Вязовский Алексей Викторович

Тринадцатый апостол. Том II [СИ]

Глава 1

В полночь, воспользовавшись темнотой и сильным ветром, принесшим на своих крыльях в Александрию песчаную бурю, во дворец префекта Египта проник неизвестный. Темная, облегающая одежда и сажа на лице, сделали его невидимым для легионеров, обходящих дозором крепостную стену. Свет факелов освещал лишь небольшой участок, к тому же луна то и дело скрывалась за облаками и за мутной пеленой, принесенной из пустыни взвеси.

Незнакомец ловко забросил обмотанную тряпками кошку за зубцы стены и начал быстро подниматься по веревке, цепляясь ногами за узлы на ней. Ветер раскачивал веревку, затрудняя его подъем, но зато его завывания заглушали любой шум.

Втиснувшись в узкую щель амбразуры, мужчина замер и словно слился с тенью — мимо как раз проходил очередной патруль. Позвякивали доспехи легионеров, металлические гвозди на подошве их калиг громыхали по каменным мостовым. Солдаты лениво спорили, обсуждая свою недавнюю игру в кости, и ругали песчаную бурю, сплевывая шелуху от орехов себе под ноги.

Дождавшись прохода охраны, “невидимка” бесшумно скользнул в открытую галерею, которую освещали лишь редкие факелы. Их пламя потрескивало на сквозняке и отбрасывало вокруг себя рваные, мечущиеся тени. Еще один быстрый бросок кошки, стремительное восхождение по второй стене — и вот уже ночной гость оказался наверху. Легионеры, стоящие на угловых башнях, тоже его не услышали и не увидели, хоть и были сегодня настороже.

Выход с верхнего яруса крепости охранялся часовым, но он задумчиво разглядывал ночную Александрию, сняв с головы шлем. Здесь наверху ветер завывал еще громче, делая шаги лазутчика неслышными. Он сделал скользящую петлю из веревки, на цыпочках подкрался к беспечному легионеру со спины. Быстрым движением ловко накинул удавку на шею солдату и резко ее затянул. Пальцы стражника попытались схватить и оттянуть петлю, но скоро он начал задыхаться. Пара мгновений и легионер умер. Беспечность на посту стоила ему жизни.

“Невидимка” открыл дверь и затащил труп в пустое караульное помещение. Спустился по лестнице, без колебаний, одним рывком пересек внутренний двор. И здесь его никто не заметил. Он явно знал расположение постов и планировку дворца, уверенно продвигаясь в нужном ему направлении.

Впереди оставался последний пост охраны — перед главным залом цитадели, в котором на всеобщее обозрение была выставлена Скрижаль, привезенная из Иерусалима римским наместником Иудеи.

Лазутчик без колебаний выбрал правую внутреннюю дверь, сделанную из дерева и укрепленную полосами кованого железа. В его руку скользнул длинный острый кинжал, и через секунду “невидимка” постучал в дверь:

— «Cibi, potus, somni…» — произнес он первую часть сегодняшнего пароля.

С другой стороны двери донесся лязг засова, а потом звук обнажаемого из ножен гладиуса.

— «…venus omnia moderāta sint» — последовал ответ

Дверь распахнулась, и лазутчик бросил левой рукой горсть красного, жгучего перца, метя в лица солдат. Легионеры закашлялись и схватились за глаза. Незнакомец тут же нанес свой удар первому охраннику — его кинжал взметнулся вверх и вонзился в горло чуть ниже подбородка. Тут же выскользнул из раны и молниеносно поразил в гортань второго стражника.

Легионеры с лязгом упали, их гладиусы со звоном покатились по полу. Лазутчик осторожно выглянул за дверь, убедился, что поднять тревогу больше некому, и рывком закрыл ее.

Еще один стремительный рывок он сделал к постаменту с ковчегом. Каменная Скрижаль с заповедями Мессии вдруг вспыхнула ярким светом. “Невидимка” замер на мгновение от неожиданности, но, тут же справившись с растерянностью, скинул мешок, прикрепленный на его спине, и протянул руки к христианской святыне…

* * *

Проснулся я рывком, словно и не спал до этого момента. Даже ночью в покоях, что мне отвел 16-й префект Египта — достопочтенный Гай Галерий — стояла удушающая жара и духота. Поднявшийся за окном сильный ветер ничем не помогал — этот чертов хамсин, как его называют арабы, лишь завывал да нес сухой жар с песком из пустыни. Мне пришлось встать и закрыть ставни.

…Добродушный толстяк Гай, из не именитого плебейского рода Галериев устроил в нашу честь настоящий пир, который чуть не закончился оргией с сирийскими танцовщицами. И только бледный вид Пилата, который плохо перенес путешествие по морю, не позволил пирушке скатится во что-то непотребное. Гостей, перебравших вина, развели по покоям, и уложили спать на мягкие, набитые пухом перины.

Я еще успел порадоваться, что у префекта на вечеринке не было апостола Матфея — для психики скромного семейного иудея, отца троих детей, это стало бы слишком серьезным испытанием. Тем более под медленные, тягучие танцы сириек за столом обсуждались совсем не веселые вопросы. Галерий, как и многие, тоже был в курсе заговора Сеяна, но участие в нем не принимал — занял нейтральную позицию и выжидал. Победит глава преторианцев — отлично. Рода Сеян невысокого, будет вынужден опираться на плебеев. Для Гая это хорошо. Проиграет? Еще лучше — Галерии были вполне довольны политикой экономии Тиберия. Никакой особой роскоши в его дворце префекта я не заметил, сам он тоже был одет вполне скромно — обычную, чуть потертую тогу.

Его больше интересовали события, произошедшие в Иудее, и Гай в нас вцепился мертвой хваткой, заставляя рассказать ему все, включая малейшие подробности. Внимательно выслушав историю смерти и воскрешения Иисуса, он внимательно рассмотрел и потрогал скрижаль, подивился на мой крестик, потом начал расспрашивать про родословную. Даже что-то записал для себя на папирусе. Поди решил сообщить обо всем Тиберию. Поздно…! И Пилат, и Марон, и Тиллиус давно уже успели доложить в Рим о своих успехах.

— Чудеса и только…! — качал головой толстяк вытирая жирные руки о волосы раба — Новый бог с Востока.

— Сын Божий! — поправил я — А еще есть Святой Дух.

— Их получается трое?

Я в раздражении оглянулся на невовремя открывшую рот Клавдию. Сколько я ей не объяснял по дороге в Александрию концепцию Святой Троицы — в ее пустой голове ничего не отложилось. Корнелия, вздохнув, наклонилась к уху матери, начала ей что-то тихо втолковывать.

Разговор с Гаем затянулся надолго, рабы нам продолжали подливать вина. Сначала ушли женщины, потом разочарованные мужским равнодушием танцовщицы. Наконец, не выдержал и Понтий:

— Дорогой друг Гай! Раны еще тревожат меня, пойду-ка я уже спать. Да и надо помолиться Мессии перед сном.

— И ты, Пилат, тоже? — вытаращил глаза Галерий — А как же наши римские боги?

— Где они были, когда я умирал? — нахмурился префект Иудеи — Наши боги давно отвернулись от нас. Только Марк с апостолами и смогли меня вытащить из мрачного царства Аида.

Я вздохнул. Трудно, очень трудно шла проповедь христианства. В головах моих римлян еще царила настоящая мешанина из разных пантеонов, мифов и верований. А ведь пока мы плыли на либурне в Александрию, я приложил максимум усилий, чтобы оформить культ Христа в полноценную религию. Закончил писать Требник с основными молитвами и описанием ритуалов. Пока их набралось пять — крещение, венчание, отпевание, клятва и присяга, а также миропомазание на царство.

Отдельно в моем списке стояли храмовые службы. Тут я ничего придумывать не стал — обратился к православию, чьи каноны я более или менее знал. Вечерня и Лития, Утреня и Литургия. Перед ней проводилась исповедь. Я в последний день нашего пребывания в Кесарии принимал ее у крещеных легионеров, а потом сам каялся Иакову и Матфею. Те — каялись мне. Конечно, получался замкнутый круг, но ничего лучше мы пока не придумали.

Можно ли считать мою исповедь искренней, если я умолчал о своем появлении в этом мире? Не знаю. Язык мой в буквальном смысле не поворачивался признаться им в этом — я открывал рот и… замолкал. И как-то смирился с этим, решив, что для них это станет слишком сильным потрясением. Не дай Бог объявят меня еще одним Мессией, тогда вообще легче будет повеситься.

Много споров вызвало у нас причастие. Евхаристия была установлена самим Иисусом Христом во время Тайной Вечери, апостолы это подтвердили, но конкретный ритуал нам пришлось подробно прописывать — как именно происходит освящение даров, что можно и что нельзя использовать вместо вина и хлеба…

…Слово внутри ударило набатом, и я, как ужаленный, подскочил с кровати, пытаясь сообразить, что произошло. Кольцо тревожно полыхнуло на моей руке. Внутреннее чутье подсказывало, что надо срочно пойти проверить скрижаль и апостола. Вот прямо сейчас. Меня тянуло к ним, как на аркане.

Я накинул тунику, схватил гладиус и кинжал. Выскочив в коридор, нос к носу столкнулся с полноватым римлянином лет тридцати — сорока, с волевым лицом, в простой длинной тоге.

Тот сначала отшатнулся от меня, и даже схватился за нож на поясе. Но потом разглядев мой античный профиль и гладиус, отпустил рукоять.

— Что-то случилось во дворце? — я тоже опустил меч

— Не знаю — удивленно ответил он мне — я только вернулся из Мемфиса. А ты кто?

— Марк. Дупликарий 1-й центурии 1-й когорты 6-го легиона.

— Просто Марк? Из какого рода?

— Из Юлиев. А ты…?

— Луций Сенека, племянник Гая Галерия.

Ого, с кем меня судьба свела! С самим великим философом. Я чуть не ляпнул “Дорогу осилит идущий”. В голову лезли и другие максимумы стоика.

— Я тут у мужа тетки живу, врачи сказали, что климат в Александрии лечебный, полезный для моего здоровья…

Мне очень хотелось поговорить с Сенекой, но Слово било набатом в голове

— Извини, но во дворце все спокойно? Мне что-то тревожно

— Вроде бы да… — неуверенно произнес стоик

Махнув на него рукой, я пулей помчался в сторону зала, где под охраной находилась наша Скрижаль. Вот как сердце чувствовало, что не нужно было доверять ее охрану чужим легионерам. Но ребята Лонгина так вымотались сегодня, из-за того, что море было неспокойным, и либуру поболтало изрядно. Пилат решил всем дать отдохнуть. Еще и Гай Галерий не вовремя вмешался: “Да мой III Киренаикский легион ничем не хуже вашего VI Железного…! Парни — орлы, с Набатей воевали, с Мероэ…” Может, и не хуже. Но что-то у них явно случилось.

Я мчался по коридору, Сенека спешил за мной.

На входе в зал, лежали два трупа. Я чуть не поскользнулся в крови, но удержал равновесие.

— Тревога! — громким голосом закричал стоик

Темная фигура заметалась по залу, и я без раздумий рванул ей наперерез.

Внезапный выпад кинжала с трудом отклонил гладиусом, на автомате кольнул мечом в ответ. Но лазутчик легко увернулся, резанул меня по руке. Я вскрикнул, и ответил точным ударом ноги в живот.

Убийца такого явно не ожидал и скрючился от боли. А дальше моя рука словно уже сама по себе действовала — последовал мощный удар гладиусом справа налево. Меня обдало чужой теплой кровью, и даже на губы немного попало. Голова мужчины отделилась от падающего тела и поскакала по плитам зала.

— Вот это да… — выдохнул Сенека, подбегая ко мне и не сводя глаз с продолжающей катиться головы.

Где-то в глубине дворца зазвучали тревожные трубы, послышался топот подкованных гвоздями калиг, поднялась паника. Сначала прибежал центурион 3-го Киренаикского — выругался, увидев своих мертвых подчиненных, но убедившись, что и враг мертв, исчез за дверью. Видимо побежал докладывать начальству. Через пару минут появился злой Гай Галерий, за ним Понтий и еще куча народа… Кто-то подал мне чистую холстину, чтобы вытереть кровь с лица и рук, но я первым делом протер Скрижаль, убедившись, что она цела и не пострадала. Как только она перестала светиться, Слово внутри меня тоже снизило накал набата и вскоре замолкло.

— Это похоже на печать адепта Сета — Сенека брезгливо поднял голову лазутчика и показал пальцем на татуировку на его шее. Искусно наколотая змея начиналась у кадыка и заканчивалась на подбородке.

— У меня?! Во дворце?!! — в ярости закричал Гай Галерий — Уничтожу!!! Сотру в песок все их храмы и святилища!

Префект был страшен в гневе. Куда только делся тот милейший человек, который беседовал с нами за ужином. Понтий молчал, пристально разглядывая то лазутчика, то Скрижаль.

— А зачем он сюда вообще пробрался? — Сенека успокаивающе положил руку на плечо дяди, пытаясь его отвлечь. Галерий замолчал, вытер пот со лба

— Судя по этому — Понтий пнул холщовый мешок рядом с телом — он собирался похитить святыню.

— Да, зачему ему эта… хм… иудейская скрижаль? — Сенека принялся внимательно разглядывать дар Христа

— Значит, нужна…

Легионеров в зале за это время прибавилось. С обнаженными мечами рядом, плечом к плечу, встали Лонгин, Дион, Гней и еще несколько парней из нашей 1-й когорты. Видимо Пилат успел вызвать их из казармы…

— Ладно. Тело убрать, кровь засыпать песком, Утром все здесь вымыть — начал распоряжаться префект Галерей — И два контуберния легионеров сюда.

— Гай, ты же не против, если мои легионеры тоже здесь останутся? — вмешался Понтий — Мне так будет спокойнее.

Префект Египта махнул рукой и вышел из зала, уводя за собой племянника Сенеку…

* * *

Остаток ночи прошел спокойно, а ранним утром меня разбудили яркий солнечный свет, пробивающийся сквозь ставни, и негромкий монотонный звук «шурр…», «шурр…». Звук был до боли знакомым по прошлой жизни, когда-то я тоже просыпался по утрам под это умиротворяющее «шурр…», «шурр…». В памяти неожиданно всплыло — это же метла! Обычная метла. Видимо кто-то из рабов метет мостовую под окном, точно так же, как дворники в моей прошлой жизни. Ну, хоть что-то не меняется тысячелетиями…

Потянувшись, я поднялся с постели и распахнул ставни, впуская в небольшую комнату свежий утренний воздух. Песчаная буря, отравлявшая всем жизнь последние два дня, наконец-то закончилась, и воздух снова стал прозрачным, очистившись от мелкой взвеси. Значит, сегодня можно будет прогуляться по Александрии и хорошенько рассмотреть легендарный город. Я ведь пока успел только увидеть знаменитый маяк и порт, потому что царский дворец как раз и находится на его территории. Но окно выделенной мне комнаты, выходит на восток, и вижу я в нем лишь море, да часть городской окраины.

За завтраком, узнав, что я хочу осмотреть город и посетить знаменитую Александрийскую библиотеку, Сенека вызвался быть моим проводником. Задерживаться в Египте Пилат не собирался, он просто ждал подходящий морской караван, идущий в Остию — все-таки мы везли с собой тридцать талантов золота и серебра Тиберию. Так что мне явно стоило поторопиться со своими делами в городе.

— Раздавлю как гнид — и за завтраком Гай Галерий продолжал кипеть словно чайник. Ругался, грозил жрецам Сета всеми возможными карами.

Пробравшийся во дворец лазутчик очень напугал его жену — весь остаток ночи она выносила мозг префекту. А с утра к ней присоединились Корнелия и Клавдия, которые благополучно проспали все ночные события. Последняя договорилась до того, что охрану нужно подвергнуть публичной децимации за то, что своей халатностью подвергли риску жизни обитателей дворца. То, что несколько легионеров своей жизнью заплатили за беспечность — ее абсолютно не волновало.

Мне пришлось грубо оборвать разглагольствования жены Пилата, напомнив ей, что она считает себя христианкой.

— Иешуа велел прощать даже своим врагам — напомнил я ей, отпивая изумительный сок неизвестного фрукта со льдом. Просто фреш из будущего.

— Ну, это совсем глупо — протянул Сенека — Враги на то и враги, чтобы с ними быть жестоким.

— Греха грехом не победить — пожал я плечами

— В религиозных диспутах я не силен — признался Гай Галерий — Но проучить адептов Сета нужно. Отправлю пару когорт в Мемфис — пора напомнить им, кто главный в Египте. А то кое-кто из жрецов и местной знати это забывать начал.

— Почему в Мемфис? — полюбопытствовал я — А скажем, не в Фивы?

— Там сейчас находятся действующие главные храмы египтян — вместо Гая ответил Сенека — Пирамиды и все святилища. Ну и храм Сета есть. Хотя его главный храм, конечно же, в Абидосе. Дядя, помнишь, я ездил туда на могилу Осириса?

— Осирис это же египетский бог, да? — поинтересовалась Корнелия, стреляя в меня глазками

— Старший сын бога земли Геба и богини неба Нут — любезно ответил ей будущий стоик — Египтяне верят, что он создал цивилизацию, обучил людей религии и земледелию, особенно выращиванию виноградной лозы. И тем самым положил конец варварству. Это вызвало ревность его старшего брата Сета

— Который его потом убил — Клавдия строго смотрит на дочь, и та опускает глаза — Я так слышала, по крайней мере…

— Совершенно верно, уважаемая госпожа — кивает Сенека — Его сын, Гор, отомстил Сету и смог воскресить отца

— А этого я не знала… Прямо как Иешуа. Очень похоже, правда, Марк? С этим его воскресением.

Идиотка! Нашла кого сравнивать. Иногда мне хочется послать эту дуру ко всем чертям. Сдерживает лишь то, что она жена Пилата…И мать Корнелии.

— История разных народов предугадывала появление единого Бога. Его свет проникал в древние мифы и верования — дипломатично ответил я, отставляя пустой кубок. Смуглый раб, один из десятка прислуживающих нам за столом, тут же снова наполнил его.

— Но вот почему Бог воплотился не в Риме? — капризно спросила Клавдия — Я считаю…

Что считала жена Пилата так и осталось неизвестным — ее прервал Гай, которого видимо тоже достало ее нытье. Проигнорировав вопрос матроны, он начал обсуждать с Пилатом детали похода на Мемфис. Настроен был префект Галерий воинственно, и нанесенное оскорбление прощать жрецам Сета не собирался. Женщины, посидев с нами еще немного, ушли. Мужская компания им была не интересна, к тому же их ждал купец, торгующий китайским шелком. Мы с Сенекой остались за столом, продолжая слушать разговор двух префектов.

Меня, если честно, сильно удивляло, как открыто они обсуждают свои планы при рабах. Что это: привычка такая — считать их бессловесной мебелью? Тогда чего удивляться, что жрецы так подозрительно быстро узнали про скрижаль? И двух суток еще не прошло с момента нашего прибытия в Александрию. Нет, Мемфис и Абидос — это конечно серьезно, но до них еще плыть и плыть по Нилу. А вора явно направили во дворец те, кто живет неподалеку — в Александрии или ее окрестностях. Другой вариант — за скрижалью следили с самой Кесарии, или даже с Иерусалима. Тогда более важно другое: зачем она адептам Сета нужна?

Стоило мне задаться таким вопросом, как я почувствовал нарастающее биение Слова внутри. Высшие силы опять меня вели куда-то.

— Я пойду с вами! — решение не далось легко, но вот слова будто сами сорвались с губ.

— Куда? — удивился Гай Галерий

— В Мемфис. Мне нужно туда попасть! Обязательно!

— Марк, нам надо к Тиберию! — повысил голос Понтий — Ты забыл, что мы везем? И ради чего все?!

— Я помню это, Пилат. Но ведь и ты не торопишься грузить золото на корабль?

—…Мне велено дождаться особого приказа Тиберия — смущенно признается Понтий — и возможно его доставят на корабле, на котором мы потом и повезем золото.

Вот как… Значит Тиберий раздумывает пока, как и куда доставить иудейское золото. В Рим? На Капри? Или может, вообще прикажет оставить его здесь, в Александрии, как неприкосновенный запас на случай, если заговор Сеяна удастся, и ему придется бежать с Капри? Ведь наш 6-й Железный и 3-й Киренаикский — это одни из самых преданных Тиберию легионов.

— Вот и прекрасно! Пока ты дождешься приказа с Капри, пока определишься с кораблем и погрузишь на него золото, я уже успею вернуться в Александрию.

Увидев недовольное лицо префекта я миролюбиво добавляю — Пойми, там что-то важное. Я чувствую, что должен попасть туда.

— Ну, раз так… — Пилат расстроенно развел руками — но потом перед Тиберием сам будешь объясняться за свою задержку.

— Я все успею, не переживай…

В приподнятом настроении мы с Сенекой покидаем дворец префекта. Предстоящее путешествие в Мемфис будоражит мою кровь и воображение, а философ просто рад любому поводу развеять скуку. Болезнь на несколько лет привязала его к Египту, а здесь иных развлечений кроме изучения древностей и написания естественно — научных трактатов нет. Не могу сказать, что он сейчас выглядит болезненно, но чувствуется, что с “дыхалкой” у него не все в порядке. Если я правильно помню, в юности его мучил хронический катар дыхательных путей, а в старости еще и астма добавилась. Мне бы надо увезти его в Рим, где Сенеку ждет карьера в Сенате — но римский климат ему совсем не полезен. Что ж, наверное, придется самому подлечить его.

На выходе из жилых помещений встречаем ребят из центурии Лонгина, стоящих на посту рядом с “коллегами” из 3-го Киренаикского. Ага… Галерий с Пилатом все-таки решили усилить охрану по всему дворцу, а не только в зале, где выставлена скрижаль.

— Парни, Матфея не видели сегодня? — спрашиваю я

— Нет, не приходил пока.

— Если придет, скажите, что я в библиотеке Мусейона.

Опять у Матфея какие-то свои планы. Во дворце с нами жить не захотел, поселился неподалеку в еврейском квартале у знакомых. Сторонится он все-таки представителей римской власти. Ну, может, это и правильно… больше доверия будет со стороны местных последователей Христа.

Выходим из ворот дворцового комплекса и идем вдоль царской гавани. Мы сейчас находимся практически в самом центре — в дворцовом квартале Брухейон, в греческом районе города. Здесь все и выглядит в точности, как в любом крупном греческом полисе, ни с чем не спутаешь. Но сама Александрия — это попытка греков построить идеальный город по описанию Аристотеля. Он ведь был учителем Александра Македонского, так что все закономерно. Вот представления великого философа об идеальном полисе и легли в основу планировки центрального квартала с его царскими дворцами, мусейоном, театром, храмами, гимнасием и прочим. А за спиной у нас остались казармы легионеров и еврейский квартал — подозреваю, что он больше похож на Иерусалим. Сенека, смеясь, соглашается со мной.

Марк никогда раньше не был в Александрии, поэтому мне нет нужды притворяться. Я с интересом расспрашиваю спутника о городе, а он с удовольствием рассказывает про нынешнюю столицу Египта, то и дело указывая на местные достопримечательности. Планировка здесь такая же четкая и понятная, как в Кесарии. Есть прямая и широкая центральная улица Виа Канопика, соединяющая восточные и западные ворота города. И есть перпендикулярная ей, ведущая от царской гавани к заливу Мареотидского озера. Все остальные улицы следуют этим направлениям, деля город на ровные прямоугольники кварталов. Высоченная башня знаменитого маяка видна практически из любой точки города, хоть здания здесь в основном многоэтажные, и это отличный ориентир для тех, кто сумеет заблудиться на улицах египетской столицы. Но это еще нужно постараться! Ирод Великий планируя свою Кесарию явно вдохновлялся Александрией.

Недолгая прогулка по набережной, и вот мы уже на форуме, главное украшение которого мавзолей Александра Македонского. Здесь расположена его гробница. Сенека уверяет меня, что тело великого полководца сразу было помещено в золотой гроб и залито медом — в таком виде его Птолемей и доставил в Египет. Но захоронили Александра сначала в Мемфисе, и лишь позже перенесли его останки в этот специально отстроенный храм. И теперь он стал местом массового паломничества для всего античного мира. Мавзолей, конечно, внушительный, но совершенно типичный для греческой архитектуры — ступени, ведущие к возвышению, портик над входом, высокие колонны. После Кесарии я уже без особого пиетета смотрю на такие постройки — быстро приелось.

А жаль, что Мавзолей Александра Македонского не сохранится для потомков. Очень жаль. Гробницу ведь потом так и не нашли, хотя многие еще видели ее в поздние античные времена. Но затем часть прибрежных городских кварталов ушли под воду после проседания грунта из-за многочисленных землетрясений. Как и в Кесарии, как и в римской Остии, да как и во многих других средиземноморских древних городах. Это вообще беда приморских античных поселений. Слишком активная здесь сейсмическая зона.

Но сейчас моя цель — Библиотека, на гробницу Александра Македонского я еще успею посмотреть. Сначала дело. Сворачиваем на Форуме перед Мавзолеем, чтобы попасть на следующую улицу, где расположен грандиозный комплекс Мусейон, частью которого Библиотека и является. Мой взгляд рассеянно скользит по большой толпе, собравшейся у ступеней Мавзолея и вдруг выхватывает среди людей знакомую худощавую фигуру — Матфей…!

Поправляю тубус, зажатый подмышкой, и под удивленным взглядом Сенеки, начинаю пробиваться к апостолу, который судя по всему, занят очень важным делом — несет александрийцам благую весть о Мессии. Народ его слушает заинтересованно, тишина вокруг стоит гробовая. Матфей говорит вдохновенно и весьма убедительно — беседы с членами Синедриона в Иерусалимском храме и проповеди среди легионеров сделали свое дело. Речь его льется складно, на вопросы из толпы он отвечает без запинки.

Заметив меня, он немного теряется, но я одобрительно киваю ему, и Матфей продолжает свою проповедь.

— Но как такое может быть, что мертвый человек воскрес?! — сомневается пожилой бородатый мужчина в длинной тунике — Что-то не верится…

— Зря не верите, уважаемый — вступаю я в беседу — свидетелей этому чуду было пол Иерусалима. Наверняка среди тех паломников были и евреи из Александрии.

— А римляне там были?

— Конечно. Я и сам присутствовал при воскрешении Мессии.

По толпе проносится удивленный ропот, люди вытягивают шеи, чтобы увидеть меня. Грех не воспользоваться моментом, и я поднимаюсь по ступеням, встаю рядом с Матфеем.

— Все, что рассказывает вам этот человек — чистая правда. И тому есть подтверждение — я поднимаю над головой тубус — Чтобы никто не смог потом исказить правду, священники Иерусалимского Храма собрали свидетельства людей, видевших чудо, и записали их, заверив своими подписями. Три таких свитка Синедрион передает Александрийской библиотеке на хранение. Писцы сделают копии с них, и потом каждый желающий сможет ознакомиться со свидетельствами о том, что произошло на Песах в Иудее. Ну, а вы здесь и сами видели комету, возвестившую о чуде, произошедшем в Иерусалиме.

Толпа одобрительно гудит. Появление кометы — аргумент серьезный. Небесные явления такого масштаба просто так не происходят, для античного человека это всегда важное предзнаменование или подтверждение божественной сути произошедшего. И здесь в Александрии еще помнят, как тридцать лет назад на востоке небосклона вспыхнула яркая звезда, которую позже назвали Вифлеемской…

— Расскажи еще о Мессии! — просят люди Матфея

— Завтра. Приходите слушать его завтра. А сейчас ученика Мессии ждут в Библиотеке.

