждений, их удастся исцелить от большей части пороков. При этом двигателями духовного мира Гельвеций признает удовольствие и страдание, а единственным основанием, на котором только и можно построить фундамент «полезной нравственности», – самолюбие. Общий вывод таков: сделать людей добродетельными можно лишь посредством хороших законов.

Искусство законодателя, преследующего такую возвышенную цель, состоит в том, чтобы заставить людей быть справедливыми друг к другу, опираясь при этом на их любовь к самим себе. Люди не родились ни добрыми, ни злыми, они готовы стать теми или другими в зависимости от того, объединяет ли их или разделяет общий интерес. Без личного интереса люди, равнодушные ко всему, не образовали бы общества, а значит, не было бы не только договоров между ними, но и общего интереса и справедливых или несправедливых поступков.

Гельвеций предвосхищает кантовский ответ на вопрос о сущности Просвещения, говоря, что «леность, бездеятельность, непривычка и даже боязнь мыслить быстро влекут за собой неспособность мыслить. В странах, где замалчивают свои мысли, думают мало. Напрасно стали бы говорить, что там молчат из осторожности, но что от этого думают не меньше; факт тот, что думают не больше и что никогда мысли благородные и смелые не зарождаются в умах, подвластных деспотизму»[493]. Способность мыслить зависит не от климата или расы, а от тех условий, в которых приходится жить мыслящему существу, прежде всего, от государственного устройства.

Следуя Локку, Гельвеций считает, что умственные операции сводятся к сознаванию, вспоминанию и наблюдению соотношения предметов между собой или с человеком. «Ум есть продукт внимания, а внимание – продукт некоторой страсти и в особенности страсти к славе»[494]. Поскольку же все люди обладают остротой восприятия и памятью, среди нормальных людей каждый может прославиться великими талантами. Умственное же превосходство зависит от воспитания и условий существования. «Словом, единственно в свойствах нравственного порядка нужно искать истинную причину умственного неравенства»[495]. И если, как это удалось доказать Локку, идеи входят в наш разум через чувства, то все народы обладают равными умственными способностями, поскольку имеют равное количество чувств. И величайший гений отличается от всех прочих людей лишь своим прилежанием и научными методами. Кроме того, конечно, свою роль играют форма правления в его стране и везение: ведь важно еще родиться в благоприятную эпоху. Гельвеций делает четкий вывод: «гениальные люди являются продуктом условий, в которых они находились»[496].

Такой ход мыслей приводит Гельвеция к заключению педагогического и политического характера, которому суждено оказать колоссальное влияние на общественно-политическую мысль Запада: все искусство воспитания, говорит он, заключается в том, чтобы поместить людей в такие условия, которые могли бы развить в них зачатки ума и добродетели. Людьми движет не разум, который сам подлежит развитию в процессе существования, а страсти. Церковь долгое время старалась подавлять страсти, вместо того чтобы направить их в нужное русло. Однако, говорит Гельвеций, от этой порочной практики наконец-то начинают избавляться. Теперь признают, что с сохранением страстей связано сохранение государств. Ведь человек без страстей ни имеет в себе ни принципа действия, ни побудительных мотивов для этого действия. Страсти нужно направить на общее благо, а для этого требуется ясный план воспитания.

Было бы неверно считать Гельвеция жизнерадостным оптимистом, уверенным в неотвратимости прогресса и ликующим при свете зари нового мира. Ведь ему приходилось сталкиваться с осуждением своих книг, а свой главный труд он сознательно отложил для посмертного опубликования. Его окружали враждебность, зависть и глупость, торящих дорогу для посредственности. Его время представлялось ему не Новым, а возвращением к темным векам. В предисловии к своему трактату «Об уме» он написал: «Уныние, в которое приводили многих гениальных людей часто клеветнические обвинения, предвещает, по-видимому, возврат веков невежества. Только в посредственности своих талантов находишь в любой области творчества убежище от преследований завистников. Посредственность становится в настоящее время защитой, и эту защиту я, по-видимому, приобрел себе помимо своей воли»[497].

Дело в том, что Гельвеций не верит в вечное процветание наук и искусств. Период расцвета кратковременен, а сам он, Гельвеций, застал Францию в тот момент, когда этот период уже миновал.

Господство наук и искусств в государствах продолжается не больше одного-двух веков… Во всяком государстве науки, если можно так сказать, один раз только дают побеги, а затем исчезают. Это потому, что условия, способные породить талантливых людей, развиваются в них обычно только один раз. Только в апогее величия нации ее творчество обыкновенно приносит плоды в области наук и искусств[498].

И тем не менее, Гельвеций оказался глашатаем нового мира. Заявив, что «человек есть всегда то, чем его делает положение, в котором он находится»[499], он сформулировал убеждение, которое приведет к грандиозным революционным проектам XIX–XX вв. Люди не рождаются ни добрыми, ни злыми; они становятся такими в зависимости от того, объединяет ли их общий интерес или напротив – разделяют различные интересы. А это значит, что сделать людей хорошими можно посредством хороших законов[500]. Или шире – преобразование той среды, в которой приходится жить человеку, приведет к преобразованию самого человеческого характера. Эта идея была подхвачена самыми разными реформаторами, утопистами и революционерами, что дало возможность некоторым историкам рассматривать Гельвеция как самого влиятельного в исторической перспективе мыслителя Нового времени[501].

Гельвеций обрушивается на Руссо за ту идеализацию дикарей, которую тот ввел в европейскую моду. Гуроны или ирокезы невежественны, говорит он, однако это вовсе не значит, что они от этого счастливее других народов. Ведь своими добродетелями и своим процветанием народ всегда обязан просвещению и разумному законодательству.

Дешан

Я никогда не печатался, если не считать нескольких беглых заметок, появившихся без подписи автора в периодических изданиях. Меня не знает ни один типографщик. Скинем же маску, ибо я не опасаюсь больше открыться человеку, подобному вам: я – дом Леодегар-Мари Дешан (и чтобы предстать перед вами в образе не только физическом, но и моральном, я – монах-бенедиктинец).

Л.-М. Дешан. Письма г-ну Руссо

Бенедиктинец дом Леже-Мари Дешан (1716–1774) был личностью загадочной: прожив большую часть жизни в маленькой монашеской общине, он исповедовал весьма смелые и даже радикальные взгляды, переписывался с энциклопедистами (кажется, не снискав ни у кого из них особой симпатии ни своей личностью, ни своим учением) и избежал преследований лишь благодаря могущественному соседу-единомышленнику – маркизу д'Аржансону. То, что Дешан опубликовал при жизни, то ли было неудачно выражено, то ли чересчур старательно маскировало его истинные воззрения, так что не вызвало никакого интереса у читающей публики. Основные произведения, из которых можно узнать о его взглядах, были опубликованы уже в XX в., так что говорить о сколько-нибудь заметном влиянии этой фигуры на свой век не приходится. Однако это не отменяет того обстоятельства, что Дешан был ярким мыслителем и, быть может, лучшим диалектиком во Франции XVIII столетия. Итак, посмотрим, как оценивал этот скромный монах философию своего века.

Философия в ее нынешнем состоянии, – говорит он, может, правда, вызвать революцию в области религии, нравов и государственного управления, но больше ничего она своими полупрозрениями не способна совершить, ибо такая революция (которой следует избегать, так как она столь же опасна, сколь и бесполезна) не воспрепятствует дальнейшему существованию порядка божеских и человеческих законов; не воспрепятствует она и столь же полному господству, хотя и в разных формах, но в той же силе, морального зла, порождаемого указанными законами[502].

Согласно системе Дешана (а у него в этот несистематический век мы находим именно сознательно выстраиваемую систему), существует три возможных состояния человеческого существования: состояние дикости, подобное животному, состояние законов и состояние нравов. Состояние законов – это то, к чему пришел человек, преодолев дикость, и то, что, в свою очередь, надлежит преодолеть, придя к нравственному состоянию.

Дешан постоянно настаивает на том, что его можно и должно понять, поскольку его система выражает истину: «Я сам себя хорошо понимаю, и именно потому, что я себя хорошо понимаю, меня должны понимать и другие»[503]. Действительно, он себя вполне понимает, так что и его мысль понять нетрудно. И тем не менее, современники не пожелали читать его. Достаточно взглянуть на переписку Дешана с Ж.-Ж. Руссо, чтобы увидеть, какой труд прилагает он, чтобы заставить уже прославленного «женевца» прочитать присланные ему рукописи. По-видимому, дело было в том, что Дешан требовал не только прочесть, но и принять его идеи. «Невозможно постичь меня, не будучи при этом вынужденным принять мои построения…»[504]; «если вы со мною не согласитесь, значит, вы меня не поняли», – постоянно повторяет он. Такая категоричность отражает его непоколебимую уверенность в том, что ему удалось достичь истины – истины, которая не зависит от человеческих суждений и существует, как мы сказали бы теперь, объективно. «Настоящий трактат, бесспорно, единственный увязанный во всех своих частях и не представляющий уязвимого места для нападения»[505]. Конечно, всякому автору вольно расхваливать свое сочинение. Однако в словах Дешана нет никакого хвастовства: его книга и впрямь представляет собой нечто исключительное для эпохи Просвещения. Она обнаруживает стройную систему и содержит метафизические рассуждения, которых в тот век мало у кого можно было встретить.

Свою систему Дешан считал одновременно и материализмом, и имматериализмом, метафизикой, физикой, а равно отрицанием того и другого. Такая широта в определении объясняется тем, что, согласно Дешану, человек существует метафизически, будучи связан со всем; физически, представляясь отделенным от всего прочего; морально, живя в состоянии законов. Это последнее, прививая нам представления о добре и зле, делает моральное зло куда тягостнее физического. По той же причине человек мнит себя царем природы, обладающим душой, которой нет у других тварей, и придает столь большое значение своим знаниям, искусствам и т. п. Отсюда проистекают всевозможные излишества. Дешан невысокого мнения о человеческих знаниях: если они выходят за пределы, доступные пониманию простого народа, в них нет никакой надобности, и развивать их – чистое безумие. Из-за дурных нравов растут потребности, а вследствие избытка потребностей человек доводит до крайностей свое стремление к знаниям. «Мы напичканы знаниями, чуждыми нашему подлинному благоденствию, знаниями, которые мы накопляем лишь взамен тех, какие нам действительно были бы нужны, лишь вследствие того, что у нас нет книги, отсутствие которой обусловливает существование других книг и которая могла возникнуть только на их основе»[506]. За этой диалектикой стоит одна-единственная простая мысль: избавившись от «состояния законов», человечество непременно окажется в «состоянии нравов», где все ненужное отпадет само собой. Это касается и философии, ведь в том отдалении, в каком люди находятся от надлежащего образа мыслей и действий, им необходимо приходится непрестанно философствовать и предаваться моральным рассуждениям. Но если бы надлежащий образ мыслей был установлен раз навсегда, все было бы выяснено, не было бы более надобности философствовать или предаваться рассуждениям о морали. Ибо зачем бы это делали, раз поводов к тому больше не представлялось бы?[507]

Современная ему философия представляется Дешану пустой и отражающей пустоту нравственного и политического состояния общества. С устранением этого дурного общественного устройства исчезнут дурные нравы и дурная философия, которая больше не в состоянии это общество не то что изменить, а хотя бы понять, потому что является его отражением. Ведь в философии больше нет метафизики, которая одна только и способна постичь основания человеческого существования. А раз так, она должна исчезнуть вместе с тем состоянием человечества, которое ее породило. Это не просто ненужный балласт, но помеха на пути к новому состоянию. Дешан исповедует откровенный нигилизм: «Для перехода к состоянию нравов нам пришлось бы не только сжечь все наши книги, документы и бумаги, но и уничтожить все то, что мы именуем прекрасными произведениями искусства»[508]. Ведь все эти изящные искусства только потому и существуют, говорит он, из-за нашего незнания истины и из-за тех нравов, что этим незнанием порождаются.

Итак, первый упрек Дешана, обращенный к современной ему философии, заключается в том, что та лишена метафизических оснований и потому является всего лишь отражением пагубного состояния человеческого общества. Второй упрек непосредственно вытекает из первого и является его продолжением: поскольку нынешняя философская традиция непоследовательна и лишена метафизического основания, она занимается разрушением без созидания. Со своей стороны он предлагает систему, которая всегда давала о себе знать как голос здравого смысла, но так и не была никем услышана в полной мере. Так что главным принципом философии стала непознаваемость.

Непознаваемость, якобы неизбежная, по словам наших философов, на деле есть не что иное, как их собственное невежество относительно сущности вещей, невежество относительно верховного существа и нашего к нему отношения. И несомненно, хотя, быть может, и не сознательно, они потому и решились провозгласить непознаваемость принципов, что чувствуют, какой она дает повод обратить ее против них и лишить их звания философов. Принцип этот составляет всю их философию. Не останавливаясь здесь затем, чтобы нанести ему прямой сокрушительный удар (что легче, нежели они полагают), ограничусь лишь указанием, что ни весьма второстепенное знание того, что люди мыслили и делали, ни умение писать прозой и стихами, ни искусство обрисовки чувств и страстей, ни науки исчисления, ни физика – ничто это не может дать звание философа, а только лишь метафизика и мораль; под этим я разумею знание того, как люди должны мыслить и поступать согласно своему разуму, каковой одинаков у них у всех и в котором у них нет недостатка, но которым они недостаточно владеют.

Если бы что-либо помимо этого познания могло даровать звание философа, то лишь стремление к приобретению познания или по меньшей мере к внесению в мирские дела взглядов мудрой и просвещенной политики. Однако наши философы пытаются пройти в философы совершенно противоположным путем: они желают быть таковыми, не имея иного коренного принципа, кроме разрушения всякого коренного принципа, либо же стать ими посредством математических и физических познаний, значительно превосходящих общераспространенные, но о ценности которых большинство людей, обладающих нужными им познаниями в этих областях, не имеет и не должно иметь представления. Вот почему их корифеями в философии являются Бейль и Ньютон. Но, оставив в стороне Бейля, которого я отношу к их же числу, сколько бы они ни уверяли, будто Ньютон – философ, и расхваливали его открытия, словно они могут составить счастье людей, они все же в минуты умственного протрезвления неизменно предпочитают ему изобретателя иголок[509].

Наконец, третий упрек Дешана, бросаемый им современной ему философии: будучи лишенной метафизического основания, она пытается подменить собственно философию физикой и математикой. Он не разделяет восторгов современников по поводу Ньютоновых открытий, считая, что философии они не замена. Не имея собственных метафизических оснований, говорит он, нынешние философы стремятся разрушить и чужие, что необходимо им, чтобы избежать опасности быть поверженными теми, кто опирается на какие-либо принципы. Таким образом, они только разрушают, ничего не созидая. Они отчаиваются найти истину и свою неспособность к ней приблизиться скрывают за осуждением метафизики как нравственно бесполезной, действуя подобно лисице, находившей зеленым виноград, до которого она не могла дотянуться. Ведь для исправления нравов необходима именно метафизика, и никакой замены ей нет.

Разрушительные декларации, предвещающие скорые революционные потрясения и нигилизм XIX столетия, в творчестве Дешана сочетались со стремлением остаться систематически мыслящим метафизиком. Это делало его потенциально радикальной фигурой. Однако резкость суждений и старомодность стиля не позволили ему приобрести значительное число последователей, которые только и могут сделать философа «великим». Систематичность, к которой так настойчиво стремился Дешан, была в его времена тем, от чего избавлялись во имя открытости взгляда и непредвзятости суждений. Мода на такой стиль мышления, что был присущ Дешану, еще вернется, однако не стоит повторять ставшие трюизмами фразы вроде того, что «Дешан опередил свое время». Опередить свое время не дано никому, ведь у истории нет заранее заданного направления. Вернее будет сказать, что Дешан остался почти незамеченным своей эпохой. Впрочем, это не умаляет его достоинств и не отменяет ценности его взгляда на современную ему философию.

Эта философия превыше всего ставила «здравый смысл» и вообще все «здравое» и близкое к «природе». При этом она вовсе не была столь наивной, как то представлялось Дешану. Он негодовал на современников за то, что те отказывались принимать, а следовательно, (в этом он ничуть не сомневался) понимать его рассуждения. Однако едва ли стоит упрекать этих интеллектуалов за невнимательное отношение к дешановым сочинениям. В их глазах они представали еще одной метафизической системой, каких на свете и так слишком много. Европейская философия едва начала избавляться от систем, которые ставятся выше непосредственного опыта, и принять новую такую систему взамен старой для них было делом немыслимым. Дешан не мог преуспеть на этом поприще, тем более что он и впрямь предлагал всего лишь еще одну систему, пускай и достаточно продуманную, и почему все человечество должно было принять именно ее, никто из его корреспондентов не мог взять в толк.

Ламетри

Жюльен Офре де Ламетри (1709–1751) происходил из семьи торговца тканями из Сен-Мало, впрочем, человека состоятельного и стремившегося дать хорошее образование своему отпрыску. Поэтому юному Ламетри довелось поучиться в парижском коллеже д'Аркур, а затем на медицинском факультете Парижского университета. Получив звание доктора медицины, он два года учился в Лейдене у знаменитого Бургаве, а потом стал врачом в Сен-Мало. Он занимался переводами работ Бургаве, написал несколько работ о венерических болезнях, об оспе и о головокружении, а также шеститомный труд по медицинской практике с разбором клинических случаев. Заработав таким образом репутацию талантливейшего медика, он перебрался в Париж и стал домашним врачом герцога де Граммона и полковым врачом (в полку, которым командовал герцог). Поэтому ему довелось принять участие в нескольких военных походах. Во время осады Фрейбурга он подхватил лихорадку и, производя наблюдения над собственным состоянием, сформулировал основные идеи своей «Естественной истории души». Как и в случае Декарта, боевые действия и вынужденное безделье пошли философии на пользу. А медицина стала незаменимым противоядием от бесплодных умозрительных систем. Ведь опыт и наблюдение, как замечает Ламетри в «Человеке-машине», «имеются в бесчисленном количестве в дневниках врачей, бывших в то же время философами, но их нет у философов, которые не были врачами»[510]. Поэтому, говорит он в «Анти-Сенеке», наилучшая из философий – это философия медиков.

Хотя «Естественная история души» и была напечатана в Голландии под английским псевдонимом, неприятностей избежать не удалось. Парижский парламент осудил книгу на сожжение, и 13 июля 1746 г. на Гревской площади палач торжественно сжег этот вольнодумный текст. Автору пришлось оставить должность в полку и бежать сперва в Гент, а потом в Лейден. Но даже в терпимой Голландии ему грозила тюрьма. Сам же Ламетри вместо покаяния опубликовал совсем уж разрушительный трактат «Человек-машина». Еще во время работы над ним он обратился за помощью к своему земляку математику Мопертюи, возглавлявшему Берлинскую Академию, и тот добился от покровителя опальных ученых Фридриха II приглашения для Ламетри в Берлин. Философу пришлось под покровом ночи бежать из Лейдена и пробираться в Пруссию, где он встретил общество Вольтера, д'Аржанса и Мопертюи. С первыми двумя у него теплых отношений не сложилось, зато просвещенный монарх сделал его своим личным чтецом. Мопертюи тоже враждовал с Вольтером, поэтому большого урона от вольтеровой неприязни Ламетри не претерпел[511]. Через три года он внезапно умер.

Подобно многим французским мыслителям XVIII столетия, Ламетри был убежденным последователем Локка и утверждал, что «нам не известно ничего сверх того, что мы узнаем при посредстве ощущений»[512]. Он выступал против картезианства как «легковесной системы» и отвергал самый «дух системы», ставший подводным камнем, погубившим многих великих мыслителей. Этому духу он противопоставлял дух эмпирического исследования: «все наши помыслы и стремления должны сводиться к тому, чтобы всегда оставаться привязанными к колеснице природы»[513].

Ламетри рассматривал человеческое тело как машину, придающую самой себе завод и являющейся, таким образом, живым олицетворением непрестанного движения. От завода машины зависят наша мысль и наши моральные качества. Это представление было естественным следствием материализма Ламетри, убежденного в том, что мысль есть основное свойство организованной материи. Его убеждение столь твердо, что в «Предварительном рассуждении» он говорит даже, что «писать как философ – это ведь значит проповедовать материализм!»[514]

Будучи довольно резким критиком картезианства, Ламетри в то же время с почтением относился к древним авторам, «философия которых, полная глубины и проницательности, заслуживает восстановления на обломках современной философии». Достижения картезианства или лейбницианства представлялись ему весьма сомнительными и не выдерживающими сравнения с мощью античной мысли. «…Древняя философия (метафизика), – утверждал он, – всегда будет одерживать верх в глазах тех, кто достоин о ней судить, так как она представляет… прочную и вполне цельную систему, как бы единое тело, чего нельзя сказать о разъединенных членах современной физики»[515].

Э. Кассирер замечал, что материализм Гольбаха и Ламетри – это «только частное, изолированное явление, которому никак не присуще типическое значение», «особый случай рецидива догматического склада мысли, с которым ведущие научные умы XVIII в. ведут борьбу, стремясь его преодолеть»[516].

Ламетри возрождал платоновский взгляд на философию как тяжелый труд, добровольно возлагаемый на себя избранными людьми, у которых очень мало общего со светской суетой и пустословием. Впрочем, тот образ, что дает он в своем трактате, остается действительным для любой эпохи и лишний раз подтверждает то простое обстоятельство, что «век философии» вовсе не был веком повального увлечения философией, а был, по всей видимости, столь же равнодушен к ней, как и любое другое столетие:

Очень немногие (признаюсь в этой истине не без боли) выходят за пределы чувственного мира, потому что в нем находят все блага, все телесные наслаждения и отнюдь не ощущают преимуществ философских наслаждений и даже счастья, которое испытывают в то время, когда заняты отысканием истины, ибо изучение дает больше, чем благочестие, и не только предохраняет от скуки: оно часто доставляет тот вид наслаждения или, скорее, внутреннего удовлетворения, который я назвал ощущениями ума и который, без всякого сомнения, льстит самолюбию.

Удивительно ли после всего сказанного выше, что абстрактный, интеллектуальный мир, в котором всякое чувство подвергается контролю самых суровых цензоров, – удивительно ли, спрашиваю я, что этот мир почти столь же пустынен и одинок, как мир знаменитого основателя картезианской школы? Увы, в нем живет лишь небольшое количество мудрецов, т. е. мыслящих людей (ведь только в мышлении истинная мудрость, а все остальное – предрассудки). Да, но мыслить – разве это не значит проводить свою жизнь в возделывании неблагодарной почвы, которая дает плоды только после забот и тщательной обработки? В самом деле, найдется ли из ста человек хоть два, для кого были бы привлекательны изучение и размышление? С какой стороны может представить интерес интеллектуальный мир, о котором я говорю, для людей, знающих все преимущества своих чувств, кроме главного из них – ума? Немудрено, что он им мерещится в отдалении, как идеальная земля, несущая какие-то воображаемые плоды[517].

Ламетри воскрешает античный образ философии как этоса, как искусства жить и умирать. При этом его идеал философии оказывается антистоическим. Он даже написал трактат под названием «Анти-Сенека, или Рассуждение о счастье». Если стоики суровы, печальны и строги, заявил он здесь, то сам он желает быть кротким, веселым и снисходительным. Если стоики отрекаются от своего тела, то он хочет отвлечься от своей души. Если стоики гордятся тем, что недоступны для радости и страдания, то он гордится тем, что испытывает и то, и другое. Быть людьми – вот чем стоит гордиться. «Истинная философия внушает вкус к жизни, который в нас подавляет фанатизм (так как и у философии есть свой фанатизм), и она же в конце концов учит умирать, когда наступает час смерти»[518].

Философ наблюдает разнообразную картину Вселенной из угла партера, где он прячется от толпы, всем восхищаясь, но ничему не удивляясь, даже тому, что «он видит на сцене самого себя»[519]. Сама философия подчиняется природе как своей матери. Этой рабской зависимостью она гордится и не подчиняется ничему другому. Что не исходит из недр природы, то не имеет отношения к философии.

Не стоит видеть в философии причину вселенского зла. Люди рождаются злыми, и не будь на свете воспитания, хороших людей было бы очень мало. Только воспитание способно завести людей как часы, и только оно способно породить добродетель. К тому же, широкое распространение философии, уверен Ламетри, дело невозможное. Ведь то, что философу представляется совершенно ясным, для нефилософа скорее ложно. Так что «не будем чересчур бояться того, что ум народа когда-нибудь будет формироваться по образцу ума философов»[520]. Народ не читает философских книг, а если в руки к нему и попадет одна из них, он не поймет ни слова или не поверит. Поэтому философию можно передавать лишь уже просвещенным умам. Народу не стоит прививать науку, так же как не стоит допускать его к тайнам природы. А вот правители должны хоть немного быть философами.

Ламетри на собственном опыте узнал, как много самых нелепых обвинений обрушивается на философа, желающего людям лишь добра. Поэтому ему пришлось даже написать своего рода апологию философа. Конечно, философ, как всякий человек, не свободен от страстей, но у него эти страсти направляются компасом мудрости, а потому не ведут к преступлению. Выступая против естественного закона, философ следует ему; споря о справедливости, он справедлив по отношению к обществу. Раздоры и войны несут не философы, а богословы.

Credo философа:

Не верить так, как верит дурак, который еще в меньшей степени пользуется своим разумом, чем скряга своими деньгами, и тем более не притворяться верующим: лицемерие – комедия, недостойная человека; наконец, развивать науку, являющуюся ключом для всех остальных наук, науку, которая благодаря хорошему вкусу нашего века в настоящее время больше, чем когда-либо, в моде[521].

Философ должен писать смело, ничто не вправе сковывать его мысль. Он должен иметь в виду только потомков и писать так, как будто во всей Вселенной нет никого, кроме них, и опасаться им нечего.

Вовенарг

Люк де Клапье, маркиз де Вовенарг (1715–1747) слишком рано умер, не став тем великим философом, каким он, без сомнения, мог стать. Тем не менее, оставленные им сочинения и разрозненные заметки сделали его одной из ярких фигур блистательной эпохи Просвещения. Вовенарг поражал не систематичностью мышления и изощренностью суждений, а своей простотой и неизменным здравомыслием, которых часто недостает философам. Здравый смысл стал альфой и омегой его мысли, и вместе с тем, он никогда не обольщался насчет способности здравого смысла подменить собой науку и философию. «Здравый смысл не требует особой глубины суждения; он, вероятно, сводится к умению видеть любой предмет в его соразмерности с нашей природой или с нашим положением в обществе. Следовательно, здравый смысл – это способность, не мудрствуя, воспринимать вещи с их полезной стороны и здраво оценивать». Ведь можно вооружиться микроскопом и погрязнуть в мелочах, а можно смотреть слишком далеко, не видя того, что рядом. «Здравым смыслом обладает тот, кто на все смотрит просто»[522].

И вместе с тем, говорит «мудрый и красноречивый маркиз де Вовенарг»[523], как называл его Вольтер, здравый смысл является детищем, с одной стороны, врожденной склонности к рассудительности, а с другой – посредственности. Если первое присуще некоторым людям, у которых рассудок преобладает над чувством, то второе – удел так называемых светских людей. Склад ума у светского человека далек от естественности, он увлекается поверхностным блеском и слишком узок. Подлинный хороший вкус заключается в том, чтобы чувствовать прекрасную природу. В книгу размышлений можно включить что угодно, но в книгу, написанную в хорошем вкусе, можно включить лишь те истины, что мы почерпнули в природе. «Все, чье зрение достаточно остро, чтобы читать в книге природы, находят там в зависимости от склада ума либо глубокие и взаимосвязанные истины, которых лишь мельком касаются заурядные люди, либо удачное сочетание образов и мыслей, украшенных этими образами. Умы же, которые неспособны подняться к этому животворному источнику или слишком слабы и нерассудительны, чтобы связать воедино чувствования с идеями, порождают лишь безжизненные призраки и убедительней, чем любой философ, доказывают, что сами по себе мы не в состоянии что-либо творить»[524]. Такая отповедь картезианской уверенности в безграничных способностях человеческого разума, быть может, одна из самых удачных в XVIII столетии, опирается, как мы видим, как раз на то, в чем черпал уверенность сам Декарт, – на природу как источник любых идей. Можно сказать, что Вовенарг, по всей вероятности, ненамеренно, продолжил ту линию в творчестве Декарта, что связана с эмпирическим познанием, а не с поднятым на знамя его последователями рационализмом.

Вовенарг принадлежал к эпохе, отказавшейся от систем мысли в пользу эклектического мышления. И сам философ как-то заметил: «Наш разум скорее проницателен, нежели последователен, и охватывает больше, чем в силах постичь»[525]. При этом Вовенарг считал свое время «самым философским из столетий»[526]. Его отношения к способностям разума, таким образом, было довольно скептическим, однако его скептицизм распространялся даже на возможность последовательного скептицизма: едва ли возможно такое чудовище, что сомневалось бы во всем без исключения, считал он.

Для этого одаренного талантами человека всеобъемлющее знание, на которое уповала его эпоха, было несбыточной мечтой, которой он был готов предпочесть столяра, не воспаряющего к абстрактным истинам, но знающего свое скромное ремесло. Люди его эпохи представлялись ему отягощенными таким грузом поверхностных и ненужных знаний, какого не знало еще ни одно столетие. Более того, образованность, присущая прежним эпохам, теперь сменилась нахватанностью, которую стремятся продемонстрировать на публике и которая ничего общего не имеет со знанием мира. Светские люди, писал Вовенарг, знают лишь столько, что судят обо всем как бог на душу положит. Полезных знаний вообще на свете немного, ведь Сократ знал меньше, чем Бейль, а судил обо всем здраво.

Этот слишком рано умерший мыслитель стал одной из ключевых фигур той «культуры себя», которая так важна для самоощущения французской философии. И вместе с тем, эта «культура себя» не имела ничего общего с отвлеченными медитациями христианских созерцателей. «Вовенарг, так же как и Фенелон, хотел, чтобы разум возобладал, укрепив тем самым свое господство над волей. Итогом всякой спекуляции для него было действие», – писал Ж. Мерлан[527]. Это деятельное «возделывание души» становится условным средоточием центробежных устремлений французской философии классического века, желающей объять необъятный и непостижимый мир и в то же время пристально вглядывающейся в человека с его страхами и аффектами.

Утопии

Общество, стремящееся осмыслить свою особенность перед лицом отличных культур, делает это, прибегая к различным литературным жанрам. Прежде всего это, конечно же, диалоги – диалоги между древними и новыми людьми, между язычниками и христианами, между людьми цивилизованными и дикарями, наконец, между своим компатриотом и иностранцем. Все эти многообразные выражения исконной бинарной оппозиции «чужие/свои» были задействованы писателями XVII столетия. Если в прежние столетия, также хорошо знакомые с этим жанром, победа в большинстве случаев доставалась христианину-европейцу, теперь много дельного можно было услышать от какого-нибудь канадского дикаря, от лица которого проводилась критика всего, что не устраивало стоящего за спиной у этого дикаря автора. Другим приемом, позволяющим взглянуть на собственную особость как бы со стороны, является описание, сделанное иноземным (а порой даже инопланетным) путешественником, с удивлением взирающим на европейские обычаи и нравы (хотя устами этого иноземца, конечно же, мог говорить лишь тот, для кого европейская культура была родной). Такой путешественник, как правило, находил у европейцев много нелепого и попросту вредного, особенно напирая на то, что в его отечестве ничего подобного быть не может. Если первый жанр позволял заявить о собственном превосходстве, а второй – указать соплеменникам на недостатки, то представить себе картину общества, избавленного от европейских пороков и обладающего неоспоримыми достоинствами, а потому достойному стать примером для подражания, можно было прибегнув к третьему жанру – жанру утопии. Франция никак не может претендовать на пальму первенства, ибо сочинения Т. Кампанеллы, Т. Мора или Ф. Бэкона появились не на ее почве. Однако в XVII в. французские писатели наверстали упущенное[528].

По-видимому, первой утопией, написанной по-французски, стала напечатанная в 1616 г. книга с пространным, как тогда было принято, названием: «История великого и достославного царства Антанжиль, неизвестного до сих пор историкам и космографам: состоящего из six vingts весьма красивых и плодородных провинций. С описанием оного и его nompareille устройства, как гражданского, так и военного. О просвещении юношества. И о религии. Все это в пяти книгах»[529]. Рассказчик, плававший на одном из кораблей голландской флотилии в Индию, познакомился там с посланником некоего христианнейшего короля, каковой и описал ему историю и нравы своей родины. Описав правление страны (конституционная монархия) и систему налогообложения, автор посвятил целый раздел образованию молодежи этого славного царства, особенно подчеркивая, что здесь в равной степени уделяется внимание как разуму, так и телу, закаляемому гимнастическими упражнениями. Образование здесь носит практический характер и, помимо прочего, готовит юношей к военной службе. Н. ван Вингаарен совершенно справедливо замечает, что автор романа, срывающийся за инициалами I.D.M.G.T., не усматривает в заморском царстве ничего радикально нового, а только представляет знакомые ему институты Франции времен Генриха IV с представляющимися ему необходимыми усовершенствованиями.

В 1676 г. Габриэль де Фуаньи (1630–1692) «Известие о Южной земле»[530]. Герой этого повествования, Жак Садеер, получил воспитание у лиссабонских иезуитов, потом похищен пиратами, а когда пиратский корабль потопили неизвестные науке гигантские птицы, спасен обитателями Южных земель и обласкан ими, поскольку этот герой был гермафродитом, а гермафродитизм внушал почтение южным людям, которые и сами были андрогинами. Эти почтительные к гермафродитам люди были вегетарианцами, почитали Бога в полном молчании и большое внимание уделяли воспитанию молодежи, для каковой цели у них были устроены специальные дома. В возрасте двадцати лет их питомцы изучают философию, затем до двадцати пяти лет занимаются астрономией, и наконец, до двадцати восьми штудируют сочинения историков. К тридцати годам они считаются людьми зрелыми и могут получить чин лейтенанта своего учебного заведения. Кроме того, они достигли больших успехов в физике и показывали путешественнику удивительнейшие изобретения.

Дени Верас (1635–1683) написал, пожалуй, самую известную французскую утопию – «Историю севарамбов». Герой этого романа, любитель путешествий, отправился плавать в южные моря и после кораблекрушения вместе с многочисленной экспедицией выбрался на неведомый берег. Здесь он обнаружил весьма развитую цивилизацию, многие черты которой должны были послужить примером для европейцев. Помимо описания брачных обычаев и религиозных обрядов (солнечный культ) этой вновь открытой страны, путешественник сообщает о евгенических мерах, принимаемых ее жителями: всех имеющих тот или иной физический изъян высылают в некий город, все жители которого, таким образом, либо хромы, либо горбаты, зато во всех прочих поселениях живут исключительно здоровые люди. Государственное устройство страны севарамбов представляло собой неограниченную монархию, смешанную с теократией (правитель считается вице-королем солнечного божества), причем губернаторы, назначаемые государем, также обладали властью почти ничем не ограниченной. Государственной религией является культ солнца, причем этот последний, как мы уже сказали, служит опорой и основанием для государственной власти. Мудрый государь севарамбов отказался от классовой структуры общества и вместо этого разделил весь свой народ на должностных и частных лиц. Более того, он отменил право собственности, сделав все земли и богатства страны собственностью государства; подданные же получают все это в пользование от должностных лиц. «Со времени установления этих законов все севарамбы богаты, хотя и не имеют никакой собственности»[531]. Всякий получает все, что ему необходимо, обратившись к должностному лицу, и не платит ни податей, ни налогов. Чтобы народ не обленился, его поддерживают в бодром состоянии посредством полезного и умеренного труда.

Н. ван Вингаарден отмечает два любопытных обстоятельства: во-первых, французские утопии XVII в. считают войну самым естественным делом для обитателей тех отдаленных земель, куда судьба заносит описывающих их европейцев. Жители утопий отнюдь не пацифисты, а от европейцев отличаются лишь тем, что готовятся к войне смолоду. Во-вторых, в этих землях почти не находится места для изящных искусств: их обитатели явно отдают предпочтение занятиям, приносящим практическую пользу. Авторов утопий занимают проблемы просвещения, а эстетические вопросы они оставляют без внимания.

Клод Жильбер в своей «Истории Калеявы» сосредоточился в основном на описании нравов жителей этого острова. Наибольшее впечатление на его героя произвела принятая здесь полигамия, являющаяся отличным средством для увеличения населения острова, которому в этом отношении повезло куда больше, чем католической Франции. Естественным продолжением описания брачных обычаев островитян становится картина воспитания полученного от таких браков приплода: жителя Калеявы считают неразумным оставлять воспитание и образование юношества на усмотрение родителей, так что эту функцию принимает на себя государство. Детей учат читать, писать, петь, играть на музыкальных инструментах, после чего они переходят к изучению теологии, морали, а главное, физики. Кроме того, здесь есть профессора, преподающие философию, математику и медицину.

В 1703 г. Пьер Лесконвель опубликовал навеянную рассказами о путешествиях в Канаду повесть о посещении принцем Монберо острова Нодели[532], где перед читателем представало сообщество добрых дикарей, не испорченных стяжательством и служением Маммоне. Среди этих людей была распространена схожая с католицизмом религия откровения, а их государственное устройство представляло собой абсолютную монархию. В том же духе были выдержаны два романа Симона Тиссо де Пато – «Путешествия и приключения Жака Массе»[533] и «Жизнь, приключения и путешествие в Гренландию преподобного отца-францисканца Пьера де Месанжа»[534]. Корабельный хирург Жак Массе, после кораблекрушения вместе с несколькими товарищами отважившийся исследовать земли, казавшиеся необитаемыми. Он провел несколько счастливых лет среди обитателей южных стран. Францисканец Пьер де Месанж, напротив, побывал на крайнем Севере, в краю полярной ночи. Описывая земли, лежащие в непосредственной близости от Северного полюса, этот путешественник рассказывает о нравах и ремеслах их обитателей, останавливаясь особо на обычае полигамии, разрешенной для правителей этой страны, но запретной для рядовых граждан. Все граждане здесь трудятся, а праздность неведома. Но замечательнее всего их религия, не знающая ни сектантства, ни инквизиции, ни принуждения.

В 1727 г. «Известие о царстве блаженных» маркиза де Лассе осталось незамеченным читающей публикой. Вышедшее в 1756 г. второе издание[535] также имело весьма умеренный успех. Автор предлагал публикацию рукописи некоего путешественника, посетившего южные земли, в которых обитали счастливые люди. Страна этих счастливцев с одной стороны ограждается морем, а с трех остальных – неприступными горами, так что они отрезаны от всего остального человечества. В этой изобильной стране не знают ни бедности, ни болезней, и неудивительно, что эти люди превосходят европейцев в науках и в искусствах. Автор особенно отмечает, что блаженные жители южных земель не пишут многословных и пустых трактатов, а только такие, что полезны государству, и не создают произведений искусства ради прибыли, а только для удовлетворения чувства прекрасного, которое у них столь развито. Таким образом, хотя этот роман и служит исключением в том отношении, что их автор населяет свою утопию не только ремесленниками, но и художниками, он, подобно прочим собратьям по перу, настаивает на практическом характере деятельности ее обитателей. У этих людей, говорит маркиз, в большом почете торговля, причем торговля совершенно свободная, не знающая ни государственного регулирования цен, ни монополии мануфактур. Любопытно также, что правление в этих краях в точности походит на английское, что особенно подчеркивает автор.

«Открытие империи Кантахар»[536] артиллерийского офицера Варенна де Мондаcа, вышло в свет в 1730 г. На сей раз героем-повествователем стал сын богатого амстердамского купца, который после кораблекрушения выбрался на землю, именуемую Кантахар и окруженную, как водится, высокими горами. Здешний император располагает многочисленной армией и флотом, что позволяет ему поддерживать порядок в своих землях и устрашать соседние. Люди здесь разумны и обладают практическим складом ума, они поклоняются небесным светилам и верят в загробное блаженство. Образование также носит практический характер: юношеству преподаются история, география, право, арифметика, а особенное внимание уделяется живым языкам. Юношей таким образом готовят к морскому делу, тогда как в девушках воспитывают добродетели материнства.

Англомания XVIII столетия, быть может, ярче всего проявилась в творчестве аббата Дефонтена, переводчика «Путешествий Гулливера». Этот незаурядный писатель редактировал издание «Journal des Savants» и написал роман «Новый Гулливер, или Путешествия Жана Гулливера, сына капитана Лемюэля Гулливера»[537]. Гулливер-сын наблюдал благородных дикарей, следующих «естественному закону» и придерживающихся лишь того, что приносит пользу. Среди них процветают свободная торговля и республиканские добродетели. Впрочем, наблюдал Гулливер-младший и более цивилизованные народы, у которых его особенно поразили гигиенические приемы, направленные на продление человеческой жизни: проветривание, умеренность в еде, телесные упражнения. Юношество здесь обучается гигиене смолоду и сохраняет здоровье до старости. Неудивительно, что система образования этих людей отказывается от изучения мертвых языков и от бесплодной метафизики, зато насаждает изучение языков живых и наук практических.

В 1736 г. свет познакомился с еще одним замечательным романом, название которого не могло не привлечь читающую публику: «Женщины-воительницы. Историческое описание вновь открытого острова»[538]. Его герой попал в страну, где женщины не только трудились наравне с мужчинами, но и воевали, защищая свою родину, республику платоновского образца. Эта страна, управляемая представительным собранием, поразила посетившего ее героя, не только благородством царящих здесь нравов, но и разумным образованием, соответствующим нуждам современной жизни.

Явно подражавшие «Истории Севарамбов» «Воспоминания Гауденцио из Лукки» впервые были напечатаны в 1746 г. Книга приписывалась английскому автору, а ее переложение на французский язык было напечатано в Амстердаме тридцать лет спустя[539]. Здесь мы видим полный набор штампов, характерных для этого рода литературы: молодой купец, нападение пиратов, скитания в чужих краях; правда, на сей раз герою пришлось не только поплавать, но и пройти через пустыню Сахара. В результате он попал в процветающую страну с коммунистическим общественным устройством, что предоставило автору книги случай для критики тирании. Все граждане этой страны трудятся, а юношеству дается образование, в основе которого лежит изучение математики.

В 1755 г. появилось «Замечательное путешествие Филадельфа во вновь открытые земли»[540], автор которого, судя по высказываемым идеям, имел отношение к обществу франкмасонов. Герой-рассказчик истратил свое состояние в галантных похождениях и по совету друзей устроился на судно, идущее в Новую Голландию. Судно, как нетрудно догадаться, потерпело крушение, а рассказчик вместе с капитаном оказались выброшены на незнакомый берег. Здесь они обнаружили цивилизованный народ и государство, выгодно отличающееся от европейских наследственных монархий. Хотя здесь также правил король, и он сам, и его советники занимали выборные должности, что избавляло их подданных от произвола властителей.

Годом позже появился еще один «перевод с английского» – «История новых людей»[541]. После неизбежных кораблекрушения и схватки с пиратами, дополненных ураганом, рассказчик очутился на неведомом острове. Здесь все жили счастливо, не зная ни королевской власти, ни тирании священников, ни внешних врагов и почитая одного лишь Бога. Автор явно исповедовал протестантский идеал непосредственного общения с Божеством. В 1766 г. в Амстердаме было напечатано «Путешествие Робертсона в южные земли», тоже «перевод английской рукописи»[542]. Этот Робертсон попал на остров в Тихом океане, где обнаружил республику, обходящуюся без короля и построенную всецело на принципах разума. Всеобщее равенство и равное же участие всех граждан в производстве не мешали этому государству вести активную внешнюю торговлю.

В 1768 г. в Женеве было напечатано сочинение с запоминающимся названием «Республика философов»[543]. На титульном листе указывалось, что это посмертно изданное сочинение Фонтенеля, но это было одной из тех мистификаций, на которые был так богат XVIII в. Потерпев неизбежное кораблекрушение, герой этого романа оказался на незнакомом берегу, где процветала идеальная республика, граждане которой не почитали никого и ничего, кроме собственного разума и природы. Не зная ни священных книг, ни писаных законов, эти люди верили в Бога, называя его Природой, причем вера их основывалась на разумных основаниях. Образование здесь было направлено на развитие гармоничной личности, обладающей обширными и полезными знаниями, но не пренебрегающей и гигиеной. Кроме того, в этих землях не знали тех крайностей, которые описал Мольер в своих «Ученых женщинах»: у каждого гражданина здесь было две жены, с одной из которых можно было вести галантную и разумную беседу, а другая знала толк в домашнем хозяйстве.

Последней предреволюционной утопией, написанной во Франции, был «Неведомый остров» Гривеля[544]. Это сочинение отличалось от прочих явным влиянием физиократов: герой познакомился с обществом, каждому гражданину которого гарантировалось право частной собственности. А все мудро устроенное законодательство обращалось вокруг этого священного права. В скором времени попытка создания подобной Утопии будет предпринята в самой Франции.

Литературно-философская утопия стала тем жанром, который позволял европейцам критически взглянуть на собственное общественное состояние и предложить его исправления. Обращаясь к произведениям, написанным в этом жанре, легко увидеть, какие элементы своей жизни французские интеллектуалы Нового времени считали несовершенными и хотели бы исправить. Прежде всего это, конечно же, общественное устройство, порождавшее несправедливость, казнокрадство и насилие. В утопических обществах государственный строй рисуется по разному, в зависимости от пристрастий автора, – от абсолютной монархии до республики, – но при этом он всегда избавлен от перечисленных недостатков. Достигается это прежде всего мудрым законодательством, но также благодаря готовности чиновников и народа этому законодательству следовать. Отсюда потребность улучшать нравы, ибо наличное нравственное состояние народа и чиновничества не позволит государству процвести даже при самых разумных законах. Исправление нравов достигается деятельностью всевозможных воспитательных и образовательных учреждений, в которые помещается юношество, причем большинство авторов уделяет внимание также воспитанию девушек. И наконец, все авторы значительное внимание уделяют религии. Одни из них сохраняют христианство, стараясь очистить его в духе представлений о первоначальной апостольской простоте, другие заменяют каким-либо природным культом, но все, кажется, сходятся, на необходимости простой, понятной и знающей свое место религии, разительно отличающейся в этих отношениях от католицизма.

В деталях утопии, конечно же, могут значительно различаться, но огромная популярность жанра указывала на стремление к радикальной переделке общества на разумных основаниях. То, что утопии стали писать очень давно, еще в XVI столетии (а вообще-то существование жанра нетрудно проследить до античности), показывает, что они вовсе не обязательно были связаны с идеологией Просвещения или культом разума, считающимся специфической принадлежностью классической эпохи. Человек всегда размышляет о том, как бы ему переустроить общество на более разумных началах, правда, не всегда он готов пролить ради этого потоки крови. Тем не менее, в историцистском стремлении вписать утопическую литературу в предысторию Великой Французской революции слишком легко можно впасть в ошибку, смешав разнопорядковые явления. Конечно, сама Революция (как всякая вообще революция) была в том, что касается идеологии, утопическим проектом. Однако не всякая литературная утопия была проектом реальной революции.

Заключение

При известной широте взгляда все крайности исчезают…

Ш. Л. Монтескьё. О духе законов

Философия, как уже было сказано, есть история философии. Поэтому она никогда не может оторваться от собственной традиции, питающей ее, дающей ей силы, позволяющей ей выживать в самые трудные времена, но в то же время ставящей ей внутренние и внешние пределы, перешагнуть через которые невозможно и раздвинуть которые очень трудно. Даже те трансформации, что представляются несколько столетий спустя бурными революциями, протекали медленно и никогда не устраняли прежние формы мысли начисто. Их результат можно увидеть лишь задним числом и значительное время спустя. Внимательный наблюдатель этих преобразований не может не заметить неспешность их поступи[545].

Революционизировать сознание одного человека или группы людей – еще не значит революционизировать сознание общества. Но даже принятие новых идей отдельной личностью еще не значит, что из ее сознания полностью исчезли все прежние представления. Поэтому и философия классической эпохи, и философия Просвещения не только не начинаются с чистого листа, но неизбежно представляют собой смешение старого и нового. В конце концов, приход блестящей плеяды новых писателей вовсе не означает, что в университетах не продолжали преподавать схоластическую метафизику или что у этой последней вдруг не стало приверженцев. А уж что касается карьеристов, равнодушных к новым открытиям и вполне удовлетворяющихся общепринятыми представлениями, их сопротивление переломить удастся нескоро. «Когда борются с предрассудками, сначала не понимают истины, – замечал молодой Гельвеций. – Она появляется, как сумерки, и зачастую бывает нужно дождаться следующего столетия, чтобы люди посмотрели на нее как на полуденное солнце»[546].