Апостол намек понял и начал прощаться с толпой. Ничего, захотят услышать больше об Иисусе, обязательно придут. Город не такой уж большой, узнать, где проповедует Матфей, не составит никакого труда.

Заворачиваем за угол Мавзолея, проходим чуть дальше по улице, и вот уже перед нами Мусейон — культурный центр эллинизма, известный на весь античный мир. Созданный при Птолемеях, он не утратил своего значения и сейчас, в римскую эпоху. По своей сути, это храм муз, поскольку именно музы отвечали в греческом пантеоне за все науки и за все виды искусства. Именно при их храмах и разворачивалась вся образовательная и научная деятельность. И библиотеки, соответственно, располагались тоже при них. Мусейонов в античном мире было не мало, но Александрийский признавался и признается до сих пор, главнейшим из них.

И вот сюрприз — здесь размещена только часть библиотечного фонда. Еще одно, более крупное отделение библиотеки находится в Серапеуме — это чуть дальше, в египетском квартале.

Я знакомлю Матфея со стоиком, обстоятельно рассказываю о христианстве. Вопросы Сенека задает острые, прямо на грани. Кто сотворил бога? Ах, он вечен, почему тогда не может быть вечна материя? Как всеблагой Бог создал ад и Сатану? И главное зачем? Сразу виден большой опыт ведения философских споров. Нам с Матфеем приходится попотеть отвечая на эти вопросы. Наверное, это очень характерно для Александрии — начать диспут о боге посреди улицы, прямо перед Мусейоном!

— Луций, объясни мне логику — я пытаюсь сменить тему — почему большая часть библиотеки расположена в храме бога Сераписа? Если книги не умещались уже в библиотеке Мусейона, то почему нельзя было новое здание построить?

— Политика, Марк… Птолемеи хотели сделать своих богов понятными для завоеванных ими египтян и всячески подчеркивали их важность. Серапис — покровитель Александрии — соединил в себе черты одновременно Осириса и Аписа в человеческом обличье.

— Ну, да… Зевс ведь тоже мог превращаться в быка. Но книги-то при чем?

— Так и слава богам, что собрание книг хранилось в нескольких отделениях в разных местах! При Юлии Цезаре случился большой пожар в царском квартале и в огне, говорят, сгорело сорок тысяч свитков. Хорошо, что потом Марк Антоний передал Мусейону книги из Пергама и этим восполнил его потери.

— А так ли хорош это — спасая Александрийскую библиотеку, уничтожить Пергамскую?

Сенека лишь пожимает плечами.

Пробравшись через толпу и заплатив за вход, мы попадаем в огромный зал с мраморными колоннами, заставленный полусотней столов. По периметру располагаются огромные шкафы с ячейками, заполненными тысячами папирусов и свитков. Высота шкафов такая, что служителям приходится пользоваться небольшими лесенками, чтобы достать свитки с верхних полок.

— Вот это да…! — удивляется Матфей, разглядывая библиотеку и посетителей. Тут сидят не только римляне в тогах, но и греки, египтяне. Никакой тишины в зале не наблюдается от слова совсем. Люди спорят, перекрикиваются, кто-то даже ест за столом, листая свитки.

— И сколько здесь книг? — интересуется апостол у Сенеки

— По последней переписи — философ хватает за руку раба в медном ошейнике, требует провести к какому-то Аристарху — Больше пятидесяти тысяч. Основное хранилище книг в Серапеуме, и еще есть небольшая библиотека во дворце.

—…Эй! Филон! Ты ли это?!

Сенека хлопает по плечу крупного бородатого мужчину с высоким лбом и запавшими глазами. Тот сидит за одним из столов, корябая что-то стилусом на вощеной табличке.

— Я, Луций, я…! — бородач привстает со скамьи, вежливо кланяется нам

— Знакомьтесь, это знаменитый Филон из Александрии. Кстати, большой любитель вашей иудейской культуры и книг. А это адепты нового еврейского бога — Марк и Матфей

Неужели перед нами сам знаменитый философ Филон Александрийский? Я разглядываю мужчину, поражаясь прихотям судьбы. Сразу две таких удивительных встречи — Сенека и Филон.

— Римлянин и иудей?! — философ тоже с интересом разглядывает меня, останавливая взгляд на тубусе в моей руке и кольце Соломона — Как любопытно!

Глава 2

— Мальчишка… что творит…! — Тиберий отбросил в сторону очередное донесение из Кесарии и раздраженно уставился в окно.

Новости из Иудеи беспокоили императора все больше. И ладно бы евреи затеяли там свой очередной мятеж, так нет! Головную боль ему теперь доставляет тот, от кого он этого меньше всего ожидал — последний потомок Юлиев по мужской линии, Марк Луций. И что с ним делать — непонятно. Сидел, сидел тихо в Иудее: пил вино, трахал местных девок и слыл у начальства недалеким малым — даже по службе за десять лет не продвинулся. И вдруг как с цепи сорвался! Обрадовался, что ненавистная Ливия умерла? Так уже полгода прошло, чего же ждал? Мог бы и раньше…порадоваться.

До недавних пор все было более или менее предсказуемо. Заговор Сеяна после смерти Ливии начал набирать обороты, в него вовлекалось все больше и больше дураков, мечтающих освободиться от “тирана Тиберия” и поправить свои денежные дела при новом принцепсе. Но Сеян, что бы он не обещал своим наивным приспешникам, мечтает стать императором, а вовсе не регентом при малолетнем Гемелле. Восстанавливать республику и возвращать полноценную власть Сенату он тем более не собирается. И уже давно подыскивает среди боковых ветвей Юлиев того, кто бы мог его усыновить.

То есть мерзавец еще и Юлием вознамерился стать, чтобы править потом Римом подобно Цезарю и Августу! Нет, было бы даже интересно посмотреть на рожи сенаторов, когда они поняли бы, как ловко их обвели вокруг пальца! Но только цена у такого занимательного зрелища слишком велика — его, Тиберия, смерть. Так что обойдемся пока…

Возвращаясь мыслями к Марку Луцию, принцепс нервно постучал по столешнице кончиками пальцев.

— Что же ты задумал, внук Агриппы…?

При всей своей лютой ненависти к матери, Тиберий не мог ей отказать в удивительном, просто каком-то зверином чутье на потенциальных врагов. И если даже Ливия не видела никакой опасности в этом Марке, значит ее не было. Потому что за ним никто не стоял. Дед — Павел Эмилий Лепид давно мертв, мать — Эмилия сидит в своей Испании и носа в Рим не кажет, из родственников по отцу в живых осталась только тетка Агриппина со своим дерзким выводком. Но ей и дела не было до племянника — у нее своих три сына. Вот вдова Германика со старшими сыновьями — те действительно представляли большую опасность. Но Сеяну их удалось убрать, и теперь Агриппина с Нероном в ссылке, а Друз в тюрьме по обвинению в измене.

А Марк… его просто никто не принимал в расчет. Ну, служит рядовой легионер где-то на краю Ойкумены. Настоящий свой род скрывает, язык за зубами держит, речей крамольных не ведет даже по пьяни, с матерью переписывается крайне редко. Чем он может быть опасен? Да, ничем. И вот поди ж ты…

Император снова потянулся за донесением из Кесарии и пробежался по нему взглядом…

Личный астролог Фрасилл давно предсказал Тиберию появление в Палестине Мессии, и даже угадал со смертью его от рук римских солдат. Но после появления на небе кометы чародей переполошился и снова погрузился в свои расчеты. Проверял и перепроверял их несколько раз, затем уверенно заявил, что для Тиберия это хорошее предзнаменование и угрозы оно лично ему не несёт.

А потом посыпались донесения из Иудеи. Отписались все: и префект Понтий Пилат, и легат Аппий Марон, и фрументарий Гай Тиллиус. Ну, и еще несколько мелких агентов, которые негласно присматривали за префектом и легатом. Все единодушно сообщали о Мессии, чудо воскрешение которого и вознесение на небо, наблюдала огромная толпа людей. Доносили также об участии нескольких жрецов Храма в заговоре Сеяна.

Раскрытие заговора было несколько преждевременно и нарушало планы Тиберия, но в целом Понтий Пилат порядок в Иерусалиме навел: бунт быстро подавил, золото, предназначенное Сеяну, конфисковал, изменников покарал, Синедрион сменил. И во всех этих событиях успел лично поучаствовать Марк Луций Юлий, о чем отдельно было упомянуто в каждом из донесений. Дальше сведения расходились, но в каждом речь шла о том, что Марк стал как бы главным жрецом нового бога, которому начали поклоняться и иудеи, и греки, и римляне. Неожиданно…

Самый подробный отчет о новой религии прислал Гай Тиллиус. Уверял, что воскресший Мессия есть истинный сын единого Бога, и его учение может принести много пользы для Рима, ибо оно признает, что власть римского императора дана свыше, и долг каждого в империи — быть верным клятве, принесенной принцепсу и Риму. Остальные заветы Иисуса тоже мудры и справедливы, поэтому многие римские легионеры с радостью приняли новую веру, особенно те из них, кто сам лично видел воскрешение Мессии и почувствовал на себе его благодать.

Внезапно Тиберию пришла на ум мысль, что главный жрец новой религии из рода Юлиев — это возможно, не так уж и плохо… Это, пожалуй, даже хорошо. Сколько новых богов появилось в римском пантеоне за последние годы? Пусть будет еще один… Лишь бы Марк Луций не нарушал больше его планов, не лез в политику, и вообще, не путался под ногами. Но встретиться с ним здесь на Капри, и посмотреть на него, нужно обязательно. Без этого в Рим его даже пускать нельзя. Сеян тут же найдет повод, чтобы разделаться с ненужным свидетелем.

Понтий Пилат докладывает о том, что они выдвигаются в Кесарию, а потом отправятся в Александрию? Прекрасно… вот пусть и подождет там дальнейших указаний. А пока надо хорошенько обдумать, куда деть иудейское золото, глупо было бы отправить его прямо в руки к Сеяну…

* * *

Пока Сенека болтает с Филоном, а раб терпеливо ждет в стороне, когда они наговорятся, Матфей отводит меня в сторону

— Марк, мне сегодня ночью сон вещий приснился…

Апостол показал глазами ввысь. В Александрийской библиотеке в потолке сделаны световые шахты — оттого яркие солнечные лучи собирались кругами по всему залу.

— Понял — кивнул я ему, сообразив откуда было послание

— Берегись, Марк! — взволнованно произнес Матфей — Сенека сказал, что ты собрался в Мемфис? Там не просто древний храм Сета. Там собираются дьяволопоклонники! Сет — это змей — искуситель из Торы, вернее один из его обликов.

— А можно как-то яснее…? — я потер лоб, прислушиваясь к Слову внутри. Оно мне явно что-то "говорило", но я не мог понять, что именно. Похоже, сейчас апостол был более "тонко" настроен на связь с божественными силами, чем я.

— Жрецы Сета хотят провести древний ритуал и призвать его в наш мир, но откроют дверь лишь для Сатаны — тяжело вздохнул Матфей — Христос запер его в аду, только из каждой тюрьмы можно бежать. Умоляю, не допусти этого, Примас!

Дьяволопоклонники…? Сатана?! Скорее уж Люцифер. Боюсь, Матфей тоже не до конца понимает, о чем сейчас говорит. Уж я-то сталкивался с этим Вселенским Злом лицом к лицу, и никогда мне теперь не забыть его жутких бездонных глаз, залитых тьмой. И у меня к этой твари свой счет — за нашу разрушенную жизнь с Викой…

* * *

—…Ну, что, Марк, пойдем к Аристарху?

Сенека наконец-то вспомнил, зачем мы сюда пришли, и оторвался от занимательной беседы о знакомых с Филоном Александрийским. Но от философа нам отделаться не удалось

— Луций, ты же не против, если я пойду с вами? Поприветствую уважаемого Аристарха, а заодно узнаю новости из Иудеи, так сказать из первых рук — хитро посмотрел он в нашу с Матфеем сторону.

Все перевели взгляд на меня, словно окончательное решение было лишь за мной одним. Но как по мне, так присутствие Филона, пожалуй, только сыграет нам с Матфеем на руку. Чем больше ученых мужей узнают о привезенных нами свитках, и чем скорее произойдет это — тем лучше. Да, и очень хотелось мне продолжить знакомство с этим замечательным ученым. Поэтому я лишь пожал плечами:

— Почему бы и нет?

— Тогда поспешим — Сенека делает приглашающий жест. Раб услужливо сгибается в поклоне.

А дальше нас ведут через анфиладу просторных залов, заполненных посетителями, прилежными библиотечными рабами и бесконечными шкафами со свитками. По словам Луция, каждый из залов библиотеки посвящен отдельной музе и соответственно, разным отраслям знаний. Как местные библиотекари разбираются во всех этих свитках и в море информации на них, да еще без картотек и классификаторов — это одним лишь музам и известно. Но как-то справляются, безошибочно находя нужные свитки на бесчисленных полках.

Наконец, мы сворачиваем в узкий и явно служебный коридор. Раб распахивает перед нами высокие резные двери какого-то помещения и с поклоном приглашает войти.

— О, Луций… Филон…! Как приятно, что вы решили навестить меня!

Навстречу нам с удобного ложа — лектуса поднимается седой старик в длинном хитоне из отбеленного льна, небрежно перехваченном в талии витым шнуром. Судя по письменным принадлежностям и свиткам на низком столике, расположенном тут же, рядом с окном и лектусом, Аристарх предпочитает работает не сидя за столом, а полулёжа. Что ж… в его почтенном возрасте это вполне понятно. В Риме сейчас люди и помоложе его готовы проводить на лектусе весь свой день. Хотя когда-то римляне гневно порицали за это и греков, и этрусков. Но времена меняются, расслабленный стиль жизни вошел в моду и в Риме.

Раб тут же помогает старцу накинуть поверх хитона легкий гематий и закрепить его на плече фибулой — в одном хитоне встречать гостей у греков вроде как не принято, хоть и жарко на улице. Впрочем, в рабочем кабинете главного библиотекаря царит прохлада, поскольку его окна выходят на северо-восток, и они с красивым видом на гавань.

— Достопочтенный Аристарх, позволь представить тебе Марка Луция Юлия, который прибыл в Александрию в составе свиты префекта Иудеи Понтия Пилата. И его спутника Матфея. У них есть для тебя интересные новости из Иерусалима и несколько свитков, присланных в библиотеку из Синедриона.

Старец окидывает меня проницательным взглядом, потом переводит его на Матфея и снова возвращается ко мне. Его глаза задерживаются на простом армейском гладиусе.

— Марк Юлий… Это из каких же ты Юлиев, легионер?

— Он внук самого Агриппы! — опережает меня Сенека. И с удовольствием смотрит на вытянувшееся лицо Аристарха — Что не ожидал такого гостя?! Вот и я удивился, встретив его во дворце Галерия.

Библиотекарь внимательно всматривается в мое лицо и кивает:

— Похож… но и от прадеда тоже что-то есть. И какое же у тебя ко мне дело, правнук Августа?

Сбитый с толку таким пристальным разглядыванием, я немного теряюсь, но быстро беру себя в руки.

— Согласно древнему обычаю, заведенному еще при первых Птолемеях, я принес на вечное хранение в Мусейон свитки с очень важными свидетельствами, которые везу и в Рим, чтобы передать их лично Тиберию, как Принцепсу и Великому Понтифику. Это конечно копии, но все они заверены членами Синедриона, и заверены по таким же строгим правилам, как и свитки с Торой.

— Как «Сиюм Тора»?! — изумляется Филон — а могу и я взглянуть на них? Это ведь не тайна?

— Конечно нет. Думаю, очень многие в Александрии захотят увидеть их и прочесть лично. Поэтому прошу, как можно быстрее сделать с них копии, а эти свитки в силу их важности и уникальности, в дальнейшем стоит хранить в закрытом фонде. Э… в закрытом хранилище — поправляюсь я.

Я протягиваю заинтригованному Аристарху тубус, который он поспешно открывает и достает из него аккуратно свернутые свитки пергамента. Выбирает тот, что написан на греческом коэне, подходит к окну и впивается взглядом в написанное в свитке. Филон тем временем берет другой свиток — на арамейском — и тоже начинает читать. Сенеке те же тексты достаются на латыни. Нам с Матфеем предложено пока присесть на скамью и подождать. Ждем… В кабинете воцаряется тишина…

Пока ученые мужи заняты делом, у меня есть время осмотреться. Кабинет у главного смотрителя библиотеки большой, но весь заставлен высокими шкафами и несколькими столами, которые в свою очередь завалены свитками. Времена древние, а привычки у ученых людей все те же — творческий беспорядок на рабочем месте. Не хотелось бы, чтобы и свитки, привезенные нами, затерялись в этом море папируса и пергамента. А вот книг, написанных на бумаге, я здесь совсем не вижу, но оно и понятно — пока еще бумага в римском мире стоит в три раза дороже пергамента и во много раз дороже папируса.

Кстати, к усовершенствованию пергамента и его широкому распространению невольно приложили руку сами цари Египта. Лет двести назад, чтобы не допустить возвышения Пергамской библиотеки в Малой Азии, и желая поддерживать величие лишь своей Александрийской, они строго запретили вывоз папируса за пределы Египта. Тогда-то в славном городе Пергаме и обратили пристальное внимание на кожу, усовершенствовав древнюю технологию ее выделки. В Иудее нынешний пергамент из кожи кошерных животных тоже хорошо известен, но под названием «гевиль» — это канонический материал для написания свитков Торы и изготовления филактерий — тех самых черных коробочек, что иудейские священники носят на лбу.

— Невероятно…! — восклицает более эмоциональный Филон, вырывая меня из раздумий. Он дочитал уже первый свиток и теперь рассматривает подписи в его конце — Если бы не подпись самого Рабана Гамлиэля бен Шимона ха-Закена, я бы в жизни не поверил в написанное здесь!

— Да, в свидетельстве почтенного Гамалиила не приходится сомневаться — задумчиво кивнул ему Аристарх — он достойный человек и настоящий ученый — богослов. А чудо Воскресения и Вознесения Мессии засвидетельствовано Синедрионом по всем правилам. При таком количестве свидетелей из числа первосвященников Иерусалимского Храма в этом не приходится сомневаться.

Я мысленно потираю руки. Мой расчет оказался абсолютно верным! Проповеди Матфея — это, конечно, хорошо. Но сила правильно задокументированных свидетельств, да еще авторитетными официальными лицами — это совсем другой уровень. Как правильно замечено моими мудрыми предками: что написано пером, не вырубишь топором. И здесь мою эйфорию неожиданно обламывает Сенека

— Прости, Марк, но я все равно не верю. В моей голове не укладывается, как обычный человек, которым Иешуа и прожил тридцать лет, может вдруг воскреснуть, пролежав мертвым в гробнице больше двух дней. Не верю!

Блин, тоже мне Станиславский нашелся! А ведь сегодня ночью он сам видел, как светилась скрижаль в моих руках. И если бы я не слышал таких сомнений в стотысячный раз, то может и взорвался бы искренним негодованием. А так лишь пожал плечами

— И что бы могло тебя убедить, Луций? Может небольшое чудо, сотворенное силой молитвы?

А вот лучше посмотрю ка я на них «особым» зрением, и поставлю им всем четкий медицинский диагноз, чтобы они рты от удивления пооткрывали. Я пытаюсь разглядеть ауру присутствующих… и ничего. То есть совсем ничего! В недоумении я смотрю на Филона, потом на Сенеку… Ноль. Результат моих усилий нулевой! Что-то упорно сбивает мои «настройки» и не дает мне привести их в действие. Сила заблокирована чем-то, и даже кольцо Соломона на пальце не светится. Или оно так “потратилось” сегодня ночью, что еще не восстановилось? Я наклоняюсь к Матфею, впадая в легкую панику:

— Ты ощущаешь Силу?! — шепчу я

— Нет, Примас — удивленно качает он головой — но здесь здесь есть какая-то тьма! Я это почувствовал, когда мы шли по залам библиотеки.

— И что это может быть? Какие-то свитки на полках или предметы в зале?

— Не знаю… чтобы это понять мне, наверное, нужно прикоснуться к предмету, несущему тьму.

Тем временем, оба философа наседают на меня, им хочется и других доказательств чуда кроме свитков из Храма. Но от расстройства все заготовленные аргументы разом вылетают из головы. Сейчас меня мучает только одна мысль: что же могло заблокировать Свет, и как нам это отыскать в огромной библиотеке. Ведь даже чтобы просто пройти мимо всех шкафов со свитками, нам с Матфеем понадобится не один день, а уж чтобы потрогать каждый из них… Принести сюда Скрижаль?

Я пожимаю плечами. Окончательно убедить Аристарха с Филоном не получится. Сенека тоже полон скепсиса. Я ухожу из Библиотеки в расстроенных чувствах. Нет, не так я представлял себе окончание нашей беседы. Хотя если по здравому размышлению — а что я хотел? Чтобы скептично настроенные и умудренные опытом умные люди мгновенно поверили свиткам из Храма? Да, у них здесь в Александрии целая куча проповедников, и чуть ли не на каждом углу кто-то с горящим взглядом вещает о каком-нибудь чуде. Небось, уже и появлению кометы успели придумать свое объяснение. А то и несколько.

Ладно. Возьму пока паузу до возвращения из Мемфиса. А там глядишь, и многое само уже изменится. Но вот после Мемфиса обязательно вернусь в библиотеку и постараюсь еще раз поговорить с Аристархом, Филоном и Сенекой. Приведу им такие аргументы, что они вынуждены будут мне поверить. Никуда не денутся!

А сейчас зайду ка я в Храм дорогого прадеда — Августа, все равно он по дороге во дворец. Конечно, вряд ли он чем-то сильно отличается от такого же Храма в Кесарии, если только размахом побольше. Хотя он и в столице Иудеи огромного размера. Но ведь если совсем не зайду, то люди могут и не понять моего пренебрежения великим предком…

* * *

Ранним утром за пять дней до майских ид мы, наконец, отплыли в Мемфис. Сразу после службы, что я провел для легионеров-христиан прямо на плацу местных казарм, когорты по сигналу рожка построились ровными колоннами и вышли в город. Промаршировали по пустынным еще улицам до пристани на канале, и начали организованно грузиться в триеры. Канал вел от города к одному из притоков Нила, суда были с усиленной палубой, с высоким фальшбортом и с дополнительными широкими сходнями для лошадей и солдат. Обе мачты триер, приспособленных для перевозки войск, были съемными — при появлении попутного ветра они, видимо, довольно быстро монтировались, а затем для устойчивости растягивались тросами.

Гай Галерий, на великолепном белом скакуне внимательно следил за порядком при погрузке. Рядом нетерпеливо пританцовывал конь легата III Киренаикского — Максимуса Касия. Грузный, седоватый мужчина уверенно удерживал бока своего резвого скакуна коленями, попутно размахивая руками и что-то втолковывая Гаю.

— А где Понтий? — я подошел к начальству, снимая на ходу шлем и вытирая пот со лба. С самого утра уже прилично жарило, и мне оставалось только радоваться, что в Мемфис мы поплывем, а не попремся пехом по пустыне.

— Выпросил у меня аллу конницы — Галерий тоже обмахнулся шейным платком, как веером, и глотнул, судя по запаху, разведенного вина из фляжки — сказал, что ему нужно срочно опробовать какое-то новое снаряжение для лошадей.

Ага… Пилат все-таки решил привезти Тиберию стремена. А заодно видимо, и тяжелую конницу. Похоже, зерна моих советов упали на подготовленную почву.

— Кто этот наглый дупликарий? — мрачно спросил Касий, уставившись на меня — и почему он с тобой разговаривает, как с равным?

Гай Галлерий наклонился к легату, начал ему что-то тихо объяснять. Я услышал только “примас” и “…из рода Юлиев”. Но взгляд Касия сразу потеплел.

— Так это твои парни, взяли штурмом иудейский Храм?

— Мои — кивнул я легату, оборачиваясь к центурии Лонгина. Ее Пилат выделил то ли мне в подчинение, то ли в личную охрану, наверное, беречь особо ценного легионера.

— О, Корнелия… Клавдия! Мое почтение! — Гай спешился, кинул поводья рабу и подошел к появившейся на пристани гексафоре — носилкам, которые несли шесть лектикариев, три спереди и три сзади. В гексафоре вольготно возлежали на подушках принаряженные дочка и жена Пилата — Вы знакомы с нашим доблестным Максимусом?

Началось взаимное расшаркивание, поклоны и комплименты. Легат “бил копытом”, жадно пожирая взглядом юную Корнелию, но та стреляла глазками исключительно в мою сторону. И я уже не знал, куда деваться от неловкости, вызванной повышенным вниманием девушки.

Спас меня запыхавшийся Сенека, который прискакал на взмыленной лошади.

— Уф-ф, еле успел! — философ слез с коня, поклонился дамам и командирам. Но подходить к ним не стал, сразу же вытащил из седельной сумки толстую, потемневшую от времени книгу, сшитую из плотных листов папируса. Гордо протянул ее мне:

— Держи! Всю ночь с Филоном искали ее в библиотеке. Ты же говорил, что знаешь древние языки.

— Что это? — я протянул руку к книге, но тут же отдернул, почувствовав, как тревожно зазвучало в голове Слово. Над книгой взвилось темное пыльное облачко, но видел его, похоже только я. Так вот что мешало нам с Матфеем в библиотеке!

— Египетская книга Мертвых! — Сенека снова пихнул мне в руки гримуар — Здесь описаны все магические ритуалы Сета и как им можно противостоять.

Чернота внутри книги чавкнула и выплеснулась мне на руки, перстень Соломона ожил и тут же в ответ полыхнул белым светом. Где-то на периферии слуха раздался гнусный визг. Я брезгливо отбросил книгу на песок и гневно посмотрел на стоика. Вот же идиот… Разве можно играть с такими вещами…?!

— Дьявольская книга… — под удивленным взглядами окружающих я взялся за свой крест и склонился над ней.

— Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий… - слова молитвы на латыни привычно полились из меня в такт звучащему набатом Слову. Визг демонов усилился и теперь, наконец, его услышали все вокруг. Римляне с квадратными глазами начали осторожно отступать назад. Единственный, кто не испугался — Корнелия. Девушка выпорхнула из опустившихся на землю носилок и смело встала рядом, повторяя за мной слова молитвы.

— Корнелия…! — мать девушки попыталась криком заставить дочь вернуться. Все это сбивало наш настрой, я сердито обернулся на Клавдию. Та правильно поняла мой взгляд и благоразумно заткнулась.

Чтобы усилить эффект, нажал перстнем на обложку книги, направляя в нее Свет, который собрался внутри меня во время молитвы. Визг демонов перешел в ультразвук, римляне зажали уши и отошли еще дальше. Ко мне уже спешили Дион с Гнеем, но их помощь не понадобилась. На последних словах молитвы Свет полностью окутал книгу и под громкий хлопок чернота развеялась.

— Вот теперь можно ее и почитать — я подхватил гримуар с песка, другой рукой поддержал за локоть пошатнувшуюся Корнелию.

— Марк! — взмолилась девушка — Возьмите и меня с собой!

— Нет! — отрезал я, отходя в сторону и открывая мерзкую книгу. С первой страницы на меня пялился огромный змей, напоминающий очковую кобру — широкий капюшон вокруг головы, гипнотизирующий, леденящий душу взгляд… Захлопнув книгу, я повернулся к Корнелии — Пойми, там, куда мы плывем будет опасно. Поэтому даже не проси.