«Время духа в меньшей степени, чем время вещное, и время интеллектуальной истории в еще меньшей степени, чем время экономическое, есть время однородное», – писал П. Шоню[547]. И с ним трудно не согласиться. Тысячелетие Средневековья, из сегодняшнего дня представляющееся нам неким темным монолитом, временем застывшим и неподвижным, отнюдь не было таковым. Ему тоже присуща определенная динамика развития, оно тоже переживает свои периоды расцвета и отступления. Скрытые силы делали свою работу, чтобы привести к революции в сознании западного человечества. И тем не менее, здесь можно вычленить века или десятилетия, в которые происходили существенные перемены, некие точки роста, выделяющиеся на хронологической равнине. Для Нового времени это справедливо вдвойне. Эта эпоха, столь значимая для нашей сегодняшней современности, вовсе не была временем триумфального шествия разума и науки, сметавших на своем пути все старое, отжившее и мешающее жить человеку, наконец-то обретшему свое достоинство. Должно быть, обыватели той эпохи вообще могли не замечать, что что-то меняется, ведь мир по-прежнему оставался скудным, плохо освещенным и ограниченным в пространстве из-за слишком медленной скорости перемещений. Средиземноморский мир XVI в. был, возможно, более цивилизованным, нежели мир Северной Европы следующего столетия (а ведь французская философская традиция в XVI–XVIII вв., заметим, тяготеет к Северу, а не к Югу). Однако в интеллектуальной сфере происходили настоящие потрясения, и мир изменился за какие-то 20 или 30 лет. Недаром Р. Ленобль говорит о «чуде 1620-х гг.».

Гегель заметил, что «каждая система в ходе всей истории философии представляет особую ступень развития и имеет свое определенное место, в котором она обладает своей истинной ценностью и значением»[548]. Согласиться с этим можно лишь отчасти. Действительно, оценить ту или иную философскую систему можно, лишь определив ее место в серии тех состояний человеческого духа, которые мы и называем философиями. Однако, на наш взгляд, речь может идти именно о человеческом духе, который лишь условно и лишь благодаря абстракции можно считать субъектом истории. Отсюда практическое следствие: нужно постоянно помнить о том, что та серия, о которой мы только что сказали, всегда предстает лишь в рамках той или иной (историко-)философской системы, которая, в свою очередь, тоже должна быть включена в эту серию, а у ее автора нет никаких оснований считать себя завершителем философского процесса. Над гегелевской историей философии нависает фигура Канта, за плечом у которого маячит призрак Ницше.

Есть еще пара возражений частного характера, препятствующие принять всеобщий характер гегелевского суждения. Во-первых, далеко не все философии носят систематический характер. Бывают такие эпохи, что не терпят систем, и Просвещение было одной из них. Не нужно было дожидаться Ницше, чтобы заявить о своем недоверии к грандиозным философским конструкциям. Во-вторых, как верно заметил сам Гегель, всякая философия обладает подлинными смыслом и значением именно на своем месте и в свое время («всякая система философии есть философия своей эпохи; она представляет собою звено всей цепи духовного развития; она может, следовательно, удовлетворять лишь те интересы, которые соответственны ее эпохе»[549]), для других же эпох, а главное – для других систем, – может представляться бессмыслицей. Поэтому та система, что выстраивает историко-философскую серию, далеко не всегда способна должным образом оценить значимость той или иной из ее составляющих. То, что некогда представлялось грандиозным, в наши дни может сжаться до микроскопических размеров и вместо священного трепета вызывать лишь недоумение, и наоборот, то, что осталось почти незамеченным современниками, может предстать потомкам исполинской фигурой. И наконец, в-третьих, такая серия не может быть свободна от той или иной формы телеологии, что, в свою очередь, предполагает систему, а то и наивную веру в конечную цель исторического прогресса. Об этом стоит помнить, даже если нельзя избежать явного или неявного выстраивания историко-философской серии.

И вместе с тем, можно ли отрицать правоту Гегеля, когда тот говорит о философии как о выражении духа народа:

Дух каждый раз разрабатывал и распространял достигнутый им принцип определенной ступени своего самосознания во всем его многогранном богатстве. Этот богатый дух народа есть организация, собор, в котором имеются своды, залы, ряды колонн, разнообразные части, и все это произошло, как целое, по одному плану. Философия есть одна из форм этих многообразных сторон. Какова же эта форма? Она есть высший цвет, она есть понятие всего образа духа, сознание и духовная сущность всего состояния народа, дух времени как мыслящий себя дух. Многообразное целое отражается в ней, как в простом фокусе, как в своем знающем себя понятии[550].

Германский философ как всегда точно уловил очень важный момент: великий философ никогда не бывает гением-одиночкой, затворившимся от мирской суеты в тиши своего кабинета. Его имя служит для обозначения крупного духовного движения, в котором собраны силы огромного количества людей (а порой, как убедительно показывают эпистемологи вроде Б. Латура, и других акторов, людьми не являющихся). Считать Декарта появившимся ниоткуда одиночкой, мыслящим независимо от наличного мира и увлекающего этот последний за собой одной лишь силой собственного гения – все равно, что полагать, будто Наполеон дошел до Москвы в одиночку. Если философы античности были склонны бежать от мира, полагая, что самое главное – это следовать в жизни собственному учению, что, конечно же, невозможно для человека, живущего в человеческом обществе и следующего его правилам, а средневековым интеллектуалам волей-неволей нужно было уходить в монастыри, то философы Нового времени погружены в самую гущу событий своей эпохи и не мыслят себя вне ее[551]. Эта эпоха дает им пищу для ума и силу философствовать, так что именно начиная с Нового времени и может появиться представление о философе как о той точке, в какой сознает и выражает себя целая эпоха.

Сам философ, пожалуй, много теряет при этом в живописности. Недаром и сам Гегель говорит, что «жизнь философов становится ученой, однообразной, обыденной, примыкает к данным извне условиям жизни и философ не может быть изображен как своеобразная фигура»[552]. И действительно, по сравнению с героическими фигурами древних философов (скромных средневековых монахов, трудившихся в тиши своих келий, брать в расчет не приходится), фигуры философов Нового времени как бы съеживаются, уменьшаются, и отбрасываемые ими исполинские тени отнюдь не свидетельствуют о подлинных масштабах личности того или иного интеллектуала этой эпохи. Это не столько люди, сколько оставленные ими тексты, а древнее требование в личной жизни соответствовать духу собственной философии становится чем-то необязательным.

Однако такое видимое измельчание фигуры философа отнюдь не означает исчезновения «великих людей», увлекающих своими идеями современников и поражающих их воображение масштабами своей мысли. Очень часто бывает так, что уже следующее поколение отвергнет того, кто лишь недавно представлялся исполином духа. Конрад Лоренц заметил даже: «Если современники кого-то слушают и даже читают его книги, можно с полной уверенностью утверждать, что это не гигант духа»[553]. Конечно, такое утверждение выглядит слишком категоричным, и нельзя исключать вероятности того, что подлинный гигант духа будет признан уже своими современниками. Однако на практике это последнее является скорее исключением, нежели правилом. Фигуры философов Нового времени в большинстве своем были скромными и малозаметными. Даже Ньютон обрел свое настоящее величие лишь post factum.

Французская философия всегда была рефлексивной. Другими словами, с самого своего начала и по сей день она стремится мыслить саму себя, и только потом окружающий мир. Так было у Декарта, запершегося в заснеженной гостинице, так было у Вольтера и Руссо, сделавших предметом размышлений собственную современность, так было у Фуко, напряженно размышлявшего о своей позиции в сложнейшем диспозитиве знания-власти. В определенном смысле последние три столетия французской философии дали прибавление литературного характера – безусловно, очень яркое и имевшее большое значение для развития западной цивилизации, – но мало что прибавили в философском отношении. Рискованность такого заявления оправдывается узостью рамок, в которых оно делается: речь идет об отправной точке философствования и его стиле.

Эта рефлексивность была не просто особенной чертой философской литературы во Франции, но являлась альфой и омегой всей французской философии – впрочем, не только французской, но западноевропейской вообще. Ведь эта «новая» философия, отсчет которой мы ведем с XVII в., должна была находить себе основания не где-то на стороне – в теологии или в естествознании, – но в себе самой. Cogito ergo sum – блазон всей этой традиции, где cogito становится онтологическим пределом всякого рассуждения. Философия может и должна находить себе основания в самой же себе – таково убеждение классической эпохи, впрочем, выходящее далеко за ее хронологические границы. Начав свой путь из этой точки, философствующий разум volens nolens совершает вокруг нее круги, сперва пытаясь найти момент собственной современности (Просвещение), потом занимаясь поисками своей историчности (феноменология в широком смысле) или пытаясь решить психологическую проблему посредством интроспекции (феноменология в смысле узком), и наконец, вставая на путь релятивизма (всевозможные изводы постмодернизма).

Когда мы говорим о классической эпохе, применяясь к истории Франции, можно принять тезис П. Шоню, удачно подчеркнувшего ту беспрецедентно важную роль, которую играет для самосознания этой эпохи философия: «Поскольку импульс исходит сверху, поскольку правит дух, поскольку организованная творческая мысль – философская, религиозная, научная – и спонтанная творческая мысль, столь близкая к первобытной, придают в конце концов форму материи, то революция XVII в., результативная по причине своей замкнутости в определенных рамках, обязательно должна была после 1750 г. выйти на уровень массовый и вещественный»[554]. В действительности, конечно, картезианское cogito не могло быть онтологическим гарантом для философствующего разум, скорее тормозило выход на вещественный уровень, чем приближало его, и даже в логическом отношении было довольно сомнительным. Cogito, являющееся отправной точкой для всякого рассуждения, оказывается не только его же пунктом назначения, но и единственным содержанием. Гуссерлианство стало логическим завершением такого рода мысли, оказавшись, как и следовало ожидать, reductio ad absurdum. Мысль, пытающаяся помыслить саму себя – это не змея, кусающая себя за хвост, но скорее Белый Кролик, откусывающий себе голову. Для того, чтобы помыслить саму себя, т. е. свою современность (или, как вариант, не-современность и несвоевременность) философская мыль нуждается в обращении к Другому, каковым может быть в принципе что угодно. Как удачно выразился Ж. Делез, философия нуждается в понимающей ее не-философии. Более того – и, пожалуй, для наших целей важнее, – «философ должен стать не-философом, чтобы не-философия стала землей и народом философии»[555].

Позволим себе выдвинуть два тезиса, первый из которых едва ли нуждается в детальной аргументации в рамках настоящей работы, тогда как второй мы попытаемся здесь развернуть. Во-первых, философия никогда не находит для себя основания внутри самой же себя, но всегда в чем-то ином. Во-вторых, ее самоосмысление происходит в не-философских регистрах, где философия находит себе понимание и отражение. Мы попытаемся описать эти регистры и выяснить, каким образом происходит легитимация философии в качестве фокуса, в котором сходятся политический и идеологический векторы той дискурсивной формации, которая образует европейскую современность (moderne).

Начать следует с регистра, имеющего первостепенную значимость для классической эпохи во Франции и конституирующегося вместе с ней. Речь идет об истории, которая в классическую эпоху из бессистемного архивирования, линейной хронологии и собирательства антикваров трансформируется в более или менее строгий дискурс, находящий для себя опору в тех общественно-исторических процессах, что формируют современную Европу, и в то же время легитимирующий эти процессы. История не просто обеспечивает классическую эпоху методическим инструментарием, позволяющим ей отличить собственную современность от минувших эпох и заявить о своей радикальной отличности от них, но впервые в истории западного человечества дает возможность для проектирования себя в настоящее и будущее.

Вольтер в своей книге о прославленном шведском монархе[556] мимоходом подчеркнул очень важный момент: писать нужно не о всяком короле, но только о таком, кто имеет несомненную значимость для эпохи. Здесь выразилось общее убеждение Просвещения: история есть ряд событий, затрагивающих нас непосредственно или опосредованно, а не собрание поучительных анекдотов, да и сами мы можем (и должны) найти себе место в этой истории именно потому, что она нас затрагивает. Такой взгляд на историю делает историческим все происходящее, а все, что таковым не является, попросту не замечает. Писатели-эпистемологи, и прежде всего М. Фуко, хорошо объяснили нам, каким властным потенциалом обладает такой дискурс, ведь он-то и маркирует одни события в качестве исторических и значимых, а другие – в качестве не-исторических и незначительных.

Отсюда уже был всего один шаг до историзма. Но, противопоставляя механицизм и историзм, следует помнить (как помнил об этом Ф. Мейнеке[557]), что корни историзма следует искать в механицистском воззрении на мир. Монтескьё в своем страстном поиске интеллигибельных законов дошел до того, что объявил гражданское законодательство частью законов природы. Но он же выдвинул принцип климатического детерминизма, объясняющего неравенство в развитии народов при равных исходных данных. Отсюда следовал вывод об уникальности того пути, которым следует каждый народ. Применительно к занимающему нас случаю это означало, что французская философия, хотя и претендуя говорить от лица всего цивилизованного человечества, является исключительной и выражает путь интеллектуального развития французской нации. Родившаяся в эпоху Великой Французской революции модель национализма возьмет эту мысль на вооружение.

Конечно, не стоит утверждать, что историзм обязан своим происхождением исключительно философии. Усилия эрудитов и филологов были куда более значимы для его становления. Тем не менее, в этот «век философии» философия в самом широком смысле (а тогда философом считали любого оригинала или просто книгочея) была тем пространством, в котором заговорили о собственной историчности сознательно. Мы по сию пору судим об интеллектуальном направлении, в котором двинулась Франция в классическую эпоху, с точки зрения философии. Едва ли не общим местом стало рассуждение о том, как декартово cogito на два столетия отвратило французских интеллектуалов от эмпиризма, что повлекло за собой отставание от Англии в научно-техническом, политическом, колониальном и прочих отношениях. «Философия» здесь оказывается пространством самоомысления, тем полем, в котором задаются вопросами о том, кто мы, откуда вышли, куда идем. Вопросы эти носят принципиально исторический характер, ибо речь идет о том, что такое современность, изнутри которой ставится самый вопрос о современности, и ответы на них требуют определенного исторического схематизма, становящегося теперь нормой мышления.

Саму философию также следует вписать в эту историзирующую картину интеллигибельной современности. Историко-философский регистр служит для фиксирования философской современности. Фиксирование это предположительно должно производиться средствами самой философии, хотя в действительности ситуация здесь двусмысленная. История философии в классическую эпоху не представляла собой сколько-нибудь четко артикулированной научной дисциплины и по форме тяготела к жанру назидательного чтения. В XVII в. авторы, пишущие историю философии, постепенно пришли к делению на «старое» и «новое», уместность которого, впрочем, постоянно оспаривалась, и этого было явно недостаточно для определения собственной современности. К XVIII в. оформилась более значимая тенденция – вписывать известные философские доктрины и отдельных авторов в общую картину истории, что, собственно, и позволило историкам философии с должной степенью убедительности судить о том, какие из них современны и своевременны, а какие устарели и представляют лишь антикварный интерес. Тем самым история философии, область изначально философская и литературная, попала в зависимость от истории, набирающей силу и в дальней перспективе способной вобрать в себя все смежные дисциплины.

Хотя история философии как более или менее самостоятельная отрасль философского знания оформится гораздо позднее, писавшие ее авторы уже в XVII столетии хорошо сознавали эту опасность: история философии, сведенная к простому перечислению школ и доктрин, лишена смысла. Она не может быть ни просто хронологией учений, ни историей идей, привязанной к общей хронологии, а должна обладать собственным потенциалом, позволяющим объяснить общий путь развития философии. Другими словами, история философии – это прежде всего философия и лишь во вторую очередь история. В этом регистре философия может помыслить и себя саму, и собственную историчность, не то чтобы обойдясь без помощи истории, а сама эту историю представив.

История философии как философия происходящего в философии, конечно, не может быть оторвана от происходящего в обществе. В XX в. ей стало грозить не только перенесение в область исторических наук, но и трансформация в одну из наук об обществе – социологию философии. В классическую эпоху никакой социологии, разумеется, не существовало, хотя именно тогда конституировалось интеллектуальное пространство, в котором будут действовать О. Конт, Ш. Фурье и прочие столь же важные для социологической науки фигуры. Куда более заметным в ту пору оказывается стремление представить всю философию идеологией. Для Просвещения характерно пренебрежительное отношение к метафизике и вообще к любому систематическому мышлению, и авторы, пишущие об истории философии в XVIII в., склонны отодвигать в тень не только выродившуюся схоластику, но и рационализм предшествующего столетия; значимым и заслуживающим внимания теперь считается лишь то, что оказывает непосредственное воздействие на отдельного человека и на общество в целом. Идеи Локка, изложенные по-французски Гельвецием, готовы восторжествовать.

Здесь стоит упомянуть еще об одном обстоятельстве французской философии, возникшем именно на галльской почве и составляющей, быть может, ее главную особенность. Французская философия классической эпохи столь тесно соприкасалась с литературой, что порой граница между ними оказывалась вовсе неразличимой. Именно здесь, в этом литературно-философском пространстве (и не столько в кабинетах, сколько в салонах) происходила встреча философии с историей, которая тоже была жанром литературы. В этой «республике словесности» считалось неприличным знать много об одном и ничего обо всем. Подобно нашему Козьме Пруткову, узкого специалиста здесь считали флюсом, т. е. человеком скучным и не имеющим ничего сообщить обществу помимо своего предмета, как правило, этому обществу неинтересного. Случай «перевоспитания» Паскаля кавалером де Мере[558] показывает не только то, на каких условиях образованное общество было готово принять философа, но и то, на что сам он был готов пойти ради этого принятия.

Авторы XIX столетия удивлялись тому, какие страсти разгорелись в свое время вокруг двух трактатов Гельвеция, последний из которых он даже не решился опубликовать при жизни. Эти запоздалые критики утверждали, что Гельвеций только и делал, что повторял расхожие мнения, снискав тем самым благосклонность салонного общества. В действительности этому философу удалось сформулировать, зачастую в довольно жесткой форме, самые передовые идеи своего времени, которые несколько десятилетий спустя общество усвоило столь хорошо, что они стали считаться чем-то само собой разумеющимся. Можно сказать, что это была философия света, для которой Гельвеций выступил скриптором, который, выполнив свою функцию, устранился из сознания образованной публики: своего рода «смерть автора», произошедшая задолго до того, как о ней написал Р. Барт. Пример Гельвеция может наглядно показать нам, как самосознание философии оказывается самосознанием общества. Более того, самая история происхождения гельвециевых трактатов, рождавшихся из салонных бесед, представляет философию делом отнюдь не частным, а общим. Случай единичный, но отражающий весьма значимую тенденцию, постоянно присутствующую во французской философской традиции.

Речь идет не о популяризации философских идей и интроекции их в общественное сознание. Философия здесь переходит в свое иное, в некую не-философию, и чувствует себя здесь как дома, не нуждаясь, впрочем, в том, чтобы постоянно подчеркивать свой надмирный статус, как это случается с философией кабинетной. Этот демарш необходим ей для демонстрации собственной состоятельности, ведь философия, остающаяся в затворе, есть лишь упражнение для ума, полезное лишь в качестве приготовления к общественно значимому делу, но бесполезное само по себе. Таково общее направление критики XVII–XIII вв., в котором сходятся систематики классической эпохи и их критики века Просвещения.

Французская философия стала местом формирования идеологии[559], претерпевшей длительное развитие, важнейшей движущей силой которого она сама же и являлась и которое завершилось грандиозным взрывом Революции. Конечно, «идеология» в узком смысле не была изобретением философов, как не была она их изобретением и в смысле широком. Поэтому не стоит говорить о том, что она была явлением философским по своему существу. Но именно философия обеспечила идеологов начиная с де Траси[560] и Кондильяка[561] концептуальным аппаратом и методологией генерализованного мышления, сформировавшего идею государства, довлеющего над обществом. («Государственная идея, заключавшаяся в понимании общественного интереса, освобожденного от религиозных правовых отношений между королем и верноподданными, – характерная черта возрожденческого духа, – писал Ю. Метивье. – XVI в. был порой созревания монархической Франции, а XVII в. явился апогеем этой формы государства, одержавшего победу над нацией и достигшего зыбкого равновесия между аппаратом королевской власти и различными стратами общества, а также временного паритета между дворянством и буржуазией, между Землей и Деньгами»[562].)

Но куда интереснее для нас то, что идеология в широком смысле стала пунктом, в котором философия могла обратить на себя взгляд извне. На заре становления философии Платон заявил, что logos как отвлеченное теоретическое знание должен проходить поверку ergon'ом, т. е. реальной деятельностью, в которой участвует сам философ. Античный идеал «философской жизни» возродился на закате классической эпохи, а в век Просвещения стал главным содержанием философии как таковой; систематическое мышление обнаруживает дурной вкус писателя, затворничество мыслителя – нелепая трата времени, а умение посреди светской жизни мыслить и жить философски, принося тем самым пользу себе и другим – единственно достойный философа модус существования. Идеология – противоречивый продукт этой эпохи. С одной стороны, это не что иное как возврат к отвергнутому Просвещением систематическому мышлению, и Наполеон недаром порицал идеологов за их стремление сообразоваться не с постоянно меняющимися обстоятельствами, а с заранее выработанными схемами. С другой – попытка сконцентрировать мысль, сведя ее к более или менее четким формулировкам, что позволяет идеологам понять, в каком направлении движется их мысль. Когда философия перестает отличаться от литературы, ей требуется точка конденсации, где стихия свободного мышления остановит свое волнение, а мысль на мгновение обретет совершенную ясность. Здесь можно сказать, что философия узнает себя в зеркале идеологии.

Таковы четыре регистра самосознания французской философии, определившиеся в классическую эпоху и сохраняющиеся в качестве (да простится нам это выражение) диспозитива самосознания по сей день. Говоря о самосознании философии, следует всячески избегать напрашивающихся сами собой гегельянских коннотаций, поскольку они заставили бы нас имплицитно предполагать существование некого духа, объективирующегося в философии. Такое стихийное гегельянство вообще чуждо французской философии, не склонной к развертыванию диалектических схем и историзирующему телеологизму. Таким образом, речь у нас идет не о диалектическом увенчании развития философии моментом достижения самосознания как объемлющего вбирания в себя всех этапов этого развития. Напротив, французская философия классической эпохи мыслит себя в отрыве от античности и Средневековья, а Просвещение стремится отбросить и классический век как ненужный вчерашний день. Момент самосознания здесь есть момент утверждения собственной современности, которая не мыслится как итог определенного развития в прошлом, но полагается как нечто, от этого прошлого радикально отличное.

Современность не была изобретением философии, но в ней философия узнавала себя. Для философии классической эпохи она стала тем фокусом, в котором сошлись все ее устремления. Быть может, это и было главным достижением французской философии классической эпохи, а вовсе не Метод и не cogito. Здесь философия смогла обратиться к той понимающей ее не-философии, о которой потом напишет Делез, что сделало ее столь важной частью французской, да и всей западноевропейской цивилизации. Так понимаемое самосознание философии есть определенный способ ее узнавания себя в не-философии, исторически определенный и отличающей ее национальный характер. У прочих европейских философий нет столь четко выраженной национальной принадлежности, поскольку они говорят от лица человечества в целом, а их способ распознавания себя носит сугубо философский характер и, стало быть, в принципе может практиковаться где угодно. Впоследствии французская философия утратит эту свою исключительность и сделается частью общеевропейской философской традиции, но классическая эпоха демонстрирует эту национальную особенность.

Настало время подвести итоги. Мы обрисовали четыре главных регистра, в которых французская философия классической эпохи проходит через самоосмысление, – собственно исторический, историко-философский, социальный и идеологический. Такую попытку выделить регистры самоосмысления французской философии не стоит понимать как стремление свести этот сложный и по большей части нечетко артикулированный процесс к упрощенной схеме. Речь идет лишь о модусах философской рефлексии, которые удается обозначить с достаточной степенью уверенности. При этом французская философия может служить привилегированным объектом подобного рассмотрения, поскольку в ее рамках были предприняты значительные усилия по осмыслению собственной современности и места в историческом процессе. Наряду с немецкой классической философией французская философия классической эпохи является местом концентрации такого рода опыта, формируя таким образом нечто вроде универсальной матрицы самоосмысления западной философии в целом.

Литература

Августин Блаженный. О граде Божием. Мн.: Харвест; М.: АСТ, 2000.

Арно А., Николь П. Логика, или искусство мыслить / пер. В. П. Гайдамака. М.: Наука, 1991.

Асмус В. Ф. Декарт. М.: Гос. изд-во полит. лит-ры, 1956.

Бейль П. Исторический и критический словарь: В 2 т. М.: Мысль, 1968.

Бокль Г. Т. История цивилизации в Англии. Т. 1. СПб.; М., 1873.

Валери П. Декарт / пер. И.С. Разумовского // Вопросы философии. 2005. № 12.

Верас Д. История севарамбов / пер. Е. Дмитриевой. М.: АН СССР, 1956.

Вовенарг Л. К. де. Введение в познание человеческого разума. Фрагменты. Критические замечания. Размышления и максимы. Л.: Наука, 1988.

Вольтер. Бог и люди. Статьи, памфлеты, письма: В 2 т. М.: АН СССР, 1961.

Вольтер. История Карла XII, короля Швеции / пер. Д. В. Соловьева. СПб.: Лениздат, 2014.

Вольтер. Философские повести. М.: Правда, 1985.

Вольтер. Философские сочинения / пер. С. Я. Шейнман-Топштейн. М.: Наука, 1988.

Гассенди П. Сочинения: В 2 т. М.: Мысль, 1966.

Гегель Г. В. Ф. Лекции по истории философии: В 3 кн. СПб.: Наука, 1993–1994.

Гельвеций К. А. Сочинения: В 2 т. М.: Мысль, 1973.

Гоббс Т. Основы философии. Сочинения: В 2 т. М.: Мысль, 1989.

Голованов Б.Д. Идеология как феномен французского Просвещения и ее философские истоки // Актуальнi проблеми духовностi. Вип. 7. Кривий Рiг: КНУ, 2006. С. 104–113.

Декарт Р. Сочинения: В 2 т. М.: Мысль, 1989–1994.

Декомб В. Дополнение к субъекту. Исследование феномена действия от собственного лица / пер. М. Голованивской. М.: Новое литературное обозрение, 2011.

Делез Д., Гваттари Ф. Что такое философия? / пер. С. Н. Зенкина. М.; СПб.: Алетейя, 1998.

Дешан Д. Л.-М. Истина, или истинная система. М.: Мысль, 1973.

Дидро Д. Сочинения: В 10 т. М.; Л.: Academia, 1935.

Дьяков А. В. Мишель Фуко и его время. СПб.: Алетейя, 2010.

Дьяков А. В. Светская философия, или сослагательное наклонение в истории мысли: Паскаль и де Мере // Вестник Санкт-Петербургского университета. Серия 17. Философия. Конфликтология. Культурология. Религиоведение. 2014. № 4. С. 60–66.

Жильсон Э. Дух средневековой философии. М.: Ин-т философии, теологии и истории св. Фомы, 2011.

Иванова А. С. Начала «идеологии»: Антуан Дестют де Траси и его наука об идеях // Философские науки. 2014. № 9. С. 146–149.

История Франции / под общ. ред. Ж. Карпантье, Ф. Лебрена в сотрудничестве с Э. Карпантье и др.; пер. М. Некрасова. СПб.: Евразия, 2008.

Кант И. Сочинения: В 8 т. М.: Чоро, 1994.

Кассирер Э. Философия Просвещения. М.: РОССПЭН, 2004.

Кондильяк Э. Б. де. Сочинения: В 3 т. М.: Мысль, 1980.

Кротов А. А. Из истории философии образования эпохи Просвещения: Кондильяк и Дестют де Траси // Философские науки. 2014. № 9. С. 129–140.

Лабрюйер Ж. де. Характеры, или нравы нынешнего века / пер. Ю. Б. Корнеева, Э. Л. Линецкой // Ларошфуко Ф. де. Максимы и др. М.: АСТ, 2004.

Ламетри Ж. О. Сочинения. М.: Мысль, 1983.

Ларошфуко Ф. де. Мемуары. Максимы. М.: Наука, 1971.

Латур Б. Нового времени не было. Эссе по симметричной антропологии. СПб.: Изд-во Европ. ун-та в С.-Петербурге, 2006.

Лоренц К. Так называемое зло / пер. А. И. Федорова. М.: Культурная революция, 2008.

Лоррис М., Мён Ж. Роман о Розе / пер. И. Б. Смирновой. М.: ГИС, 2007.

Лосев А. Ф. История античной эстетики. Итоги тысячелетнего развития. Кн. 1. М.: Искусство, 1992.

Мальбранш Н. Разыскания истины. СПб.: Наука, 1999.

Мандру Р. Франция раннего Нового времени, 1500–1640. Эссе по исторической психологии / пер. А. Лазарева. М.: Территория будущего, 2010.

Мань Э. Повседневная жизнь в эпоху Людовика XIII / пер. А. С. Васильковой. СПб.: Евразия, 2002.

Маркс К., Энгельс Ф. Из ранних произведений. М.: Гос. изд-во полит. лит-ры, 1956.

Марло К. Сочинения. М.: Гос. изд-во худ. литературы, 1961.

Матвиевская Г. П. Рамус. 1515–1572. М.: Наука, 1981.

Мейнеке Ф. Возникновение историзма / пер. В. А. Брун-Цехового. М.: РОССПЭН, 2004.

Мерло-Понти М. Знаки / пер. И. С. Вдовиной. М.: Искусство, 2001.

Метивье Ю. Франция в XVI–XVIII вв.: от Франциска I до Людовика XV / пер. А. В. Голубкова, С. В. Панова. М.: АСТ, 2005.

Монтень М. Опыты: В 3 т. / пер. А. С. Бобовича. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1954–1960.

Монтескьё Ш. Л. О духе законов / пер. А. В. Матешук. М.: Мысль, 1999.

Монтескьё Ш. Л. Персидские письма. Размышления о причинах величия и падения римлян / пер. Н. Саркитова. М.: Канон-Пресс-Ц, 2002.

Мор Т. Утопия / пер. Ю. М. Кагана. М.: Наука, 1978.

Моруа А. История Франции. СПб.: Гуманитарная академия, 2008.

Ницше Ф. О пользе и вреде истории для жизни. Сумерки кумиров, или Как философствовать молотом. О философах. Об истине и лжи во вненравственном смысле. Мн.: Харвест, 2003.

Павич М. Хазарский словарь: Роман-лексикон. Мужская версия / пер. Л. Савельевой. СПб.: Азбука, 2000.

Паскаль Б. Мысли. Малые сочинения. Письма / пер. Ю. Гинзбург. М.: АСТ, 2003.

Перну Р. Элоиза и Абеляр / пер. Ю. Розенберг. М.: Молодая Гвардия, 2005.

Платон. Сочинения: В 4 т. Т. 4. М.: Мысль, 1994.

Пруст М. В поисках утраченного времени: По направлению к Свану / пер. Н. М. Любимова. М.: Крус, 1992.

Рабле Ф. Гаргантюа и Пантагрюэль / пер. Н. М. Любимова М.: Правда, 1991.

Руссо Ж.-Ж. Исповедь. М.: Захаров, 2004.

Руссо Ж.-Ж. Трактаты. М.: Наука, 1969.

Тарасов Б. Паскаль. М.: Молодая Гвардия, 1982.

Федотов Г. П. Абеляр. СПб.: Изд-во Брокгауз-Ефрон, 1924.

Философия в «Энциклопедии» Дидро и Даламбера / пер. В. И. Пикова и др. М.: Наука, 1994.

Фишер К. История новой философии: Рене Декарт. М.: ФСТ, 2004.

Фонтенель Б. Рассуждения о религии, природе и разуме / пер. С. Я. Шейнман-Топштейн. М.: Мысль, 1979.

Фуко М. История безумия в классическую эпоху / пер. И. К. Стаф. СПб.: Университетская книга, 1997.

Фуко М. Управление собой и другими: Курс лекций, прочитанных в Коллеж де Франс в 1982–1983 учебном году / пер. А. В. Дьякова. СПб.: Наука, 2011.

Хайдеггер М. Время и бытие. Статьи и выступления / пер. В. В. Бибихина. СПб.: Наука, 2007.

Шеффер Ж.-М. Конец человеческой исключительности / пер. С. Н. Зенкина. М.: НЛО, 2010.

Шоню П. Цивилизация классической Европы / пер. В. Бабинцева. Екатеринбург: У-Фактория, 2005.

Шоню П. Цивилизация Просвещения / пер. И. Иткина, М. Гистер. Екатеринбург: У-Фактория; М.: АСТ, 2008.

Шпенглер О. Закат Европы. Кн. 1. Ростов н/Д.: Феникс, 1998.

Эрланже Ф. Резня в ночь на святого Варфоломея / пер. Т. В. Усовой. СПб.: Евразия, 2002.

Ясперс К. Всемирная история философии. Введение / пер. К. В. Лощевского. СПб.: Наука, 2000.

«Jean-Paul Sartre répond» // L'Arc. 1966. № 30.

«Parler librement». La linerté de parole au tournant de XVIe et XVIIe siècle / еds. I. Moreau et G. Holtz. P., 2005.

Académies et sociétés savantes en Europe (1650–1800) / eds. D.-O., Hurel et G. Laudin. P.: Honoré Champion, 2000.

Atkinson G. The Extraordinary Voyage in French Literature before 1700. N. Y.: Columbia University Press, 1920.

Aulotte R. Amyot et Plutarque. Geneva: Droz, 1965.

Balibar É. L'invention de la conscience // Locke J. Identité et difference. P.: Seuil, 1998.

Bloch O. R. La Philosophie de Gassendi. Nominalisme, materialism et métapysique. Hague: Martinus Nijhoff, 1971.

Bœuf E. La bibliothèque parisienne de Gabriel Naudé en 1630: les lectures d'un libertin érudit. Geneva: Librairie Droz SA, 2007.

Bordelon L. Théatre philosophique, sur lequel on represente par des Dialogues dans les Champes Elisées les philosophes anciens et modernes, et où l'on rapporte ensuite leurs opinions, leurs reparties, leurs sentences, et les plus remarquables actions de leur vie. P.: chez Claude Barbin et Jean Musier, 1692.

Bordo S. The Flight to Objectivity: Essays on Cartesianism and Culture. N. Y.: State University of New York Press, 1987.

Bracken H. M. Descartes. Oxford: Oneworld, 2002.

Brahami F. Le scepticisme de Montaigne. P.: PUF, 1997.

Brahami F. Le travail de scepticisme (Montaigne, Bayle, Hume). P.: PUF, 2001.

Brewer D. The Discourse of Enlightenment in Eighteenth-Century France. Diderot and the Art of Philosophizing. N. Y.: Cambridge University Press, 1993.

Brockliss L. The Moment of No Return. The University of Paris and the Death of Aristotelism // Science and Education. 2006. № XV. P. 259–278.

Chevalier J. Pascal. P., 1922.

Cours entier de philosophie, ou système général selon les pripnipes de M. Descartes, contenant la logique, la métaphysique, la physique, et la morale. Dernière édition, enrichie d'un très grand nombre de figures, et augmentée d'un Discours sur la philosophie ancienne et moderne, où l'on fait en abrégé l'histoire de cette science. Amsterdam: aux dépens des Huguetan, 1691.

Cousin V. Fragments de philosophie cartesienne. P., 1852.

Cresson A. Les Courants de la pensée philosophique française. P.: Armand Colin, 1942. T. 1.

Cresson A. Montaigne. Sa vie, son œuvre. P.: PUF, 1947.

De Mondasse V. La Découverte de l'Empire de Cantahar. P.: chez P. Prault, 1730.

Desfontaines P. F. G. Le Nouveau Gulliver ou Voyages de Jean Gulliver, fils du Capitaine Lemuel Gulliver. Traduit d'un Manuscrit Anglois, par Mr. l'Abbé D. F. Amsterdam: aux dépens de la Compagnie, 1730.

Dickason O. The Meth of the Savage and the Beginnings of French Colonialism in the Americas. Edmonton: University of Alberta Press, 1997.

Diogenes Laertius, gr. & lat. cum commentario. Londini, 1663.

Du Hamel. J.-B. De consensu / Operum philosophicorum tomus primus. Nürnberg, 1681.

Du Pont-Bertris. Eloges et caracteres des philosophes les plus célèbres, depuis la naissance de Jesus-Christ, jusqu'à present. P.: Henry-Simon-Pierre Gissey, 1726.

Foigny G. La Terre Australe connue. P.: STFM, 2000.

Foucault M. Dits et ecrits. IV vols. Vol. I. P., 1994–2001.

Foucher S. Dissertations sur la «Recherche de la vérité», contenant l'histoire et les principes de la philosophie des Académiciens, avec plusieurs réflexions sur les sentiments de M. Descartes. P.: J. Anisson, 1693.

Frame D. M. Montaigne's Discovery of Man. The Humanization of a Humanist. N. Y.: Columbia University Press, 1955.

Frankfurt H. G. Demons, & Madmen. The Defense of Reason on Descartes's «Meditations». Princeton (NJ): Princeton University Press, 2008.

Friedrich H. Montaigne. Trans. Dawm Eng / ed. Ph. Desan. Berkeley: University of California Press, 1991.

Garrett B. G. Wonder Among Cartesians and Natural Magicians // Topics in Early Modern Philosophy of Mind (Studies in the History of Philosophy of Mind) / еd. J. Miller. 2009. № 9. P. 39–55.

Gaukroger S. Cartesian Logic. Oxford: Clarendon, 1989.

Gautier H. Bibliothèque des philosophes et des sçavans tant anciens que modernes. P.: chez Andre Cailleau, 1723.

Godart P. Lexicon philosophicum. Item, accuratissima totius philosophiae summa. P., 1666.

Gouhier H. Cartésianisme et augustinisme au XVIIe siècle. P.: Vrin, 1978.

Hacking I. Leibniz and Descartes: Proof and Eternal Truths // Rationalism, Empiricism, and Idealism / ed. A. Kenny. Oxford: Clarendon, 1986.

Hampton J. Les traductions françaises de Locke au XVIII siècle // Revue de littérature comparée. 1953. № XXVII (3). P. 240–251.

Hanegraaf W. Esotericism and the Academy: Rejected Knowledge in Western Culture. Cambridge: Cambridge University Press, 2012.

Hartle A. Montaigne and Scepticism // The Cambridge Companion to Montaigne / еd. U. Langer. N. Y.: Cambridge University Press, 2005.

Histoire d'un people nouveau ou Découverte d'un Isle à 43 Dégres 14 Minutes de Latitude méridionale par David Thompson, Capitaine du Vaisseau le Boston à son retour de la Chine en 1756. Ouvrage traduit de l'Anglois. A Londres: Aux dépens d'une Société de Libraires, 1756.

Hoffmann G. Montaigne's Career. Oxford: Oxford University Press, 1998.

Hoffmann G. The Investigation of Nature // The Cambridge Companion to Montaigne / еd. U. Langer. N. Y.: Cambridge University Press, 2005.

Horn G. Historia philosophica. Leiden, 1655.

Huet P.-D. Traité philosophique de la foiblesse de l'esprit humain. Londres: chez Jean Nourse, 1723.

Hutchison R. Locke in France, 1688–1734. N. Y.: Peter Lang, 1991.

Jolley N. The Light of the Soul: Theories of Ideas in Leibniz, Malebranche, and Descartes. Oxford: Clarendon, 1990.

Keohane N. Montaigne's Individualism // Political Theory. 1977. № 5.

Koyré A. Le savant // Pierre Gassendi. 1592–1655. Sa vie et son œuvre. Ouvrage publié avec le concours du Centre National de la Recherche Scientifique. P.: Albin Michel, 1955.

L'Histoire du grand et admirable royaume d'Atangil, Incogneu jusqu'à present à tous Historiens et Cosmographes: compose de six-vingts Provinces trés belles et trés fertile. Avec la description d'ecelui et de sa police nompareille, tant civile que militaire. De l'instruction de la jeunesse. Et de la religion. Le tout compris en cinq livres. Par I.D.M.G.T. A Leiden. Par Jean le Maire. MDCXVI.

L'Isle Inconnue ou Mémoires du Chevalier des Gastines, publiés par M. Grivel, des Académies de Dijon, de la Rochelle, de Rouen, de la Société Philosophique de Philadelphie etc. Amsterdam: Voyages Imaginaires, 1787.

La Mothe Le Vayer F. de. De la vertu des payens // Œuvres. P., 1662. P. 584–705.

La République des Philosophes ou Histoire des Ajaoiens. Ouvrage posthume de Mr. de Fontenelle. On y a une Lettre sur la Naudité des Sauvages. A Genève, 1768.

Labbe Ph. Breve temporum compendium Digestum in sæcula mundane, romana, Christiana, in eorum gratiam, qui Historicam præcipuarum rerum seriem, aptamque inter se præteritorum Temporum concatenationem & ad Canones Chronologicos accurate exactam scire cupiunt, neque tamen ipsa Artis operosissimæ penetrare mysteria admodum currant. Parisiis: e typographia Regia, 1652.

Lamy B. Entretiens sur les Science, dans lesquels on apprend comment l'on doit étudier les Science, et s'en server pour se fair l'esprit juste, et le cœur droit / eds. F. Girbal, P. Clair. P., 1966.

Launoy J. de. De varia Aristotelis in Academia Parisiensi fortuna, extraneis hinc inde adornata praesidiis, liber. Lutetiae Parisiorum: typis E. Martini, 1653.

Launoy J. de. Regii Navarrae Gymnasii Parisiensis historia. 2 vols. Parisiis: apud viduam E. Martini, 1677.

Les Femmes Militaires. Relation historique d'une isle nouvellement découverte. Par le CD***. Amsterdam: chez J. Rijckhoff le Fils, libraire, MDCCXXXVI.

Leschemelle P. Montaigne, ou le mal à l'âme. P.: Imago, 1991.

LoLordo A. Pierre Gassendi and the Birth of Early Modern Philosophy. N. Y.: Cambridge University Press, 2007.

Lynn Sumida Joy. Gassendi. The Atomist. Advocate of History in an Age of Science. N. Y.: Cambridge University Press, 1987.

Maclean I. Montaigne philosophe. P.: PUF, 1996.

Mahoney M. S. Ramus. Dictionary of Scientific Biography. Vol. 11. N. Y., 1975.

McCracken C. J. Malebranche and British Philosophy. Oxford: Clarendon, 1983.

Mémoirs de Gaudentio de Lucca, où il rend compte aux pères de l'Intquisition de Bologne, qui ont fait arrêter, de tout ce qui lui est arrivé de plus remarquable dans sa vie et où il les instruit d'un pays inconnu, situé au milieu des déserts de l'Afrique, don't les habitants sont aussi anciens, aussi nombreux et aussi civilisés que les Chinois; avec l'histoire de leur origine, de leur religion, de leurs coutumes, leur police etc., traduits de l'italien sur une copie du manuscript original de la Bibliothèque de Saint-Marc, à Venise, avec des notes écrites et historiques du savant M. Rhédi. Le tout précédé d'une letter dans laquelle il lui rapport les motifs qui ont engagé le tribunal à faire arrêter l'accusé. Bibliothèque des Voyages Imaginaires. Amsterdam, 1787.

Ménage G. Historia muilierum philosopharum. Lugd, 1690.

Merlant J. De Montaigne à Vauvenargues. Essais sur la vie intérieure et la culture du moi. P.: Socété Française d'imprimerie et de librairie, 1914.

Michel A. De Gerhard Vossius au P. Bernard Lamy. Rhétirique et cartésianisme au XVIIe siècle // «Ars rhetorica» antica e nuova. Genoa: Università di Genoa, 1983.

Millet O. La Première reception des Essais de Montaigne (1580–1640). P.: Champion, 1995.

Models of the History of Philosophy / еds. G. Piaia, G. Santinello. N. Y.: Springer, 2011.

Montaigne e Aristotele. Floremce: Le Monnier, 1974.

Montaigne et ‘Europe. Actes du colloque international de Bordeaux (21–23 mai 1992) / еd. C.-G. Dubois. Éditions InterUniversitaires, 1992.

Moreau J.-N. Avis utile, ou Premier Mémoire sur les Cacouacs // Mercure de France. 1757. Octobre.

Moreau J.-N. Noveau mémoire pour servir a l'histoire des Cacouacs. P., 1757.

Naudé G. Apologie pour tous les grands personnages qui one esté faussement soupçonnez de magie. Hague, 1653.

Nelson N. E. Peter Ramus and the Confusion of Logic Rhetoric, and Poetry. Ann Arbor, 1847.

Nolan L., Whipple J. Self-Knowledge in Descartes and Malebranche // Journal of the History of Philosophy. 2005. № XLIII. P. 55–82.

O'Brien J. Montaigne and antiquity: fancies and grotesques // The Cambridge Companion to Montaigne / еd. U. Langer. N. Y.: Cambridge University Press, 2005. P. 53–73.

Ong W. J. Ramus ans Talon Inventory. Cambridge (Mass.), 1958.

Ong W. J. Ramus. Method and the Decay of Dialogue. Cambridge (Mass.), 1958.

Paganini G. Le débat des moderns sur le scepticisme. Montaigne – Lr Vayer – Campanella – Hobbes – Descartes – Bayle. P.: Vrin, 2008.

Pelletier M. Cartographie de la France et du monde de la Renaissance au siècle des lumières. P.: Bibliothèque Nationale de France, 2001.

Pierre de la Ramée. Dialectique (1555) / édition critique avec introduction, notes et commentaries de M. Dassonville. Genève, 1964.

Pierre Gassendi. 1592–1655. Sa vie et son œuvre. Ouvrage publié avec le concours du Centre National de la Recherche Scientifique. P.: Albin Michel, 1955.

Popkin R. H. The History of Scepticism. From Savonarola to Bayle. N. Y.: Oxford University Press, 2003.

Pourchot E. Institutio philosophica ad faciliorem veterum ac recentiorum philosophorum lectionem comparata: complectens logicam et metaphysicam. Vol. I. Paris: chez Goignard, 1700.

Pourchot E. Institutiones philosophiae ad faciliorem veterum ac recentiorum philosophorum lectionem comparatae. Vol. 2. P.: chez Ant. Boudet, 1711.

Prost J. La philosophie à l'Académie protestante de Saumur (1606–1685). P.: Paulin, 1907.

Relation du Royuaume des Féliciens-Peuples qui habitant dans les Terres Australes, dans laquelle il est traité de leur Origine, de leur Religion, de leur Gouvernement, de leurs Mœurs et de leurs Coutumes. Lausanne: chez M.-M. Bousquet, 1756.

Ribard D. Raconter, vivre, penser. Histoiries de philosophes, 1650–1766. P.: Vrin, 2003.

Robinet A. Descartes. La Lumière naturelle: intuition, disposition, complexion. P.: Vrin, 1999.

Ruocco G. Images de la raison humaine dans le scepticisme de La Mothe Le Vayer // Révolution scientifique et libertinage / eds. A. Mothu et A. Del Prete. Turnhout, 2000.

Saint Cyr J. G. de. Catéchisme et décisions de cas de conscience, à l'usage des Cacouacs, avec Discours du patriarche des Cacouacs, pour la réception d'un nouveau disciple. Cacopolis, 1758.

Schaefer D. L. The Political Philosophy of Montaigne. Ithaca; L.: Cornell University Press, 1990.

Schmaltz T. Malebranche's Theory of the Soul: A Cartesian Interpretation. N. Y.: Oxford University Press, 1996.

Schøsler J. L'Essai sur l'entendement de Locke et la lutte philosophique en France au XVIIIe siècle. L'histoire des traductions, des éditions et de la diffusion journalistique (1688–1742). Oxford, 2001.

Scientia in Early Modern Philosophy. Seventeenth-Century Thinkers on Demonstrative Knowledge from First Principles / еd. T. Sorell et al. N. Y.: Springer, 2010.

Starobinski J. Montaigne en movement. P.: Gallimard, 1982.

The Eye Perplexed: Aristotle and Montaigne on Seeing and Choosing // Journal of Medieval and Renaissance Studies. 1992. № 22/2. P. 291–305.

The Return of Scepticism. From Hobbes and Descartes to Bayle / еd. G. Paganini. Dordrecht; Boston; L.: Kluwer, 2003.

Thomassin L. La méthode d'étudier et d'enseigner chrétiennement et solidement la philosophie par rapport à la religion chrétienne et aux Écritures. P.: chez F. Muguet, 1685.

Tournin A. Montaigne: la glose et l'essai. Lyon: Presses Universitaires, 1983.

Tyssot de Patot S. La Vie, les Avantures, et le Voyage de Groënland de Révérend Père Cordelier Pierre de Mésange. Amsterdam: Etienne Roger, 1720.

Tyssot de Patot S. Voyages et avantures de Jaques Massé. Bordeaux: chez Jaques l'Aveugle, 1710.

Villemandy P. de. Manuductio ad philosophiae Aristotelae, Epicureae et Cartesianae, parallelismum. Amsterdam: Henry Wetsten, Henry Desbordes, 1685.

Villey P. Les Sources et l'évolution des «Essais» de Montaigne. 2 vols. P.: Hachette re-edition, 1933.

Voyage curieux d'un Philadelphe dans des Pays nouvellement découverts. La Haye: Aux dépens de la Compagnie, MDCCLV.

Voyage de Robertson aux Terres Australes. Traduit sur le manuscript anglois. À Amsterdam, MDCCLXVI.

Waddington C. Ramus (Pierre de la Ramée). Sa vie, ses écrits et ses opinions. P., 1855.

Watson R. A. The Breakdown of Cartesian Metaphysics. Atlantic Highlands (N. J.): Humanities Press International, 1987.

Watson R. A. The Downfall of Cartesianism, 1673–1712. A Study of Epistemological Issues in Late Seventeenth-Century Cartesianism. The Hague: Matrinus Nijhoff, 1966.