— Я умею стрелять из лука!

— Я сказал нет!

Девушка тихо заплакала и, опустив плечи, вернулась к носилкам, где ее уже поджидала крайне злая мать. Эх, кто-то сейчас получит знатную трепку… А моя очередь видимо придет, когда я вернусь из Мемфиса. Хотя Клавдии меня упрекнуть как раз и не в чем — это не я бегаю за ее дочерью и ищу с ней встреч. Тут уж моя совесть совершенно чиста.

Просто, наверное, пора осознать дамам, что в плане замужества на меня рассчитывать совершенно не стоит. Во-первых, я легионер, а нам по-любому до отставки жениться запрещено. Во-вторых, моей судьбой, распоряжается лично Тиберий, как старший в роду Юлиев — если он сочтет жену неподходящей, то легко прикажет расторгнуть наш брак. Также, как когда-то поступил с ним Август, разлучив его с любимой первой женой Випсанией. В-третьих, жениться в этом мире я вообще не собираюсь — как один из “жрецов” Христа имею на это полное право. Ну, и главное — у меня уже есть любимая жена Вика, пусть она сейчас и далеко. Вот так.

Ко мне, тем временем, подошли Сенека, Дион и Гней. Последний так и держал в руке обнаженный гладиус, с опаской поглядывая на древний гримуар. Пора объяснить римлянам, с чем они столкнулись, и насколько опасным будет наш визит в Мемфис

— Вы видели, что сейчас произошло? — подняв книгу вверх и не давая никому раскрыть рта, я повысил голос и даже запрыгнул на мешок с овсом, чтобы меня было всем видно — Наш противник в великой ярости. Он следит за нами и следует по пятам, выжидая удобный момент, чтобы напасть. Он хочет поглотить наши души, полностью уничтожить нашу веру в Христа и в жизнь вечную. Много имен у этого коварного и безжалостного врага. В книге Чисел он именуется Сатаной или Вельзевулом. А еще Люцифером. Египтяне называют его Сетом. Но суть всех имен одна — это дьявол. И он реален.

Римляне начали собираться вокруг меня. Подошли легионеры, не успевшие взойти на триеры, Клавдия с Корнелией, Максимус с Гаем. Даже носильщики рабы слушали меня, затаив дыхание. Стояла оглушающая тишина. Я чувствовал остаточные эманации Света внутри себя. Его я и направлял на слушателей.

— Первый ученик Иешуа, Шимон, глава нашей христианской церкви, предупреждает: «Близок всему конец. Итак будьте благоразумны и бодрствуйте в молитвах».

Ничего такого Петр, конечно, еще не говорил, но когда-нибудь обязательно скажет.

— Первый раз дьявол восстал, когда носил еще имя Люцифер и сам был наделён Богом великой властью. Но захотел он стать равным Богу, и соблазнив треть ангелов, поднял восстание. Всемогущий поверг Люцифера и изгнал мятежного навечно с небес вместе с другими восставшими ангелами. Так потерял он свое место на небесах и был низринут в вечную Тьму — ад.

Римляне слушали меня очень внимательно, братья — христиане крестились во время моей импровизированной проповеди.

— Дьявол не смирился с поражением, и снова начал войну — на этот раз против Сына Божьего, Иисуса Христа. Он знал, что должен родиться Мессия, и решил, что теперь сможет победить, поскольку тело человека смертно, а вестись война будет не на небесах, а на земле, среди грешников.

Единственный, кто продолжал скептически на меня смотреть, был Сенека. В ауре стоика я видел желто-зеленые цвета, которые говорили о сомнениях, что одолевали философа. И теперь свою проповедь я адресовал Сенеке

— Дьявол решил быть хитрее и убить сына Бога чужими руками. Как только воссияла на небе Вифлеемская звезда, знаменуя приход в наш мир Мессии, собрал все демонические силы вокруг Вифлеема, послав духов лжи, чтобы ослепить умы книжников и священников. А затем по дьявольскому наущению царь Ирод приказал уничтожить всех младенцев в Иудее. Но небесные ангелы стояли на страже Младенца, и никто из смертных не смог убить его.

Я перевел взгляд с Сенеки на Корнелию. Девушка уже перестала всхлипывать и слушала меня очень внимательно, хотя и слышала часть сказанного еще от апостолов.

— Следующий шанс увидел Люцифер, когда Дух Святой объявил Иисуса Мессией. Во время 40 дневного поста нашего Учителя в пустыне, дьявол сам явился Ему и искушал Его, но все оказалось тщетно. И тогда Сатана испугал еврейских первосвященников тем, что Иисус лишит их власти, когда придет в Иерусалим, и все иудеи пойдут за Мессией. Пришло время неправедного суда на Иисусом. Посланные дьяволом демонические духи подстрекали озлобленную толпу и лжесвидетелей. Фарисеи добились своего — смертный приговор был вынесен и приведен в исполнение. Наконец-то пришёл час торжества Сатаны, он ликовал и думал, что одержал победу, распяв Иисуса на кресте.

Вижу, как Лонгин бледнеет и опускает глаза. Ему до сих пор трудно поверить, что то был промысел Божий, и личный выбор Иисуса, который давно простил сотника. Тяжелая это ноша — собственная вина…

— Однако, все вы знаете конец истории… День воскресения Мессии стал днём самого униженного поражения Дьявола. Когда Иисус вознесся на небеса, Он навсегда стал недосягаем для дьявола. Весь ад был потрясен, потому что Сатана ещё раз потерпел поражение. Даже используя все свои силы и грехи людские, он не смог победить Сына Божьего.

Я замолчал, переводя дыхание.

— Марк, у тебя из рук идет свет — тихо произнес Сенека, стоящий рядом со мной. Я глянул на светящиеся ладони и вдруг подумал, что некоторым пора уже узреть маленькое чудо, касающееся именно их, чтобы обрести искреннюю веру в Бога. Улыбнувшись, протянул ладонь и положил ее на грудь стоика, пальцами касаясь его кадыка. Прикрыл глаза, вызывая внутреннее зрение и разглядывая темную дымку, серой паутиной охватившей его гортань и спускающуюся грязными лохмотьями вниз, к трахеям, бронхам и легким Сенеки. Прочь… пошла прочь. И я осторожно потянул ее, вытаскивая и сжигая Светом. Сенека закашлялся, отхаркивая на землю мокроту, и схватился за горло. Ну, а я просто потряс рукой, сбрасывая с пальцев на землю последние капли света.

Толпа дружно вздохнула, но парни из центурии Лонгина успокаивающе зашикали на остальных — им-то не в новинку было видеть, как мы с апостолами лечим и возвращаем людям здоровье. А я тем временем продолжил:

— И теперь битва идет против последователей Христа и его наследия. Это значит, что Сатана объявил войну каждому истинно верующему в Иисуса. Он хочет завоевать те души, которые проиграл Божьему Сыну, и не остановится ни перед чем, чтобы разрушить нашу веру. Это значит, что дьявол будет использовать всё свое оружие против нас — все хитрости, ложь и уловки. Помните! Демоны Сатаны могут быть везде — я снова поднял вверх гримуар — даже в книгах. А искушать нас они будут властью и гордыней, жадностью и стремлением к роскоши, завистью и даже невоздержанностью в еде…

Я поймал испуганный взгляд Клавдии, и кивнул головой. Жена Пилата отлично поняла мой намек. Оттого была бледна и тяжело дышала.

— Как? Как же нам защититься от дьявола?! — первым к моему удивлению очнулся крепыш Гней

— Верить в Христа, соблюдать заповеди, молиться ему и никогда не сомневаться в его любви к нам. А еще исповедоваться и причащаться, чтобы искренним раскаяньем очистить свою душу — я засунул книгу Мертвых в свой заплечный мешок — Бог не оставит верующих в него. Помните об этом!

Глава 3

Пока мы плыли по каналу, я читал гримуар и все больше сокрушался. Эх, надо было взять с собой Матфея! Сет умел насылать пыльные бури, тучи саранчи, мор и болезни… Моих сил может и не хватить для борьбы с его искушенными жрецами. Но если я забрал бы с собой Апостола, то на кого оставил бы Скрижаль, на ребят Лонгина? А к святыне в последние дни начало приходить все больше и больше александрийцев, еще немного и это превратится в настоящее паломничество. Матфей читал на площадях проповеди и крестил горожан десятками. Особенно усердствовали греки — образованные, по большей части, и поэтому легко воспринимающие все новое.

Нет, я не мог нарушить эту идиллию. Александринская община уже обещала стать самой большой и самой просвещенной на Ближнем Востоке. Просто в силу огромного населения столицы Египта, где большую часть составляли эллины, которым было не привыкать к смене богов и веры. А потом новая вера потечет тонкими ручейками вслед за торговыми караванами и паломниками по всему Римскому миру.

— Все читаешь? — рядом на мешки с бобами уселся Сенека. Философ все-таки увязался с нами, уговорив дядю и поднявшись на борт в самый последний момент, когда первая из триер уже отплывала от берега. И теперь, улучив момент, когда рядом никого нет, стоик смущенно поглядывал на меня, не зная как начать разговор о своем исцелении. Все произошло спонтанно, конечно, он меня об этом не просил, да и вряд ли вообще мог предположить, что я на такое способен. Но что сделано, то сделано. И чувствую я себя сейчас так же неудобно, как и Луций.

— Читаю… — вздохнул я, аккуратно перелистывая книгу мертвых. Все-таки это исторический раритет, дошедший до ученых будущего в очень усеченном виде — Врага надо знать в лицо.

— Марк, ты ведь вылечил меня, да?! — решается Сенека — Я не мог ошибиться! Ты не поверишь, но когда я прокашлялся, то впервые за долгое время смог вздохнуть полной грудью. Это просто чудо: я дышу, как все нормальные люди! Тебе, здоровому человеку, никогда не понять этого счастья… — он запнулся, украдкой вытер глаза от набежавших слез, и потом, помолчав, продолжил — Всю жизнь меня окружали лекари, но они могли лишь на время облегчить мои страдания. А порой это было совершенно невыносимо. Признаюсь — часто я даже подумывал о самоубийстве, не желая влачить жизнь калеки.

— Луций, никогда не смей думать о самоубийстве! Никогда. Это самый страшный грех. Потому что Бог дает нам страдания и испытания не для того, чтобы мы трусливо бежали от них. И эта тяжелая ноша, что нам дается, всегда по силам человеку, поверь. Просто мы сами до конца не осознаем всей силы своего духа и своей человеческой стойкости.

Сенека встал и с достоинством мне поклонился

— Благодарю тебя, Марк Луций Юлий! Отныне и до конца жизни я твой вечный должник.

— Простого человеческого “спасибо” мне вполне достаточно, Луций. А благодарить ты должен нашего Бога, который дал мне силу исцелять. Значит, он решил, что чаша твоих телесных страданий испита до дна. Но помни: отныне твоим образом жизни должна стать разумная умеренность во всем — это залог и телесного здоровья, и душевного. Забудешь это, сорвешься — и твоя болезнь может в любой момент вернуться.

Стремясь закончить разговор, который смущает нас обоих, я делаю попытку отвлечь внимание стоика от вынесения мне торжественных благодарностей

— О, смотри, Луций, уже Нил!

Канал и правда, закончился. Теперь мы вышли в широкий приток Великой реки. Только тут я понял, насколько густо населен Египет. Понятно, что вся жизнь древней провинции сосредоточена вокруг Нила-кормильца, но сейчас я видел, что берега реки буквально пронизаны бесчисленными искусственными протоками. Тут и там на возвышенностях стояли небольшие деревни. Тысячи грузовых и рыбацких лодок сновали по Нилу. Нас приветствовали белозубыми улыбками, рыбаки предлагали купить свой улов.

Разглядывая проплывающий мимо Египет, я начал понимал, насколько ничтожна здесь власть римлян. Просто в силу нашей малочисленности. Всего-то один легион. Египтяне провожали нас взглядами и снова занимались своими делами. Казалось, что им вообще нет никакого дела до нас. Куда и зачем направляются вверх по Нилу римские триеры, их как-то мало интересовало. Люди жили своей обычной жизнью, которая мало изменилась здесь за века и тысячелетия. Если только власть жрецов несколько ослабла.

Триеры шли на веслах, но против течения, и с попутным ветром тоже была напряженка — ставить паруса даже не было смысла. По моим прикидкам скорость наша была не больше 6 узлов — т. е. от силы километров десять в час. Но это все равно не сопоставимо со скоростью легиона, передвигающегося пешком в полном боевом снаряжении. Расстояние, которое пеший легионер преодолевает за день, мы успевали пройти за три-четыре часа. И это, конечно, радовало. Еще бы жаркое солнце не палило так нещадно, и слепни не кусались, вообще было бы все прекрасно.

Мы уже миновали города Навкратис и Андрополис, когда к нам с Сенекой подошел легат. Он с любопытством посмотрел за борт, где в мутной воде за нашей триерой неотступно следовал параллельным курсом самый настоящий, огромный нильский крокодил. Кассий хмыкнул и покачал головой, наблюдая за легионерами, нашедшими себе развлечение.

— Потеряете пилум, вычту из жалованья.

Парни несколько раз пытались “загарпунить” гада копьем, привязанным к веревке, но все бестолку — хитрая бестия держала дистанцию, и пилум, даже долетев, легко отскакивал от бронированной шкуры, не нанося ей никакого вреда. Крокодил просто исчезал под водой, а потом снова через некоторое время всплывал в другом месте. Казалось, что наглая рептилия просто насмехается над нами.

— Марк, а расскажи мне еще про Иешуа Назаритянина — неожиданно попросил легат.

— Решил креститься, Максимус? — полюбопытствовал я, вставая и разминая ноги.

— Нет, я чту римских богов — вздохнул Касий, шлепая себя по шее. Слепни и правда, жизни не давали — Но в боге, который отдал своего сына ради вечной жизни людей, что-то есть.

Попытался разглядеть ауру Максимуса, но сегодня взгляд уже начал “сбоить” — я здорово потратился на очищение книги и лечение Сенеки.

— А ты так уверен, что римские боги существуют? — насмешливо спросил я — Мы же позаимствовали свой пантеон у греков и египтян, только имена богов поменяли.

— Опасные речи ты ведешь, Марк — Максимус внимательно прищурился на меня, поправил в ножнах паразониум, парадный меч с рукояткой в форме орла — Сходу назову сразу несколько римских законов, которые ты этим нарушаешь. Неужели ты посмеешь отрицать и божественность Августа?!

Сенека поморщился. Ему тоже не нравился этот странный разговор, больше похожий на какую-то гнилую провокацию. Но прогибаться под упертого легата я не собирался.

— Да, я вообще отрицаю всех римских богов — спокойно возразил я — Есть только один Бог в трех ипостасях — Отец, Сын и Святой Дух! О нем и буду свидетельствовать, несмотря ни на что.

— Ты дупликарий, слишком много на себя берешь! — полыхнул гневом легат — Сейчас кликну свою охрану и…

— Что ж… Прикажи арестовать меня, Кассий.

Я посмотрел за борт, нашел взглядом крокодила, что следовал за нами. Его простенькую ауру я видел отчетливо. А что если… Нет, номер, как с конем Марона, тут уже не пройдет. Выпущенный мной “щуп” энергии просто сразу рассеивался в толще мутной воды. Да, и сил на подчинение этой огромной туши у меня сейчас не хватит.

Поднял голову вверх, рассматривая кружащих над нами чаек. Я попытался разделить “щуп”, и у меня получилось! А если еще раз его раздвоить? Поднял руки, уставился вверх, захватывая сразу десяток белоснежных птиц “в плен”, и притягивая их к себе. Туповатые чайки послушно садились мне на плечи, на руки и даже на голову, но продолжали при этом гортанно орать во все свои птичьи глотки.

Вокруг нас начали собираться легионеры, шум и птичий гвалт все нарастал. Подошла пара знакомых трибунов ангустиклавиев, но они сразу же испуганно подались к бортам триеры, чтобы их не задели крылья птиц. А вот легионеры из центурии Лонгина, имевшие счастье наблюдать в Иерусалиме мой трюк с поклоном коня Аппия Марона, начали уже потихоньку посмеиваться, глядя на ошарашенное лицо Кассия Максимуса.

— Что тут происходит?! — расталкивая толпу и отмахиваясь от чаек, появился Гай Галерий.

— Да вот… дупликарий нагло отрицает божественность Августа! — наябедничал злой легат, правда уже сбавив обороты.

И тут же выругался, получив болезненный удар крепким птичьим клювом по темечку. А я что? Я ничего. Кто ж виноват, что эти божьи твари вдруг решили засвидетельствовать мне свое почтение? Чайки хлопали меня крыльями по лицу, по шее, но при этом я не получил ни одной царапины, хоть и был буквально облеплен ими… Привлеченные товарками, все новые и новые птицы продолжали пикировать на палубу триеры — теперь уже безо всякого моего вмешательства. Видимо решили, что здесь раздают халявное угощение.

Легионеры посмеивались, Гай вылупил на меня глаза, хватая воздух ртом и не зная, что сказать. Кассий с большим трудом отбивался от агрессивных птиц.

— Марк, хватит, прекрати! — спохватился префект — Мы все видим, что у нового бога — сильный жрец.

— У Единственного Бога! — с нажимом произнес я. И разом опустил руки, обрывая все нити силы, тянущиеся к птицам. Огромная белоснежная стая, ощутив наконец, свободу от давления чужой силы, с возмущенным гвалтом взметнулась в небо и понеслась куда-то в сторону моря.

—…А я главный жрец Августа в легионе! — упрямо продолжил несгибаемый легат, даже не собираясь сдаваться. Вот лучше бы этот упертый солдафон вытер птичий помет со своей лорики, чем состязаться со мной в риторике и спорить, чей Бог лучше.

Но столкновение со старыми порядками и дряхлым пантеоном римских богов всегда казалось мне неизбежным. Так пусть уж лучше рано, чем поздно.

— Кассий, ты хорошо понимаешь, кого сейчас обвиняешь в неуважении к императору Августу? — вкрадчиво спрашиваю я. И тут же подпускаю в свой голос снисходительной наглости — Вообще-то я его прямой потомок, и во мне — одном из немногих — течет кровь моего великого прадеда Гая Юлия Цезаря Октавиана Августа.

На палубе воцаряется гробовая тишина. Слышно лишь, как скрипят весла в уключинах на нижней палубе и ударяются о воду в такт судовой флейте. Вот то-то же! За оскорбление лиц императорской фамилии сейчас в Риме и казнить могут. Легат бледнеет и теряется, но по инерции все еще продолжает гнуть свою линию, пытаясь сохранить лицо перед офицерами и солдатами

— Тем более, я не советую тебе, Марк…

— А я не советую тебе, Кассий Максимус, советовать что-то правнуку Августа — перебиваю я его и многозначительно помолчав, ставлю жирную точку в затянувшемся споре

— Я первым уничтожу того, кто усомнится в величии моего прадеда. Он император, память о котором будет жить в веках, а люди сложат легенды о его мудром правлении и полной преданности Риму. Но он не был Богом. Прадед был человеком. Со своими страстями и слабостями. Это уже тщеславная Ливия решила сделать из умершего мужа нового бога в надежде, что и ей потом, как его жене, достанутся такие же немыслимые почести. А сенат трусливо поджал хвост, не смея возразить зарвавшейся матроне. Но понравилось бы это самому Августу, который был очень скромным человеком? Уверен, что нет! И нынешний наш император Тиберий оказался гораздо мудрее своей жадной до власти матери, запретив сенату ее обожествление. Он даже отказался от статуса “Отец Отчизны”, чтобы народ и сенат не чествовали его, как “бога от богов”.

Я оборачиваюсь к Сенеке

— Луций, друг мой, скажи всем: куда мы пошли с тобой сразу после того, как утром отнесли важные документы в библиотеку Мусейона?

— Свидетельствую — торжественным голосом произносит стоик — Марк Луций Юлий Цезарь Випсаниан первым долгом пошел в Храм Августа, чтобы воздать почести своему предку.

— Но это лишь дань моего глубочайшего уважения и признания заслуг великого человека. А Бог для меня был и есть только один — истинный и вечный!

Я широко перекрестился и с чувством поднес к губам свой крестик…

* * *

— …Гиза!

С одной из триер раздался зычный крик впередсмотрящего, и на палубе все оживились. Легионеры с любопытством бросились к правому борту, а начальство наконец-то выдохнуло — до Мемфиса оставалось часа три. А за спиной остались почти два дня пути.

— Марк, я тебя очень прошу…! — ко мне подошел Гай Галерий — Не спорь больше с Максимусом, пусть наш легат спокойно продолжает верить в римских богов.

— И в божественность Августа? — ехидно усмехнулся я

— Да! Мы же с тобой понимаем, что это всего лишь политика. Фигура Августа объединяет империю. Как и фигура великого Цезаря.

— Люди не идиоты, уважаемый Гай. Любой греческий козопас может подняться на Олимп и убедиться, что там нет никаких богов. Греческие боги давно мертвы. Как и Август. И тем более Цезарь, которого заговорщики зарезали прямо в Сенате на глазах у толпы.

— С тобой будет тяжело — вздохнул префект — ты так же упрям, как и твой великий прадед.

— Нет, Галерий. Со мной будет очень легко. Потому что меня ведет истинный Бог.

Вдали показалась какая-то яркая точка. Хорошо видная на фоне желтого песка. Я напряг зрение, и картинка скачкообразно приблизилась. Точка распалась на несколько более мелких, и я увидел пирамиды. Только они были не привычного белого цвета. Или скорее даже чуть розоватого в лучах заходящего солнца.

— Гай, мы ведь скоро должны причалить к берегу на очередную ночевку? Я успею до темноты осмотреть пирамиды?

— Что там смотреть? — недоуменно фыркнул подошедший к нам Сенека. В руках он крутил выпавшее перо чайки — Это всего лишь древние зернохранилища, и ничего более.

Я удивленно покачал головой. Философ где-то демонстрировал незаурядный ум, а где-то страшную дремучесть.

— Нет, Луций, это огромные гробницы, где похоронены древние фараоны Египта.

— Откуда ты знаешь? — удивился Сенека

Я ткнул пальцем в небеса. И понимай этот жест, как знаешь.

— Нет, правда, зачем тебе к пирамидам? — подозрительно спросил префект — Я слышал, что там плохое место, иногда пропадают люди.

— Надо.

Гай пожал плечами, переглянулся с легатом

— Ладно, причаливаем!

Наш караван потянулся к берегу, впередсмотрящие принялись кидать лот, рассчитывая место стоянки тирем. Осадка у них была неглубокая, так что к берегу мы подошли довольно близко. А там еще и древний каменный причал нашелся — видимо когда-то в древности его использовали для выгрузки блоков пирамид, доставленных по Нилу.

* * *

Звон мечей, крики возбужденной публики, хрипы умирающих — гладиаторы-самниты теснили на арене фракийцев. Двое уже лежали на окровавленном песке, зажимая вспоротые животы, еще трое с трудом отбивались от пятерых самнитов.

— Вон тот блондин хорош — Квинт Юний Блез младший бросил в рот пару виноградин, сплюнул под ноги косточки.

Его отец, прославленный полководец, когда-то даже получивший титул императора по древнему римскому обычаю, приподнялся в удобном кресле, приложил руку ко лбу. Тенты, растянутые на шестах над трибунами закрывали их от солнца, но свет все равно был слишком ярким. Юний смог разглядеть человека, который появился в одной из лож арены. Махнул призывно ему рукой.

Высокий римлянин с ястребиным носом кивнул, и вскоре пришел в ложу патрициев.

— Аве — мужчина кивнул отцу и сыну, присел на свободное кресло.

Самниты тем временем добив двух фракийцев, повалили блондина на песок. Его меч валялся в стороне, сам он оглушенный мотал головой, пытаясь прийти в себя и встать. Зрители уже не орали, а скандировали, причем каждый на свой лад. Кое-где начались потасовки на трибунах — мнение толпы по поводу участи фракийца разделилось.

Крупный гладиатор-самнит вопросительно посмотрел в сторону ложи Юниев. Решение принимать тому, кто оплатил сегодня зрелище. Тиберий давно запретил оплачивать такие развлечения для горожан из государственной казны. Глава рода, вздохнув, повернул большой палец вверх

— Пусть живет. Сражался он храбро. И выпускайте мирмиллонов против ретиариев!

Последнее указание адресовалось суетливому распорядителю, который поклонившись в сторону ложи, начал командовать рабами. Те живо принялись засыпать кровавые лужи, тела унесли с арены.

— Аве Элий! — Юний Старший лично налил гостю разбавленного вина, подвинул блюдо с финиками — Как обстоят наши дела?

— В сенате все подготовлено — префект фрументариев отхлебнул из кубка, достал из-за пазухи тоги свиток — От придунайских легатов тоже пришло согласие по всем пунктам.

— Это письмо от них? — спросил Юний Младший кидая на арену горсть золотых аурисов. Гладиаторы-победители тут же бросились их собирать.

— Нет. Это письмо от моего человека в Иудее.

— От Тиллиуса?

— Нет. Это шпион, который приставлен приглядывать за ликтором. А заодно и за Пилатом.

Элий Север начал с мрачным видом грызть финик.

— Ну же! — первым не выдержал Юний Старший — Не тяни. Вижу по твоему лицу — что-то случилось.

— Все наше дело под угрозой — тяжело вздохнул префект фрументариев — Понтий перешел на сторону Тиберия. Тиллиус тоже предал нас.

— Как так?!

Оба сенатора — отец и сын — негодующе переглянулись.

— Сеян в курсе?

— Что с еврейским золотом? — вопросы так и посыпались из них.

На арене тем временем появились новые гладиаторы, выстроились двумя шеренгами друг против друга.

— Да, Сеян все уже знает. С утра я был у него во дворце. Храмовое золото у Пилата, он везет его в качестве доказательства Тиберию. Причем выгреб там всю сокровищницу а не только то, что иудеи обещали нам — префект развернул письмо, близоруко уставился в него — Что хуже, у него теперь в сообщниках кто-то из младших Юлиев. Некто Марк Луций.

— Это же правнук Августа! А разве его не… — Юний Младший провел пальцем по горлу

— Нет, Ливия только папашу успела отравить — Элий Север убрал письмо в складки тоги — Щенок выжил. В детстве Липиды прятали его в Испании, а потом уже среди легионеров 6-го Железного. И прятали хорошо, даже я про него ничего не знал. Нет, ну каков Тиллиус! Как быстро переметнулся он на сторону Тиберия! А я был в нем так уверен… И Понтий тоже казался надежным союзником. Мы же ему предложили помощь в сенате — он был нашим с потрохами.

— Надо срочно ехать к Сеяну! — Юний Старший кликнул раба, тот бросился расправлять на нем складки тоги — Выплата германским легионам теперь под вопросом. Нужен запасной план.

— А я поеду к префекту вигилов — Младший тоже начал собираться — Квинт Макрон пока еще колеблется, но если он встанет на нашу сторону, мы легко свергнем Тиберия и без "германцев". Преторианцы на нашей стороне, армия сохранит нейтралитет. Один бросок на Капри и все — узурпатор мертв.

— Я бы на вашем месте не торопил события — Элий Север не спешил вставать с кресла — Тиберий выжидает, но иудейское золото не сможет сильно качнуть весы в его сторону. А вот Юлий… Этот парень меняет весь расклад.

Оба сенатора замерли, удивленно разглядывая главу фрументариев.

— Чем же он меняет расклад?