Wickelgren F. L. La Mothe Le Vayer, sa vie et son œuvre. P.: Droz, 1934.

Wijngaarden N. van. Les Odyssées philosophiques en France entre 1616 et 1789. Haarlem: Drukkerij Vijlbrief, 1932.

Примечания

1

Кант И. Сочинения: В 8 т. М.: Чоро, 1994. С. 29.

2

Там же. С. 35.

3

Фуко М. Управление собой и другими. Курс лекций, прочитанных в Коллеж де Франс в 1982–1983 учебном году / пер. А. В. Дьякова. СПб.: Наука, 2011. С. 23–25.

4

«История философии, – писал Г. В. Ф. Гегель, – должна излагать эту науку в связи с образами эпохи и индивидуальностей, которые создали одну из ее форм. Но такое изложение не должно включать в себя внешнюю историю эпохи, а должно лишь напомнить об общем характере народа, эпохи и об общем состоянии вещей. Но на самом деле сама история философии воплощает в себе этот характер и как раз высочайшую его вершину; она находится с ним в теснейшей связи, и определенная форма философии известной эпохи есть сама лишь одна из его сторон, один из его моментов. Имея в виду такое тесное соприкосновение, мы должны ближе выяснить частью ту связь, в которой система философии находилась с ее исторической средой, частью же и преимущественно ее своеобразие, то, следовательно, на что единственно лишь и следует обращать внимание, отбрасывая все другое, как бы оно ни было ему близко, родственно» (Гегель Г. В. Ф. Лекции по истории философии. Кн. 1. СПб.: Наука, 1993. С. 108).

5

Федотов Г. П. Абеляр. СПб.: Изд-во Брокгауз-Ефрон, 1924. С. 62.

6

Валери П. Декарт / пер. И. С. Разумовского // Вопросы философии. 2005. № 12. С. 160.

7

Шпенглер О. Закат Европы. Кн. 1. Ростов н/Д.: Феникс, 1998. С. 47.

8

«Задача философской историографии, – писал молодой Маркс, – заключается не в том, чтобы представить личность философа, хотя бы и духовную, так сказать как фокус и образ его системы, еще менее в том, чтобы предаваться психологическому крохоборству и мудрствованиям. История философии должна выделить в каждой системе определяющие мотивы, подлинные кристаллизации, проходящие через всю систему, и отделить их от доказательств, оправданий и диалогов, от изложения их у философов, поскольку эти последние осознали себя. Она должна отделить бесшумно подвигающегося вперед крота подлинного философского знания от многословного, экзотерического, принимающего разнообразный вид, феноменологического сознания субъекта, которое является вместилищем и двигательной силой этих рассуждений. В разделении этого сознания должны быть прослежены как раз его единство и взаимообусловленность. Этот критический момент при изложении философской системы, имеющей историческое значение, безусловно необходим для того, чтобы привести научное изложение системы в связь с ее историческим существованием, – в связь, которую нельзя игнорировать именно потому, что это существование является историческим. Но в то же время она должна быть утверждена и как философская связь, – следовательно, должна быть развернута в соответствии со своей сущностью. Всего менее можно, основываясь только на авторитете и на искренней вере, признавать, что та или иная философия действительно является философией, – хотя бы этим авторитетом являлся целый народ и эта вера существовала в течение веков. Доказательство может быть дано лишь путем раскрытия существа этой философии; кроме того, каждый, кто пишет историю философии, различает существенное и несущественное, изложение и содержание; в противном случае ему приходилось бы только списывать, вряд ли даже приходилось бы переводить; еще менее того он мог бы сказать свое слово или что-либо вычеркнуть и т. п. Он был бы лишь переписчиком копий.

Наоборот, вопрос следует сформулировать так: каким образом в систему включаются понятия о личности, мудреце, боге, и каковы специфические определения этих понятий, как они развиваются из системы?» (Маркс К., Энгельс Ф. Из ранних произведений. М.: Гос. изд-во полит. лит-ры, 1956. С. 211–212).

9

Гегель Г. В. Ф. Лекции по истории философии. Кн. 1. С. 68.

10

Гегель Г. В. Ф. Лекции по истории философии. Кн. 1. С. 69–70.

11

Там же. С. 71.

12

Там же. С. 77–78.

13

Там же. С. 98.

14

Гегель Г. В. Ф. Лекции по истории философии. Кн. 1. С. 99–100.

15

Ницше Ф. О пользе и вреде истории для жизни. Сумерки кумиров, или Как философствовать молотом. О философах. Об истине и лжи во вненравственном смысле. Мн.: Харвест, 2003. С. 356.

16

См.: «Jean-Paul Sartre r é pond» // L'Arc. 1966. № 30.

17

См.: Foucault M. Dits et ecrits: IV vols. Vol. I. P., 1994–2001. P. 666–667. О полемике Сартра и Фуко подробнее см. в нашей работе: Дьяков А. В. Мишель Фуко и его время. СПб.: Алетейя, 2010. С. 172–174.

18

Шпенглер О. Закат Европы. Кн. 1. С. 520.

19

Там же. С. 523.

20

Там же. С. 88.

21

Гегель Г. В. Ф. Лекции по истории философии. Кн. 1. С. 71.

22

Ясперс К. Всемирная история философии. Введение / пер. К. В. Лощевского. СПб.: Наука, 2000. С. 68–69.

23

Там же. С. 88.

24

Там же. С. 93–94.

25

Павич М. Хазарский словарь: Роман-лексикон. Мужская версия / пер. Л. Савельевой. СПб.: Азбука, 2000. С. 54.

26

«Отыскание мест, которые прежде других приглашают к остановке и к обстоятельнейшей инерпретации, – замечает Ясперс, – результат счастливого предчувствия и предваряющего понимания. Тупое прилежание помогает в этом столь же мало, сколь и жадное, любопытное рыскание там и тут» (Ясперс К. Всемирная история философии. Введение. С. 194).

27

Павич М. Хазарский словарь: Роман-лексикон… С. 138–140.

28

А. Ф. Лосев как-то заметил по поводу историка древнего гностицизма М. Э. Поснова, что тот «буквально подавлен и раздавлен сотнями больших и малых фактов филологического и философского содержания» (Лосев А. Ф. История античной эстетики. Итоги тысячелетнего развития. Кн. 1. М.: Искусство, 1992. С. 246). Хотя Лосев считает, что в данном случае всему виной отсутствие систематизации (а здесь он, быть может, и не совсем прав, ибо собственная систематизация у Поснова все-таки есть), мы полагаем, что при столь колоссальном объеме гипотетической энциклопедии всемирной истории философии никакая систематизация не поможет.

29

Ясперс К. Всемирная история философии. Введение. С. 238.

30

Там же. С. 183.

31

Пруст М. В поисках утраченного времени: По направлению к Свану / пер. Н. М. Любимова. М.: Крус, 1992. С. 14.

32

«Периодизация всегда имеет тенденцию быть привязанной к интеллектуальной истории, – замечает П. Шоню, – скорее всего потому, что команды отдает разум» (Шоню П. Цивилизация Просвещения / пер. И. Иткина, М. Гистер. Екатеринбург: У-Фактория; М.: АСТ, 2008. С. 41).

33

Koyré A. Le savant // Pierre Gassendi. 1592–1655. Sa vie et son œuvre. Ouvrage publié avec le concours du Centre National de la Recherche Scientifique. P.: Albin Michel, 1955. P. 61.

34

Перну Р. Элоиза и Абеляр / пер. Ю. Розенберг. М.: Молодая Гвардия, 2005. С. 15.

35

Вольтер. Философские сочинения / пер. С. Я. Шейнман-Топштейн. М.: Наука, 1988. С. 160.

36

Кондильяк Э. Б. Сочинения: В 2 т. Т. 1. М.: Мысль, 1982. С. 402–403.

37

Кондильяк Э. Б. Сочинения. Т. 1. С. 454.

38

Шоню П. Цивилизация классической Европы / пер. В. Бабинцева. Екатеринбург: У-Фактория, 2005. С. 12.

39

Гегель Г. В. Ф. Лекции по истории философии. Кн. 1. С. 155.

40

Эрланже Ф. Резня в ночь на святого Варфоломея / пер. Т. В. Усовой. СПб.: Евразия, 2002. С. 41.

41

Монтень М. Опыты: В 3 т. Т. 3 / пер. А. С. Бобовича. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1960. С. 238.

42

Там же. С. 239.

43

Моруа А. История Франции. СПб.: Гуманитарная академия, 2008. С. 146.

44

Там же. С. 173.

45

Мандру Р. Франция раннего Нового времени, 1500–1640. Эссе по исторической психологии / пер. А. Лазарева. М.: Территория будущего, 2010. С. 164.

46

См.: Aulotte R. Amyot et Plutarque. Geneva: Droz, 1965.

47

Монтень М. Опыты: В 3 т. Т. 1 / пер. А.С. Бобовича. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1954. С. 348.

48

Монтень М. Опыты: В 3 т. Т. 2 / пер. А.С. Бобовича. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1958. С. 41.

49

Там же. С. 127.

50

Мор Т. Утопия / пер. Ю. М. Кагана. М.: Наука, 1978. С. 119.

51

Гюго В. Сочинения: В 6 т. Т. 1. М.: Правда, 1988. С. 333.

52

Мандру Р. Франция раннего Нового времени… С. 37.

53

Монтень М. Опыты. Т. 3. С. 163.

54

См.: Pelletier M. Cartographie de la France et du monde de la Renaissance au siècle des lumières. Paris: Bibliothèque Nationale de France, 2001.

55

Шеффер Ж.-М. Конец человеческой исключительности / пер. С. Н. Зенкина. М.: НЛО, 2010. С. 35.

56

Монтень М. Опыты. Т. 1. С. 20.

57

Вольтер. Философские сочинения. С. 448.

58

См.: Cousin V. Fragments de philosophie cartesienne. P., 1852.

59

Рабле Ф. Гаргантюа и Пантагрюэль / пер. Н. М. Любимова. М.: Правда, 1991. С. 443.

60

Цит. по: Матвиевская Г. П. Рамус. 1515–1572. М.: Наука, 1981. С. 42.

61

Гельвеций К. А. Сочинения: В 2 т. Т. 1. М.: Мысль, 1973. С. 480.

62

Pierre de la Ramée. Dialectique (1555) / édition critique avec introduction, notes et commentaries de M. Dassonville. Genève, 1964.

63

Марло К. Сочинения. М.: Гос. изд-во худ. литературы, 1961. С. 547–548.

64

О Пьере де Ла Раме см. также: Mahoney M. S. Ramus. Dictionary of Scientific Biography. Vol. 11. N. Y., 1975; Nelson N. E. Peter Ramus and the Confusion of Logic Rhetoric, and Poetry. Ann Arbor, 1847; Ong W. J. Ramus. Method and the Decay of Dialogue. Cambridge (Mass.), 1958; Idem. Ramus ans Talon Inventory. Cambridge (Mass.), 1958; Waddington C. Ramus (Pierre de la Ramée). Sa vie, ses écrits et ses opinions. P., 1855.

65

Ламетри Ж. О. Сочинения. С. 290.

66

См. подробнее: Hoffmann G. Montaigne's Career. Oxford: Oxford University Press, 1998.

67

Об источниках монтеневских «Опытов» см.: Villey P. Les Sources et l'évolution des «Essais» de Montaigne. 2 vols. P.: Hachette re-edition, 1933. См. также: Starobinski J. Montaigne en movement. P.: Gallimard, 1982; Friedrich H. Montaigne. Trans. Dawm Eng / ed. Ph. Desan. Berkeley: University of California Press, 1991; Tournin A. Montaigne: la glose et l'essai. Lyon: Presses Universitaires, 1983; Maclean I. Montaigne philosophe. P.: PUF, 1996.

68

Лоррис М., Мен Ж. Роман о Розе / пер. И. Б. Смирновой. М.: ГИС, 2007. С. 446.

69

О реакции читающей публики на появление «Опытов» см.: Millet O. La Première reception des Essais de Montaigne (1580–1640). P.: Champion, 1995.

70

Мальбранш считал, что этот образ полностью соответствует действительности и потому представляет немалую опасность для читателя. «“Опыты” Монтеня, – писал он, – также могут служить доказательством того, какое влияние имеет одно воображение на другое, ибо этот писатель производит впечатление такой непринужденности, дает такой естественный и живой оборот своим мыслям, что трудно, читая его, не увлекаться им. Его умышленная небрежность идет к нему и делает его приятным для большинства, не заставляя презирать его: гордость же его – это гордость порядочного человека, если можно так выразиться, которая заставляет уважать его, не вызывая неприязни. Светскость и развязность его в связи с некоторой эрудицией производят поразительное действие на умы; часто восхищаешься таким человеком и почти всегда поддаешься его суждениям, не дерзая разбирать их, а иногда даже не понимая их. Не доводы его, конечно, убеждают – он почти их не приводит в доказательство своих слов или, по крайней мере, почти никогда не приводит доводы основательные. В самом деле, у Монтеня нет принципов, на которых он основывал бы свои рассуждения; он не держится никакого порядка при извлечении выводов из своих положений […] “Опыты” Монтеня не что иное, как сплетение исторических рассказов, побасенок, остроумных изречений, двустиший и апофегм.

Правда, на Монтеня в его “Опытах” нельзя смотреть, как на человека рассуждающего, а только как на человека развлекающегося, старающегося понравиться и не думающего поучать; и если бы читатели его только развлекались чтением его книги, то должно было бы согласиться, что произведение Монтеня не было бы для них вредною книгою. Но почти невозможно не любить того, что нравится, и питаться тем, что тешит вкус. Разум не может находить удовольствие в чтении какого-нибудь писателя, не усваивая его мнений или, по крайней мере, не заимствуя от них некоторую окраску, которая, смешиваясь с его идеями, делает их сбивчивыми и темными.

Опасно читать Монтеня ради развлечения не только потому, что удовольствие от чтения его незаметно заставляет проникаться его мыслями, но еще и потому, что это удовольствие преступнее, чем мы думаем; ибо, очевидно, это удовольствие главным образом возникает из вожделения и поддерживает и укрепляет страсти; манера этого писателя так приятна только потому, что она нас волнует и незаметно возбуждает наши страсти» (Мальбранш Н. Разыскания истины. СПб.: Наука, 1999. С. 231).

71

Монтень М. Опыты. Т. 1. С. 177.

72

Там же. С. 187. Любопытно, что в первом издании «Опытов» Монтень написал, что ему не случалось грызть ногти за изучением Платона и Аристотеля, поскольку в тот момент корпус текстов двух греческих философов представлялся ему книжным знанием, которому он предпочитал опыт живого мышления. Впоследствии (после 1588 г.) он изъял из этой фразы Платона, так что объектом его неприятия остался один лишь Аристотель (об отношении Монтеня к античным писателям см.: O'Brien J. Montaigne and antiquity: fancies and grotesques // The Cambridge Companion to Montaigne / еd. U. Langer. N. Y.: Cambridge University Press, 2005. P. 53–73). Впрочем, исследование Дж. О'Брайена показывает, что Монтень был хорошо знаком с аристотелевской логикой, диалектикой и риторикой, составляющими концептуальное основание его размышлений в самых разных сферах (The Eye Perplexed: Aristotle and Montaigne on Seeing and Choosing // Journal of Medieval and Renaissance Studies. 1992. № 22/2. P. 291–305). См. также: Montaigne e Aristotele. Florence: Le Monnier, 1974.

73

Монтень М. Опыты. Т. 1. С. 177.

74

Там же. С. 178.

75

Там же. С. 375.

76

«Не к смерти мы подготовляем себя, это ведь мгновение. Каких-нибудь четверть часа страданий, после чего все кончается и не предстоят никакие новые муки, не стоят того, чтобы к ним особо готовиться. По правде говоря, мы подготовляемся к ожиданию смерти. Философия предписывает нам постоянно иметь перед глазами смерть, предвидеть ее и созерцать еще до наступления смертного часа, а затем внушает нам те правила предосторожности, благодаря которым предвидение смерти и мысль о ней нас уже не мучат» (Там же. Т. 3. С. 339).

77

Там же. Т. 1. С. 41.

78

Там же. С. 307.

79

Монтень М. Опыты. Т. 3. С. 58–59.

80

Hoffmann G. The Investigation of Nature // The Cambridge Companion to Montaigne / еd. U. Langer. N. Y.: Cambridge University Press, 2005. P. 165.

81

«Это одиночество не было абсолютным, – писал Ж. Мерлан, – Монтень в своей библиотеке не уподоблялся монаху в келье. Он поддерживал отношения, он принимал визиты, он делал их сам; однако чаще он размышлял, впервые на долгое время оказавшись предоставленным самому себе, пребывая наедине с собой» (Merlant J. De Montaigne à Vauvenargues. Essais sur la vie intérieure et la culture du moi. P.: Socété Française d'imprimerie et de librairie, 1914. P. 33).

82

Мандру Р. Франция раннего Нового времени. С. 179–180.

83

Монтень М. Опыты. Т. 1. С. 207–208.

84

Там же. Т. 2. С. 96.

85

Там же. С. 244.

86

Там же. С. 275.

87

Там же. Т. 3. С. 316

88

Там же. Т. 2. С. 252.

89

Там же. С. 252–253.

90

С пирронизмом Монтень познакомился через книгу Диогена Лаэртского, латинский перевод которой появился еще в XV в., а также через «Три книги Пирроновых положений» Секста Эмпирика, латинский текст которых в 1562 г. издал Анри Эстьен. О «пирронизме» Монтеня см. две книги Ф. Браами: Brahami F. Le scepticisme de Montaigne. P.: PUF, 1997; Idem. Le travail de scepticisme (Montaigne, Bayle, Hume). P.: PUF, 2001. См. также: Paganini G. Le débat des moderns sur le scepticisme. Montaigne – Lr Vayer – Campanella – Hobbes – Descartes – Bayle. P.: Vrin, 2008.

91

O'Brien J. Montaigne and antiquity: fancies and grotesques. P. 60.

92

Монтень М. Опыты. Т. 2. С. 227–228.

93

Там же. С. 268.

94

Хотя в XVII в. его считали выразителем крайнего скептицизма. Паскаль, выражая не только свое собственное мнение, писал: «Он подвергает все вокруг сомнению столь полному и всеобъемлющему, что оно включает и самое себя, то есть сомневается ли он, и, сомневаясь даже в этом последнем предположении, его неуверенность вращается вокруг самой себя, описывая круги постоянно и без остановки, равно противореча и тем, кто утверждает, что все сомнительно, и тем, кто утверждает, что сомнительного нет ничего, ибо он ничего не желает утверждать. Вот в таком сомнении он сомневается в себе и в том неведении, которое не ведает себя и которое он называет своим главным состоянием, не умея найти для него никакого положительного определения» (Паскаль Б. Мысли. Малые сочинения. Письма / пер. Ю. Гинзбург. М.: АСТ, 2003. С. 368).

95

Frame D. M. Montaigne's Discovery of Man. The Humanization of a Humanist. N. Y.: Columbia University Press, 1955. P. 8–9.

96

«…Пирронисты – это не секта людей, убежденных в своей правоте, а секта лжецов, – писали А. Арно и П. Николь. – Не случайно, излагая свои взгляды, они часто сами себе противоречат, ибо сердце у них не в ладах с языком. Это можно видеть у Монтеня, попытавшегося возродить в прошлом столетии пирронизм» (Арно А., Николь П. Логика, или искусство мыслить / пер. В. П. Гайдамака. М.: Наука, 1991. С. 11).

97

Энн Хартл ставит весьма правомерный вопрос: «Действительно ли Монтень – скептик? Действительно ли его философская позиция представляет собой перелицовку античного скептицизма, или, скорее, это глубоко оригинальный философ, который определенным образом допускает скептический тон или “момент” в свою собственную оригинальную мысль?» (Hartle A. Montaigne and Scepticism // The Cambridge Companion to Montaigne. Cambridge: Cambridge University Press, 2005. P. 183).

98

Мерло-Понти М. Знаки / пер. И. С. Вдовиной. М.: Искусство, 2001. С. 227.

99

Там же. С. 237.

100

Монтень М. Опыты. Т. 3. С. 27.

101

Там же. С. 365.

102

Эта монтеневская манера говорить о себе нередко вызывала раздражение у потомков. Так, Паскаль писал: «То, что есть в Монтене хорошего, достигается только ценой больших усилий. То, что есть в нем дурного – я имею в виду кроме нравов, – могло быть исправлено в один миг, если бы ему дали понять, что он слишком увлекается всякими россказнями и слишком много говорит о себе» (Паскаль Б. Мысли. Малые сочинения. Письма. С. 250). Впрочем, Вольтер блестяще парировал: «Великолепен замысел Монтеня – изобразить себя с той наивной простотой, с какой он это делает! Ибо он изображает человеческую природу. И убого намерение Николя Мальбранша и Паскаля очернить Монтеня!» (Вольтер. Философские сочинения. С. 213).

103

Hoffmann G. The Investigation of Nature. P. 176.

104

«Сознание Монтеня не является прежде всего разумом, – писал М. Мерло-Понти, – оно связано и в то же время свободно, и одним и тем же двойственным актом оно открывается существующим вовне объектам и испытывает свою им чуждость. Ему незнакомо состояние покоя, самообладания, которое будет характерно для картезианского разумения. Мир для него не является системой объектов, идеей которого обладает “я”, “я” не является чистым интеллектуальным сознанием. Согласно ему – а позже и Паскалю – мы испытываем интерес к миру, ключом от которого не обладаем; мы одинаково неспособны жить ни внутри себя, ни в вещах, и мечемся от них к себе, а от себя – к ним» (Мерло-Понти М. Знаки. С. 228).

105

Монтень М. Опыты. Т. 3. С. 26.

106

Там же. Т. 2. С. 397.

107

Там же. Т. 3. С. 26–27.

108

Монтень М. Опыты. Т. 3. С. 205.

109

Там же. С. 229–230.

110

Мерло-Понти М. Знаки. С. 229. Не у всех авторов такое смешение обычно разводимых жанров вызывало приятие. Так, Вовенарг два столетия спустя писал: «Монтеня отличают сила, непринужденность, смелость мысли; он сочетает неисчерпаемое воображение с неодолимой жаждой размышлять. Его произведения восхищают самобытностью, обычной приметой глубокой души; он получил в дар от природы острый и меткий ум, который присущ людям, опережающим век. В свою варварскую эпоху Монтень был настоящим чудом, тем не менее никто не дерзнет утверждать, что он свободен от недостатков, свойственных его современникам; были у него и собственные, притом значительные, которые он защищал весьма ловко, но безуспешно, потому что подлинные недостатки защитить невозможно. Он не умел ни связывать мысли воедино, ни ограничиваться в рассуждениях разумными пределами, ни успешно сопоставлять различные истины, ни выводить из них следствия. Восхитительный в подробностях, беспомощный в целом, он искусно ниспровергал, но плохо строил; отличался многоречивостью в цитатах, размышлениях, примерах; делал рискованные заключения на основе расплывчатых и сомнительных фактов; портил порой серьезные доказательства пустыми и ненужными догадками; в противовес принятым взглядам часто склонялся на сторону заблуждения; слишком обобщал сомнение и оспаривал очевидное; чересчур много, что там ни толкуй, говорил и о себе, и обо всем прочем; не отличался гордой и неукротимой страстностью, которая и являет собой почти что единственный источник возвышенного; оскорблял безразличием и вялостью властные и решительные души; нередко оказывался темен и утомителен из-за отсутствия методы; короче, несмотря на очаровательное простодушие и образность, был плохим оратором, потому что не владел искусством составлять речь, давать определения, зажигать страстью сердца и делать выводы» (Вовенарг Л. К. де. Введение в познание человеческого разума. Фрагменты. Критические замечания. Размышления и максимы. Л.: Наука, 1988. С. 236–237).

111

Langer U. Introduction // The Cambridge Companion to Montaigne. P. 1–2.

112

«Монтень не составил никакой системы, – писал А. Крессон в свой крат кой биографии философа, – однако мысль его, в конечном счете, систематична…» (Cresson A. Montaigne. Sa vie, son œuvre. P.: PUF, 1947. P. 20).

113

Frame D. M. Montaigne's Discovery of Man. P. 4.

114

Keohane N. Montaigne's Individualism // Political Theory. 1977. № 5. P. 365–366.

115

Schaefer D. L. The Political Philosophy of Montaigne. Ithaca; L.: Cornell University Press, 1990. P. 340.

116

Leschemelle P. Montaigne, ou le mal à l' â me. P.: Imago, 1991. P. 176.

117

Conley T. The «Essays» and the New World // The Cambridge Companion to Montaigne. P. 76.

118

См.: Dickason O. The Meth of the Savage and the Beginnings of French Colonialism in the Americas. Edmonton: University of Alberta Press, 1997.

119

Моруа А. История Франции. С. 217.

120

См. к примеру материалы международного коллоквиума «Монтень и Европа»: Montaigne et ‘Europe. Actes du colloque international de Bordeaux (21–23 mai 1992) / еd. C.-G. Dubois. Éditions InterUniversitaires, 1992.

121

Шоню П. Цивилизация классической Европы. С. 12.

122

П. Шоню особо подчеркивает, что в том, что касается материальной цивилизации, первая из этих границ более размыта, чем вторая: «Вся материальная цивилизация XVII в., несмотря на некоторое, с течением времени, впечатляющее количество микроизменений, выступающих как микроадаптации и микроулучшения, – вся материальная цивилизация классической Европы порождена великой революцией XII в. Эта цивилизация жестко соединена с веками предшествующими, но не с веком последующим. Классическую Европу следует искать отнюдь не в материальных рамках… Классическая Европа есть в основах своих весьма древняя Европа. Поскольку импульс исходит сверху, поскольку правит дух, поскольку организованная творческая мысль – философская, религиозная, научная – и спонтанная творческая мысль, столь близкая к первобытной, придают в конце концов форму материи, то революция XVII в., результативная по причине своей замкнутости в определенных рамках, обязательно должна была после 1750 г. выйти на уровень массовый и вещественный» (Там же. С. 14–15).

123

Там же. С. 325.

124

Монтескьё Ш. Л. О духе законов / пер. А.В. Матешук. М.: Мысль, 1999. С. 292.

125

Шоню П. Цивилизация классической Европы. С. 396.

126

Ларошфуко Ф. де. Мемуары. Максимы. М.: Наука, 1971. С. 21.

127

«Государственная идея, заключавшаяся в понимании общественного интереса, освобожденного от религиозных правовых отношений между королем и верноподданными, – характерная черта возрожденческого духа, – продолжает Ю. Метивье. – XVI в. был порой созревания монархической Франции, а XVII в. явился апогеем этой формы государства, одержавшего победу над нацией и достигшего зыбкого равновесия между аппаратом королевской власти и различными стратами общества, а также временного паритета между дворянством и буржуазией, между Землей и Деньгами» (Метивье Ю. Франция в XVI–XVIII вв.: от Франциска I до Людовика XV / пер. А. В. Голубкова, С. В. Панова. М.: АСТ, 2005. С. 12).

128

«Силой нельзя распоряжаться по своему желанию, – писал Паскаль, – поскольку она – качество физическое, тогда как справедливость – качество духовное, и ею можно распоряжаться как хочешь. Ее подчинили силе и стали называть справедливым то, чему повинуются насильно. […] Поэтому несправедлива Фронда, которая во имя своей мнимой справедливости восстает против силы. Не так в Церкви, где есть истинная справедливость и нет насилия». (Паскаль Б. Мысли. Малые сочинения. Письма. С. 70).

129

Метивье Ю. Франция в XVI–XVIII вв. С. 93.

130

История Франции / под общей редакцией Ж. Карпантье, Ф. Лебрена в сотрудничестве с Э. Карпантье и др.; пер. М. Некрасова. СПб.: Евразия, 2008. С. 238.

131

«Великие конструкторы нововременного мира, – пишет П. Шоню, – движимые не материальной потребностью и практикой, но ради постижения плана устроения направляемые черпаемой в сердцевине религиозного представления о великом творении Господнем эстетикой, задумывали столь совершенный универсум, что унаследовавшие его без всяких заслуг поколения вообразили, что он может существовать без Бога» (Шоню П. Цивилизация классической Европы. С. 402).

132

Мань Э. Повседневная жизнь в эпоху Людовика XIII / пер. А. С. Васильковой. СПб.: Евразия, 2002. С. 211.

133

Монтескьё Ш. Л. Персидские письма. Размышления о причинах величия и падения римлян / пер. Н. Саркитова. М.: Канон-Пресс-Ц, 2002. С. 125.

134

Академия была государственным, следовательно, католическим институтом. В противовес ему существовала протестантская Академия в Сомюре. О ее деятельности см.: Prost J. La philosophie à l’Académie protestante de Saumur (1606–1685). P.: Paulin, 1907.

135

См.: Académies et sociétés savantes en Europe (1650–1800) / éds. D.-O., Hurel et G. Laudin. P.: Honoré Champion, 2000.

136

Гельвеций К.А. Сочинения. Т. 1. С. 475.

137

Бруно Латур предложил интереснейшую концепцию Нового времени. На его взгляд, самый этот термин (moderne) обозначает две различные совокупности практик – 1) создающая посредством «перевода» гибриды природы и культуры и 2) создающая посредством «очищения» две онтологические зоны – человеческую и не-человеческую. «Тьма, царившая в прежние эпохи, которые неподобающим образом смешивали социальные нужды и природную реальность, уступила место утренней заре, которая четко разделила материальные причины и человеческие фантазии. Естественные науки определили, чем является человеческая природа, и появление каждой дисциплины переживалось как тотальная революция, в ходе которой она, наконец-то, освободилась от Старого Режима. Никто не является современным, если он не почувствовал красоты этой утренней зари и не трепетал от ее обетований» (Латур Б. Нового времени не было. Эссе по симметричной антропологии. СПб.: Изд-во Европ. ун-та в С.-Петербурге, 2006. С. 101).

138

Шоню П. Цивилизация классической Европы. С. 398.

139

Латур Б. Нового времени не было. С. 98.

140

Там же. С. 99. «Трижды, раз за разом оборачиваясь между трансцендентностью и имманентностью, нововременные оказываются в состоянии мобилизовать природу, овеществить социальное и ощутить духовное присутствие Бога, настаивая на том, что природа ускользает от нас, что общество – наше собственное творение и что Бог больше уже ни во что не вмешивается» (Латур Б. Нового времени не было. С. 100).

141

Жильсон Э. Дух средневековой философии. М.: Ин-т философии, теологии и истории св. Фомы, 2011. С. 22.

142

В своих Гиффордовских лекциях Э. Жильсон пишет: «Христианскую философию уничтожила отнюдь не наука Нового времени, эта великая сила, объединяющая умы. Когда наука Нового времени родилась, уже не существовало живой христианской философии, способной ее принять и усвоить. Эта работница мира пала на поле брани; брань же разразилась в результате бунта национальных эгоизмов против христианской цивилизации. А сам этот бунт, который христианская философия должна была предупредить, был вызван внутренними распрями, от коих она страдала, потому что предала забвению собственную сущность – быть христианской. Здание, насквозь пересеченное трещинами, рухнуло» (Там же. С. 515).

143

Хайдеггер М. Время и бытие. Статьи и выступления / пер. В. В. Бибихина. СПб.: Наука, 2007. С. 156–157.

144

Латур Б. Нового времени не было. С. 136.

145

Там же. С. 171.

146

Гассенди П. Сочинения: В 2 т. Т. 2. М.: Мысль, 1966. С. 73–74.

147

Гассенди П. Сочинения. Т. 2. С. 76–77.

148

П. Бейль в своем «Словаре» фиксирует это происшествие следующим образом: «В представлениях Сорбонны, на основании которых парижский парламент вынес приговор о раскольниках в 1629 г., содержится следующее: нельзя задеть принципы философа Аристотеля, не затронув принципы схоластического богословия, преподанные Церковью. В 1624 г. парижский парламент изгнал из своей среды трех человек, пожелавших публично отстаивать тезисы против учения Аристотеля; запретил кому бы то ни было публиковать, продавать в печатном виде или устно распространять положения, содержащиеся в этих тезисах, под страхом телесного наказания; запретил преподавать какие бы то ни было положения, направленные против древних и апробированных авторов под страхом казни» (Бейль П. Исторический и критический словарь: В 2 т. Т. 1. М.: Мысль, 1968. С. 111).

149

Там же. С. 109.

150

Арно А., Николь П. Логика, или искусство мыслить. С. 27–28.

151

Фонтенель Б. Рассуждения о религии, природе и разуме / пер. С. Я. Шейнман-Топштейн. М.: Мысль, 1979. С. 187.

152

П. Шоню пишет: «…осуждение Коперника датируется 1616 г., Галилея – 1632-м. Во имя Аристотеля. Что значило это двойное осуждение начала XVII в.? Рёв осла схоластики. Головокружение от новых масштабов творения Божия. Ужас перед бесконечными пространствами. Это Аристотель осудил Коперника и Галилея в начале XVII в. во имя былой, одержанной в XIII в. греческим несесситаризмом благодаря святому Фоме (1225–1274) победы над августинианством и позднейшим утверждением Этьена Тампье 1277 г. о возможности бесконечности, множественности, движения мира исходя из суверенного могущества воли являющего себя Бога.

Космос, окончательно разрушенный Рене Декартом, – это замкнутый мир Аристотеля, не абсурдный маленький круглый шар, плавающий в бесконечной пустоте, но мир, равнообъемный физическому пространству. Вне Вселенной Эйнштейна, как и вне Вселенной Аристотеля, нет ничего, даже пустоты. До такой степени, что даже выражение “вне” не имеет смысла. Был ли мир, который просуществовал до конца XVI в., столь же строго незыблем, как мир Эйнштейна? Вероятно, по заблуждению еретический космос Аристотеля будет рассматриваться теологами римской инквизиции как необходимый для Откровения» (Шоню П. Цивилизация классической Европы. С. 432).

153

«Эта не-систематичность есть несомненный признак эпохи, – пишет О. Р. Блок. – Конечно, систематические картезианская конструкция, познание и воля мало-помалу подминали под себя все, искажая перспективу, если принять Декарта за отправную точку, исходя из которой оценивается то время, однако это столько же его время, сколько время Гассенди: все указывает на то, что Декарт для первой половины 17-го века был исключением, а не правилом…» (Bloch O. R. La Philosophie de Gassendi. Nominalisme, materialism et métapysique. Hague: Martinus Nijhoff, 1971. P. 487).

154

«Глаза видели, что Солнце вращается вокруг Земли; математическими расчетами Коперник доказал, что вокруг Солнца вращается Земля. И Коперник оказался прав. Следовательно, нужно было больше доверять знаниям, чем чувствам. Эта убежденность задержит время самых великих научных открытий вплоть до XIX в.» (Моруа А. История Франции. С. 145).

155

Гегель Г. В. Ф. Лекции по истории философии. Кн. 3. СПб.: Наука, 1994. С. 273.

156

Хайдеггер М. Время и бытие. Статьи и выступления. С. 68.

157

Мерсенн, по выражению его биографов, был «секретарем ученой Европы», служа посредником между Декартом и другими малообщительными учеными мужами – Гюйгенсом, Ферма, обоими Паскалями, Робервалем, Дезаргом, Гассенди, Гоббсом, Торричелли и др. – и побуждая их к размышлениям над важнейшими проблемами своего времени. Этот выходец из крестьянской семьи учился в коллеже Ла-Флеш двумя годами старше Декарта, изучал теологию в Париже, а затем вступил в орден миноритов. В те времена, когда еще не существовало академии, сложившийся вокруг Мерсенна кружок в какой-то мере выполнял ее функции.

158

Декарт Р. Сочинения: В 2 т. Т. 1. М.: Мысль, 1989. С. 573.

159

Э. Жильсон в своих Гиффордовских лекциях говорил: «Иногда я невольно спрашиваю себя: почему те самые идеи, которые историки отказываются принимать всерьез, когда встречают их у какого-нибудь теолога XII в., представляются им бесценными, когда их высказывает Декарт? Отец рационализма столь часто провозглашал догмат о независимости разума, что в конце концов заставил поверить, по крайней мере, в независимость его собственного разума. Между тем вся его физика опирается на метафизику, вся его метафизика зависит от идеи Бога, а идея Бога смешивается у него с идеей бесконечного. Вопрос о бесконечном не волновал ни Платона, ни Аристотеля, ни кого-либо из дохристианских философов: он обрел точный смысл после преображения, которому христианство подвергло само понятие бесконечного. И ответ картезианского рационализма – тот же самый, что и ответ св. Августина, св. Бонавентуры и Дунса Скота… Возводя таким образом принцип принципов к божественному бытию, философия ясных и отчетливых идей удерживала всю глубину христианства за тем чистым мышлением, которое, казалось бы, изначально, одномоментно и всецело удерживалось картезианским cogito. В силу этого человек Рене Декарта, в свою очередь, был запечатлен светом лица Божьего и приуготовил появление человека Мальбранша, чья идея Бытия есть идея самой этой печати. Но прежде всего он приуготовил появление человека Паскаля» (Жильсон Э. Дух средневековой философии. С. 315–316).

160

Впрочем, иезуитское образование, полученное Декартом, было не только удачей, но и препятствием, поскольку налагало весьма значительные ограничения, которые приходилось преодолевать. Недаром Стендаль писал об иезуитстве: «Такая религиозность лишает смелости задумываться над чем-либо неуказанным и особенно запрещает личное исследование как страшнейший грех, ибо это первый шаг к протестантству» (Стендаль. Сочинения: В 12 т. Т. 4. М.: Правда, 1978. С. 205).

161

См., например: Gouhier H. Cartésianisme et augustinisme au XVIIe siècle. P.: Vrin, 1978.

162

Августин Блаженный. О граде Божием. Мн.: Харвест; М.: АСТ, 2000. С. 550–551.

163

Декарт Р. Сочинения. Т. 1. С. 608–609.

164

Декарт Р. Сочинения: В 2 т. Т. 2. М.: Мысль, 1994. С. 427, 430.

165

Там же. Т. 1. С. 83.

166

Там же. С. 108.

167

Там же. С. 154.

168

Ясперс К. Всемирная история философии. Введение. С. 94.

169

Robinet A. Descartes. La Lumière naturelle: intuition, disposition, complexion. P.: Vrin, 1999. P. 7.

170

Ibid. P. 26.

171

Вместе с тем, Декарт не был ученым-физиком, и вопрос о природе света для него носил скорее пространственный характер. Как замечал В. Ф. Асмус, «Мир Декарта скорее есть мир геометра, точнее – стереометра, чем мир физика» (Асмус В. Ф. Декарт. М.: Гос. изд-во полит. лит-ры, 1956. С. 100). И вместе с тем, по той же самой причине это не мир философа. «Мир Декарта – это мир, в котором не остается места для сверхъестественного и потому, строго говоря, не остается места ни для какого изумления» (Там же. С. 104).

172

Декарт Р. Сочинения. Т. 1. С. 255.

173

Там же. С. 256.

174

Там же. С. 268.

175

Так, в письме И. Бекману от 26 марта 1619 г. он говорит, что сможет заняться работой «при условии, что смогу преодолеть свою врожденную апатию и что судьба ниспошлет мне свободную жизнь» (Там же. С. 582).

176

Фишер К. История новой философии: Рене Декарт. М.: ФСТ, 2004. С. 24.

177

Декарт Р. Сочинения. Т. 1. С. 595.

178

Bracken H. M. Descartes. Oxford: Oneworld, 2002. P. 69.

179

Декарт Р. Сочинения. Т. 1. С. 302.

180

Философия в «Энциклопедии» Дидро и Даламбера / пер. В. И. Пикова и др. М.: Наука, 1994. С. 103.

181

Декарт Р. Сочинения. Т. 1. С. 171. «И в самом деле, то, что во мне сомневается, не является тем, что мы именуем нашим телом; таким образом, верно и то, что я, сомневающийся, не питаюсь и не хожу: ведь без тела не может осуществляться ни то ни другое» (Там же).

182

Там же. С. 172.

183

Там же. С. 269.

184

Там же. Т. 2. С. 23.

185

Декарт Р. Сочинения. Т. 2. С. 17.

186

См., например, блестящую работу Х. Дж. Франкфурта, которая, несмотря на свое название, преимущественное внимание уделяет сновидцу, а не безумцу, «демона» же, к сожалению для читателя, понимает лишь как метафизического обманщика: Frankfurt H. G. Demons, & Madmen. The Defense of Reason on Descartes's «Meditations». Princeton (NJ): Princeton University Press, 2008.

187

«Декарт, следуя путем сомнения, обнаруживает, что безумие сродни сновидению и заблуждению ума во всех его формах» (Фуко М. История безумия в классическую эпоху / пер. И. К. Стаф. СПб.: Университетская книга, 1997. С. 63). Если в сновидении, говорит Фуко, продолжая Декартову мысль, всегда остается некий «субстрат истины», то безумие есть совершенное отсутствие истины. «Мысли не грозит безумие, но охраняет ее не неизменность истины, позволяющая избавиться от заблуждения или пробудиться от сна, – ее хранит невозможность быть безумным, присущая не объекту мысли, а самому мыслящему субъекту. Можно вообразить себя спящим, отождествить себя со спящим субъектом, чтобы отыскать “какой-нибудь повод усомниться”: истина все равно различима, в ней – условие самой возможности сна. Напротив, вообразить себя безумным нельзя даже в мыслях, ибо безумие – как раз условие невозможности мыслить…» (Там же. С. 64).

188

Там же. С. 65.

189

Монтень М. Опыты. Кн. 1. С. 232.

190

Фуко М. История безумия в классическую эпоху. С. 64. Фуко не был единственным автором, подчеркнувшим это расхождение Декарта с Монтенем. Еще К. Фишер в своем классическом труде заметил, что Декарт «хотел видеть в себе самом представителя человеческого самосознания, пример преисполненного жизненной опытности духа, каким был Монтень; он должен был стоять на этом именно уровне, чтобы преодолеть сомнения, являющиеся у Монтеня самым последним и самым зрелым плодом его опыта» (Фишер К. История новой философии: Рене Декарт. С. 49).

191

Фуко М. История безумия в классическую эпоху. С. 65.

192

«Декарт не разрабатывал философию субъекта в буквальном смысле слова, поскольку хотел в первую очередь доказать существование души (res cogitans), а не чего-то иного, что, возможно, существует только в силу своего отражения в себе через Cogito. Декарт, без сомнения, разрабатывал философию разума, которая по сути является философией осознания ментального акта осознания. Он изобрел этот ментальный акт. В результате у нас нет философии сознания, которая бы давала нам несубстанциализированного субъекта, хотя это всего лишь факт из истории философии, и его нужно интерпретировать» (Декомб В. Дополнение к субъекту. Исследование феномена действия от собственного лица / пер. М. Голованивской. М.: Новое литературное обозрение, 2011. С. 166).

193

См.: Balibar É. L'invention de la conscience // Locke J. Identité et difference. P.: Seuil, 1998. P. 35.

194

Хайдеггер М. Время и бытие. Статьи и выступления. С. 84–85.

195

«Через Декарта и после Декарта “субъектом”становится в метафизике преимущественно человек, человеческое “Я”» (Там же. С. 162).

196

«Новое время, в ходе интериоризации трансцендентно-божественного образца, совершило переворот в порядке очевидностей, – пишет Ж.-М. Шеффер. – И переворот этот был совершен именно картезианским жестом, отдавшим саморефлексивному сознанию эпистемическое превосходство над любыми другими способами познания: отныне постулат об онтическом разрыве, опирающийся на гносеоцентрическое определение человека, начал служить для обоснования онтологического дуализма. Иными словами, Декарт начал подпирать дуалистическую онтологию доказательством основополагающего характера cogito, то есть мысли, дабы утвердить радикальную особость человека» (Шеффер Ж.-М. Конец человеческой исключительности. С. 38–39).

197

«Философы возместили бы неспособность изучать самих себя, большей частью присущую нам, если бы оставили нам историю развития их собственного ума, – напишет столетие спустя Кондильяк. – Декарт это сделал, и за это мы ему многим обязаны. Вместо того чтобы подвергнуть схоластиков прямым нападкам, он изображает то время, когда был во власти тех же предрассудков; он отнюдь не скрывает, какие препятствия ему нужно было преодолеть, чтобы избавиться от них; он дает правила метода гораздо более простого, чем какой-либо из методов, применявшихся до него; он позволяет нам догадываться об открытиях, которые, как ему казалось, он сделал; и при помощи этого приема он подготавливает умы к восприятию новых взглядов, которые он намеревался сформулировать. Я считаю, что этот образ действий весьма содействовал перевороту, зачинателем которого является этот философ» (Кондильяк Э. Б. Сочинения: В 3 т. Т. 1. С. 294). О самоисследовании Декарта см.: Nolan L., Whipple J. Self-Knowledge in Descartes and Malebranche // Journal of the History of Philosophy. 2005. № XLIII. P. 55–82.

198

См.: Hacking I. Leibniz and Descartes: Proof and Eternal Truths // Rationalism, Empiricism, and Idealism / еd. A. Kenny. Oxford: Clarendon, 1986. P. 55.

199

См.: Gaukroger S. Cartesian Logic. Oxford: Clarendon, 1989.

200

«Понятие scientia происходит из аристотелевской традиции, – замечает Н. Джолли, – и хотя здесь много спорного, несомненно одно: хотя Декарт сохраняет термин “scientia” для особенно ценного и плодотворного вида знания, он не следует аристотелевской традиции в целом» (Jolley N. Scientia and Self-knowlede in Descartes // Scientia in Early Modern Philosophy / еd. T. Sorell et al. N. Y.: Springer, 2010. P. 84).

201

Декарт Р. Сочинения. Т. 1. С. 309.

202

Там же. С. 190.

203

Декарт Р. Сочинения. Т. 1. С. 422.

204

Там же. С. 464.

205

«Весьма своевременно удалился Декарт, почуяв первое волнение столь быстро приходящего в ярость теологического моря, – замечает Ж. О. Ламетри. – Готовый предать огню свой четырехлетний труд, как мог он не бояться того, что церковь (посмеемся над его простодушием!) не одобрит его мнений и гипотез в области физики?» (Ламетри Ж. О. Сочинения. С. 274).

206

Декарт Р. Сочинения. Т. 1. С. 478.

207

Там же. Т. 2. С. 427.

208

Там же. С. 441.

209

Декарт Р. Сочинения. Т. 1. С. 301.

210

Там же. С. 302.

211

Фонтенель Б. Рассуждения о религии, природе и разуме. С. 63.

212

Шоню П. Цивилизация классической Европы. С. 400.

213

Шоню П. Цивилизация Просвещения. С. 6.

214

Du Pont-Bertris. Eloges et caractères des philosophes les plus célèbres, depuis la naissance de Jesus-Christ, jusqu'à present. P.: Henry-Simon-Pierre Gissey, 1726. P. 289.

215

А. Крессон описывает эти направления так: «Прежде всего, были те, у кого Декарт вызывал опасения. Спустив с цепи рефлексивную критику, он стал выпущенным в цель снарядом, не слишком понятным, но убийственным. Преобразовать философию природы значило порвать с традиций, не имея иных прочных оснований. Эта рефлексия повергла в ужас некоторые религиозные умы. Они стали бить в набат. Они выдумали антикартезианство.

Другие, более спокойные, поняли превосходство и метода Декарта, и некоторых его теорий. Конечно, в картезианской философии много пробелов. И тем не менее, картезианские принципы и традиционное христианство вовсе не являются несовместимыми. Нельзя было ни принять картезианство как целое, ни отвергнуть его как целое. Его нужно было лишь дополнить. Не стоит противопоставлять картезианство и религию; напротив, нужно попытаться совместить Декарта и святого Августина» (Cresson A. Les Courants de la pensée philosophique française. Р.: Armand Colin, 1942. T. 1. P. 70–71).

216

Роли картезианства в западной культуре посвящено огромное количество исследований. См., например: Bordo S. The Flight to Objectivity: Essays on Cartesianism and Culture. N. Y.: State University of New York Press, 1987.

217

Фишер К. История новой философии: Рене Декарт. С. 392.

218

Вольтер. Бог и люди. Статьи, памфлеты, письма: В 2 т. Т. 2. М.: АН СССР, 1961. С. 102.

219

Шоню П. Цивилизация классической Европы. С. 435.

220

Cresson A. Les Courants de la pensée philosophique française. P. 71.

221

Арно А., Николь П. Логика, или искусство мыслить. С. 7.

222

Ламетри Ж. О. Сочинения. С. 443.

223

Фонтенель Б. Рассуждения о религии, природе и разуме. С. 179.

224

«Маленькие кружки узколобых картезианцев еще до самых 1730-х гг. будут ломать копья во славу вульгарного механицизма XVII в.», – пишет П. Шоню (Шоню П. Цивилизация Просвещения. С. 245).

225

«Франция была родиной и подлинной классической страной анализа, – писал Э. Кассирер, – ведь на его основе Декарт осуществил свою реформу, свое радикальное преобразование философии. Начиная с середины XVII столетия этот картезианский дух проникает во все области познания; он господствует теперь не только в философии, но и в литературе, морали, политике, учении о государстве и обществе и утверждается даже внутри теологии, придавая ей новую форму. Но в философии, как и во всей вообще области духовно-исторического познания это влияние не остается неоспоренным» (Кассирер Э. Философия Просвещения. М.: РОССПЭН, 2004. С. 43).