— Потомков Агриппы чтят, помнят и любят в армии — Север начал загибать пальцы — В Риме у них осталась собственность. Что если Тиберий все вернет этому Марку? Тут пишут — принципс многозначительно похлопал себя по груди, где было спрятано донесение — что этот Юлий стал жрецом какого-то нового иудейского бога

— Это просто смешно, Элий! — Старший начал злиться, и его мясистое лицо покраснело. Раб получил от него резкий подзатыльник за неловкое движение и упал на колени.

— Вот и я удивлен — развел тот руками — В донесении сообщается о каком-то Мессии и новой религии у иудеев. Несколько сот легионеров тоже перешло в эту новую веру

— Мы обсуждаем второстепенные вещи — Юний махнул рукой, все больше злясь — Причем тут новая вера? Что нам до нее?!!

— Притом. Ее адепты действительно совершают чудеса, даже Синедрион был вынужден это засвидетельствовать. И Марк Луций Юлий может стать фигурой в римской политике. Или не стать.

— Как тебя понимать? — Младший Юний выглядел сосредоточенным, пытаясь понять то, что хотел донести до них глава фрументариев

— Сеян приказал устранить Марка. И как можно скорее.

— Зачем?

— Геммел еще слишком мал, Гая мы нейтрализовали, выставив посмешищем и идиотом. Старшие Германики в опале и находятся в ссылке вместе со своей высокомерной матерью Агриппиной. Так что Тиберий сам загнал себя в западню — на кого он оставит Империю? Он же знает о нашем заговоре, ему доносят о переговорах с легатами. Но Принцепс пока медлит и выжидает. Вот уже полгода, как старая ведьма Ливия мертва. Ее лживые путы, которыми она подчинила себе весь Рим, спали. Многие сенаторы и патриции теперь на нашей стороне. Но далеко не все. И появления нового Юлия может заставить их колебаться. Вспомнить времена Августа.

— Сенат будет на нашей стороне! — возразил Младший — Сенаторы хоть завтра готовы признать Сеяна регентом при Гимелле.

— Который живет на Капри у Тиберия — хмыкнул Элий — А вопрос наследника — ключевой. Этим Тиберий держит сенат за горло. Народ и армия ненавидят Сеяна. Калигула мог бы стать для всех компромиссной фигурой. Но он совершенно неуправляем.

— Я еду к Квинту Макрону — решительно встал с кресла Старший Юний — Этот гордиев узел не надо распутывать. Его надо просто разрубить. Сначала с помощью верных нам преторианцев захватить власть в Риме, потом убить Тиберия. Армия останется в стороне. Промолчала, когда зарезали Цезаря, промолчала, когда вдову и сыновей Германика отправили в ссылку — промолчит и сейчас. Авгурам дадим денег, чтобы они провозгласили какие — нибудь хорошие предзнаменования. Галлион и Секстий напишут очередные хвалебные оды, мы устроим новые хлебные раздачи — плебс будет за нас. А при ком Сеян будет регентом — это вопрос второстепенный.

Элий Север в сомнении покачал головой.

— Меня беспокоит, как легко Пилат с Тиллиусом перешли на сторону Тиберия. Что-то там еще случилось. Что-то такое, о чем мы не знаем.

Все трое одновременно посмотрели в небо. Туда, где еще недавно висел гигантский хвост кометы…

Глава 4

К некрополю Гизы со мной отправились Сенека, Дион, Гней и еще пара легионеров с факелами. Их мы зажигать не стали — света заходящего солнца, отражающегося в белой облицовке пирамид было пока достаточно.

Легат долго не хотел нас отпускать из лагеря, мне даже пришлось повысить голос. Вопрос решил Гай Галерий:

— Пусть идет, Касий. Марк уже вне нашей власти.

— Тогда пусть снимет значок дупликария! — легат пошел на принцип — И валит на все четыре стороны!

— Максимус, прекрати! — префект Египта тоже повысил голос — Он тебе не подчиняется, у него есть свое начальство и свои командиры. А ты, Марк, иди куда хотел, мы тут все без тебя решим.

Галерий схватил Касия за локоть и увлек в сторону причала. Политик…! Чует куда дуют ветры.

Мы оседлали лошадей и спустя полчаса уже были возле пирамид. Поездка на лошади, да еще без стремян, удовольствия мне не доставила. Пришлось предоставить телу Марка самому вспомнить навыки всадника и за счет этого уверенно держаться в седле. Но добрались мы быстро. И к моему удивлению погребальный комплекс вовсе не выглядел заброшенным. Он даже не был занесен песком. К некрополю от пристани вела хорошая каменная дорога, по обеим сторонам которой стояли стелы, испещренные иероглифами.

Читать древние тексты было некогда — солнце уже садилось за горизонт. Глянул лишь на одну из них, и поняв, что на ней прославляют какого-то древнего правителя и его визиря, отправился дальше. Даже время на это тратить не хочу. Понятно, что и на всех остальных стелах будет примерно тоже самое, только имена другие. Интересно даже: они, правда думали, что кто-то потратит свое время, чтобы читать всю эту пафосную чухню?

— Почему тут так пусто? — удивился здоровяк Дион, разглядывая красоты Гизы — Где люди?

Людей и, правда, не было. Лишь пустынный ветер нес с собой песок. Кладбище и есть кладбище, только гробницы в нем фантастического размера. Сначала мы подъехали к многоуровневому храму возле пирамиды Хеопса. В будущем он не сохранится — его разрушат время и землетрясения. А может и очередные завоеватели Египта постараются.

Затем мы осмотрели знаменитого Сфинкса, чей нос и накладная борода были еще на месте, а голова все так же была не соразмерна туловищу. Гигантская каменная фигура льва с головой человека выглядела ухоженной, и даже скала, из которой он был высечен, еще не подверглась такой сильной эрозии, как в мое время. Объехав малые пирамиды, и не обнаружив там ничего примечательного, мы вернулись к творению Хеопса. А точнее его племянника и великого визиря — Хемиуна.

— Да… на зернохранилища все это совсем не похоже — развел руками пораженный Сенека — я был неправ, признаю. Это и правда, одно из чудес света.

Философ задрал голову, пытаясь разглядеть в наступающих сумерках верхушку пирамиды, которую сейчас венчал гигантский позолоченный камень — пирамидион. В будущем он тоже, увы, не сохранится, как и облицовка пирамиды из белого камня.

Солнце село за горизонт, нам пришлось спешится и зажечь факелы. Мы остановились у центрального входа в пирамиду, который был закрыт огромной черной плитой с изображением сидящих на троне фараонов.

— Что ты здесь ищешь, Избранный? — сзади раздался хриплый мужской голос, и мы резко обернулись. Из-за одной из статуй вышел старик в белой хламиде, с посохом в руках. Вершину посоха венчал небольшой серебряный анкх. Этот крест с петлей так впечатлил легионеров, что они начали переглядываться, дотрагиваясь до своих крестиков на груди.

— Похоже, ищу тебя, почтенный — я сделал шаг вперед, слегка поклонился старцу. Его смуглое, морщинистое лицо в свете факелов казалось совсем темным.

— Очень неплохая латынь — рядом встал Сенека, бесцеремонно разглядывая египтянина.

— Так, так… И римляне из Александрии с тобой — прохрипел старик — Это любопытно…

— А ты кем будешь? — фамильярно поинтересовался философ у египтянина

По моим ощущениям от старика несло какой-то очень странной магией. Не черной, но и не светлой. Я попытался разглядеть его ауру, но не смог. Казалось, что я опять попал в Храм и рядом где-то “фонит” еврейский Камень Основания.

— Я страж Хесир. Последний хранитель наследия Хуфу и Менкаура — старик с достоинством кивнул сначала на пирамиду Хеопса, потом на ее более мелкую соседку.

— Почему же ты назвал меня Избранным, хранитель? — вежливо поинтересовался я

— Твой приход был предначертан — Хесир прошел мимо нас к черной плите, которую мы недавно рассматривали, и сдвинул в сторону руку царицы, что изображена была на барельефе рядом с троном фараона. Я увидел под ней небольшое отверстие наподобие замочной скважины. В него старик и вставил длинный замысловатый ключ. Без видимых усилий повернул его. Раздался негромкий скрип, а затем сработал какой-то скрытый механизм, и плита вдруг сама начала подниматься вверх.

— Закрой рот — я тихонько толкнул в бок офигевшего Гнея — птица залетит!

Перед нами открылся длинный темный коридор.

— Марк, я туда не пойду — насупился Дион — Матфей говорил, что грешно осквернять могилы мертвых.

— А тебя туда никто и не зовет, римлянин! И там нет могил — проскрипел Хесир, забирая факел у одного из легионеров — Хеопс испугался грабителей, что расхитили храм его матери, и к концу жизни пожалел, что построил себе такую огромную гробницу. Он был похоронен совсем в другом месте.

Хранитель приложил факел к желобу, вырезанному внизу стены, огонь внезапно побежал по нему и вспыхнул сотнями светильников, вмурованными в камень. Все ахнули, включая и меня. Но хранителя казалось, ничуть не тронуло наше удивление.

— Пойдем, Избранный. А вы все ждите его здесь — строго приказал он моим спутникам, даже не обернувшись. Словно был уверен, что они ловят каждое его слово и обязательно послушаются — Ждите столько, сколько понадобится и никуда не уходите. Иначе духи умерших могут принять вас за обычных грабителей, а они не любят этих ночных “гостей”.

Я успокаивающе кивнул друзьям и последовал за стариком. С внутренней стороны на стене был очень похожий барельеф, но меньшего размера. И для того, чтобы опустить за нами плиту, хранитель снова дотронулся до руки царицы. Дальше нас встречал большой красный механический петух, в глаза которого были вставлены драгоценные камни. При нашем приближении птица вздрогнула, подняла крылья и открыла клюв. Раздалась музыка, похожая на ту, что играет в старинных музыкальных шкатулках и шарманках.

— Не бойся, эта птичка не кусается…

Египтянин с интересом следил за моей реакцией, но я лишь вежливо пожал плечами. Мне ли удивляться этому петуху после Павлина из нашего Эрмитажа? Этот древний петух лишь жалкий его предшественник. Вот там настоящее чудо механики. И кстати, свой петух в композицию с Павлином тоже входил — в него даже был встроен маленький органчик.

— Ты даже не удивлен, Избранный?

— Нет. Прости, хранитель, но я видел и более искусно сделанные механизмы, не сравнимые по красоте и мастерству с этим. Но для своего времени этот петух был, конечно, чудом.

— И сколько же ему лет по твоему мнению? — прищурился Хесир

— Точно сказать не могу. От трех до двух с половиной тысячелетий — прикидываю я в голове возраст постройки пирамиды Хеопса.

Старец удивленно на меня смотрит, потом уважительно качает головой.

Сначала коридор ведет нас вниз, потом мы начинаем подниматься вверх. Стены коридора гладко отшлифованы и в нишах стены расставлены фигуры животных и птиц высотой где-то с метр. Некоторые целиком высечены из полудрагоценного камня, а какие-то отлиты из золота. Или может покрыты позолотой, черт их знает. Меня больше интересовало мастерство древних камнерезов и ювелиров, чем стоимость. Фигуры были очень разные, но я задерживался лишь возле тех, что поражали меня достоверностью изображения деталей.

Серебряный орел в натуральную величину, нефритовый крокодил, стоящий на задних лапах, гиппопотам из темно-красного гранита. Кого тут только не было: львы, гепарды, различные птицы… Каждый шаг приносил восторг. Настоящий музей древностей в Чуде света. Сокровища еврейского Храма отдыхают — там даже золотого тельца не нашлось, одни лишь монеты. Нынешние евреи очень практичный народ!

— Представляешь, сколько это стоит? — спрашивает меня хранитель, остановившись рядом с тонконогой антилопой, отлитой из золота. Вместо глаз у нее два драгоценных камня, таинственно мерцающих в свете факела. Даже не знал, что древние египтяне умели так их обрабатывать.

— Это бесценно… — восхищенно вздыхаю я — какой мерой можно оценить такую красоту? Эти сокровища достояние цивилизации, и должны принадлежать всем, а не одному.

Коридор начал расширяться, и я понял, что мы попали в широкую галерею, которая ведет к гробницам. Так оно вскоре и оказалось. Мы вошли в большое помещение с высоким потолком, где в центре стояли два гранитных саркофага с крышками в виде спящих человеческих фигур в полный рост. Стены усыпальницы были украшены потрясающими цветными фресками, в которых рассказывалось о жизни царей Египта. И куда потом все это делось спустя две тысячи лет? Ну, ладно, сокровища воры и завоеватели разграбили. Но эти вот фрески?! Мне даже захотелось заглянуть в саркофаг, чтобы убедиться — там точно нет мумий?! Но у Хесира я спросил совсем о другом:

— А почему ты назвал себя последним хранителем?

— У меня нет детей. И совсем скоро наш род, который служил фараонам две с лишним тысячи лет, навсегда прервется.

Мы вышли из усыпальницы, вернулись в длинный коридор. На одной из развилок, Хесир повернул направо и начался долгий спуск вниз.

Я все меньше понимал происходящее и оттого в душе росла тревога. Мы все шли и шли куда-то, спускаясь все ниже под землю. У меня начала кружиться голова от ощущения замкнутого пространства, пусть энергетика этого места не была враждебной, но она все равно давила на психику. Я нервно поправил меч на поясе, проверил, на месте ли мой кинжал, приложил ладонь к крестику на груди. Это немного успокоило меня. Но все-таки зря я пошел за этим странным хранителем, да еще один, без друзей.

— Не пугайся, Избранный, для тебя здесь больше нет ничего опасного. Ты доказал, что достоин узнать главную тайну некрополя — Хесир открыл своим длинным ключем незаметную дверь, замаскированную под гранитный блок пирамиды и мы ступили на крутую лестницу — Теперь лишь должно исполниться предначертанное!

— Хесир, но если я не хочу эту тайну знать? Зачем мне она?

— Это уже не зависит от нас с тобой. Триста лет назад наш пророк Манефон предрек падение Египта. Предсказал, что Птолемеи не смогут защитить его и отдадут страну римлянам, что боги Птолемеев окажутся фальшивкой. И это было горько слышать, ведь наши настоящие, древние боги еще раньше отвернулись от нас, египтян. Но Манефон дал людям надежду. В его пророчестве сказано, что придет живое воплощение Осириса — истинный Спаситель. И у него будут ученики, которых мы узнаем по кресту на груди.

Хесир опять обернулся, внимательно посмотрел мне в глаза.

— Манефон завещал хранителям войти в согласие с учениками Спасителя, дождаться их прихода и служить им. Но мало кто из потомков тех древних хранителей пережил резню, устроенную Клеопатрой, которая возжелала сокровищ нашего фараона. Она так хотела их заполучить, что безрассудно переступила через проклятие Хуфу. А оно гласило: фараон, который покусится на сокровища и жизнь его хранителей, станет последним правителем Египта. Древнее проклятие свершилось: Птолемеи больше не правят, но и хранителей Хуфу, тоже больше нет — Хесир тяжело вздохнул, словно в том была и его личная вина — я последний оставшийся в живых страж пирамид.

Еще одна дверь-плита поднялась перед нами и мы, наконец, достигли цели своего путешествия — оказались в большом зале с помостом, на котором стоял золотой трон. Рядом в каменной чаше бил источник. Хранитель зажег светильники, прошел на помост.

— Вот мы и пришли — Хесир безо всяких сомнений уселся на трон, словно имел на это полное право. Поставил посох рядом с собой.

— А он зачем здесь? — удивился я фонтанчику, любуясь игрой воды на каменной чаше. Откуда поступала эта вода, и куда она потом девалась, было непонятно.

— Это и есть главная тайна фараонов. Источник вечной молодости — тихо ответил Хранитель — Каждый, кто испьет из него, омолодится.

Я с сомнением посмотрел на старика. Что-то сам он не был похож на омолодившегося. Подошел ближе к источнику, внимательно посмотрел на бьющий ключ. Вода как вода. Может, Хесир меня просто разыгрывает? А то прямо как у Стругацких в их “Пяти ложках эликсира”.

— Есть лишь одна загадка у этого источника — Хесир прикрыл глаза — Испить из него может только праведник. Грешника святая вода состарит. А может даже и убьет. Хуфу, которого греки называют Хеопсом, именно так и погиб. Думал, что строительством пирамиды он заслужил себя святость перед богами. Испил этой воды и умер потом в мучениях.

— Прости мудрейший, но кто же из настоящих праведников не усомнится в своей святости? Любой из них искренне считает себя закоренелым грешником!

Хесир усмехнулся:

— Хорошо, что ты это понимаешь, Марк. Значит, я не ошибся в тебе. И жадности в тебе не увидел, ты остался равнодушен к сокровищам Хуфу. А ведь это тоже было испытанием: стоило тебе взять их в руки, и сработала бы ловушка. Сверху упал бы огромный камень, и ты остался бы погребенным здесь заживо. Помнишь те несколько блоков, что перекрыли прежние проходы? Это цена людской жадности и не пройденного кем-то испытания.

От зловещей усмешки египтянина волосы на затылке у меня встают дыбом, и пересыхает в горле. Вот же не было печали…! Да, зачем мне все это, зачем?!! Я же не просил его посвящать меня в тайны местных лабиринтов, приехал только на пирамиды глянуть!

— Скажи, разве Марк — это настоящее твое имя? — поинтересовался вдруг хранитель, оборвав накатившую на меня волну паники.

— Нет, Хесир, не настоящее — признался я — Но мое прежнее имя осталось в другой жизни. Здесь я быстро привык к тому, что меня теперь называют Марком.

Старик кивнул каким-то своим мыслям и взял в руки посох. Протянул его мне.

— Теперь ты новый Хранитель пирамид, Марк. Мое время закончилось. Покажешь анх любому местному египтянину, и они с радостью выполнят твою просьбу. Нас, хранителей, еще помнят в Гизе и Мемфисе.

Я на автомате принял из его рук посох, повертел в руках. Стоило дотронуться мне до его навершия, как анх сам отделился от основания и остался в моей руке.

— А это ключ к некрополю, он подходит ко всем пирамидам, в том числе к усыпальницам в Долине Царей — Хесир подал мне длинный ключ, которым он открывал двери — и ко всем храмам древних египетских богов он тоже подходит, но только к древним храмам. Когда наши боги отвернулись от нас, секрет изготовления таких дверей был навсегда утерян. Ищи ладонь царицы и помни: она всегда должна быть раскрытой — это древний символ добра и искренности. Именно за ней будет спрятано отверстие для ключа.

Пожав плечами, я взял и ключ. Градус сюрреализма нарастал.

— В верхней камере — хранитель ткнул пальцем в высокий потолок зала, теряющийся в темноте — есть вход в хранилище наших знаний. Там найдешь хроники и описание нашего служения Хуфу. Знаю, что ты предан своему богу, поэтому не прошу с тебя клятв и не стану угрожать тебе проклятьем. Сбереги лишь то, что будет тебе по силам.

— Послушай, Хесир — я в раздумьях повертел ключ в руках, положил его на край чаши — Конечно, я могу…

Хранитель устало закрыл глаза и сложил руки на коленях, как у статуй фараонов. Я даже не сразу понял, что он перестал дышать. Думал, что старик просто утомился и заснул. Так бывает с пожилыми людьми… Тихо подошел к трону, осторожно тронул Хесира за плечо. А тот покачнулся и упал мне на руки. Испугавшись, я бросился проверять его дыхание, попытался призвать силу… но кольцо Соломона молчало, а хранитель был уже мертв. Кинулся к чаше, набрал в ладони прохладную священную воду. Плеснул ее в лицо Хесира, следующую порцию влил ему в рот. Нет. Бесполезно. Даже вода волшебного источника не оживила умершего хранителя…

* * *

Обратно к выходу я возвращался в глубокой задумчивости. Меня потрясла мгновенная смерть Хесира, да и как все повернулось с некрополем в Гизе тоже вызвало шок.

Про Хранителей наследия Хуфу наша историческая наука умалчивала. И тем более она ничего не знала о каком-то источнике воды в глубине пирамиды. Утверждения Геродота о наличии там острова, окруженного каналом, были признаны вымыслом. Все, что могли раскопать современные археологи в подземной части пирамиды — так это пустую недостроенную камеру. То есть, точно не тот тронный зал с чудодейственным источником, где я оставил усопшего хранителя Хесира.

И о наклонном коридоре с гладко отшлифованными стенами никто из ученых в будущем не знает. Не говоря уже о его нишах в стенах с удивительными фигурами. Только петух из красного золота упоминается средневековыми арабскими историками. Может, и кто-то из греков видел его.

Значит, вывод какой? Ловушка для жадных все-таки сработала. Хранителей больше нет, так что в нее явно грабители попались. А были они неумытыми египетскими дехканами, или слугами багдадского халифа Аль-Мамуна — это одному богу известно. Кто-то что-то неаккуратно хапнул из ниши прямо в начале коридора, и алес — больше никто туда попасть не смог, потому что поднять вручную упавший сверху огромный блок невозможно.

Конечно, археологи научатся когда-нибудь в будущем поднимать или дробить эти блоки-пробки, затворившие многие проходы, и вот тогда они может, доберутся и до сокровищ Хуфу. А судя по тому, что такие “пробки” встречаются во всех коридорах пирамиды, там для них еще много чего интересного найдется. Я так погрузился в воспоминания, что даже остановился на одном из перекрестков. Кажется в 2017-м году ученые установили, что над большой галереей, ведущей в камеру фараона, тоже есть какая-то обширная полость, и она может оказаться всем, чем угодно, вплоть до хранилища знаний, о котором говорил Хесир. Просто добраться им туда пока нельзя — технической возможности нет. А я вот теперь могу.

И вдруг там хранится “История Египта”, написанная Манефоном? Или уникальные документы, которые перевернут представления ученых об зарождении Первых Царств?! Ух-х…! Историк во мне аж нервно приплясывает от нетерпения, и готов бежать туда хоть сейчас. Но разумная часть меня понимает: лучше этот архив не трогать. Почитать самому — да. А вот вывезти его в Александрию… Сенека ведь обязательно сообщит дяде. А тот потребует погрузить архив на триеры. А это сродни преступлению. Потому что хроники хранителей как раз и сгорят потом вместе с библиотекой Мусейона. Нет уж. Пусть лежат пока, где лежат.

…Хоронить Хесира я не стал. Его тело до пустых саркофагов в усыпальнице мне одному не дотащить, а искать другие, поближе, времени нет. Хранитель и на этом троне выглядел достойно. Думаю, он сам был не против навечно остаться рядом с источником, чтобы и после смерти охранять главное сокровище пирамиды Хуфу. Я лишь посадил тело Хесира поровнее, чтобы оно не заваливалось, и аккуратно расправил складки его одежды. Посох положил ему на колени. Прочитал заупокойную молитву и склонил голову в поклоне, отдавая дань уважения последнему представителю династии древних хранителей. Забрал ключ, анкх повесил на один шнурок вместе с крестиком и спрятал в вороте туники. Уходя погасил светильники.

Назад добрался без приключений, даже с пути ни разу не сбился. Все-таки память моя сейчас работает безупречно. Только стен старался больше не касаться. Ну, их от греха подальше…! С ключом тоже справился без проблем — скрытый механизм двери послушно отозвался на его поворот в скважине. Плита с легким скрипом поползла вверх.

— Марк! — бросаются ко мне друзья — Мы уже не знали, что думать! Ты в порядке?

— В полном. Хесир же велел вам просто ждать.

На меня посыпались вопросы:

— А где он сам?

— Разве нам не пора возвращаться в лагерь? Уже светает.

На небе и, правда, светлеет у горизонта. Неужели я пробыл в пирамиде всю ночь? Даже не заметил этого, совсем потерял счет времени. Но уставшим себя почему-то не чувствую — бодр и свеж, словно подзарядился от чудесного источника. Хотя и не пил из него. Да, и зачем мне это нужно? Я ведь не стремлюсь к вечной молодости. И грехов накопилось немало…

— Едем, друзья!

* * *

Поспать нам удалось недолго — уже вскоре после нашего возвращения лагерь начал просыпаться, потом снялся с места и погрузился на триеры. А спустя еще несколько часов мы вошли в широкий, оживленный порт Мемфиса. Стоянка судов была забита, но для нас уже был выделены лучшие места у причалов.

Встречал нас сам магистрат города со своей многочисленной свитой. Пожилой сутулый египтянин в расшитом хитоне по имени Захер Лизимба — что в переводе означало Смелый Лев — трясся перед префектом “всея Египта” как осенний лист на ветру. Гай же с напыщенным видом отдавал подчиненным указания, командуя высадкой легионеров, и всячески демонстрировал магистрату, кто тут хозяин. За оцеплением городских стражников толпился любопытствующий народ.

— Ох, за что нам боги послали такое наказания…! — Смелый Лев вздымал руки к небу, узнав о цели прибытия высокого начальства. Он закатывал глаза и стонал, только что голову пеплом не посыпал. Одним словом, играл на публику — Мы вовремя платим все подати, собираем зерно для всей Империи…

— И при этом укрываете преступников! — префект явно не собирался спускать местным разгильдяйство и потворство мятежным жрецам

— Каких преступников, господин? Этот проклятый храм уже триста лет, как заброшенный! Я же писал вам. Теперь прошу убедиться в этом лично!

— Вот еще! Проверять храм отправится центурия Лонгина — Гай махнул рукой, подзывая Сотника — А легионеры Максимуса тем временем перероют весь город — они будут искать людей вот с такой татуировкой.

Секретарь префекта начал раздавать декурионам и трибунам папирусы с изображением горла, обвитой змеей. Я почувствовал, как Слово внутри меня вдруг забило тревожным набатом.

— А не происходило ли в городе в последнее время что-нибудь необычное? — вмешался я в разговор

Магистрат задумывается, потом неуверенно произносит:

— Ну… несколько молодых девушек недавно пропало, так их скорее всего работорговцы украли.

Да уж… если это работорговцы, то искать девушек теперь бесполезно. В Александрии на невольничьем рынке за один только день таких рабынь сотни продают. И не всегда легально. А могут и вообще на остров Делос для перепродажи отправить…

— Что-то ты бледный… Не выспался? — Сенека в отличие от меня был бодр и румян. Он наконец-то чувствовал себя абсолютно здоровым и оттого с доброй улыбкой смотрел на творящуюся вокруг суету, полной грудью вдыхая свежий ветер с Нила — Ты так и не рассказал нам, куда делся Хранитель, и что ты видел внутри пирамиды…

— Может чуть позже… сейчас не время.

Я тяжело вздохнул, разглядывая происходящее на пристани. Мне все это не нравилось. И показная активность префекта, который продолжал стращать магистрата повальными обысками в городе (ага, с населением больше ста тысяч и протяженностью в несколько километров!), и бравада Максимуса, который смотрел на египтян как на придорожную грязь у своих ног. А ведь этот народ был далеко не прост!

— Марк, ты с нами? — ко мне подошел Сотник, которому явно тоже было не по себе. В его ауре сейчас преобладал темно-синий цвет, что говорило о большой тревоге, которую он испытывал. Хотя золотистый след оставленный Христом — там тоже присутствовал. И даже прибавил в размерах.

— Конечно. Собирай парней.

Меня бесила и выводила из себя непостоянность моего эзотерического восприятия. Сейчас я все вижу ярко, а через час оно может пропасть. Прямо как в Александрийской библиотеке или в пирамиде. И тогда выкручивайся, как хочешь.

— Вот чую, что кончится все дерьмово! — предрекает Лонгин, поправляя меч на поясе и глотнув из фляжки — Возьму только самых надежных парней, семь контуберниев нам хватит.

— Я тоже пойду! — встрепенулся Сенека

— Никуда ты не пойдешь! — к нам подъехал Гай Галерий, которому уже успели свести по сходням с триеры лошадь — Ты мне будешь нужен в магистратуре. Раз уж мы здесь, устроим заодно и ревизию.

Смелый Лев, услышав это, разом поскучнел. Сенека виновато посмотрел на меня, но спорить с префектом не решился.

* * *

Мемфис производил странное впечатление. С одной стороны, в этом древнем, некогда столичном городе, было много заброшенных строений и даже развалин — обветшалые крепостные стены, полуразрушенные башни, старые покинутые храмы. Которыми никто не занимался. С другой стороны, город продолжал бурлить деловой жизнью — в порту скопилось множество торговых суденышек и лодок рыбаков, по дорогам шли караваны верблюдов и ослов, почти в каждом жилом доме на центральных улицах были лавки. А продвижение нашей марширующей центурии замедляли многочисленные базары на площадях и перекрестках. Народу на улицах было очень много, уж никак не меньше, чем в Иерусалиме или в той же Кесарии. И горожане Мемфиса отличались лишь более смуглой кожей, да пожалуй одеждой. Трудно придется Гаю с Максимусом. Поди ка прочеши такую толпу…

Проводник, выделенный магистратом, вывел нас через южные городские ворота, и мы потащились по пыльной дороге вдоль старого, занесенного песком канала. Я еще раз поблагодарил Господа за триеры, стоило только представить, что по такой жаре мы бы шли в Мемфис из самой Александрии.

— Вон оно, святилище Сета — тощий, с рубцами на спине египтянин махнул рукой на очередные развалины. Приземистый мрачный храм и в лучшие времена вряд ли выглядел хорошо, а сейчас — с обвалившимся ограждением, и выбитыми дверями — он и вовсе производил мрачное впечатление. Вход в храм больше напоминал ворота в чистилище.

— Ничего вы тут не найдете — пожал плечами проводник — Он уже лет сто как заброшен. Ну я пойду? Обратно сами вернетесь — тут не потеряешься.

— Вали — буркнул Лонгин разглядывая храм. Я тоже посмотрел на него своим “особым” зрением. Чернота так и бурлила внутри. Мерзкая, прямо как в книге Мертвых. И большей частью она была сконцентрирована где-то внизу, видимо в подземелье.

Неполная центурия — около полусотни легионеров — начала контуберниями втягиваться в храм. Следом зашли внутрь и мы. Еще один контуберний Лонгин предусмотрительно оставил в оцеплении на улице.

В храме было пустынно. По разрушенным залам гулял ветер. Я попытался разглядеть фрески на стенах, но они по большей части были сбиты. Словно варвары прошли по святилищу Сета. Второй зал — чуть меньший по размеру — практически ничем не отличался от первого. Пустота и тишина… Если только нанесенного ветром песка здесь было поменьше.

— И что теперь делать? — Лонгин снял шлем, почесал затылок

— Ищите места, где пол у стены расчищен от песка и зовите меня — распорядился я, нащупывая в поясной сумке ключ Хранителя — Кто-то тут явно бывает.

Сотник дал команду, и скоро такое место парни, действительно, нашли. А главное — перед ним на стене был истертый временем барельеф. С изображением египетской царицы. Что и требовалось.

Я подмигнул Диону, чуть сдвинул руку древней красавицы, вставил ключ в небольшое отверстие в стене. Сначала попытался повернуть в одну сторону. Не заладилось. Зато против часовой стрелки ключ повернулся легко. Два оборота, и стена со скрипом начала подниматься. Сзади кто-то ахнул, Дион перекрестился.

— Щиты поднять! — дал команду Лонгин — Первыми идет контуберний Гнея.

Глава 5

За поднявшейся плитой обнаружилась широкая каменная лестница, и легионерам даже не пришлось зажигать принесенные с собой факелы — здесь в нишах горели масляные светильники. Солдаты начали осторожно спускаться, прикрываясь щитами. Первая линия держала наготове пилумы, остальные мечи. Вот только врагов здесь не наблюдалось, и тишина стояла такая, что уши закладывало. Если бы не горящие светильники, то можно было бы поверить, что в подземелье никого нет. Лестница привела нас в еще один зал с черными, антрацитовыми статуями по периметру.

— Проклятье Оркуса! — выругался Лонгин, глядя на омерзительные головы осла, свиньи и даже крокодила, что украшали статуи, представлявшие Сета в разных животных ипостасях. Да уж… умели древние египтяне “польстить” своим богам!

— Тьфу, грязное чудовище… — сплюнул себе под ноги Гней

— Ты, друг, лучше на стену посмотри — нервно хохотнул Дион — чем их боги там занимаются!

Легионеры начали крутить головами по сторонам и вглядываться в изображение на фресках, вскоре послышались их смешки и даже похабные шуточки. И было отчего. Одно из центральных мест на стене занимала большая, хорошо сохранившаяся фреска со сценой, где Сет тр@хает Гора — их обоих легко можно было опознать по головам осла и сокола. Для египтян эта откровенная сцена была всего лишь частью основополагающего мифа о соперничестве Сета и Гора, своеобразной аллегорией наступления пустыни на плодородные земли Египта. А вот моих римлян она немало позабавила, поскольку по их мнению имела крайне оскорбительный характер для Гора.

— А это Сет был парень не промах… — ухмыльнулся Гней. Парни согласно загоготали — Теперь понятно, почему он олицетворяет зло у египтян!

И кажется, никто кроме меня не заметил, как в конце зала появился высокий мужчина в сером балахоне из грубого небеленого льна. Он словно вышел из стены. Его лицо было скрыто капюшоном, кисти рук покоились в широких рукавах.

Я сделал пару шагов вперед, навстречу незнакомцу, вытащил меч из ножен. Но тот не отреагировал на мое молчаливое предупреждение, продолжая спокойно идти по залу в нашу сторону. Парни, наконец, тоже заметили его и напряглись, но незнакомец будто не замечал направленного на него оружия.

— Мы ждали тебя, избранный! — громко произнес человек в балахоне на древнеегипетском.

Господи, да у меня что, на лбу крупно написано “я не от мира сего”?! Ну, почему все египетские жрецы так быстро это понимают? Раздражает. Но держу лицо, пытаясь сохранить на нем маску невозмутимости.

— Да сбудется предначертанное! Время пришло! — жрец откинул капюшон и я увидел, что лицо его и череп гладко выбриты и вымазаны чем-то красным. А густо подведенные черным глаза темнеют пустыми провалами. Он, что — слепец?!

Внезапно у статуй открылись глаза и рты. Из них повалил густой белый дым с резким неприятным запахом.

И тут Лонгин совершил роковую ошибку. Вместо того, чтобы приказать легионерам рассредоточится по залу и бежать — вперед или назад — он закричал:

— В черепаху!

Легионеры на автомате сбились в плотный строй, ощетинились пилумами. Лишь я остался стоять посередине зала в одиночестве, понимая, что обычным оружием с нами никто здесь воевать не будет.

Дым, тем временем, начал скапливаться возле ног и подниматься вверх.

— Бегите! — закричал я, рванув к жрецу. Я почти достал поганца, мне не хватило буквально пары метров. Но увы… В голове зашумело, ноги подогнулись и, споткнувшись, я полетел на пол. Только и успел увидеть, как падают, ранняя с грохотом щиты, легионеры, а в зал заходят новые “балахоны”. Потом наступила темнота…

* * *

Очнулся я оттого, что рядом со мной спорили двое. Голоса были мужскими, молодыми и разговаривали они на древнеегипетском:

— Бадру велел снять с него все!

— Знаю! Но у меня не получается снять кольцо! Оно не слезает с пальца! — Я почувствовал, как кто-то грубо пытается содрать с моей руки перстень Соломона, но у него ничего не выходило.

— Да, оно вросло! Может, палец отрезать? Он все равно ничего не почувствует.

— Нет. Тело избранного не должно быть повреждено! Так сказал Бадру.

Я слегка приоткрыл глаза, стараясь ничем не выдать себя. Я голым лежал на деревянном столе в маленькой, темной комнатушке. Скорее даже келье. Доспехи, оружие, одежда, поясная сумка с ключем — все исчезло. Даже крестик и анк эти гады с меня сняли! Скосив глаза я увидел двух молодых жрецов. Их бритые головы блестели от пота в свете пары светильников, что стояли у меня в ногах. Они озадаченно рассматривали кольцо на моей руке, не замечая, что я уже пришел в себя. Я прислушался к внутренним ощущениям… Биение Слова ощущалось, но было очень слабым. Тело оказалось парализованным. Все что я смог — это немного пошевелить пальцами на ногах. Хреново!

—…Так может смазать кольцо маслом?

— Где я тебе возьму сейчас масло?! Надо резать. Да, не бойся ты, никто и не узнает! А кольцо мы себе оставим.

— Нельзя! Донесет кто-нибудь. Память этого римлянина после ритуала Воссоединения достанется нашему Господину вместе с его телом. Думаешь, он не спросит потом, где кольцо и почему изуродована рука?

— Ему не до этого будет. Проснутся римляне, и Господину нужно будет идти к ним, чтобы они ни о чем не догадались…

— Дурак! Давай просто повернем кольцо камнем внутрь, чтобы не мучиться, никто его и не заметит.

Снаружи раздались шаги, дверь открылась, и кто-то громко спросил:

— Эй, вы! Помет скарабеев! У вас все готово?

— Да, учитель!

Один из молодых жрецов быстро повернул кольцо на моем пальце, другой махнул рукой в угол, где на скамье были аккуратно сложены все мои вещи.

— Берите его и несите на алтарь — распорядился начальственный голос — и все вещи его тоже прихватите. Господин сам потом решит, стоит ли их ему надевать.

Меня явно подготовили к какому-то ритуалу. В ходе которого в меня должен вселиться какой-то их Господин. Это Сет что ли?! Или вообще Люцифер?!! От страха по коже побежали мурашки размером с коня. Надо срочно валить отсюда!

В келью тем временем зашли еще два жреца и меня споро, в восемь рук куда-то понесли. Снова накатила дурнота и все поплыло перед глазами. Где-то вдалеке послышались гортанные песнопения, и чем ближе мы подходили, тем хуже мне становилось. Сильно и резко воняло чем-то, казалось, что Тьма, клубившаяся в коридоре, имеет не только запах, но и щупальца, касаясь меня ими и пробуя на вкус. Я через силу пытался запомнить дорогу, подглядывая сквозь полуприкрытые глаза. Сначала две поворота направо, потом третий перекресток налево… Подземелье было обширным, а сеть коридоров оказалась разветвленной.

Наконец, меня внесли в большой зал, своды которого поддерживали грубо высеченные из камня колонны. В центре на потолке был нарисован огромный багровый глаз, под ним на возвышении камень, видимо служивший храмовым алтарем, и несколько саркофагов. Рядом с алтарем необычная скульптура — каменная кобра с раздувшимся “капюшоном” и приподнявшаяся на хвосте. Она словно приготовилась к атаке, угрожающе нависая над каменным ложем. Вокруг стояли жрецы в балахонах. Именно они и пели, если эти жуткие завывания вообще можно было назвать пением. Их голоса, то повышались почти до крика то опускаясь до неразборчивого монотонного бормотания.

Зал был ярко освещен, и детали я смог рассмотреть в подробностях. Но потом меня с размаху кинули на алтарь, и мне уже стало не до чего — еле удалось сдержаться и не зашипеть от боли. Телу возвращалась чувствительность, но двигаться я пока не мог.

Переждав, когда дыхание восстановится, я снова приоткрыл глаза и вздрогнул — голова змеи нависала прямо надо мной, и в глазах твари собиралась тьма. Но чем больше тьмы клубилось в глазах змея, тем громче звучало Слово в моей голове. Попробовал чуть пошевелить пальцами рук — получилось! Я тихонько большим пальцем повернул кольцо камнем наружу и сжал руку в кулак. Просто так я не сдамся!

— Голод и болезни, смерть и скорбь! — на помост взошел дряхлый жрец, воздел костлявые руки вверх — Слепец ведет слепого, весь мир идет к пропасти. И все через проклятых эллинов и римлян! Это они принесли с собой в Египет фальшивых идолов, разврат и порок, отвратили египтян от веры в истинных богов.

Присутствующие прекратили петь, я видел, как жрецы внимательно слушают старца.

— Мы долго терпели захватчиков, но терпению пришел конец! — главный жрец продолжал вещать, накручивая себя и приходя в экзальтацию — Спасти Египет может только Великий Сет — так же, как когда-то он спас божественного Ра! Да свершится воля небес, да пробудится от долгого сна наш бессмертный Господин!

— Сет, Сет! — начали скандировать рядовые жрецы.

Но главным было не это. Только находясь на возвышении каменного ложа, я увидел, что в тех трех саркофагах, окружавших алтарь, и на которые я не обратил поначалу особого внимания, лежали смуглые, обнаженные тела девушек. Живых девушек! Поскольку хоть они и не двигались, но были в полном сознании и смотрели на происходящее безумными глазами. Рты заткнуты кляпами, руки связаны. Я повернул голову и встретился взглядом с одной из девушек — в карих глазах застыли ужас и мольба о помощи.

Вот и нашлась пропажа… Никаких работорговцев — девушек похитили жрецы, чтобы принести в жертву своему Сету.

Так. Для начала нужно успокоиться. Потом обратиться к Господу с искренней молитвой. Иисус не оставит нас без помощи. Жаль, легионеры без сознания, общая молитва сейчас не помешала бы. Стоило мне закрыть глаза и начать молиться, как Слово тихо зазвучало в голове, а потом начало набирать силу, постепенно переходя в мощную токкату. Свет от сердца стал расходиться по всему телу, согревая его теплом и возвращая подвижность мышцам и суставам.

Но дальше мне сосредоточится не дали

— Несите змей! — распорядился слепой жрец.

Глаза мои открылись сами собой. Змей?!! Этого еще не хватало! А жрецы уже тащили плетеные короба к саркофагам и начали вытряхивать из них живых змей прямо на тела девушек. Ужас накрыл меня с головой! Короткий ежик волос стал дыбом, когда я увидел, как десятки кобр в бешенстве начали жалить беззащитные тела. А потратив яд, свились клубками, оборачиваясь вокруг шеи, рук и ног своих несчастных, обезумевших от страха жертв.

Волны ужаса и боли, исходящие от саркофагов, были столь ощутимыми, что я увидел, как они устремились к каменному змею над моей головой, напитывая его темной энергией. У змея полыхнули багровым светом глаза, раздулся капюшон — он словно оживал на моих глазах. Мерзкая тварь выросла в размерах, и с угрожающим шипением склонилась надо мной, высунув из пасти раздвоенный язык. В зале раздался зловещий хохот гиен, обезьяньи вопли и жуткие, потусторонние крики каких-то птиц. Казалось, что сама Тьма прорывается из ада прямо сюда, на Землю.

Чем ближе были глаза каменной змеи, тем сильнее становилось ее шипение. Тварь словно играла со мной, наслаждаясь моей беспомощностью и питаясь тем ужасом и страхом, что царили в зале. Я судорожно собирал Свет внутри себя, концентрируя его энергию в правой руке и готовясь к решающему моменту. Кольцо на руке нагрелось от переполняющей его силы

— Да свершится воля Великого и Бессмертного Сета! — завопил слепец, падая на колени и простираясь ниц. Его примеру последовали все остальные.

Но все это я увидел лишь боковым зрением, не спуская глаз со змея и боясь пропустить его бросок. Время замедлилось и все звуки пропали, словно мы погрузились под воду… И когда змей атаковал меня, я, преодолев оцепенение, ударил кулаком прямо в его морду, впечатывая кольцо Соломона между ноздрями чешуйточаго гада.

— ИЗЫДИ, тварь!

Мой отчаянный вопль разнесся по храму, взламывая вязкую тишину. И вслед за ним полыхнул беззвучный, ослепляющий взрыв — Тьма столкнулась со Светом…

* * *

—…Любезный Кокцей! Как же я рад, что ты нашел возможность навестить меня! — Из дверей атриума, радостно улыбаясь, навстречу гостю вышел хозяин виллы.

Тиберий Клавдий Друз Нерон Германик — сын покойного брата нынешнего императора — носил с ним одно имя и был назван своими родителями в его честь. Но чтобы не путаться в именах и не раздражать лишний раз Принцепса, племянника все называли просто Клавдием, поскольку после смерти своего отца Друза, он формально стал главой старшей фамильной ветви рода Клавдиев. Сам Тиберий откровенно презирал чудаковатого, болезненного родственника, считая его человеком недалеким, совершенно негодным для государственной службы, и оттого безобидным. Клавдий не только не интересовался политикой, он еще и всячески избегал Рим, подобно самому Тиберию. Жил попеременно, на своих виллах — летом в Кампании, зимой в пригороде столицы, появляясь в Риме только по мере надобности.

Вот сюда, на виллу, расположенную в Капуе неподалеку от Неаполя, и заглянул по дороге из Рима на Капри Марк Кокцей Нерва — ближайший, а по существу единственный друг императора Тиберия. Высокий, худощавый, с густыми волнистыми волосами, он выглядел моложе своего царственного друга, хоть они и были с ним практически ровесниками.

— Приветствую тебя, дорогой Клавдий! Как ты здесь поживаешь?

Лицо хозяина озарила добродушная улыбка

— Мне не на что жаловаться, Кокцей. Боги милостивы ко мне и кроме бесконечных испытаний со здоровьем, посылают иногда на мою долю и небольшие радости. Вот ты сегодня приехал, дорогой мой гость, доставив огромное удовольствие скромному отшельнику, недавно жена Элия родила мне дочь Клавдию Антонию. Так что все вроде бы неплохо, мне не в чем, упрекнуть богов.

Нерва сочувствующим взглядом окинул племянника императора. Этот несчастный, больной человек никогда ни на что не жаловался, хотя был глух на одно ухо, сильно хромал из-за перенесенного в детстве паралича и испытывал временами сердечные приступы, доводящие его до полного отчаяния. Если прибавить к этому дрожание рук, подергивание головы и заикание, с детства ставшее предметом насмешек в семье, а потом и во всем Риме, то картина складывалась совсем безрадостная. Но Клавдий не унывал.

Не допущенный Августом, а потом и Тиберием до государственной службы, он нашел себя в написании исторических трактатов и прослыл в Риме человеком начитанным и незлобивым. Пользовался уважением всадников — при появлении Клавдия они всегда вставали и даже выбрали его главой посольства к консулам, когда просили дозволения перенести тело Августа в Рим на своих плечах. А сенаторы и вовсе причислили его потом к жрецам Августа сверх установленного числа гаруспиков.

Приезд гостя стал большой неожиданностью для Клавдия. Приятной, или нет — он еще не решил. Но то, что близкий друг и родственник Тиберия приехал к нему в Капую не просто так, было понятно и без слов. Сам по себе Марк Кокцей Нерва вызывал у Клавдия только симпатию. Он был человеком благородным и великодушным, абсолютно правдивым и не способным ни на какой обман, даже если это могло принести ему выгоду. Кроме того Нерва являлся знатоком законов и величайшим авторитетом по части контрактов, о которых написал несколько юридических трудов, что не могло не вызывать у Клавдия огромного уважения.

Но при этом Нерва был мягким, рассеянным и не слишком наблюдательным. Он смело говорил Тиберию все, что считал нужным, но лишь наедине, чтобы не поставить того в неловкое положение, и был, пожалуй, единственным человеком в мире, верящим в великодушие и добродетель императора. Тиберий высоко ценил своего друга, и Нерва был одним из немногих, кого Принцепс взял с собой на Капри. Например, ни Ливию, ни Антонию, ни самого Клавдия, никогда даже не приглашали на остров, где располагалась резиденция императора. И сам всемогущий Сеян не мог явиться туда без разрешения Тиберия. А Кокцей Нерва мог — у него на Капри был свободный доступ.

— Как жаль, что я не знал заранее о твоем визите и не мог достойно подготовиться к нему — сокрушался Клавдий, ведя Кокцея Нерву через анфиладу внутренних помещений и безуспешно гадая, зачем же тот явился в Капую.

— О, не беспокойся! Я совсем непритязателен в еде и буду рад самому скромному угощению — заверил его гость — К тому же это моя вина, что приехал не предупредив тебя. Просто я не хотел привлекать к своему визиту сюда лишнее внимание.

— Что-то случилось? — напрягся Клавдий

— Нет, нет… Ничего такого, о чем тебе стоит беспокоиться. Давай, поговорим за ужином.

Клавдий кивнул, но предчувствие грядущих неприятностей с этой минуты поселилось в его душе. Проводив Нерву до дверей гостевой комнаты, он подозвал раба и отдал ему распоряжения к ужину. Второго отправил в ближайший городок, предупредить своих местных приятелей, что их привычные встречи придется перенести на пару дней.

Вилла в Капуе была небольшой, но ему вполне хватало ее для уединенного проживания вдали от римской суеты и интриг. Ни у жены Элии, ни у матери Антонии даже мысли не возникало навестить его в этой глуши, и поэтому здесь Клавдий жил так, как сам считал нужным. Много читал и размышлял, писал статьи на самые разные темы, и не отказывал себе в невинных слабостях — водил знакомство с людьми самого низкого сословия, играл с ними в азартные игры, а по вечерам пил столько вина, сколько просила его душа.

Разговор с Нервой, который состоялся у них за ужином, поверг Клавдия в шок.

— В Риме заговор?!!

Нет, что-то такое он предполагал, уж больно огромную власть получил Сеян в последнее время. Тиберий явно испытывал его, добавляя ему все новые и новые полномочия, и разрешая сенату воздавать префекту все новые и новые почести.

— Зачем ты рассказал мне об этом, Кокцей?

— Чтобы предостеречь тебя. Сеян не успокоится, пока не уберет всех Клавдиев. С семьей Германика он, считай, уже разделался, остался один Гай. Теперь он расправляется с их друзьями и сторонниками. Ты можешь стать следующим, потому что был дружен и с Германиком, и с Агриппиной, и с Нероном.

— Из-за моей свадьбы с Элией произошло охлаждение наших отношений с Агриппиной и с Нероном. Они почему-то решили, что я буду все подряд рассказывать своей жене, а она передавать Сеяну то, что удастся узнать от меня. И я постепенно перестал навещать их, чтобы не ставить в неловкое положение. Только вот я совсем не уверен в том, что наше нынешнее родство с Сеяном послужит мне защитой, ты же знаешь, как легко нынче расторгаются браки.

— Знаю. И скажу тебе больше: Тиберий уже развел Нерона со своей внучкой Еленой и теперь предложил Сеяну жениться на ней.

— О боги…! Сестрица Ливилла верно с ума от злости сходит — отдать дочь в жены своему любовнику, за которого она сама не прочь выйти замуж!

— К тому же в Риме ходят упорные слухи, что ты здесь ведешь недостойную римлянина жизнь игрока и пьяницы — с мягким укором продолжил Нерва — и водишь дружбу со всяким отребьем. Эти люди, Клавдий, могут легко подставить тебя, написав донос о твоем поведении, а то и оболгать, приписав оскорбление величия Принцепса.

— Ох, Кокцей… да, в Риме существует целое сословие профессиональных доносчиков, и они возбудят дело против любого честного человека, если у него есть чем поживиться!

— Ну, так прояви благоразумие, не давай врагам лишнего повода. Затаись, пока заговор не будет раскрыт. И осторожно выбирай друзей.

— Кокцей, у меня нет друзей. Вернее они были, но умерли. Германик, Постум… похоже, и Нерона уже нет в живых.

Клавдий помолчал, печально разглядывая вино в кубке, сделал пару больших глотков

— Гражданские войны, проскрипции и доносы унесли жизни самых лучших и храбрых, а те, кто выжил, затерялись среди новой знати. Но в любом случае, остались родные и друзья тех, кто был убит Сеяном или покрыт позором. Думаешь, они не будут мстить? Значит, впереди новая свара и новые жертвы. Я сейчас чувствую себя человеком, находящимся на склоне вулкана, когда тот внезапно просыпается и начинает извергать пепел и раскаленные камни.

— Мы все так себя чувствуем. И поверь, Тиберию сейчас ничуть не легче. Но сторонники в Риме у нас есть — те кто не прогнулся перед Сеяном и готовы противостоять ему.

— А такие еще остались? — усмехнулся Клавдий

— Нумерий Аттик за нас, плохо отзывается об Сеяне Луций Отон. Ну и Сервий Гальба, разумеется. Ты же помнишь его ссору с префектом за того гальского жеребца?

— Сеян, кажется, перекупил его у какого-то варвара, который вел лошадь Гальбе?

— Именно.

— А что насмешник Азиний Галл?

— И этот сенатор с нами. Сеяна он недолюбливает еще больше, чем Тиберия. А враг нашего врага… Так что наша партия немногочисленна, но она есть. Присоединяйся! Риму как никогда сейчас нужно твое мудрое слово на Форуме. Только остерегайся своей сестры, Ливилла скорее всего тоже заодно с Сеяном — Нерва осмотрелся по сторонам и понизил голос до шепота — Ходят слухи, что не все Юлии по мужской линии погибли…

Клавдий ошарашенно посмотрел на Кокцея.

— Это, конечно, все меняет. Завтра же выезжаю в столицу! И обещаю — я буду крайне осторожен.

* * *

Во второй раз я очнулся с сильной головной болью. Ощущение такое, что я пил целую неделю, и теперь у меня сильнейшее похмелье.

Еле-еле чадили светильники, по залу сломанными куклами валялись тела мертвых жрецов. Каменного гада над моей головой больше не было — зато алтарь и пространство вокруг него были засыпаны мелкой гранитной крошкой. Я тихо застонал и с трудом сел, опираясь дрожащей рукой на камень. С моей груди с тихим шорохом осыпалась мелкая каменная пыль — это видимо все, что осталось от Сета. Воплотиться во мне он не смог и теперь уже никогда, ни в кого не сможет. Слева у алтаря я увидел труп слепца — он так и сдох, распростертым в молитвенной позе. Его голову размозжило большим осколком гранита.

Поднеся правую руку к глазам, я взглянул на кольцо Соломона и тяжело вздохнул. Оно перестало светиться и покрылось мелкими трещинами, из него пропала вся энергия. И во мне тоже пропала. Сколько бы я не прислушивался к себе — во мне не было ни Света, ни силы. И Слово умолкло.

Скосив взгляд на саркофаги, я к своему величайшему изумлению обнаружил, что девушки еще живы и дышат. Чудо…! Видимо, вырвавшийся Свет уничтожил не только Сета и его жрецов, но и сжег змей в саркофагах. Тела девушек были припорошены полосками серого пепла, повторяющими очертания кобр, но следы их укусов затягивались прямо на глазах.

Я сполз с алтаря и, встав на ноги, пошатываясь, побрел к ближайшему саркофагу. В нем лежала черноволосая, невысокая девушка. Совсем юная, почти ребенок. Ее длинные ресницы чуть подрагивали, но глаза были закрыты. Она явно была без сознания. И что мне с ней теперь делать?

Для начала вытащил египтянку из каменного гроба, стряхнул с нее пепел и уложил на пол. Легонько похлопал девушку по щекам, надеясь, что искусственное дыхание или массаж сердца мне делать не придется. Девушка вскоре застонала и открыла свои карие глаза. Секунда, и в них отразился животный ужас. Я тут же отстранился и, успокаивающе, поднял руки, показывая ей пустые ладони

— Кто…ты?! Как тебя зовут?