226

Там же. С. 97.

227

Вольтер. Философские сочинения. С. 401.

228

Философия в «Энциклопедии» Дидро и Даламбера. С. 111.

229

Кондильяк Э. Б. Сочинения: В 2 т. Т. 2. М.: Мысль, 1982. С. 160.

230

См.: Watson R. A. The Downfall of Cartesianism, 1673–1712. A Study of Epistemological Issues in Late Seventeenth-Century Cartesianism. The Hague: Matrinus Nijhoff, 1966; Idem. The Breakdown of Cartesian Metaphysics. Atlantic Highlands (N. J.): Humanities Press International, 1987.

231

Ламетри Ж. О. Сочинения. С. 111.

232

«Я полагаю, что Декарт был бы великим человеком, достойным уважения со всех точек зрения, если бы он не жил в век, который ему приходилось просвещать; тогда он познал бы ценность опыта и наблюдения и опасность удаления от них. И тем не менее, я поступлю совершенно справедливо, если противопоставлю этого великого человека всем этим мелким философам и плохим подражателям Локка, которые вместо того, чтобы бесстыдно смеяться над Декартом, лучше постарались бы понять, что без него поле философии, как поле точной науки без Ньютона, может быть, до сих пор осталось бы необработанным» (Там же. С. 220).

233

Там же. С. 111.

234

Вовенарг Л. К. де. Введение в познание человеческого разума. Фрагменты. Критические замечания. Размышления и максимы. С. 236.

235

Ламетри рассказывает, что Паскаль «настолько истощил умственной работой духов своего мозга, что воображал, что видит с левой стороны огненную пропасть, от которой ему всегда приходилось защищаться стульями или какими-нибудь преградами, которые моги бы помешать ему увидеть эту ужасную фантастическую бездну, хотя этот великий человек прекрасно сознавал ее фантастический характер» (Ламетри Ж. О. Сочинения. С. 91–92). В другом месте Ламетри интерпретирует эту странность великого человека немного иначе: «В обществе или за столом Паскалю всегда была необходима загородка из стульев или сосед слева, чтобы не видеть страшной пропасти, в которую он боялся упасть, хотя знал цену подобным иллюзиям. Паскаль может служить поразительным примером действия воображения или усиленного кровообращения в одном только мозговом полушарии. В его лице мы видим, с одной стороны, гениального человека, с другой – полусумасшедшего. Безумие и мудрость, обе имели в мозгу свои отделения, или свои области, отделенные друг от друга так называемой косой. (Интересно бы знать, которым из этих отделений тянулся он так сильно к господам из Пор-Рояля?)» (Там же. С. 203). Судя по этому и подобным ему рассказам, Паскаль в самом деле был человеком своеобразным.

236

Паскаль Б. Мысли. Малые сочинения. Письма. С. 77.

237

Там же. С. 85.

238

Паскаль Б. Мысли. Малые сочинения. Письма. С. 105.

239

«Французская культура второй половины семнадцатого, да, пожалуй, и всего восемнадцатого столетия отличается своей нацеленностью скорее на широкую публику, чем на специалистов или академиков», – замечает Дж. Пиайа (Piaia G. The Histories of Philosophy in France in the Age of Descartes // Models of the History of Philosophy / еds. G. Piaia, G. Santinello. N. Y.: Springer, 2011. P. 7).

240

Жильсон Э. Дух средневековой философии. С. 22.

241

Паскаль Б. Мысли. Малые сочинения. Письма. С. 63.

242

Тарасов Б. Паскаль. М.: Молодая Гвардия, 1982. С. 277–278.

243

Паскаль Б. Мысли. Малые сочинения. Письма. С. 53.

244

Паскаль Б. Мысли. Малые сочинения. Письма. С. 66.

245

Паскаль Б. Мысли. Малые сочинения. Письма. С. 107–108.

246

Там же. С. 110.

247

Там же. С. 112.

248

Шпенглер О. Закат Европы. Кн. 1. С. 222.

249

Chevalier J. Pascal. P., 1922.

250

Паскаль Б. Мысли. Малые сочинения. Письма. С. 415–416.

251

А. Лолордо, впрочем, настаивает на том, что Гассенди все же пользуется методом, и этот метод – генеалогический, в том отношении, что всякий вопрос он рассматривает, предпринимая критический обзор взглядов философов, с этим вопросом сталкивавшихся. Другими словами, он всегда обозначает историческую локализацию всех философских проблем. При этом, впрочем, американский исследователь подчеркивает, что «Гассенди использует генеалогический метод как строгий антиисторицист, что предполагает существование великих трансисторических вопросов» (LoLordo A. Pierre Gassendi and the Birth of Early Modern Philosophy. N. Y.: Cambridge University Press, 2007. P. 4).

252

«Но заниматься философией нам следует не для виду, а серьезно, ибо нам необходимо не казаться здоровыми, а в действительности ими быть. И заниматься философией следует немедленно, а не откладывать это на завтрашний день, потому что сегодня также важно жить счастливо» (Гассенди П. Сочинения: В 2 т. Т. 1. М.: Мысль, 1966. С. 303).

253

«Положительное содержание “философской свободы”, – пишет в своей диссертации О. Р. Блок, – сводится, таким образом, к существованию индивидуальному и нравственному: это достойное и “смелое”, я бы сказал, в картезианском смысле, утверждение власти разума и господства я» (Bloch O. R. La Philosophie de Gassendi. Nominalisme, materialism et métapysique. P. 36).

254

Du Pont-Bertris. Eloges et caracteres des philosophes les plus célèbres, depuis la naissance de Jesus-Christ, jusqu'à present. P. 270.

255

Гоббс Т. Основы философии. Сочинения: В 2 т. Т. 1. М.: Мысль, 1989. С. 68.

256

Так, Э. Мань описывает небольшую, но со вкусом подобранную библиотеку образованного парижанина того века, в которой были «любопытное издание Тита Ливия, Плутарх по-гречески и на латыни, Вергилий ин-фолио, “Хроники” Фруассара, произведения фламандского гуманиста Липса, исторические и правоведческие работы, сборники ордонансов…» (Мань Э. Повседневная жизнь в эпоху Людовика XIII. С. 150).

257

«Использование Пирроновых скептических аргументов значительно увеличило эффективность опровержения Гассенди доктрин из Аристотелевых работ по логике, – пишет Линн Сумида Джой. – Скептицизм, с которым он познакомился в бытность свою преподавателем в Эксе, был мощным и гибким оружием, которое можно было с успехом использовать против всех философий. Конечно, скептицизм уже был частью репертуара гуманистов, и поначалу Гассенди мог считать его всего лишь полезным критическим инструментом и удобным способом выразить свое неприятие современных философских догм. Однако его альянс со скептицизмом Секста и Цицерона был недолгим» (Lynn Sumida Joy. Gassendi The Atomist. Advocate of History in an Age of Science. N. Y.: Cambridge University Press, 1987. P. 32).

258

«Как историк философии, Гассенди полагал себя призванным решить несколько взаимосвязанных исторических задач. Прежде всего, он должен показать, что античные пирронисты и академики-скептики неверно интерпретировали принципы соперничающих с ними греческих школ философии, и заменить их ошибочные версии этих принципов исторически точными сведениями об убеждениях этих конкурентов. Это позволило бы не только ослабить влияние современных последователей Секста и Цицерона, но и способствовало бы должному изучению античных систем. Кроме того, его просили показать, что посредством исторического мышления можно разрешить конфликты, являющиеся результатом отстаивания несовместимых принципов и несоразмерных теорий. Он должен был продемонстрировать эту возможность как в случае современных теоретических тупиков, так и для старых неразрешенных споров. Если бы удалось выполнить эту вторую задачу, тогда некоторые из основных заключений греческого скептицизма оказались бы опровергнуты, и быть может, современным философам природы пришлось бы оставить свои сомнения насчет рациональности научного дискурса в целом. К тому же, они могли бы использовать форму исторической рациональности, лежащей в основании истории Гассенди, для оправдания перспективности своих сегодняшних споров» (Ibid. P. 131–132).

259

Данте Алигьери. Божественная комедия / пер. М. Лозинского. М.: Наука, 1967. С. 47.

260

Гассенди П. Сочинения. Т. 1. С. 104.

261

Гассенди П. Сочинения. Т. 2. С. 34–35.

262

Там же. С. 51.

263

Там же. С. 60.

264

Там же. С. 212–213.

265

Там же. С. 309.

266

Там же. С. 370.

267

Гассенди П. Сочинения. Т. 2. С. 375.

268

Там же. С. 378.

269

Там же. С. 388.

270

Там же. С. 482.

271

Там же. С. 505–506.

272

Там же. С. 506.

273

Гассенди П. Сочинения. Т. 2. С. 534.

274

Декарт Р. Сочинения. Т. 2. С. 273.

275

«Если бы ты располагал какими-то доказательствами бытия материальных вещей, ты, несомненно, привел бы их здесь. Но поскольку ты спрашиваешь лишь, не сомневается ли мой ум в том, что на свете существует еще что-то помимо него, и воображаешь, будто для решения этого вопроса нет нужды требовать аргументов, апеллируя, таким образом, только к предвзятым мнениям, ты гораздо яснее показываешь, что никак не можешь обосновать свое утверждение, чем если бы ты просто промолчал» (Там же. С. 286).

276

Гассенди П. Сочинения. Т. 1. С. 118.

277

Rochot B. La vie, la caractère et la formation intellectuelle // Pierre Gassendi. 1592–1655. Sa vie et son œuvre. Ouvrage publié avec le concours du Centre National de la Recherche Scientifique. P.: Albin Michel, 1955. P. 16.

278

Koyré A. Le savant // Pierre Gassendi. 1592–1655. Sa vie et son œuvre. P. 60–61.

279

Du Pont-Bertris. Eloges et caracteres des philosophes les plus célèbres. P. 267.

280

Koyré A. Le savant. P. 62.

281

Гельвеций К. А. Сочинения. Т. 1. С. 84. Впрочем, тот же Гельвеций замечал, что «метафизика отца Мальбранша – это воображение без образа» (Там же. С. 94).

282

Мальбранш Н. Разыскания истины. С. 291. О мальбраншевом понимании разума см.: McCracken C. J. Malebranche and British Philosophy. Oxford: Clarendon, 1983; Schmaltz T. Malebranche's Theory of the Soul: A Cartesian Interpretation. N. Y.: Oxford University Press, 1996; Jolley N. The Light of the Soul: Theories of Ideas in Leibniz, Malebranche, and Descartes. Oxford: Clarendon, 1990.

283

Мальбранш Н. Разыскания истины. С. 331.

284

См. в связи с этим статью Б. Дж. Гарретта о страстях в картезианском дискурсе и об обращении картезианцев к образу дикаря: Garrett B. G. Wonder Among Cartesians and Natural Magicians // Topics in Early Modern Philosophy of Mind (Studies in the History of Philosophy of Mind) / ed. J. Miller. 2009. № 9. P. 39–55.

285

Шоню П. Цивилизация классической Европы. С. 493.

286

Там же. С. 333.

287

Там же. С. 196.

288

Шоню П. Цивилизация классической Европы. С. 198.

289

Там же. С. 202.

290

Там же. С. 59.

291

Там же. С. 60.

292

Шоню П. Цивилизация классической Европы. С. 138.

293

Там же. С. 187.

294

Кондильяк Э. Б. Сочинения. Т. 2. С. 63.

295

«Панорама французской культуры во второй половине семнадцатого столетия, – пишет итальянский исследователь, – характеризуется наличием множества трудов, которые по разным причинам и с разной степенью основательности можно отнести к “всеобщим историям философии”» (Piaia G. The Histories of Philosophy in France in the Age of Descartes // Models of the History of Philosophy. P. 3.

296

Из общих работ по философской историографии XVII в. см.: Ribard D. Raconter, vivre, penser. Histoiries de philosophes, 1650–1766. P.: Vrin, 2003.

297

Thomassin L. La méthode d'étudier et d'enseigner chrétiennement et solidement la philosophie par rapport à la religion chrétienne et aux Écritures. P.: chez F. Muguet, 1685. P. 142.

298

Piaia G. The Histories of Philosophy in France in the Age of Descartes. P. 70.

299

См.: Michel A. De Gerhard Vossius au P. Bernard Lamy. Rhétirique et cartésianisme au XVIIe siècle // «Ars rhetorica» antica e nuova. Genoa: Università di Genoa, 1983.

300

Lamy B. Entretiens sur les Science, dans lesquels on apprend comment l'on doit étudier les Science, et s'en server pour se fair l'esprit juste, et le cœur droit / éds. F. Girbal, P. Clair. P., 1966. P. 237.

301

Это издание сперва вышло в Англии, а уже потом во Франции: Diogenes Laertius, gr. & lat. cum commentario. Londini, 1663.

302

Horn G. Historia philosophica. Leiden, 1655.

303

См.: Moreau I. La Mothe Le Vayer, ou comment transformer un ouvrage de commande sur la grâce en défense et illustration des philosophes de l'Antiquité réputés athées // «Parler librement». La linerté de parole au tournant de XVIe et XVIIe siècle / éds. I. Moreau et G. Holtz. P., 2005.

304

Ménage G. Historia muilierum philosopharum. Lugd, 1690.

305

Bordelon L. Théatre philosophique, sur lequel on represente par des Dialogues dans les Champes Elisées les philosophes anciens et modernes, et où l’on rapporte ensuite leurs opinions, leurs reparties, leurs sentences, et les plus remarquables actions de leur vie. P.: chez Claude Barbin et Jean Musier, 1692. P. XV.

306

La Mothe Le Vayer F., de. De la vertu des payens // Œ uvres. P., 1662. P. 584–705; см.: Wickelgren F. L. La Mothe Le Vayer, sa vie et son œuvre. P.: Droz, 1934; Ruocco G. Images de la raison humaine dans le scepticisme de La Mothe Le Vayer // Révolution scientifique et libertinage / éds. A. Mothu et A. Del Prete. Turnhout, 2000.

307

«Дю Гамель, – пишет Дж. Пиайа, – типичный представитель той эклектическо-синкретической традиции, что характеризует многих мыслителей второй половины семнадцатого столетия, стремившихся преодолеть противопоставление древних философов – в особенности Аристотеля – и современных, пытаясь отыскать лежащую в основании всего гармонию сущностных моментов и включить в традиционный схоластический метод множество философских и научных recentiores» (Piaia G. The Histories of Philosophy in France in the Age of Descartes. P. 23).

308

Du Hamel. J.-B. De consensu // Operum philosophicorum tomus primus. Nürnberg, 1681. P. 540–541.

309

Ibid. P. 666.

310

Villemandy P. de. Manuductio ad philosophiae Aristotelae, Epicureae et Cartesianae, parallelismum. Amsterdam: Henry Wetsten, Henry Desbordes, 1685. P. 77.

311

Piaia G. The Histories of Philosophy in France in the Age of Descartes. P. 57.

312

О борьбе аристотелизма и картезианства в Парижском университете см.: Brockliss L. The Moment of No Return. The University of Paris and the Death of Aristotelism // Science and Education. 2006. № XV. P. 259–278.

313

Godart P. Lexicon philosophicum. Item, accuratissima totius philosophiae summa. P., 1666.

314

Huet P.-D. Trait é philosophique de la foiblesse de l'esprit humain. Londres: chez Jean Nourse, 1723. P. 3–4.

315

Naudé G. Apologie pour tous les grands personnages qui one esté faussement soupçonnez de magie. Hague, 1653. P. 331–332. См.: Bœuf E. La bibliothèque parisienne de Gabriel Naudé en 1630: les lectures d'un libertin érudit. Geneva: Librairie Droz SA, 2007.

316

См.: Hanegraaf W. Esotericism and the Academy: Rejected Knowledge in Western Culture. Cambridge: Cambridge University Press, 2012. P. 131–134.

317

Foucher S. Dissertations sur la «Recherche de la vérité», contenant l'histoire et les principes de la philosophie des Académiciens, avec plusieurs réflexions sur les sentiments de M. Descartes. P.: J. Anisson, 1693. P. 3–4.

318

Launoy J. de. De varia Aristotelis in Academia Parisiensi fortuna, extraneis hinc inde adornata praesidiis, liber. Lutetiae Parisiorum: typis E. Martini, 1653.

319

Launoy J. de. Regii Navarrae Gymnasii Parisiensis historia. Parisiis: apud viduam E. Martini, 1677. 2 vols.

320

Launoy J. de. De varia Aristotelis in Academia Parisiensi fortuna… P. 231.

321

См.: Hampton J. Les traductions françaises de Locke au XVIII siècle // Revue de littérature comparée. 1953. № XXVII (3). P. 240–251.

322

Cours entier de philosophie, ou système général selon les pripnipes de M. Descartes, contenant la logique, la métaphysique, la physique, et la morale. Dernière édition, enrichie d'un très grand nombre de figures, et augmentée d'un Discours sur la philosophie ancienne et moderne, où l'on fait en abrégé l'histoire de cette science. Amsterdam: aux dépens des Huguetan, 1691.

323

Coste P. Discours sur la philosophie ancienne et moderne. Amsterdam, 1691. P. 2 (без нум.).

324

Ibid. P. 44.

325

Piaia G. The Histories of Philosophy in France in the Age of Descartes. P. 87.

326

Pourchot E. Institutiones philosophiae ad faciliorem veterum ac recentiorum philosophorum lectionem comparatae. Vol. 2. P.: chez Ant. Boudet, 1711.

327

Pourchot E. Institutio philosophica ad faciliorem veterum ac recentiorum philosophorum lectionem comparata: complectens logicam et metaphysicam. Vol. I. P.: chez Goignard, 1700. P. XIX–XX.

328

Gautier H. Biblioth èque des philosophes et des sçavans tant anciens que modernes. P.: chez Andre Cailleau, 1723.

329

«Хотя развитие Европы эпохи Просвещения прекратилось почти сразу после того, как перестала существовать классическая Европа, само Просвещение еще догорало и видоизменялось до конца XVIII в. Оно продолжало существовать в лоне индустриальной революции, им же во многом и подготовленной. И разве даже сегодня все мы не являемся в большей или меньшей степени Aufklärer? Вчера, по крайней мере, мы ими были» (Шоню П. Цивилизация Просвещения. С. 5–6).

330

Дешан Д. Л.-М. Истина, или истинная система. М.: Мысль, 1973. С. 296.

331

Там же. С. 180.

332

Вовенарг Л. К. де. Введение в познание человеческого разума. Фрагменты. Критические замечания. Размышления и максимы. С. 268.

333

Дешан Д. Л.-М. Истина, или истинная система. С. 172.

334

Шоню П. Цивилизация классической Европы. С. 13.

335

«Английская модель неустанно пропагандируется во Франции на всем протяжении первой половины XVII века величайшими из великих: Вольтером и Монтескьё», – замечает П. Шоню (Там же. С. 202).

336

Ламетри Ж. О. Сочинения. С. 319–320.

337

Шоню П. Цивилизация классической Европы. С. 381.

338

Монтескьё Ш. Л. Персидские письма. Размышления о причинах величия и падения римлян. С. 182–183.

339

Монтескьё Ш. Л. О духе законов. С. 11.

340

«Кант вовсе не был первым, кто поставил такой вопрос; он только придал ему другой оборот, более глубокий смысл и радикально по-новому его разрешил» (Кассирер Э. Философия Просвещения. С. 112).

341

Ламетри Ж. О. Сочинения. С. 252.

342

Монтескьё Ш. Л. О духе законов. С. 405.

343

Шоню П. Цивилизация Просвещения. С. 11.

344

Вовенарг Л. К. де. Введение в познание человеческого разума. Фрагменты. Критические замечания. Размышления и максимы. С. 15.

345

Лабрюйер Ж. де. Характеры, или нравы нынешнего века / пер. Ю. Б. Корнеева, Э. Л. Линецкой // Ларошфуко Ф. де. Максимы и др. М.: АСТ, 2004. С. 117.

346

Гельвеций К. А. Сочинения. Т. 1. С. 119.

347

Тот же Гельвеций передает такой анекдот: «Фонтенель рассказывает… что однажды Лафонтен ему сказал: “Сознайтесь, что Платон был великий философ…” – “Но считаете ли вы все его идеи вполне ясными?” – возразил Фонтенель. “О нет, он непроницаемо темен…” – “Не находите ли вы, что он сам себе противоречит?” – “Да, действительно, – отвечал Лафонтен, – он настоящий софист”. Затем, забыв только что сделанное признание, продолжал: “Платон так хорошо размещает своих действующих лиц! Сократ был в Пирее, когда Алкивиад с венком на голове… О, этот Платон был великий философ!”» (Там же. С. 200).

348

Верас Д. История севарамбов / пер. Е. Дмитриевой. М.: АН СССР, 1956. С. 296–297.

349

Монтескьё Ш. Л. О духе законов. С. 40.

350

Монтескьё Ш. Л. Персидские письма. С. 109–110.

351

Монтескьё Ш. Л. Персидские письма. С. 110.

352

Руссо Ж.-Ж. Исповедь. М.: Захаров, 2004. С. 184–185.

353

Руссо Ж.-Ж. Трактаты. М.: Наука, 1969. С. 28.

354

Вольтер. Философские сочинения. С. 182.

355

См.: Hutchison R. Locke in France, 1688–1734. N. Y.: Peter Lang, 1991; Schøsler J. L'Essai sur l'entendement de Locke et la lutte philosophique en France au XVIIIe siècle. L'histoire des traductions, des éditions et de la diffusion journalistique (1688–1742). Oxford, 2001.

356

Шпенглер О. Закат Европы. Кн. 1. С. 233.

357

Там же. С. 568.

358

Шоню П. Цивилизация Просвещения. С. 320–321.

359

Кассирер Э. Философия Просвещения. С. 8.

360

Там же. С. 9.

361

Там же. С. 17.

362

Там же. С. 27.

363

Там же. С. 53–54.

364

Кант И. Ответ на вопрос: Что такое Просвещение? С. 29.

365

Вольтер. Философские повести. М.: Правда, 1985. С. 140–142.

366

«Философия XVIII века без колебаний сокрушила идола традиционной религии, – писал А. Крессон. – Перед идолом картезианства оно выказало ничуть не больше почтительности» (Cresson A. Les Courants de la pensée philosophique française. T. 1. P. 169).

367

Гельвеций К. А. Сочинения. Т. 1. С. 439.

368

Там же. Т. 2. С. 7–8.

369

Бокль Г. Т. История цивилизации в Англии. Т. 1. СПб.; М., 1873. С. 548.

370

Гельвеций К. А. Сочинения. Т. 2. С. 9.

371

Brewer D. The Discourse of Enlightenment in Eighteenth-Century France. Diderot and the Art of Philosophizing. N. Y.: Cambridge University Press, 1993. P. 15.

372

Brewer D. The Discourse of Enlightenment in Eighteenth-Century France. P. 58.

373

«Влияние философов на нацию было особенно глубоким в период с 1750 по 1770 г.», – замечает А. Моруа (Моруа А. История Франции. С. 297).

374

Шоню П. Цивилизация классической Европы. С. 8–10.

375

Вовенарг Л. К. де. Введение в познание человеческого разума. Фрагменты. Критические замечания. Размышления и максимы. С. 283.

376

Кассирер Э. Философия Просвещения. С. 10.

377

См.: Руссо Ж.-Ж. Исповедь. С. 236.

378

Философия в «Энциклопедии» Дидро и Даламбера. С. 42.

379

Платон. Сочинения: В 4 т. Т. 4. М.: Мысль, 1994. С. 495.

380

Философия в «Энциклопедии» Дидро и Даламбера. С. 45.

381

Шоню П. Цивилизация классической Европы. С. 13.

382

Гельвеций К. А. Сочинения. Т. 2. С. 532.

383

Д. Брюер отмечает, что «саморефлексия энциклопедистов, предполагающая энциклопедическую форму и наиболее эффективное представление знания, знаменует центральный момент в становлении просвещенческой критики: передача всех полномочий языку для производства критического знания. Энциклопедисты отказываются от знания в себе и для себя как неспособного искоренить неразумие и заново разумно обустроить ценности и институции» (Brewer D. The Discourse of Enlightenment in Eighteenth-Century France. P. 14).

384

Философия в «Энциклопедии» Дидро и Даламбера. С. 598.

385

Философия в «Энциклопедии» Дидро и Даламбера. С. 600.

386

Там же. С. 601.

387

Там же. С. 602.

388

Гельвеций К. А. Сочинения. Т. 2. С. 254.

389

Там же. С. 299.

390

Moreau J.-N. Avis utile, ou Premier Mémoire sur les Cacouacs // Mercure de France. 1757. Octobre.

391

Moreau J.-N. Noveau mémoire pour servir a l'histoire des Cacouacs. P., 1757.