— А тебя? — уклонился я от ответа

— Зэма. Жрецы, что — все мертвы?! — ее взгляд наткнулся на трупы.

— Да.

Раз спрашивает, значит уже ожила. Я поднялся на ноги и перешел к следующей пленнице. Эта девушка была постарше, по крайней мере, фигура у нее сформировавшаяся — высокая грудь, широкие бедра. И она довольно быстро очнулась, стоило мне достать ее из саркофага — даже хлопать по щекам не пришлось.

— Как твое имя?

— Монифа…

— Удачливая? — покачал я головой — Ну, какая же ты удачливая, если тут оказалась…

Не дожидаясь ее ответа на свой риторический вопрос, я направился к третьей пленнице. Та уже сама успела очнуться и, схватившись рукой за край саркофага, села. Выглядела она очень необычно для Египта — светлокожая, с голубыми глазами и длинными волосами пшеничного цвета. Умный взгляд, и никакой паники на бледном, аристократическом лице с вполне европейскими чертами.

— Я Залика, из рода Кариев — не дожидаясь вопроса, представилась она, стыдливо прикрывая грудь рукой — А ты?

— Что за род? — поинтересовался я, стаскивая с ближайшего жреца хламиду. Встряхнул ее от каменной крошки и бросил Залике — Держи, прикройся!

Дождавшись, пока она накинет хламиду, подал ей руку, помогая выбраться из саркофага.

— Мы не египтяне, мы гиксосы… — просветила меня блондинка, испуганно обводя глазами разрушенный зал.

— Нехорошо обряжаться в одежды, отобранные у мертвых — неуверенно произнесла Зэма

— А хорошо змеями травить людей? — пожал я плечами — Не хочешь, ходи голой. Но где-то здесь в храме находятся сорок молодых легионеров, и не говори потом, что я вас об этом не предупреждал.

Странно, но после моих слов никто из них голой оставаться не захотел…!

Египтянки быстро нашли во что им одеться, и про отобранное у мертвых больше никто не заикался. Я тем временем, огляделся, вспомнив, что жрец велел послушникам принести в зал мои вещи. А вот и они… лежат себе, аккуратно сложенные, на каменной скамье у дальней стены. Здесь же стоят и мои калиги. Каменной пылью их, конечно, припорошило после взрыва, но слава богу, все вещи целы.

Не испытывая ни малейшего смущения, я прошел к скамье под любопытными взглядами девушек и начал спокойно одеваться. А чего мне стесняться? Я не юная девственница и не урод. И мы давно уже успели с ними рассмотреть друг друга, поздно изображать из себя скромника.

Я облачился в свою тунику и лорику, зашнуровал калиги, поставив ногу на скамью. Под одеждой нашлись не только мои меч с кинжалом, но и поясная сумка: с крестиком, анкхом и кошелем с систерциями. А самое главное — ключ хранителя тоже оказался на месте. Взял в руки шлем, выпрямился, поправляя пояс и уже привычным жестом сдвигая ножны с мечом на бедро. Обвел взглядом подруг по несчастью, и наконец, представился им:

— Меня зовут Марк. Я римский легионер, жрец нового, истинного Бога. Вы сами видели его силу — я показал девушкам крестик — это он дал мне ее, чтобы окончательно уничтожить Сета, которого хотели воскресить жрецы.

А скорее всего, они призвали бы Люцифера из ада, как одно из его воплощений. Только девушкам этого знать не нужно.

— Это та каменная змея? — сообразила Залика. Она оказалась самой сметливой среди девушек — А твой бог действительно сильный, римлянин. Как его зовут?

— Христос — на греческий манер представил я Иисуса, благодарно поднося крестик к губам — Он Бог-сын. Есть еще Бог-отец и Святой Дух.

— Как-то сложно — вздохнула Монифа

— Как-будто ваш пантеон проще — пожал я плечами — или греческий.

— У тебя же наш анх — заметила глазастая Зема — Откуда он? Ты новый Хранитель?!

Нет, ну до чего же любопытные, все-то им расскажи! Обойдутся.

— Это подарок.

— А ты знаешь, что человек с таким анхом может приказать что угодно любому египтянину в Гизе и Мемфисе? И тот с радостью выполнит повеление Хранителя.

— Знаю.

Поняв, что на эту тему я говорить с ними не собираюсь, они тут же вспомнили о другом

— Но почему жрецы похитили для ритуала нас? — удивилась Монифа — Неужели мало рабов и рабынь в Мемфисе?

Хороший вопрос… я и сам бы хотел знать ответ на него. Ну, ладно еще мы, римляне — заклятые враги. Но своих-то за что?! И ведь даже не рабынь похищали, а свободных и молодых египтянок. А наши ученые-египтологи с пеной у рта доказывали, что еще при Птолемеях в жертву египтяне приносили уже исключительно животных. Ага… как же. Знали, видимо, и эллины, и римляне, что делали, когда уничтожали египетские древние культы. Просто не додавили этих темных тварей до конца.

А вообще-то эти лысые мерзавцы ловко все придумали… сначала заманили римлян в храм, обездвижили, потом подселили бы в тело Марка своего темного бога. И ведь никто об этом даже не догадался бы! Из храма вышел бы все тот же Марк Луций Юлий Цезарь Випсаниан. И можно только представить, что устроил бы Сет-Люцифер здесь в Египте, а потом и в Риме, обладая моими знаниями и телом потомка Августа. По сравнению с ним психопат Калигула показался бы милым ангелом, несмышленым малышом!

— Ну, откуда я знаю…! — недовольно огрызнулся я. Тут решаются вопросы вселенского масштаба, а эти курицы все о своем… Собери трех женщин вместе и сразу начнется базар-вокзал

— Думаю, у рабынь кровь неподходящая — грязная, да и порченные все они — неуверенно произнесла Залика — Для ритуала жрецам нужны были девственницы из древних родов

Девушки оценивающе переглянулись. А что…? Вполне похоже на правду.

Внезапно лицо Зэмы исказилось от ужасной догадки:

— Всемилостивый Осирис! Род же теперь откажется от меня! Мы все осквернены темным ритуалом.

Она зарыдала первой. К ней быстро присоединились Залика с Монифой. Ну вот, и женская истерика подъехала. Долго ждать не пришлось.

Я сплюнул с досады и решительно пошел на выход. В таких ситуациях, лучше вообще не обращать внимания на бабские рыдания и уж точно не кидаться к ним с утешениями. Быстрее сами успокоятся.

— Куда ты, Марк?! — бросились за мной все три девушки.

— Искать своих людей.

* * *

Хоть я и старался запомнить дорогу в зал, нам все равно пришлось поблуждать по подземелью. Сначала свернули не туда и забрели в тупик. Пришлось вернуться в зал и поискать келью, где меня раздевали. В подземном храме было тихо, похоже на ритуале присутствовали все жрецы — и старшие, и послушники. И все они к счастью сдохли. Тем не менее, в слабо освещенных коридорах было жутковато — девушки, всхлипывая, то и дело испуганно оглядывались, жались ко мне и старались ни на шаг не отставать.

А после кельи найти выход было уже проще, благо оттуда к выходу шел всего один коридор, и он, наконец-то, привел нас в тот первый зал, с фресками и скульптурами, прославляющими Сета. Где на плитах пола вповалку лежала моя родная центурия.

— Спасибо тебе, Господи! — шепотом возблагодарил я Иисуса. Жрецы ведь вполне могли перерезать горло римлянам, находящимся в отключке. Или просто переборщить с сонным газом. Но похоже, у адептов Сета была свои планы и на мою центурию.

Я громко постучал мечом по ближайшему щиту. Некоторые легионеры от резкого звука сразу зашевелились и открыли глаза. Девушки испуганно ойкнули и спрятались за мою спину, но потом начали с любопытством выглядывать оттуда. Сначала очнулся Дион. За ним все остальные из контуберния Гнея. Громко и нецензурно выругался сотник Лонгин, ощупывая себя. Кто-то еще рядом ругнулся, потирая ушибы. Похоже, парни набили себе синяков, но главное, все живы.

— Вот это да…! — протер единственный глаз Дион, удивленно разглядывая нас — Пока мы здесь валялись, Марк нам баб привел!

— Не баб, а пленниц жрецов Сета! — сразу расставил я акценты. Подошел ближе, помог встать одному из легионеров с зеленым лицом. Парень не сдержался, и его тут же вырвало. Многих тоже явно мутило после “местной анестезии”.

— Нас отравили что-ли? — сообразил Лонгин, поднимая с пола меч

— Да. И нам надо поскорей убираться отсюда, вдруг из статуй снова дым пойдет.

— Но как…?! И почему жрецы оставили нас в живых? А откуда взялись эти девушки?!

— Все вопросы потом — я достал из поясной сумки ключ и направился к лестнице — А сейчас за мной!

Глава 6

—…Я избранный!

— Кем же?

Худощавый, элегантно одетый в белоснежную тогу, Квинт Невий Макрон вопросительно посмотрел на мечущегося по атриуму Калигулу.

— Судьбой, богами, какая разница!

— И как же ты это понял?

Префект вигилов Рима открыл лаковую шкатулку, достал оттуда свиток. Принялся его читать, демонстративно игнорируя Гая. Даже зевнул.

— Мне было видение. Точнее не мне, одному волхву — Калигула дернул вырез туники — Мне душно тут, понимаешь, душно!

— Я прикажу открыть окна

— Я не про твой дом, а про Рим. Бесконечные пиры знати, интриги Сеяна, удушающая опека Антонии…. Дни летят бессмысленно, в праздности и разврате. Я устал ждать.

— Так займись делом! Тем более раз уж ты избран судьбой.

— Да кто мне даст?! Тиберий тянет с тогой! — Калигула ударил кулаком в лицо смуглого раба, который принес большой поднос с фруктами и, уходя, имел неосторожность задеть его локтем. Тот упал на пол, скрючился от боли.

— Перестань портить мое имущество, Гай!

Парень сдернул с шее буллу, до боли в руках сжал ожерелье:

— Как я устал от этих детских игрушек! Я хочу стать взрослым, я хочу власти! Настоящей.

Раб тем временем, размазывая кровь по лицу, тихонько отползал ко входу.

— Настоящая власть — это всегда кровь

— Я готов!! Я люблю кровь.

— Не в этом смысле — префект вигилов брезгливо кивнул на красные пятна, что остались на мозаичном полу. Макрон позвонил в колокольчик, позвал служанок. Две рабыни — гречанки принялись быстро замывать кровь.

— Готов ли ты пожертвовать самым дорогим? Идти вперед по трупам? Зная, что у тебя не будет друзей, настоящей любви — одни предательства и измены. Власть — это всегда одиночество, это всегда смерть. Возможно, и твоя собственная!

— Тиберий же как-то живет — пожал плечами Калигула, мигом успокаиваясь — Это ведь от него послание? Я вижу императорскую печать.

— От него — кивнул Макрон — Последний месяц он мне часто пишет

— Дай догадаюсь. Про Сеяна?

— И про него тоже

— Я не понимаю, почему вы не свернете шею этому выскочке? Весь Рим знает, что он готовит заговор, а вы чего-то ждете

Гай надел обратно на шею детское ожерелье, уселся на клиний.

— Может потому, что у него рядом с Римом 9 когорт преторианцев? — Макрон опять демонстративно зевнул — А половина легатов по всей границе тоже за него. И каждый месяц их становится больше

— Я слышал, много сенаторов тоже за Сеяна — Калигула взял из вазы яблоко, начал с хрустом его жевать — Побежали крысы с тонущей триеры

— Ситуация осложнилась. Это правда — префект положил свиток в шкатулку, тщательно закрыл ее на ключ

— Так давай убьем Сеяна! — прошептал Калигула, откладывая яблоко — Я вхож к нему в дом, меня зовут на пиры как дрессированную обезьянку — посмеяться и унизить перед гостями наследника Юлиев-Клавдиев. Грязный плебс! — Гай выругался, опять вскочил на ноги и заметался по атриуму.

— Ты закончил? — Макрон насмешливо изогнул бровь

— Еще нет. Я все продумал. Ты мне дашь яд, я подсыплю его в вино или еду Сеяна.

— Ее пробует чашник. Плохая мысль.

— Тогда заколем его. Как Цезаря. Нападем, когда он…

— Прекрати! Сеяна постоянно охраняют шесть лучших преторианцев. Вторая шестерка тайно сопровождает префекта в толпе.

Калигула уныло улегся обратно на клиний. Достал из-за пазухи две маленькие книжицы. На обложке одной был нарисован меч. На другой — кинжал.

— Что это?

— Хорошо придумал, правда? Когда я стану императором, то буду лично вести списки своих врагов. Смотри, я уже начал, видишь первым идет имя Сеяна? — Гай открыл книжицу с мечом — Его казнят, отрубив голову.

— А кинжал?

— Этих врагов мои слуги заставят покончить с собой. Это будет хорошая, почетная смерть, почти что награда для них!

— Ты не станешь императором — усмехнулся Макрон — Ты же слышал эту шутку? Астролог Фрасилл изучал звезды и недавно сообщил Сеяну, что у Калигулы больше шансов проехать на лошади через залив Байи, чем стать императором.

— Я убью этого подлеца! — закричал Гай, покраснев — Вот, смотри, его имя тоже у меня уже записано! Но что б ты знал, еще раньше Фрасилл сделал предсказание моей бабке Ливии, что тот, кто умрет в течение года после нее, станет величайшим Божеством мира, и что со временем все храмы в Риме и во всей остальной империи будут посвящены только ему.

— И ты видимо решил, что если героически погибнешь, то в это божество переродишься именно ты?!

— Квинт, ты же мне друг! Почему ты насмехаешься надо мной?!

Калигула в ярости выбежал из дома префекта вигилов…

* * *

Стоило нам подняться по лестнице, как мы сразу же увидели на стене рядом с выходом знакомый барельеф. В каких-то мелких деталях и персонажах все эти изображения незначительно, но различались между собой, и только богиня с поднятой рукой неизменно присутствовала на каждом. Ключ хранителя легко вошел в отверстие, и после его поворота в стене знакомо щелкнуло. Плита дрогнула и через несколько секунд начала подниматься — медленно, сантиметр за сантиметром. Легионеры, замерев на лестнице, с надеждой наблюдали за моими уверенными движениями.

А плита продолжала ползти вверх, постепенно выходя из глубокого паза между плитами пола, и по ногам уже ощутимо потянуло сквозняком. Кто-то из ребят за моей спиной с облегчением выдохнул, видимо не надеялся так легко отсюда выбраться. Гней с Дионом, не сговариваясь, подошли и встали рядом, прикрывая меня щитами. Оцепление в храме Лонгин, конечно, оставил, но береженого бог бережет — как выяснилось, от этих ненормальных фанатиков всего можно ожидать.

И уже казалось, что все неприятности на сегодня исчерпаны, как беда пришла с совершенно неожиданной стороны. В механизме что-то громко заскрежетало, плита резко дернулась, замерла …и вдруг снова поползла вниз.

— …Бл@№%:…! — громко выругался я, ударив со злости кулаком по стене. Ругательство на родном и могучем вылетело у меня помимо воли и гулким эхом отразилось от потолка и стен в наступившей тишине

Легионеры переглянулись и вытянули шеи, девушки обеспокоенно зашептались.

— Марк, что там?

— Сейчас еще раз попробую… — я выдохнул и прикрыл глаза, заставляя себя успокоиться. Нервами и руганью делу не поможешь, а истерика нам сейчас точно ни к чему.

Поднял руку, заставляя всех замолчать. Вдохнул-выдохнул и снова взялся за ключ. Больше всего я сейчас боялся, что ключ тоже намертво заклинило в механизме. Но нет — он вышел из стены на удивление легко. Ладно… без паники. Пробуем еще раз.

Ключ снова вставлен в «замочную скважину», снова повернут и… ничего. Тишина. Древний механизм, надо так понимать, больше не работал. Сделал еще несколько попыток — безрезультатно.

— Марк…?

— Бобик сдох! — расстроенно констатировал я. И, встретив непонимающий взгляд Лонгина, перевел для не владеющих русским — Механизм двери сломался.

— И что теперь?

Пожал плечами. Потом прикрыл глаза и прислонился лбом к стене, пытаясь собрать в кучку свои мысли. Если мыслить логически, в этом храме не может быть только один выход. Вот не может и все! У местных жрецов обязательно должны быть еще пути отступления. Другой вопрос — где их теперь искать? Подземная часть храма обширна, чтобы обойти и заглянуть в каждый коридор и каждый закуток, нам понадобится уйма времени. А я даже не представляю, сколько мы пролежали здесь без сознания. Нет, понятно, что не сутки, и не двое, но по моим ощущениям полдня уже точно прошло. Ждать теперь, когда наш контуберний поднимет тревогу и вызовет из города подмогу, чтобы проломить стену? Ну, это мы всегда успеем.

— Эту дверь нам не открыть. Придется искать другие выходы из подземелья — принимаю я нелегкое решение.

— А ты уверен, что они здесь есть?

— Уверен. По-другому и быть не может. Залика — обернулся я к блондинке — тебя через эту дверь привели?

— Не знаю, господин. Я очнулась уже внизу.

Зэма и Манифа согласно закивали головами. Латынь девушки знали, но плохо, и оттого испуганно переводили взгляды с меня на Лонгина, пытаясь понять, что происходит — в городах египтяне со времен Птолемеев в основном говорят на греческом. Зато кто здесь командует парадом, они догадались быстро, вон, я уже у них и господином стал. Да и пусть, лишь бы помалкивали и снова в истерику не свалились.

Возвращаемся в зал с черными статуями, где нас потравили дымом, и не задерживаясь там, организовано выходим в коридор, направляясь в ритуальный зал. Начинать поиски нужно явно оттуда. На пороге огромного зала, засыпанного каменным крошевом, Лонгин останавливается и изумленно обводит взглядом трупы жрецов, застывших на полу в самых причудливых позах.

— Марк, что здесь произошло?!

— Эти уроды хотели воскресить своего Сета, он у египтян был богом зла, войны и песчаных бурь. Я воззвал молитвой к Иешуа, и Мессия не дал победить Тьме. Древняя статуя, воплощающая Сета, разрушилась, жрецы сдохли, мы с девушками выжили.

— Тебя послушать, так все просто… — качает головой сотник

— Нет, не просто. Слугам Сета нужно было мое тело, и если бы он вселился в него…

— Да как вообще такое возможно?! Уничтожить душу человека, вселив вместо нее чудовище!

Благоразумно замолкаю, давая центуриону выплеснуть свое возмущение. Я ведь тоже вселенная душа, занявшая чужое тело, меняю внешность и биографию с завидной регулярностью. А где теперь душа самого Марка? Бог его знает. Надеюсь, она нашла успокоение.

Но хватит лирики. Поднимаю с пола небольшой кусок алебастра от какого-то разлетевшегося вдребезги ритуально сосуда. Провожу им по алтарному камню, оставляя белую черту — то, что надо. Вручаю такие же куски парням.

— Нам нужно осмотреть коридоры. Что искать вы уже знаете — женщину с поднятой ладонью, изображенную на барельефах. Найдете, сами ничего не трогайте, зовите меня. Скорее всего, кроме нас живых здесь больше нет, но осторожность не помешает, поэтому разделитесь на группы по три человека. Чтобы не заблудиться, рисуйте стрелки на стенах коридора, указывая направление своего движения, и всегда держитесь правой стороны. Если коридор проверен и заканчивается тупиком, при возвращении ставите крест на первой стрелке.

Обвожу всех взглядом, стремясь донести до них всю серьезность задания.

— И ради Езуса! Ни до чего не дотрагивайтесь! Если, конечно, не хотите остаться в этом подземелье навечно. Максимум осторожности: заденете случайно локтем какую-нибудь из фигур на стене, и привет! Любая красивая статуэтка здесь может оказаться ловушкой, а безобидная с виду вещица или монетка нести на себе смертельное проклятие жрецов.

Парни понятливо кивают, быстро разделяются на группы и, приложив кулаки к груди, расходятся по подземелью. Лонгин раздает короткие команды, направляя своих людей в разные стороны. А я приступаю к тщательному осмотру зала. Ну, где же ты, царица, где…

“Царица” нашлась часа через два в совершенно неприметном коротком коридорчике, больше смахивающим на глубокую нишу. Проход в подземный туннель оказался довольно узким, не больше метра шириной — нам пришлось заходить в него по одному. Правда потом туннель расширялся, и идти по нему можно было уже по двое. Стоило мне вынуть ключ, и за спиной начала опускаться плита, отрезая нам дорогу назад. Мы очутились в темноте. Тут-то и пригодились наши факелы.

Шли мы долго. Мне самому показалось, что целую вечность. Но воздух в туннеле был на удивление сухим и прохладным, словно над нами нет толщи раскаленного песка и камней. Подозреваю, что древние строители туннеля позаботились и о вентиляции. Пару раз за стеной отчетливо слышался шум воды, и она в этих местах была влажной от выступившего конденсата. Видимо, где-то совсем рядом проходил канал, которых в Мемфисе было предостаточно. Наконец, сделав очередной загиб, туннель начал снова сужаться, зато на нас пахнуло свежим речным воздухом, и пламя факела затрепетало от сквозняка. Все приободрились и прибавили шагу.

Надо отдать должное девушкам — они не ныли и не требовали к себе особого отношения, а наше долгое путешествие по туннелю перенесли довольно стойко. Их одежда и сандалии тоже нашлись в одной из келий, так что ногами они перебирали довольно шустро, вполне поспевая за размеренно шагающими легионерами.

Туннель закончился в подвале одного из заброшенных и полуразрушенных домов в районе порта. И когда на закате мы вывалились оттуда на свежий воздух, радости нашей не было конца. А стоило нашему отряду добраться до триер, как обрадовались уже все остальные легионеры, потому что Галерий поставил весь Мемфис на уши из-за нашего исчезновения. Все устали и вымотались за этот бесконечный день. У нас же с парнями была только одна мечта: ополоснуться, пожрать и завалиться спать. Все остальное, по моему мнению, ждало до завтра, но оказалось, что префект имеет на этот счет свои резоны…

* * *

В божеский вид нам еще дали себе привести, и даже сытно покормили, а вот с «завалиться спать» повезло далеко не всем — например, мы с Лонгином вместо этого отправились на ковер к начальству.

Надо отдать должное Галерию, «кошмарил» Мемфис он грамотно, и с первой минуты показал всем, что шутить не намерен. Сам утром видел, как на заискивающее приглашение Захера Лизимбы поселиться в его огромном доме, префект ответил суровым и решительным отказом, показывая этим свое крайнее нерасположение к местному магистрату. Так что на ночь наместник разместился в одном из больших шатров в центре лагеря легионеров, куда мы с Лонгином сейчас и шли, обсуждая по дороге услышанные от коллег интересные новости.

К моему большому удивлению, троих адептов Сета легионерам все-таки удалось задержать при попытке покинуть город. Правда, они оказались мелкими сошками, но их судьбу это изменить не могло — на завтра была назначена показательная казнь. Карательную экспедицию против жрецов Сета Галерий успешно совмещал с обычными для префекта провинции делами: взиманием налогов за истекший период и разбором жалоб от населения. А поскольку неприязненное отношение императорского наместника Египта к магистрату Мемфиса было проявлено сразу же, то и жалоб от горожан на его произвол, а так же произвол других членов магистратуры, оказалось предостаточно.

Пока префект Гай Галерий вершил в городе правосудие, обрушив на головы виновных всю тяжесть римских законов, все остальные римляне тоже не сидели здесь без дела. Легионеры продолжали прочесывать Мемфис и пригород в поисках адептов Сета, а прибывшие с префектом чиновники взыскивали тем временем налоги.

Вообще, как я понял, значительную часть податей с населения провинции собирали сами местные общины, что было наиболее дешевым вариантом налогообложения для Рима. Немногочисленный штат чиновников при префектах, состоящий из рабов и отпущенников императора, на большее был физически не способен. Зато эта «familia Caesaris», с успехом присматривала за самими наместниками, и нередко строчила доносы в Рим обо всех их прегрешениях. Префект Галерий прекрасно знал об этом, и положение Понтия Пилата ничем не отличалось, но таковы были принятые правила, и им оставалось только смириться.

…В шатер префекта охрана нас с сотником пропустила без промедления. Гай Галерий нетерпеливо махнул нам рукой на свободные кресла, расставленные у накрытого к ужину стола.

— Марк, Лонгин, проходите, присаживайтесь! Разделите с нами трапезу.

Здесь уже находились Сенека, Максимус Касий и знакомые трибуны — судя по полным тарелкам и кубкам, ужин у начальства был в разгаре.

— До нас здесь дошли какие-то невероятные слухи о ваших приключениях. Не терпится услышать все из первых уст!

Не терпится ему… нет, чтобы дать уставшим людям отдохнуть! Но деваться некуда. Приходится рассказывать начальству обо всех наших злоключениях, время от времени смачивая горло вином. Вино, кстати, оказалось отменным, и к концу рассказа у меня в голове уже приятно шумело.

Сенека издал завистливый стон

— Гай, ну почему ты меня с ними не пустил, а?!! Как бы я хотел увидеть все собственными глазами!

— Луций, уймись! А если бы все там сложилось по-другому — как бы я потом смотрел твоей тетке в глаза?

— Префект прав — поддержал я Галерия — мы все легко могли там погибнуть.

Наместник кивком поблагодарил меня за поддержку и поинтересовался

— Марк, а что дальше предлагаешь с этим храмом делать?

— По-хорошему, его нужно стереть с лица земли, чтобы больше никто туда не смог попасть. А тоннель, по которому мы выбрались, затопить водой из ближайшего канала.

— С ума сошел?! — возмутился Сенека — там же наверняка остались ценные папирусы, их нужно сначала вынести!

— Тебе было мало книги Мертвых? — усмехнулся я — давно с бесами не встречался?

Луций осекся и замолчал. Вот так-то. А то все горазды чужими руками жар загребать. А у меня Силы больше нет — вычерпан до дна. Кольцо Соломона чуть не рассыпалось, Слово молчит. Случись что, кто будет там все исправлять?

— Вот завтра храмом и займись, Марк — распоряжается Галерий — я с утра прикажу собрать народ на площади, а ты им расскажешь, что нужно делать. Мотыги и ломы им в руки, и вперед. Да, и напугай египтян, как следует, чтобы они это место потом за десять миль обходили.

Префект прав, хочешь сделать хорошо — сделай сам. В моем случае — проследи, чтобы там все разнесли по камешку до самого основания. Отвлекая Сенеку от храма, меняю тему

И кстати, о мотыгах…

— Галерий, а почему бы вам не восстановить канал Фараонов? Зерно это отлично, но все больше дохода Египту приносят пряности из Индии, синский шелк. А их приходится тащить караванами от Красного моря. Можно же отрыть канал заново?

— Марк, это неподъемная задача — поморщился префект — Это сколько песка надо перетаскать…

— Неподъемная?! — рассмеялся Сенека — дядя, а ты видел Пирамиды? Да египтяне что угодно построят и восстановят.

— Так-то оно так, но одобрит ли это расточительство император? Торговля с Индией приносит неплохие налоги, но ведь в Риме введен строгий запрет на предметы роскоши.

—…на который богатым римлянам плевать! — поддел префекта племянник — И Сеян им в этом потворствует. Все жены и дочери сенаторов наряжены в запрещенный Тиберием шелк. Да, и сами сенаторы от них не отстают — тоги-то у них может, и из шерсти, а под ними туники из шелка.

— Тогда почему бы не увеличить поставку в Рим египетских тканей? — удивляюсь я — слышал, что египетский тончайший газ изо льна ничем не хуже китайского шелка, а на лен запрет Тиберия не распространяется. Тогда римское золото не покинет пределов нашей империи, а осядет у вас в провинции.

Префект задумался. Его пальцы мелко барабанили по столу, военные заинтересованно замолчали

— Марк, ты видимо не знаешь, что этот газ ткут только при храмах. В его изготовлении есть особые секреты, которые известны одним жрецам. И главный секрет — кроме них никто не знает, как изготовить изо льна такую тончайшую пряжу, чтобы газ потом просвечивал даже через несколько слоев. Если бы не упрямство и скупость местных жрецов, Египет давно бы завалил Рим своими льняными тканями.

Вот как… А я-то наивный считал, что дело в каких-нибудь особых ткацких станках или в высоком мастерстве египетских ткачей. Спешу скрыть свое смущение, отпивая вино из кубка и снова возвращаясь к сегодняшним событиям

— Я слышал, вы здесь тоже время зря сегодня не теряли?

— О-о-о! Мы здесь такие злоупотребления в магистратуре обнаружили! — радостно загораются глаза Луция

Дальше я узнаю, что в городе вскрылись случаи коррупции и вопиющего вымогательства с местных купцов и городских торговцев, а порт Мемфиса Захер Лизимба с помощью ближайших родственников и друзей вообще превратил в свою личную кормушку, прикарманивая часть взимаемой с кораблей пошлины. На фоне этого все другие злоупотребления властью, данной ему Римом, смотрелись уже невинными шалостями. Кажется, кого-то ждет суд и конфискация имущества. А Мемфису предстоит назначение нового магистрата и смена состава магистратуры.

И это правильно. Коренная элита, живущая в городах, подобных Мемфису, играет роль главного посредника между римским наместником и местными общинами. Именно через нее и выбираемых из числа этой элиты членов городских магистратур, и обеспечивается лояльность местного населения власти Рима. Так что контроль префекта осуществляется в первую очередь за назначенным им же магистратом города и деятельностью всей магистратуры в целом.

Да, уж… видимо придется нам здесь немного задержаться…

Глава 7

Ночью мне снится, что я снова хожу по разрушенному храму Сета, и снова рассматриваю древние статуи. На одной Сет изображен в виде воина совершенно фантастической наружности. В его одежде легко узнается навороченный военный комбинезон, с защитой из пластин легкой брони, на ногах — высокие берцы с толстой рифленой подошвой, а звериная морда оказывается всего лишь причудливым гермошлемом.

Рядом со мной останавливается пожилой жрец — тот самый, который лежит теперь, погребенный под горой камней в подземелье этого древнего храма. От него тонко пахнет благовониями, его смуглая кожа матово блестит в свете факелов. Агрессии я от жреца не чувствую, в его густо подведенных глазах только бесконечная усталость и печаль.

— Как же вы своего бога умудрились превратить в Апофиса? — спрашиваю я жреца, возвращаясь взглядом к статуе — Сет ведь был всего лишь воином, и он когда-то убил этого змея, защищая своего верховного бога Ра. И разве вы, его жрецы, не должны следовать Книге «Преодоление Апофиса», содержащей заклинания для сражения со змеем, если он вырвется в мир, чтобы повергнуть его в вечный мрак.

— Ты ничего не понимаешь, чужестранец — устало прикрывает подведенные глаза жрец — Эта бесконечная борьба Света и Тьмы — она и есть сама жизнь. Зачем ты вмешался? Это ведь не твоя война.

— А чья? Меня тоже не спрашивали, жрец, хочу ли я воевать.

Глаза жреца широко распахиваются, и теперь в них удивление. Он долгим взглядом смотрит мне в глаза, словно хочет увидеть там всю мою прежнюю жизнь. Потом медленно кивает, словно соглашаясь со мной

— Да, боги жестоки, их не трогают человеческие слабости. Мы все лишь слепые орудия в их безжалостных руках.

— Ты не прав жрец. Таковы были старые боги. Но теперь есть новый бог — Иисус. Он милосерден и справедлив к своим детям. И каждому из нас дает право выбрать свою судьбу. Теперь мой выбор стал абсолютно осознанным. Разве вы не видели на небе комету, предвещающую его приход в мир?

— Видели. Но истолковали ее появление по-другому. В наших предсказаниях говорилось о воскрешении бога, и мы решили, что речь в них идет о Сете.

— Нет. К Сету это не имело никакого отношения. Воскрес Миссия, и этому чуду были тысячи свидетелей.

Жрец долго молчит, уставившись в одну точку, потом спрашивает

— Скажи мне, Избранный: если твой новый бог так всемогущ, то где же тогда все наши старые боги?

Я пожимаю плечами. Да, хрен их знает… И были ли они вообще? Но если были и они бессмертны, то, скорее всего, просто ушли из этого мира. Создали его, пожили здесь в свое удовольствие, покуролесили, а когда заскучали, пошли дальше гулять по мирам. Оставляя за собой шлейф легенд, мифов и сказаний. Иногда до изумления скандальных. Скучно им смотреть на людей, которые превратили свою жизнь в один непрерывный нудный ритуал поклонения. Такая размеренная, пресная до зевоты, жизнь не для богов.

Свои соображения я по простоте душевной и вываливаю на опешевшего жреца. Он сразу теряет интерес ко мне и обиженно поджимает губы. Потом, резко развернувшись, уходит, теряясь в сумраке коридоров. Ах, ах, ах! Какие мы ранимые… Слова им поперек не скажи. Вот поэтому от вас, зануд, древние боги и смылись.

Резкий громкий звук бьет по ушам и я мгновенно просыпаюсь. Армейский рожок трубит побудку, и я вскакиваю на автомате — привык уже. Обвожу глазами шатер, восстанавливая в памяти вчерашний день.

Вечером, еще перед тем как идти на ужин к Галерию, я послал солдат домой к девчонкам, сообщить, что они живы и здоровы. Но никто из родни за ними так и не пришел, даже слуг своих не прислали. Пришлось размещать египтянок на ночь в моем шатре, а самому идти ночевать к Лонгину. Утром никто из родственников в лагере так и не появился. Да, какого хрена?! Мне что — самому теперь каждую за руку разводить по домам и вести там разъяснительные беседы с дурными родственниками?

Умывшись, я иду проведать девушек. Все-таки военный лагерь, одни мужчины. Но все оказывается в порядке. Монифа с Заликой причесываются, у Зэмы глаза на мокром месте.

— Я знала, что так будет. Молодая мачеха рада избавиться от меня и забрать себе драгоценности, оставшиеся после смерти моей матери — губы Земы дрогнули, и по смуглым девичьим щекам покатились крупные слезы.

— Ну, это мы еще посмотрим… — ворчу я.

Вот ей богу, лучше бы она рыдала и подвывала в голос, чем вот так горько плакала, молча глотая слезы. Залика бросилась ее утешать, но у самой глаза влажные. Лишь Монифа, как ни в чем не бывало, заплетает косу.

И куда мне девать этих несчастных девчонок — бросить их в порту или на городской площади? Но я же не изверг. Оставишь здесь — и горожане забьют их камнями, они же теперь опорочены и осквернены. Хотя не знаю почему, но мне показалось, что девушки невинны до сих пор. Если насилие в храме и предполагалось, то, скорее всего, уже после ритуала вселения Сета. Этих трех невинных овечек жрецы явно припасли для своего проснувшегося и оттого голодного тысячелетнего повелителя.

— Сидите здесь и из шатра никуда не выходите, чтобы вас никто не видел в лагере. Если что понадобится, попросите Гнея принести. Я в город к префекту.

На выходе из лагеря меня ловит взволнованный Лонгин

— Марк, прошу тебя: не бросай девчонок, жалко ведь их, погибнут они здесь. И потом, ты сам же говорил, что христиане должны быть милосердными и помогать страждущим.

— А то я сам не знаю… Но мне что, тащить их за собой в Александрию, а потом в Рим? А в качестве кого — наложниц? Для последователя Христа это совершенно неприемлемо.

— Служанок — пожимает плечами центурион

— В Риме такое могут не понять — не любят в столице египтянок еще со времен Клеопатры. До сих пор считают, что она чарами околдовала бедного Цезаря, а потом и Марка Антония. А то, что эти двое ни одной юбки не пропускали и сами были охочи до восточных баб — это ведь никто уже и не вспоминает.

— Ну, да… — усмехается Лонгин — среди легионеров даже песенка ходила, где Цезаря “лысым развратником” называли и призывали прятать от него своих дочерей.

— Вот именно.

Блин, в жизни не думал, что попаду в такую ситуацию. Ну, какой из меня товарищ Сухов? Ладно… видимо придется мне лично поговорить с их родней.

Галерия я нахожу в здании магистратуры, префект с раннего утра за работой — продолжает разбирать жалобы населения. Выслушав меня, он дает мудрый совет

— Марк, сначала нужно, чтобы их повитуха осмотрела.

— Зачем?!

— Чтобы потом римских легионеров не обвинили в насилии над девушками из уважаемых семей Мемфиса. Про жрецов Сета горожане побоятся говорить, и стоит нам отплыть в Александрию, как все грехи свалят на вас. А если девушки не тронуты, то с их отцами у нас будет уже совсем другой разговор.

— Хорошо, а что дальше?

— Дальше иди и займись Храмом, по моему приказу народ уже собрался на площади. А к вечеру вызови всех этих нерадивых родственников в магистратуру. Поговоришь с ними в моем присутствии.

Под окнами большого зала, который Галерий занял здесь под свой кабинет, слышен громкий стук молотков, и я с любопытством выглядываю на улицу. Во дворе рабы сколачивают несколько грубо оструганных крестов. По телу у меня пробегает дрожь — казнь Иисуса еще слишком свежа в моей памяти.

— Гай, а для кого готовят эти кресты?

— Для жрецов Сета. Сегодня я предам суду мерзавцев, а завтра утром их развесят на крестах вдоль дороги в порт.

— Но почему именно такая жестокая казнь?!

— В назидание остальным. Никому не позволено покушаться на римлян и подвергать сомнению саму власть Рима. Или тебе их стало жалко?

Под хмурым взглядом префекта я замолкаю. Ну, как же мне объяснить Галерию, что такая казнь в моем сознании неразрывно связана с мученической смертью Христа? И не только в моем. Теперь уже и в сознании всех остальных христиан. И некоторые из них за счастье почтут, повторить мучения Христа, считая их искуплением своих земных грехов и пропуском на небеса. Фанатики всегда есть в любой религии. В моей истории ведь и большинство апостолов приняли смерть на кресте. Так как же можно этих уродов-жрецов ровнять со святыми?!

Была бы моя воля, я вообще запретил отныне казнь через распятие, заменив ее чем-то более милосердным. Но ведь римляне считают легкую смерть неоправданным подарком преступнику, ей же никого не испугаешь. Для них любая мучительная смерть носит еще и чисто воспитательный характер — суровое предупреждение для всех других. Потому и процветают сейчас жестокие виды казни. Отменишь крест — они начнут живьем в землю закапывать или кожу сдирать. Или голодом морить — как мать и старших братьев Калигулы. Быструю смерть от меча по мнению римских властей еще заслужить надо. И по этому вопросу у меня с ними принципиальные разногласия.

— Гай, а может их как-то по-другому казнить? — осторожно предлагаю я

— Как, например? — удивленно поднимает бровь префект — заставить горожан забросать их камнями? Так эти темные египтяне могут и отказаться, они до ужаса боятся своих древних богов, пусть даже и мертвых.

— Понимаешь… — срочно начинаю я придумывать серьезную отмазку — они ведь с креста могут начать сыпать проклятиями и смущать народ какими-нибудь страшными лживыми предсказаниями. Зачем нам это?

— Ты прав, Марк… — задумчиво кивает Галерий — надо приказать сначала вырезать им всем языки.

О, Господи, ну, что за варварство такое! А ведь с виду приличный, просвещенный человек! Хотя… себя-то я тоже считаю верным и просвещенным последователем Мессии. Но все это совершенно не помешало мне вырезать язык первосвященнику Анне.

Я замолкаю, прокручивая в голове другие возможные аргументы, и с досадой понимаю, что для римского префекта они будут такими же “убедительными”, как и мой первый. Вот так скажешь что-нибудь ненароком, и умирать жрецы будут еще мучительнее, чем на кресте.

Пока я размышляю, в дверях появляется Сенека с новым ворохом свитков. Галерий закатывает глаза

— Дядя, здесь только серьезные обвинения — оправдывается Луций — рассмотрение всех незначительных нарушений я, как и договаривались, оставил на нового магистрата.

— Да, мы с и этим провозимся неделю, а сейчас народ еще и из окрестных деревень потянется.

Философ виновато пожимает плечами и забирает плетеную корзину-цисту, полную свитков, стоящую у ног префекта. Так надо понимать, это уже прочитанные им с утра жалобы, по которым он успел вынести решение. Вот она — наглядная работа римской бюрократии в действии — гора бумаг здесь ничуть не меньше, чем у чиновников в будущем. И это Египет. А что тогда говорить про Рим, если даже в провинции на каждый чих префекта в наличие бумага?

— Луций, прервись и помоги Марку — распоряжается Гай Галерий — заодно и на Храм посмотришь, пока его не разрушили.

Мы с Сенекой покидаем кабинет. Он доволен тем, что можно наконец сбежать из магистратуры и избавиться от бумажной волокиты, а я расстроен. Новых аргументов против казни на кресте у меня так и не нашлось, да и надавить на префекта мне совершенно нечем — Сила больше не отзывается, кольцо потухло. Прошу Луция поговорить с дядей об отмене казни на кресте, но тот лишь пожимает плечами:

— Марк, я не понимаю: что тебе не нравится? Жрецы всего лишь получат по заслугам. Или ты уже забыл, какую участь они тебе уготовили?

Вот тебе и философ. Вот тебе и стоик. А чего тогда о других говорить? Наивно было надеяться, что можно так быстро искоренить казнь, которую римляне переняли у греков, а те у древних вавилонян. Видимо сразу всего не исправить. Тем более, что к самим римским гражданам этот рабский вид казни применяется крайне, крайне редко. А ведь жрецам, судя по всему, предстоит сначала бичевание плетьми, а потом еще позорная процессия до места казни, во время которой им на своих плечах придется нести тяжеленный деревянный брус. Это ужасно…

По дороге мы заносим свитки какому-то чиновнику, и Луций распоряжается отправить к девушкам в лагерь лучшую повитуху города. Потом идем на площадь, где по приказу префекта уже собралась толпа народа.

Ну, и как мне с жителями Мемфиса разговаривать? Кто я для них? Это в Иерусалиме меня каждая собака уже знает, а здесь-то — в египетской глубинке?! Ладно… пусть не такая уж и глубинка этом Мемфис, древняя столица великого царства, как никак. Но сути это не меняет — не смотря на вчерашний подвиг, чуть не стоивший мне жизни, в лицо Марка Луция Юлия до сих пор никто из местных не знает.

В окружении охраны мы с Сенекой пробираемся сквозь толпу, которая поспешно расступается перед легионерами, и поднимаемся по ступеням. Сказать, что мемфисский храм, посвященный божественному Августу, чем-то кардинально отличается от александрийского или кесарийского — нельзя. Ну, может, размерами он поскромнее, да не стоит на возвышении, а так все тот же портик и все те же колонны. Подозреваю, что и внутреннее его убранство не блещет особой оригинальностью, если только там какой-то национальный колорит присутствует. В святилище я, конечно, обязательно зайду, чтобы воздать почести своему прославленному предку, но это чуть позже — а сначала дело.

На площади перед храмом Августа целое море голов — в основном мужских, гораздо реже женских. Мужские — черноволосые или бритые наголо, женские — почти все покрыты платками или легкими шалями, спускающимся до колен, а то и до щиколоток. Женщины здесь вообще одеты значительно скромнее, чем в тех же Александрии или Кесарии, но скромность эта относится скорее к фасонам их платьев, а вот от ярких тканей буквально пестрит в глазах. Оно и понятно — Мемфис центр египетского ткачества, и про местных храмах выдают такие шедевры, что до их уровня и разнообразия расцветок римским мастерам как до Луны.

Я невольно задумываюсь, а не прикупить ли мне здесь подарок для Корнелии? Денег у меня, пожалуй, даже на паллу из их знаменитого газа хватит, но вот только правильно ли будет истолкован такой щедрый жест родителями незамужней девушки? Можно, конечно, и Клавдии отрез купить, чтобы не выступала, но что-то меня эта дама в последнее время сильно раздражать стала — перебьется!

К моему счастью Сенека первым взял слово, его-то здесь точно знали, как племянника грозного римского префекта. И красок он не пожалел, расписывая причину, приведшую нас в Мемфис. Послушать его пламенную речь, так на дворец префекта напала целая банда лазутчиков, и целью их было, чуть ли не свержение римской власти в Египте. С одной стороны, причина более чем уважительная для карательной экспедиции против храма Сета, и по сути, цель его жрецов была именно такой — уничтожить Рим. Но с другой… что же это за власть такая, что ее горстка жрецов смести может?

Наконец, и до философа, упивающегося своим красноречием, тоже доходит, что он малость переборщил с описанием нападения наемников на дворец. Он замолкает, переводя дыхание, и уже снизив градус пафоса, представляет меня:

— Жители Мемфиса, перед вами правнук Божественного Августа — Марк Луций Юлий Цезарь Випсаниан. Это он уничтожил вчера жрецов Сета и спас девушек, похищенных ими.

* * *

Я делаю шаг вперед, обвожу взглядом притихшую площадь. Мысленно прошу у Христа поддержки, вознося ему короткую молитву. Но Слово по-прежнему молчит. Спасибо, хоть знание языков осталось при мне.

— Жители Мемфиса — повторяю я обращение Сенеки к народу, но уже не на греческом, а на египетском — вы только что услышали от досточтимого Луция Сенеки о произошедшем в Александрии. Теперь я коротко расскажу вам о вчерашних событиях, случившихся в храме Сета.

Говорю спокойно, осторожно выбирая слова, чтобы не сказать лишнего. На площади становится так тихо, что я слышу тяжелое дыхание легионеров за моей спиной. Днем становится жарко, а парни мои в полном обмундировании, да еще щиты с собой взяли.

—…Не знаю, сколько у вас в городе пропало людей за последнее время, но думаю, что жертв при подготовке темного ритуала, жрецам Сета понадобилось очень много — это чудовище питается чужими страхами, болью и смертями. И готовился ритуал долго, ни один день, мы с легионерами и девушками нужны были только для его завершения.

Кто-то громко охнул в толпе. Горожане начали переговариваться, и судя по именам, которые они выкрикивали, люди здесь в последнее время действительно пропадали часто. И не только девушки. Конечно, это вполне обычное дело для такого большого города, но теперь, после моих слов, всех потеряшек точно повесят на храмовников Сета. Что нам и требовалось.

— Я также сильно сомневаюсь, что жрецы-убийцы обеспечили своим жертвам достойное погребение, и дали их душам обрести посмертие. Думаю, тела под покровом темноты они просто сбросили в Нил или вывезли в пустыню и зарыли там безо всяких погребальных обрядов. Как бродячих собак…

Да, я знаю, куда бить, и толпа на площади тут же взрывается негодованием. К погребению тел умерших египтяне относятся еще серьезнее, чем римляне — иначе по их верованиям душа человека не сможет жить в загробном мире и не сможет потом возродиться. Даже последний бедняк и раб должен быть похоронен хотя бы с минимальным соблюдением обряда. Для египтян надругательство над мертвым телом — худшее, что может произойти с их душой.

Народ орет и негодует, и я уже начинаю думать, что довел толпу до нужного градуса возмущения. Но когда я призываю горожан пойти и сровнять храм ненавистного Сета с землей, все вдруг замолкают и отводят глаза. Страх. Дикий страх — вот что я вижу на лицах людей. Они до ужаса боятся мертвого Сета. И я их где-то даже понимаю…

Ладно. У меня для горожан припасены и другие весомые аргументы. Нахожу глазами в толпе нескольких жрецов, которых легко узнать по бритым головам и густо подведеным глазам

— Но вот что я хочу еще спросить у вас, жители Мемфиса. Как же так получилось, что жрецы других храмов не почувствовали дьявольский ритуал, проходящий в храме Сета? — я обвожу взглядом толпу, выдерживаю паузу и, усмехнувшись продолжаю — Или они все знали, но из страха промолчали, бросив вас всех на растерзание чудовища? Бросили, зная, что воскресший Сет принесет в Египет саранчу, которая уничтожит ваш урожай, принесет пыльные бури, мор и болезни…

Ропот пронесся по толпе, люди растерянно переглядываются. Похоже, эта простая мысль даже не приходила им в голову. А вот мне она пришла. И беседа с верховными жрецами Мемфиса у нас еще впереди. А пока…

— И почему только мы, римляне, пришли заступиться за ваш город и спасти людей? Почему лишь воины Иисуса Христа смогли сокрушить древнего Сета, и не дать ему возродиться? Я объясню вам это. Но почему вы не спрашиваете меня, кто такой Иисус? Разве не видели вы на небе комету, возвестившую приход на Землю нового, истинного Бога? Разве ваши жрецы не растолковали вам это божественное знамение? Или они решили скрыть от вас правду?

Я поднимаю над головой анкх, врученный мне Хесиром.

— Вы видите это?! Не забыли, что означает этот анкх в моих руках? Хесир — последний из рода древних Хранителей умер вчера на рассвете и перед смертью передал свою власть мне. Почему — спросите вы? Потому что появление нового Бога и его последователей было предначертано, и предсказано вашим пророком Манефоном. Он считал Мессию живым воплощением Осириса, поэтому завещал Хранителям дождаться прихода Мессии и войти в согласие с его учениками. Ибо Иисус из Назарета — вот истинный Спаситель мира!

Легионеры за моей спиной, услышав имя Мессии, гордо распрямляют плечи и осеняют себя крестом. Люди на площади пораженно молчат. Даже последний крестьянин здесь знает, что анкх Хранителя нельзя забрать силой. Но римлянин — преемник Хранителя и последователь Мессии?! Правнук Августа?!

—…И вчера Спаситель сокрушил проклятого Сета, даровав вам жизнь и избавив от участи не обрести посмертие. Сокрушил нашими руками — руками своих верных последователей. Как и предсказал Манефон, вы узнаете нас по кресту на груди.

Дав людям прийти в себя, завершаю свою речь, придавая своему голосу силу и торжественность

— А теперь властью, данной мне древними Хранителями, Богом Спасителем нашим и Римом в лице его префекта Гая Галерия, я приказываю вам, жители Мемфиса! Все, кто хочет спасти свою бессмертную душу, возьмет сейчас кирку и пойдет к храму Сета. Храм должен быть стерт с лица земли, а проклятое место засыпано солью, чтобы ничто не выросло там, ни единой травинки или колючки. И каждый жрец, который хочет защитить свой храм от проклятья, возглавит своих прихожан и сам поведет их туда. А с теми, кто откажется, у нас будет особый разговор.

Ну, вот… совсем другое дело. Люди воодушевленные моей речью, расходятся с площади. А Сенека уже отдает приказ городской страже, чтобы организовали охрану вокруг храма.

— Луций, распорядись еще, чтобы туда отправили несколько бочек с водой — прошу я — люди на жаре захотят пить.

В этот момент из колонны храма выходит Касий Максимус — оказывается, все это время легат тоже был здесь. И он снова чем-то не доволен.

— Марк, ты приписал себе и своему богу все заслуги, ни разу даже не упомянул Августа, хотя стоял на ступенях его храма!

Нет, ну, что за идиот… причем здесь вообще Август? Еще один любитель на мою голову загрести жар чужими руками

— Касий — вздыхаю я, не имея ни сил, ни желания пререкаться с этим заносчивым легатом — а иди-ка ты, сначала полежи сам на алтаре Сета! И взгляни в глаза этому дьявольскому чудовищу. А потом мы с тобой поговорим о заслугах. Если бы не мой Бог, ты бы сейчас стоял не здесь, а на коленях перед воскресшим Сетом, или уже валялся бы в пустыне, выпитый им досуха.

Легат морщится, но молчит.

— Мне некогда — я заканчиваю этот неприятный разговор — пора воздать почести своему великому прадеду…

Я говорю про почести, но никаких жертвоприношений и тому подобного я, конечно, делать не собираюсь. В храм Августа я захожу, чтобы просто помянуть усопших родственников Марка. Прадеда Августа, деда Агриппу, веселую бабку Юлию, отца Луция и деда Марка по материнской линии — Павла Эмилия Лепида. Ну, и самого Марка тоже поминаю, хоть это и несколько странно звучит.

В моем мире принято поминать усопших? Вот я их и поминаю по христианской традиции. Как обычно делают в церкви. Свечи здесь за упокой души не ставят, хоть их и используют в быту — поэтому я решил, что ладан в курильнице вполне заменит свечи. Это ведь тоже по-христиански. А уж какие я молитвы шепчу себе при этом под нос, вообще никаких жрецов волновать не должно.

Но оказывается все же волнует… Пожилой священник останавливается за моей спиной и терпеливо ждет, пока я дочитаю заупокойную молитву. Потом приветливо кивает мне

— Ты же правнук Божественного Августа — Марк Юлий? Я не ошибся?

— Нет, все так.

— Рад, что род Юлиев не прервался на твоем отце Луции — улыбается седой, как лунь, жрец. Он совсем старый, и тяжело опирается на посох. Но глаза у него ярко-синие, веселые, и совсем не здешние — Неужели тебе, Марк, действительно удалось уничтожить проклятый храм Сета?

— Моей рукой управлял Бог, так что моей личной заслуги в этом мало.

— Похвальная скромность — одобрительно кивает жрец — но почему же ты не воздал почести своему прадеду в должной мере?

— Ты имеешь в виду, что я не принес жертву? Мой Бог запрещает убивать ради этого животных и птиц. Да, и не был богом мой прадед, тебе ли этого не знать, жрец. Храмы в его честь — это затея Ливии, она очень надеялась, что и ее назовут богиней после смерти. А сам Август был всегда против этого.

— Но люди чтут его. Для них он все же бог. И лучше пусть они поклоняются Божественному Августу, чем своим мертвым древним идолам.

— Для меня он останется прадедом и великим правителем, достойным уважения. А Бог только один. Так что зайдя в храм Августа, воскурив ладан и прочитав молитву, я поминаю всех моих предков, и не более того.

— Что ж, твое отношение к ним тоже достойно уважения. Для меня было большой честью познакомиться и поговорить с тобой, Марк Юлий.

На этом мы прощаемся со жрецом. Видимо каждый из нас так и остался при своем мнениии…

* * *

…Когда я выхожу из храма Августа, площадь уже опустела, даже зануда Максимус куда-то свалил. Ага… все ушли на фронт. Только в тени колонн меня дожидается Сенека в компании незнакомого молодого египтянина, который, завидев меня, начинает вдруг кланяться, как заведенный. Луций, смеясь, поясняет, что этот парень из магистратуры, его за нами прислал Галерий — все родственники девушек уже в сборе, ждут только нас.

Это хорошо. Настроение у меня боевое, чувствую, сейчас кому-то прилетит за отказ от дочерей.

Заходим с Луцием в атриум Галерия — префект уже вовсю чихвостит там нерадивых родственников.

— Нет, Марк Юлий, ты полюбуйся на них! Повитуха подтвердила им, что девушки остались невинны, а они все равно не желают забирать их домой.

— Мой господин, да ведь не в этом же дело! — лебезит перед Галерием толстый дядька в богато вышитой одежде.