392

Saint Cyr J. G., de. Catéchisme et décisions de cas de conscience, à l'usage des Cacouacs, avec Discours du patriarche des Cacouacs, pour la réception d'un nouveau disciple. Cacopolis, 1758.

393

Вольтер. Бог и люди. Статьи, памфлеты, письма: В 2 т. Т. 2. С. 151.

394

Там же. С. 236–237.

395

Вольтер. Философские сочинения. С. 686.

396

«Наш Декарт, рожденный для того, чтобы вскрыть заблуждения античности, но также и для того, чтобы на их место водрузить свои собственные, будучи увлечен духом систематизации, ослепляющим самых великих людей, вообразил, что сумел доказать, будто душа – то же самое, что мышление, подобно тому как материя, по его мнению, то же самое, что протяженность; он уверял, что люди мыслят постоянно и что душа прибывает в тело, заранее снабженная всеми метафизическими понятиями, имеющая представление о боге, пространстве и бесконечности, обладающая всеми абстрактными идеями и, наконец, преисполненная всех тех прекрасных знаний, которые она, к несчастью, забывает, когда выходит из материнского чрева» (Там же. С. 110).

397

Там же.

398

Там же. С. 112.

399

Вольтер. Из «Философского словаря». С. 147–148.

400

Вольтер. Философские сочинения. С. 250.

401

Там же. С. 321.

402

Там же. С. 322.

403

Там же. С. 344.

404

Руссо Ж.-Ж. Исповедь. С. 433.

405

Вольтер. Философские сочинения. С. 190.

406

Гельвеций К. А. Сочинения. Т. 2 С. 640.

407

Мейнеке Ф. Возникновение историзма / пер. В. А. Брун-Цехового. М.: РОССПЭН, 2004. С. 62.

408

Дешан Д. Л.-М. Истина, или истинная система. С. 345.

409

Руссо Ж.-Ж. Исповедь. С. 5.

410

Там же. С. 118.

411

Там же. С. 517.

412

Там же. С. 352.

413

Руссо Ж.-Ж. Трактаты. С. 27.

414

Руссо Ж.-Ж. Трактаты. С. 19.

415

Там же. С. 66.

416

Кассирер Э. Философия Просвещения. С. 177.

417

Руссо Ж.-Ж. Исповедь. С. 239.

418

Дидро Д. Сочинения: В 10 т. Т. 1. М.; Л.: Academia, 1935. С. 105.

419

Там же. С. 299.

420

Там же. С. 302.

421

Дидро Д. Сочинения. Т. 1. С. 302.

422

Там же. С. 303–304.

423

Дидро Д. Сочинения: В. 10 т. Т. 2. М.; Л.: Academia, 1935. С. 132.

424

Дидро Д. Сочинения. Т. 2. С. 282.

425

Философия в «Энциклопедии» Дидро и Даламбера. С. 92.

426

«Наш век, считающий себя призванным изменить законы во всех областях и осуществить справедливость, не очень чтит этих, некогда столь знаменитых, людей. Теперь даже в моде их порицать; и очень многие удовлетворяются исключительно такой ролью. Похоже, что презрением, направляемым по адресу этих ученых, стараются их наказать за преувеличенное самопочитание или за уважение, которое питали к ним их мало просвещенные современники, и что топча ногами этих кумиров, хотели бы стереть всякую память об их именах. Но всякое излишество несправедливо. Воспользуемся лучше с признательностью работой этих трудолюбивых людей. Для того чтобы мы могли извлекать из произведений древних все ценное для нас, нужно было, чтобы они взяли оттуда также и бесполезное; нельзя добывать золото из руды без того, чтобы в одно и то же время не извлекать из земли много негодных или менее драгоценных продуктов; если бы они пришли позже, они так же, как и мы, очищали бы этот материал» (Там же. С. 94–95).

427

Там же. С. 99.

428

Философия в «Энциклопедии» Дидро и Даламбера. С. 101.

429

Там же. С. 105–106.

430

«Я предоставляю тем, которые все находят у древних, открывать в их произведениях тяготение планет, хотя его там и не было; но допуская даже, что грекам была известна эта идея, имевшая у них характер легкомысленной и романтической системы и ставшая под руками Ньютона доказательством, это доказательство, принадлежащее ему, составляет действительную заслугу его открытия…» (Там же. С. 106).

431

Там же. С. 108.

432

Там же. С. 113.

433

Там же. С. 116.

434

Кассирер Э. Философия Просвещения. С. 230. «У Бейля философия Просвещения училась ставить свои собственные вопросы; у него она нашла выкованным оружие, которое нужно было использовать с целью освобождения исторического сознания» (Там же. С. 232).

435

Бейль П. Исторический и критический словарь. Т. 1. С. 105.

436

Там же. С. 80–81.

437

См.: Popkin R. H. The History of Scepticism. From Savonarola to Bayle. N. Y.: Oxford University Press, 2003; The Return of Scepticism. From Hobbes and Descartes to Bayle / еd. G. Paganini. Dordrecht; Boston; L.: Kluwer, 2003.

438

Бейль П. Исторический и критический словарь. Т. 2. С. 187.

439

Там же. С. 197.

440

Там же. Т. 1. С. 66.

441

Там же. С. 251.

442

Там же. Т. 2. С. 172.

443

Бейль П. Исторический и критический словарь. Т. 1. С. 291–292.

444

Готфрид Витербоский. Пантеон / пер. М. Б. Свердлова // Латиноязычные источники по истории Древней Руси. Германия. Вып. II. Середина XII – середина XIII в. М.: Ин-т истории АН СССР, 1990.

445

Labbe Ph. Breve temporum compendium Digestum in sæ cula mundane, romana, Christiana, in eorum gratiam, qui Historicam præcipuarum rerum seriem, aptamque inter se præteritorum Temporum concatenationem & ad Canones Chronologicos accurate exactam scire cupiunt, neque tamen ipsa Artis operosissimæ penetrare mysteria admodum currant. Parisiis: e typographia Regia, 1652.

446

Монтескьё Ш. Л. О духе законов. С. 517–518.

447

Annalium et histori æ Francorum ab a. 708–990 scriptores co æ tanei XII. P., 1588; Historiæ Francorum ab. A. 990–1285 scriptores veteres XI. P., 1596.

448

Мейнеке Ф. Возникновение историзма. С. 6.

449

Мейнеке Ф. Возникновение историзма. С. 63.

450

«Механистическое мышление… было для Вольтера не самоцелью, а средством достижения определенных целей, – пишет Ф. Мейнеке. – Он использовал это средство, но не удовлетворялся им. Он был слишком сибаритом, чтобы желать только строгого и чистого познания. Ощущая себя поистине неудовлетворенным гедонистом, он достаточно часто мог сделать из механического характера всего происходившего раздраженный вывод о господстве надо всем слепого случая. Но видеть в этой идее лейтмотив исторических воззрений Вольтера было бы ошибкой. История предлагала ему нечто большее, нежели просто неосмысленное управление слепыми силами, а его сердце охватывало ликование, когда он с помощью всеобщей истории мог доказать наличие в мире элементов, подобий и параллелей своей культуре» (Мейнеке. Ф. Возникновение историзма. С. 71).

451

Там же. С. 83.

452

Монтескьё Ш. Л. О духе законов. С. 7.

453

Там же. С. 11.

454

Там же. С. 12.

455

«Вновь и вновь возникает спор о Монтескьё, которого помещают то в XVIII в., в общество просветителей, к которым он, кажется, и принадлежит в соответствии со своим методом мышления, то в реакционно настроенный мир, в который, как представляется, его и должны были направлять собственные социально-политические интересы и идеалы. Но в нем видят и того, кто преодолел просветительское мышление, осуществил, пусть неосознанно, идеал готического, то есть романтического, искусства, а с политической точки зрения – первооткрывателя современной идеи свободы и конституционных форм» (Мейнеке Ф. Возникновение историзма. С. 94).

456

Монтескьё Ш. Л. О духе законов. С. 198.

457

Там же. С. 198.

458

Ф. Мейнеке объясняет это аристократизмом Монтескьё: «Как и Вольтер, поборник прогресса на практике, Монтескьё еще не знал идеи прогресса, свойственной поздним просветителям. По другим, нежели Вольтер, мотивам он был невосприимчив к идее прогресса. Но оба дышали тем воздухом начала XVIII в., в котором, несмотря на весь казавшийся достигнутым прогресс, еще не могла утвердиться в полную силу общая историко-философская вера в него. Жизнь протекала в обществе, структурированном и мыслившем вполне по-аристократически. Аристократии же думают о сохранении и дальнейшем существовании, но не о постоянном прогрессе, который мог бы выйти за их собственные пределы» (Там же. С. 125).

459

В. М. Богуславский в предисловии к советскому трехтомнику Кондильяка объясняет это идеологическое расхождение и оправдывает ретроакцию, вписывающую этого явного реакционера в число прогрессивных мыслителей, следующим образом: «Если Ламетри, Дидро и их единомышленники высоко ценили Кондильяка как проницательного мыслителя, в трудах которого ни находили весьма важные для них идеологические идеи, то большинству ретроградов, стоявших на страже феодально-абсолютистского строя и не замечавших, что доктрина молодого аббата подводит теоретический фундамент под идеологию нового, буржуазного общества, этот философ импонировал своим “благоразумием” – попыткой примирить достижения современной науки и философии с политической умеренностью, с лояльным отношением к католицизму и существующим общественно-политическим порядкам» (Богуславский В. М. Философия Кондильяка и французское Просвещение // Кондильяк Э. Б. де. Сочинения. Т. 1. С. 9).

460

Кондильяк Э. Б. Сочинения. Т. 1. С. 73.

461

Там же. С. 76.

462

Кондильяк Э. Б. Сочинения. Т. 1. С. 299.

463

«Итак, нужно сделать вывод, что принципы – это лишь результаты, которые могут показать основные пункты, через которые мы уже прошли; так же, как нить лабиринта, бесполезная, когда мы хотим идти вперед, они облегчают возможность возвращения по нашим следам. Если принципы пригодны для освобождения памяти от лишнего груза и для того, чтобы меньше было споров, поскольку они кратко формулируют истины, с которыми согласны обе стороны, то обычно они становятся столь расплывчатыми, что, если не применять их осмотрительно, они умножают препирательства и вырождаются в споры об одних лишь словах. Следовательно, единственный способ приобрести знания – доискаться происхождения наших идей, проследить ход их образования и сравнить их во всех возможных отношениях; это и есть то, что я называю анализировать» (Там же. С. 115).

464

«Локк не обладал ни проницательностью Мальбранша, – замечает Кондильяк, – ни его методическим умом, ни его литературным талантом; зато он был лишен недостатков, свойственных Мальбраншу. Он вскрыл происхождение наших знаний, но не изложил достаточно подробно и ясно их дальнейшего развития. Он – на пути к истине, как человек, вынужденный первым прокладывать себе дорогу. Он встречает на своем пути препятствия и не всегда преодолевает их. Он оборачивается назад, он шатается, он падает и делает много усилий, чтобы продолжать свой путь. Прокладываемая им дорога часто так крута, что так же трудно идти навстречу истине по его следам, как не заблудиться по следам Мальбранша. Он рассуждает весьма правильно; часто он делает по поводу даже самых обыденных вещей очень тонкие замечания; но, по-моему, он не справляется столь же удачно с трудными проблемами. Не столько человек блестящего ума, сколько философ, он более поучителен в своем “Опыте о человеческом разуме”, чем Мальбранш в “Разысканиях истины”» (Там же. Т. 2. С. 63–64).

465

Там же. Т. 1. С. 292.

466

Ламетри Ж. О. Сочинения. С. 396.

467

Кондильяк Э. Б. Сочинения. Т. 2. С. 53.

468

Там же. Т. 1. С. 148.

469

Там же. С. 265–266.

470

«Философы выявляют причины вещей, дают правила искусств, объясняют самое скрытое в них и своими наставлениями увеличивают число тонких ценителей искусств. Но если рассматривать искусства с той стороны, которая требует больше воображения, философы не могут похвастаться тем, что они способствовали их развитию так же, как развитию наук; напротив, кажется, что они нанесли им вред. Дело в том, что внимание, уделяемое знанию правил, и опасение показаться незнающими их ослабляют пылкость воображения, ибо для этого действия души предпочтительнее руководствоваться чувствами и живым впечатлением от предметов, поражающих воображение, чем размышлением, которое все рассчитывает и взвешивает» (Там же. С. 267).

471

Там же. С. 278.

472

Кондильяк Э. Б. Сочинения. Т. 2. С. 54.

473

Там же. С. 403.

474

Гельвеций К. А. Сочинения. Т. 1. С. 78.

475

Гельвеций К. А. Сочинения. Т. 1. С. 150.

476

Там же. С. 154.

477

Там же. Т. 2. С. 555.

478

Там же. С. 71.

479

«Всякая метафизика, не основанная на наблюдении, состоит лишь в искусстве злоупотреблять словами. Эта метафизика постоянно преследует в стране химер мыльные пузыри, ничего не получая от них, кроме ветра. Сосланная ныне в школы богословия, она продолжает вызывать вражду между ними из-за разных метафизических тонкостей; она может все еще разжечь фанатизм и заставить снова проливаться человеческую кровь» (Там же. С. 161).

480

Там же. С. 119.

481

Там же. С. 140.

482

Там же. Т. 1. С. 220.

483

Гельвеций К. А. Сочинения. Т. 1. С. 523.

484

Там же. С. 524.

485

«Чтобы приобрести идеи, интересные для общества в целом, необходимо… сосредоточиться в молчании и уединении; напротив, для того чтобы высказывать частным сообществам особенно приятные для них идеи, непременно следует броситься в вихрь света. А в нем нельзя жить, не набив голову ложными и пустыми идеями…» (Там же. С. 217).

486

Там же. С. 477.

487

Там же. С. 585.

488

Там же. С. 530.

489

Там же. С. 225.

490

Там же. С. 283.

491

Гельвеций К. А. Сочинения. Т. 1. С. 145.

492

Там же. С. 271–272.

493

Там же. С. 423.

494

Там же. Т. 2. С. 236.

495

Там же. Т. 1. С. 458.

496

Там же. С. 478.

497

Гельвеций К. А. Сочинения. Т. 1. С. 146.

498

Там же. Т. 2. С. 289.

499

Там же. С. 236.

500

«Как только мы примем физическую чувствительность за первоисточник нравственности, правила последней перестают быть противоречивыми. Ее аксиомы, связанные друг с другом, выдерживают самое строгое доказательство; наконец, ее принципы, очищенные от мрака спекулятивной философии, становятся ясными и признаются тем большим количеством граждан, чем нагляднее они показывают последним их заинтересованность в том, чтобы быть добродетельными» (Там же. С. 523).

501

См., например: Пайпс Р. Русская революция: В 3 кн. М.: Захаров, 2005.

502

Дешан Д. Л.-М. Истина, или истинная система. С. 80.

503

Там же. С. 84.

504

Там же. С. 86.

505

Там же. С. 197.

506

Там же. С. 194.

507

Там же. С. 196.

508

Дешан Д. Л.-М. Истина, или истинная система. С. 202.

509

Там же. С. 255–256.

510

Ламетри Ж. О. Сочинения. С. 179.

511

Что, впрочем, не помешало ему в «Человеке-машине» желчно заметить, что «в портрете одного знаменитого поэта совмещается наружность негодяя с огнем Прометея» (Там же. С. 185). Под «знаменитым поэтом» подразумевался Вольтер.

512

Там же. С. 116–117.

513

Там же. С. 156.

514

Ламетри Ж. О. Сочинения. С. 427.

515

Там же. С. 68.

516

Кассирер Э. Философия Просвещения. С. 72.

517

Ламетри Ж. О. Сочинения. С. 124–125.

518

Там же. С. 271.

519

Там же. С. 368.

520

Там же. С. 431.

521

Ламетри Ж. О. Сочинения. С. 450.

522

Вовенарг Л. К. де. Введение в познание человеческого разума. Фрагменты. Критические замечания. Размышления и максимы. С. 15.

523

Вольтер. Бог и люди. Статьи, памфлеты, письма. Т. 2. С. 63.

524

Там же. С. 26.

525

Вовенарг Л. К. де. Введение в познание человеческого разума. Фрагменты. Критические замечания. Размышления и максимы. С. 151.

526

Вовенарг Л. К. де. Фрагменты. Критические замечания. Размышления и максимы. С. 209.

527

Merlant J. De Montaigne à Vauvenargues. P. 405.

528

Жанру путешествия-утопии во Франции Нового времени посвящена прекрасная монография Николааса ван Вингаардена, с которой мы постоянно сверялись при работе над этой главой: Wijngaarden N. van. Les Odyssées philosophiques en France entre 1616 et 1789. Haarlem: Drukkerij Vijlbrief, 1932. См. также: Atkinson G. The Extraordinary Voyage in French Literature before 1700. N. Y.: Columbia University Press, 1920.

529

L'Histoire du grand et admirable royaume d'Atangil, Incogneu jusqu' à present à tous Historiens et Cosmographes: compose de six-vingts Provinces trés belles et trés fertile. Avec la description d'ecelui et de sa police nompareille, tant civile que militaire. De l'instruction de la jeunesse. Et de la religion. Le tout compris en cinq livres. Par I. D.M. G.T. A Leiden. Par Jean le Maire. MDCXVI.

530

Foigny G. La Terre Australe connue. P.: STFM, 2004.

531

Верас Д. История севарамбов. С. 260.

532

Lesconvel P. Nouvelle relation du Voyage du Prince de Montberaud dans l'Isle de Naudely, où sont rapportées toutes les Maximes qui forment l'Harmonie d'un parfait Gouvernement. P.: Wentworth Press, 2018. Н. ван Вингаарден указывает на зависимость этой книги от изданного попечением иезуитов тома под названием «Nouveau Voyage de Mr. le Baron de Lahontan de l‘Amérique septentrionale» и его продолжения «Suite du Voyage de l'Amérique ou Dialogues de Monsieur de ahontan et d'un Sauvage».

533

Tyssot de Patot S. Voyages et avantures de Jaques Massé. Bordeaux: chez Jaques l'Aveugle, 1710.

534

Tyssot de Patot S. La Vie, les Avantures, et le Voyage de Groenland de Révérend Père Cordelier Pierre de Mésange. Amsterdam: Etienne Roger, 1720.

535

Relation du Royuaume des Féliciens-Peuples qui habitant dans les Terres Australes, dans laquelle il est traité de leur Origine, de leur Religion, de leur Gouvernement, de leurs Mœurs et de leurs Coutumes. Lausanne: chez M.-M. Bousquet, 1756.

536

De Mondasse V. La Découverte de l'Empire de Cantahar. P.: chez P. Prault, 1730.

537

Desfontaines P. F.G. Le Nouveau Gulliver ou Voyages de Jean Gulliver, fils du Capitaine Lemuel Gulliver. Traduit d'un Manuscrit Anglois, par Mr. l'Abbé D. F. Amsterdam: aux dépens de la Compagnie, 1730.

538

Les Femmes Militaires. Relation historique d'une isle nouvellement découverte. Par le CD***. Amsterdam: chez J. Rijckhoff le Fils, libraire, MDCCXXXVI.

539

Mémoirs de Gaudentio de Lucca, où il rend compte aux pères de l'Intquisition de Bologne, qui ont fait arrêter, de tout ce qui lui est arrivé de plus remarquable dans sa vie et où il les instruit d'un pays inconnu, situé au milieu des déserts de l'Afrique, don't les habitants sont aussi anciens, aussi nombreux et aussi civilisés que les Chinois; avec l'histoire de leur origine, de leur religion, de leurs coutumes, leur police etc., traduits de l'italien sur une copie du manuscript original de la Bibliothèque de Saint-Marc, à Venise, avec des notes écrites et historiques du savant M. Rhédi. Le tout précédé d'une letter dans laquelle il lui rapport les motifs qui ont engagé le tribunal à faire arrêter l'accusé. Bibliothèque des Voyages Imaginaires. Amsterdam, 1787.

540

Voyage curieux d'un Philadelphe dans des Pays nouvellement découverts. La Haye: Aux dépens de la Compagnie, MDCCLV.

541

Histoire d'un people nouveau ou Découverte d'un Isle à 43 Dégres 14 Minutes de Latitude méridionale par David Thompson, Capitaine du Vaisseau le Boston à son retour de la Chine en 1756. Ouvrage traduit de l'Anglois. A Londres: Aux dépens d'une Société de Libraires, 1756.

542

Voyage de Robertson aux Terres Australes. Traduit sur le manuscript anglois. A Amsterdam, MDCCLXVI.

543

La République des Philosophes ou Histoire des Ajaoiens. Ouvrage posthume de Mr. de Fontenelle. On y a une Lettre sur la Naudité des Sauvages. A Genève, 1768.

544

L'Isle Inconnue ou Mémoires du Chevalier des Gastines, publiés par M. Grivel, des Académies de Dijon, de la Rochelle, de Rouen, de la Société Philosophique de Philadelphie etc. Amsterdam: Voyages Imaginaires, 1787.

545

Гельвеций в той главе своего посмертно изданного трактата, что носит название «О медленности распространения истины», пишет:

«Истина, как показывает опыт, медленно завоевывает признание. Когда парижский парламент решился отменить смертную казнь за преподавание иной философии, кроме Аристотелевой?

Через 50 лет после того, как эта философия была забыта.

Когда медицинский факультет признал теорию кровообращения?

Через 50 лет после открытия Гарвея.

Когда этот самый факультет признал пользу картофеля?

После 100 лет опытов и когда уже парламент отменил постановление, запрещавшее продажу этого овоща.

А когда врачи признают пользу прививки оспы? Лет через 20 или около того.

Сотни фактов этого рода доказывают медленность распространения истины; однако она распространяется так, как она должна распространяться» (Гельвеций К. А. Сочинения. Т. 2. С. 449).

546

Там же. С. 95.

547

Шоню П. Цивилизация классической Европы. С. 399.

548

Гегель Г. В. Ф. Лекции по истории философии. Кн. 1. С. 104.

549

Там же. С. 105.

550

Там же. С. 111.

551

«Философы здесь не монахи, – говорит Гегель, – а мы видим их находящимися в связи с миром и деятельными в рамках какого-нибудь общего с другими индивидуумами сословия. Они живут в зависимости от условий гражданской жизни, занимают государственные должности или же, хотя они и являются частными лицами, эта частная жизнь все же не изолирует их от условий жизни других людей. Они живут в условиях своего времени, связаны многими нитями с окружающим миром и с течением событий в нем, так что они философствуют лишь мимоходом и философствование является для них некоторой роскошью» (Там же. Кн. 3. С. 279).

552

Гегель Г. В. Ф. Лекции по истории философии. Кн. 3. С. 279–280.

553

Лоренц К. Так называемое зло / пер. А. И. Федорова. М.: Культурная революция, 2008. С. 297.

554

Шоню П. Цивилизация классической Европы. С. 14–15.

555

Делез Д., Гваттари Ф. Что такое философия? / пер. С. Н. Зенкина. М.; СПб.: Алетейя, 1998. С. 142.

556

Вольтер. История Карла XII, короля Швеции / пер. Д. В. Соловьева. СПб.: Лениздат, 2014.

557

Мейнеке Ф. Возникновение историзма.

558

Дьяков А. В. Светская философия, или сослагательное наклонение в истории мысли: Паскаль и де Мере // Вестник Санкт-Петербургского университета. Серия 17. Философия. Конфликтология. Культурология. Религиоведение. 2014. № 4. С. 60–66.

559

Голованов Б. Д. Идеология как феномен французского Просвещения и ее философские истоки // Актуальнi проблеми духовностi. Вип. 7. Кривий Рiг: КНУ, 2006. С. 104–113.

560

См.: Иванова А. С. Начала «идеологии»: Антуан Дестют де Траси и его наука об идеях // Философские науки. 2014. № 9. С. 146–149.

561

Кротов А. А. Из истории философии образования эпохи Просвещения: Кондильяк и Дестют де Траси // Философские науки. 2014. № 9. С. 129–140.

562

Метивье Ю. Франция в XVI–XVIII вв.: от Франциска I до Людовика XV. С. 12.

Content

Александр Владимирович Дьяков
Философская традиция во Франции. Классический век и его самосознание

Введение

Глава 1. Новое время начинается

Пьер де Ла Раме

Монтень

Глава 2. Классическая эпоха во Франции: XVII в.

Декарт

Картезианство и антикартезианство

Паскаль

Гассенди

Мальбранш

История философии в XVII в.: рождение научной дисциплины

Глава 3. Просвещение

Энциклопедия

Вольтер

Руссо

Дидро

Даламбер

Бейль

Историзм и антиисторизм в Новое время

Кондильяк

Гельвеций

Дешан

Ламетри

Вовенарг

Утопии

Заключение

Литература

Примечания