Фамильное сходство с Манифой на лицо — это явно ее отец. Жирные пальцы его унизаны кольцами и перстнями, на шее массивное золотое ожерелье. Двойной подбородок дрожит при каждом слове. Префекта он боится до судорог, но отступать, тем не менее, не собирается.

— А в чем? — негодует Галерий — Что заставляет вас бросить на произвол судьбы своих родных дочерей?

— И что прикажете делать девушкам из приличных семей? — добавляю я — если они даже в служанки не годятся!

— Понимаете, …наши дочери теперь навечно опозорены, жрецы храма Сета пользуются дурной славой в Мемфисе.

— То есть, в городе все знали, что этот храм продолжает действовать?! — мгновенно ловит толстяка за язык Галлей.

Отец Манифы испуганно замолкает, поняв, что сболтнул сейчас лишнего.

— Господин, не гневайтесь, прошу вас! — чуть не плачет он мгновение спустя — я всего лишь купец — маленький человек, и знаю лишь то, о чем говорят на базаре.

— Не ври мне, купец! — грохает кулаком по столу Галерий — Вся твоя торговля зависит от благополучия Мемфиса, и чтобы ты не знал, что здесь в храмах происходит?! А вы двое, что молчите?

На суровом морщинистом лице еще одного мужчины — старого, сгорбленного временем и смуглого до черноты — читается непонятное мне упрямство. Губы его скорбно сжаты — он молчит, но тоже видно, что старик все уже для себя решил. Судя по всему, это отец бедной Зэмы. Неужели ему не жалко свою совсем юную девочку?!

Лишь самый молодой из мужчин — светлокожий и светловолосый — единственный, кто готов честно сказать, почему он так поступает со своей дочерью.

— Господин префект, я не могу позволить моей дочери переступить порог нашего дома, иначе ее позор падет на все нашу большую семью. Никто не возьмет в жены не только Залику, ни и ее младших сестер, если только самые пропащие из женихов. Да и те будут попрекать их опозоренной сестрой всю оставшуюся жизнь. Никто в Мемфисе не захочет породниться с семьей, в которой есть такая девушка. А многие даже не захотят вести с нами торговые дела.

— Так выдай ее замуж в другой город провинции — предлагает компромиссное решение Сенека

— Рано или поздно слухи дойдут и туда. Я не могу рисковать своей репутацией

— И что, совсем нельзя ничего поделать?! — охреневаю я от такой постановки вопроса.

Отец Залики переводит на меня взгляд и, выдержав паузу, вкрадчиво произносит

— Господин Верховный жрец, а нельзя ли наших дочерей сделать жрицами при храме вашего нового бога в Александрии? Это была бы большая честь для них и для наших семей, тогда все разговоры разом прекратились бы.

Вот жук…! Сразу чувствуется деловая хватка. Но в чем-то он прав, тогда уже никто не посмеет косо глянуть в их сторону. Эх, видимо, придется мне самому устраивать судьбу несчастных девчонок. Только ведь и я не лыком шит — сейчас такие условия им озвучу, что мало не покажется.

— Уважаемые, я правильно вас понимаю: вы готовы сделать меня официальным опекуном ваших дочерей с правом полностью распоряжаться их судьбами?

Все трое с готовностью и даже некоторой радостью кивают. Угу… Не догадываются еще папаши, что я могу не только причинять добро, но и наносить людям радость.

— И вы все готовы сделать вклад в Храм в размере приданного своих дочерей, с тем, чтобы я потом мог подобрать им достойного жениха в Риме на свое усмотрение?

При слове «приданое» лица отцов слегка скисают, поняв, что халява не прокатит. Зато при слове «Рим» глаза у всех троих загораются. Это ведь, скорее всего, означает еще и римское гражданство для их дочерей, а значит и для их будущих внуков. Светловолосый сразу же согласно кивает мне — его такая судьба дочери вполне устраивает. В старике скупость долго борется с выгодой, но видимо он все-таки любит свою Зэму, потому что, поколебавшись немного, тоже соглашается. А вот толстяк пытается торговаться и просчитать все варианты:

— Досточтимый Марк Юлий, э-э-э… дело в том, что я вообще-то уже нашел жениха Манифе. Но он живет в Кирене, а у меня нет сейчас возможности туда отправиться и переговорить с ним. Вы не могли бы…

— Доставить ее к жениху? Хорошо. В принципе, нам это по дороге. Но что если он тоже откажется от нее?

— Тогда возьмете ее в Храм, и уже сами будете решать ее дальнейшую судьбу.

Хитер купец, ничего не скажешь — при любом раскладе в выгоде. Но деваться некуда, условия я сам им озвучил, а девчонок так и так теперь не брошу. Даже если бы отцы полностью от них отказались.

— Ладно, договорились. Сейчас составим и подпишем документ о передаче мне прав на опеку, и вечером жду вас в лагере с вещами и приданным девушек. Наряды их в сундук сложите самые лучшие — чтобы сразу было понятно, что девушки эти из самых приличных семей. Опека опекой, а род позорить своим видом не стоит. Писать они вам будут по мере возможности, но я постараюсь пересылать их письма через своих друзей в Александрии.

Отцы довольно переглядываются, кажется, на такой благополучный исход дела они даже и не рассчитывали. Галерий насмешливо качает головой, но ни в чем не упрекает меня. В конце концов, я скоро отправлюсь отсюда в Рим, и это уже не его печаль.

— А вы, уважаемый — оборачиваюсь я к старику — проследите за тем, чтобы драгоценности матери Зэмы доставили ей в целости и сохранности. Если узнаю, что ваша молодая жена утаила, хоть одну скромную сережку, прикажу завтра же выпороть ее на площади. Так ей и передайте!

Старик застывает, услышав мой приказ, но вынужден подчиниться. Вот так! Обломитесь родственнички! На приданом девчонок я вам сэкономить не позволю. Еще будете потом гордиться своими дочерьми, ведь кому попало, я их точно не отдам.

Глава 8

Через час все формальности улажены и документы подписаны. Я отправляю одного из парней в лагерь, чтобы отнести свитки и успокоить девчонок — на мой взгляд, их судьба разрешилась самым лучшим образом. Потом вечером расскажу им все подробности.

Теперь нам с Сенекой нужно прогуляться на рынок — перекусить чем-нибудь и заодно гардероб свой немного обновить. Впереди жаркое лето, а у Марк в вещмешке даже тонкой туники нет — одни только плотные, которые годятся разве что для осени — зимы. Да, и лишние сандалии мне не помешают, мои калиги уже на ладан дышат, и часть гвоздей из подошвы повылетала. Кстати, ладан и специи тоже можно будет купить здесь, потому что в Александрии все это стоит намного дороже.

Но на рынке большинство лавок оказались уже закрытыми. Ага… сами же отправили народ на снос храма Сета, вот все и пошли, куда мы их послали. А городская стража честно проследила за исполнением приказа римского начальства. Кое-где, конечно, за прилавками сидели пожилые торговцы, которым возраст позволил избежать трудовой повинности, но многие предпочли сегодня просто закрыться, ведь покупателей на рынке тоже было мало.

Местные лавки здесь сильно напоминали иерусалимские — те же арки на фасадах домов и двери в глубине. Мемфис вообще жилыми и торговыми кварталами больше напоминал Иерусалим, чем Александрию. Греческим был только самый центр города, а чем дальше к окраине, тем больше проявлялось в нем восточного колорита. Дома здесь зачастую были двухэтажными, хотя больше походили на маленькие крепости с высокими глинобитными заборами и узкими бойницами окон. Правда, все улицы и тут были аккуратно замощены камнем.

Перед одной из лавок я невольно замираю, изумленно разглядывая необычные картины на деревянных досках. Это же… до боли знакомые «фаюмские» портреты! Сколько раз я показывал их своим ученикам на экскурсиях в Пушкинском музее… Правда, мне всегда казалось, что это несколько более поздний период истории Египта, но оказалось, погребальные портреты здесь уже вовсю используют.

По верованиям египтян, часть души, называемая Ка, после смерти должна была видеть погребенные вместе с телом любимые домашние вещи, жертвоприношения, еду и питье, чтобы «пользоваться» всем этим в загробной жизни. Другая часть души, путешествующая по загробному миру — Ба — покидала тело через рот, а возвращалась через глаза. Поэтому так важны для египтян глаза на портрете — это необходимая черта ритуала, без которой портрет просто не выполнит свою функцию. Ну, и на всякий случай, табличка с именем на портрете, чтобы душа владельца, возвращаясь, не обозналась и не промахнулась. Для подстраховки, так сказать…

На меня смотрят практически иконописные лики с поразительной достоверностью передающие черты умерших людей. В портретах этих есть уже объем, переданный светотенью, линейная и воздушная перспектива — и это за пять веков до Византии и за пятнадцать веков до эпохи Возрождения! Обалдеть… Причем исполнены они в технике энкаустики — той самой древнегреческой живописи с помощью теплого окрашенного воска, утерянной впоследствии и забытой. Разве мог я пройти мимо такого чуда?!

— Марк, зачем тебе туда? — пытается остановить меня Сенека — это же мастерская погребальных портретов!

— Я знаю, Луций, знаю…

Ну, вот как объяснить человеку, что любой наш искусствовед душу бы дьяволу продал, лишь бы оказаться сейчас на моем месте и увидеть, как творят древние художники?

В лавке находились трое человек — два смуглых юноши работали, сидя за большим столом, заставленным мелкими плошками с разноцветными пигментами, над одним из юношей сердито нависал седой сухопарый старик

— Опять я несу из-за тебя убытки, нерадивый раб! Ты должен был закончить этот портрет еще вчера!

— Но господин, быстрее никак нельзя… — испуганно оправдывался парень перед хозяином

— Почему Анум может, а ты нет? Будь проклят тот день, когда я поддался на уговоры работорговца и купил тебя, Маду! Видно боги лишили меня в тот день разума!

Увидев посетителей и признав в нас римлян, старик тут же забыл про раба и залебезил

— Проходите, пожалуйста, уважаемые господа! Чем я могу услужить вам?

— Я просто хотел посмотреть ваши работы — кивнул я старику, приветствуя его — у нас в Риме мало кто работает с восковыми красками.

— Не удивительно, господин, это очень сложное эллинское ремесло! Нужно быть умелым мастером — здесь нельзя ничего исправить, все должно быть сделано с первого раза.

Мастерство художников-рабов и, правда, восхищало. Точными, уверенными движениями они наносили кисточками расплавленный цветной воск на подготовленные доски, и почти сразу же тот начинал застывать. Кроме кистей использовали еще маленькие лопаточки, а также тонкие резцы. Прямо на наших глазах один из рабов начал прорисовывать таким резцом на женском лице брови и ресницы, придавая глазам особую выразительность.

— Господин, лучше посмотрите, как работает другой раб — засуетился старик, увидев, что я подошел к юноше, которого он только что ругал — этот лентяй ни на что не годен, видимо, придется мне его продать. Такие убытки, такие убытки из-за этого негодяя..!

Странно… а мне показалось, что этот юноша намного искуснее своего коллеги. Мужской портрет, который он рисовал, выглядел, словно лик святого, а глаза мужчины, казалось, заглядывали в самую душу. Вот она — предтеча византийской иконы…

— Не подскажете: а дорого ли стоят такие рабы? — задумчиво проговорил я, обдумывая пришедшую мне в голову идею

— Ну… смотря для чего он вам нужен. Если вот скажем, для работы с восковыми красками…

— Нет, нет — сразу оборвал я хозяина лавки — меня интересуют исключительно настенные фрески.

— Такого можно и за пятьсот систерциев купить.

— А я слышал, что ты недоволен этим Маду — я кивнул на юношу — так не уступишь ли мне его?

Парень обеспокоенно обернулся к нам, в блеклых глазах старика вспыхнул расчетливый интерес:

— Этот раб стоит гораздо дороже названной мною суммы!

— Неужели? — усмехнулся Сенека, включаясь в наш разговор — Ты же сам только что ругал его последними словами и называл ни на что не годным лентяем!

— Да, но я потратил много времени и сил на его обучение.

— Ну, так моему другу тоже придется отдавать его кому-то переучивать, и еще неизвестно, что из него получится.

Слово за слово, и эти двое так увлеклись спором, что забыли обо всем на свете. Молодой раб со страхом смотрел на то, как они торгуются, и в его глазах застыло отчаяние. Мне было жалко парнишку, но как-то успокоить его я сейчас не мог, поскольку приходилось изображать перед стариком равнодушного римлянина, не слишком заинтересованного в покупке раба.

— Луций, не стоит так разбрасываться деньгами — состроил я недовольное лицо — давай лучше сходим завтра на невольничий рынок.

— Такие рабы редкость, вы долго будете там искать!

— Ничего, нам не к спеху.

Старик поджал губы и вскоре сдался

— Пятьсот пятьдесят, и это моя последняя цена!

— Пятьсот тридцать, и идем оформлять купчую — вошел в раж философ.

— Не знал, что римляне торгуются хуже евреев! Пятьсот сорок — и это мое последнее слово. Не хотите, не покупайте.

— Согласен! — вмешался я. Иначе этот торг за десять сестерциев мог продолжаться до самого вечера — Через час встречаемся в магистратуре.

Луций сделал вид, что крайне недоволен моей уступчивостью, но когда мы вышли из лавки на улицу, весело рассмеялся, хлопнув меня по плечу.

— Марк, ты хоть представляешь, сколько такой раб может стоить в Риме?

— Семьсот?

— Не меньше тысячи. А то и все полторы. Художники там очень ценятся, а этот парень — настоящий талант.

— Ты тоже заметил?

— Конечно, я же не слепой. Но скажи мне, друг, зачем он тебе вообще нужен? Мало тебе головной боли с девушками?

— Хочу, чтобы он расписал стены будущего храма, посвященного Иисусу Христу…

* * *

Вообще, если честно, я и сам пытался по памяти изобразить лик Спасителя, когда мы плыли на корабле из Кесарии в Александрию. Но получилось у меня не очень — никак не могу приспособиться к нынешним писчим принадлежностям. Письмо нацарапать пером или острой палочкой из тростника — еще туда-сюда, а вот рисовать этим — ну, просто мучение! И у Матфея моя идея вызвала целую бурю эмоций — у иудеев ведь не принято изображать людей, а уж тем более Бога. Пришлось долго убеждать апостола, аргументируя это тем, что Христос своим пришествием отменил ряд строгих и обязательных иудейских обычаев. Как то же обрезание, например, или жертвоприношение животных.

А то ведь до Апостольского собора, разрешившего христианам соблюдать закон Моисея не в полном объеме, почти двадцать лет ждать. И еще неизвестно, чем он здесь закончится — в моей прошлой жизни апостолы Петр и Павел чуть не разругались между собой по поводу обязательного обрезания.

Поупиравшись, Матфей нехотя согласился, что в принципе было бы неплохо показать людям, как выглядел при жизни Мессия. Или, например, изобразить на фреске сцену вознесения Христа. В Иерусалиме такие вольности, конечно, не прокатят — Синедрион в полном составе на дыбы встанет. А вот в будущем Римском храме или где-нибудь в Египте — почему бы и нет? И вдруг сегодня такая удача! Словно рука Спасителя привела меня к этой мастерской.

Понятно, что христианин — рабовладелец это полный нонсенс, да и сам я к рабству отношусь с крайней неприязнью. Поэтому художника я обязательно освобожу в самое ближайшее время, переведя его в статус вольноотпущенника. Тогда я стану для Маду лишь патроном, а он возьмет мою фамилию и будет числиться моим клиентом. Мало того, парень еще и получит полное римское гражданство, поскольку его бывший хозяин римский гражданин. Права его будут несколько ограничены, например, запретом на участие в выборах или на занятие высших государственных должностей, зато не будет никаких ограничений на то, чтобы заработать своим трудом и разбогатеть. Трудись упорно, становись востребованным художником в Риме — отныне все в твоих руках. А дети твои уже будут полноправными римскими гражданами безо всяких ограничений. Вот такая она манумиссия — практика освобождения рабов, характерная черта римской культуры.

Хотя… возможно сразу у меня с освобождением Маду не получится, поскольку вроде бы есть какие-то правовые казусы и ограничения в римском законодательстве — то ли по возрасту раба, то ли по срокам после его покупки. Надо будет эти моменты осторожно у Сенеки уточнить. Но если возникнут препоны, можно тогда завещание написать, чтобы парня как собственность не продали новому хозяину в случае моей внезапной смерти. В любом случае, освобождение Маду не обсуждается — это только вопрос времени…

— Марк, а ты что, собираешься построить в Риме храм, посвященный Иисусу? — прерывает мои размышления Луций. Греческое имя Христа постепенно приживается среди знакомых римлян, как и становятся привычными многие ритуалы — исповедь, причастие…

— Собираюсь.

— Для этого тебе придется сначала получить разрешение коллегии жрецов и Тиберия, как верховного Понтифика.

— Знаю. Но не думаю, что с этим возникнут какие-то трудности.

— А я бы на твоем месте не был так уверен. Тиберий ведь изгнал из Рима иудейских священников и уничтожил их молельные дома.

— Луций, ты же умный человек, философ… — вздыхаю я — неужели не понимаешь, что в таком огромном централизованном государстве не должно быть множества богов, из которых каждый выбирает себе понравившегося? Это дробит общество. В империи бог может быть только один — истинный. Как и император. Это триада, на которой должна зиждиться любая успешная страна: одно государство — один император — один бог. Все остальное от лукавого, особенно эта смешная беготня с дарами из храма в храм — от одного мертвого бога к другому и обратно.

— Римлянам трудно будет принять бога, умершего на кресте, как обычный преступник — пожал плечами Сенека — Разве что плебсу понравится…

— Но легионеры же приняли — улыбаюсь я — Тот, кто смирил свою римскую гордыню и принял Христа сердцем, обрел надежду на высшую справедливость и будущую жизнь на небесах. Мы друг для друга братья и сестры.

— Бог Митра тоже провозглашает равенство среди посвященных в его культ и сулит им блаженную жизнь после смерти. Многие легионеры его почитают.

— И что? Кто из них видел этого бога, заменившего солдатам Марса? Почему жрецы тайно собирают последователей Митры в закрытых подземных храмах? Что скрывать честным людям, если вера в их бога не преследуется властями? Как по мне, так эта тайная зараза умышленно занесена в нашу империю парфянами и теперь усиленно распространяется сирийцами. Но с какой целью? На месте фрументариев я бы последил за митранитами — подозреваю, что вскроются очень интересные факты.

Сенека озадаченно смотрит на меня, видимо с этой точки зрения митраизм он еще не рассматривал. А вот меня этот культ уже слегка напрягает, поскольку становится слишком популярным в среде легионеров. И я знаю, чем это все закончится — не пройдет и ста лет, как он начнет формироваться в настоящий военно — религиозный орден, по могуществу сравнимый с крестоносцами и тамплиерами. Только в отличие от них пойдут они другим путем и в третьем веке создадут свой особый корпус императорских телохранителей — PROTECTORES DIVINI LATERIS. И все последующие императоры станут “солдатскими” — выходцами из этого элитного подразделения. Даже высшее имперское чиновничество Рима будет пополняться из него же. А нам оно надо — военную хунту на свою голову взращивать? Цели у них может, и были изначально благими — восстановление римского государства и все такое — а что по концу вышло? Нет уж! Армия должна подчиняться императору, а не наоборот.

Понятно, что в римском обществе растет скептицизм относительно привычных языческих богов, и возникла мода на всевозможные восточные культы и верования, как на что-то новое, таинственное и мистическое. Да что говорить, если сам Тиберий держит рядом с собой астролога Фрасила и постоянно с ним советуется. Но мода модой, а вот культа воинственных богов типа Митры нам в империи совершенно не нужно. И искажения сути христианства в угоду эзотерики мы с апостолами тоже не потерпим. Никакого колдовства и магии.

* * *

В Мемфисе нам пришлось задержаться еще на пару дней, потому что работы здесь у Галерия оказалось много. Под горячую руку префекта кто только не попал. Ага… прямо как у Булгакова в «Собачьем сердце»: Уж мы их душили-душили, душили-душили…! По итогам всех разбирательств был учинен суд в здании магистратуры: жрецы Сета повисли на крестах, магистрат и пара его главных подельников лишились своего имущества и отправились в каменоломни, остальные провинившиеся отделались сильным испугом и крупными штрафами.

Городская стража проявила похвальное рвение и выявила среди населения несколько десятков горожан, попытавшихся откосить от общественных работ, назначенных префектом — этим просто всыпали плетей на площади, в назидание остальным лентяям и хитрецам.

Стены храма Сета за три дня горожане разобрали по кирпичику — теперь на этом месте высится огромная груда камней. Ломать, как говорится, не строить. Галерий щедро разрешил жителям забрать камень для личных нужд, но желающих пока что-то не нашлось — место считают проклятым, поэтому боятся. Плиту, перекрывающую вход в нижнюю часть храма, заклинило намертво, так ее каменными блоками и завалили. А тайный ход, по которому мы выбрались из храма, удалось довольно легко затопить. Очень надеюсь, что постепенно вода просочится и зальет подземные залы, чтобы никакие кладоискатели туда не лезли и не тревожили покой мертвых.

Состоялась встреча префекта с верховными жрецами других египетских святилищ. Хорошо Галерий их припугнул… Пообещал, что если кому-то из них в голову придет мысль повторить затею жрецов Сета, уничтожены будут уже все древние храмы Мемфиса без разбора. А сами жрецы повторят участь своих незадачливых коллег, которые ныне украшают своими мертвыми телами дорогу в порт. Ввел, так сказать, коллективную ответственность в Мемфисе за противоправные действия храмов. Легат Максимус Касий при этом так пристально смотрел на жрецов, сверля их взглядом, словно запоминал персонально каждого из них.

На этой встрече присутствовал и я, представляя победившую сторону и общину нового Бога. И даже речь небольшую толкнул, повторив мысль про правильное истолкование пророчества Манефона, и всех предзнаменований. Анкх Хранителя на моей груди произвел на жрецов впечатление, ну, а о том, кто я, они уже явно знали и не удивились, когда Галерий назвал мое имя. Но радости на их лицах естественно не наблюдалось. Один только Главный жрец Августа продолжал смотреть на меня с доброжелательной улыбкой — уж к нему-то угрозы префекта не относились никаким боком.

Я даже проводил его потом до храма и попросил оказать помощь апостолам Христа, если она им здесь понадобится. Ведь рано или поздно кто-нибудь из них обязательно появится в Мемфисе. Жрец не отказал мне в моей скромной просьбе.

…Наконец, порядок в древней столице был наведен, и префект Гай Галерий с чувством выполненного долга собрался покинуть Мемфис.

В день отъезда я приказал девушкам прилично одеться, навесить на себя все свои золотые украшения и накрыть головы тонкими покрывалами в знак благочестия. Зачем им демонстрировать украшения толпе, пришедшей проводить римлян? А затем, что золото — это первый признак богатства и почета в Египте. Жители Мемфиса должны ясно понять, что этим девушкам оказана наивысшая степень почета и уважения — их почти приняли в жрицы могущественного Бога, победившего самого древнего Сета. Но все же главное украшение любой девушки — добродетель и девственность. А уж о том, что жрицы нового бога невинны, знает теперь весь Мемфис — повитуха постаралась разнести эту важную весть по всему городу.

Провожают нас с большой помпой, несмотря на раннее утро. Народа пришло даже больше, чем когда нас встречали. Здесь вся магистратура в полном составе, с новым магистратом во главе, верховные жрецы, и огромная толпа зевак. Легионеры Лонгина выстраиваются почетным караулом вдоль сходней и погрузка начинается. Вначале, конечно, на триеру важно поднимается префект Гай Глерий. За ним следует легат Максимус, а потом уже мы с Сенекой и девушки.

Строгая субординация соблюдена — наместник Рима превыше всего, легат и жрец культа Августа следующий. А потом и правнук Августа — Марк Юлий в окружении прекрасных гурий. И что удивительно — ни одного косого взгляда или худого слова в адрес девушек — только любопытство и боязливое уважение. А девчонки, почувствовав резкое изменение своего статуса, больше не жмутся ко мне испуганно, но и нос особо не задирают — ведут себя скромно и с достоинством. Моя разъяснительная работа принесла свои плоды.

Поднявшись на палубу, они встают за моей спиной, чтобы бросить последний взгляд на родной город и может быть, отыскать глазами в толпе свою родню. Сомневаюсь, что отец Зэмы придет проводить дочь, а вот отцы двух других девушек наверняка сейчас где-то здесь. Встретиться с дочерьми открыто в нашем лагере они, к моему сожалению, так и не решились, а вот увидеть своих кровиночек издалека — почему бы и нет?

Рядом с девушками переминается с ноги на ногу Маду в новой льняной тунике. Вид у него нерадостный, он вроде как и понимает, что впереди его ждет интересная, удивительная жизнь, но такие резкие перемены в собственной судьбе явно пугают парня. Мыслимое ли дело — из египетской глубинки отправиться сразу в Рим, столицу империи?

Наконец, погрузка завершена, последние напутствия произнесены. Легат Максимус Касий и трибуны, попрощавшись, покидают нашу триеру — их путь лежит дальше, вверх по Нилу, в древние Абидос, Фивы и Луксор. Префект приказал уничтожить все храмы Сета, отныне этот бог вне закона. Туда же отправляется и часть чиновников — грех не воспользоваться карательной экспедицией и не провести проверку в местных магистратурах. Заодно и налоги там соберут. Так что в Александрию возвращается только одна триера из трех, и префекта на ней сопровождают лишь одна центурия — наша. Весла мерно ударяют о воду, и триера, вздрогнув всем корпусом, отходит от причала, беря курс на столицу…

* * *

…Мы плывем по благодатному Нилу, и наш корабль слегка покачивается на его мутных волнах, паруса триеры наконец-то надувает попутным ветром. Солдаты растянули на палубе несколько тентов, чтобы защититься от палящего солнца. Девушки восторженно смотрят по сторонам, тихонько обмениваются впечатлениями — они ведь в первый раз выбрались так далеко за пределы родного города, им все сейчас в диковинку. Я же пользуясь передышкой, усаживаюсь в тени, чтобы написать Петру и в Синедрион подробные письма о случившемся в храме Сета.

Почему и в Синедрион? Так в наших общих интересах поддерживать добрые отношения с Иерусалимским храмом. Мне совсем не трудно черкнуть лишнее письмо, а для левитов будет лестно получить мое послание из Александрии. Да и наси Гамлиэль симпатичен мне, как человек, с ним явно стоит поддерживать личную переписку. Заодно может, узнаю от него, как там поживают наши апостолы. А то ведь Петр со своим тяжелым характером запросто может снова ввязаться в споры с первосвященниками.

Пишу про казнь жрецов, а перед глазами снова встают кресты вдоль дороги и распятые на них люди. Удрученно вздыхаю, хмуря лоб — это тот редкий случай, когда даже мое вмешательство не возымело никакого успеха. Призывы мои к милосердию остались непонятыми ни Галерием, ни Сенекой. Лишь сотник Лонгин вздохнул сочувственно и осенил себя крестом, тихо шепча молитву. Чудны дела твои, Господи… в суровом центурионе нашлось гораздо больше сочувствия к поверженным врагам, чем в высокообразованном философе или в просвещенном наместнике.

Смотрю, Сенека с Галерием тоже что-то сосредоточенно пишут, спрятавшись в теньке. Префект видимо строчит очередной отчет в канцелярию Тиберия о проведенной в Мемфисе карательной экспедиции, а Луций ведет путевые заметки. Наверное, потом собирается на их основе написать книгу о своем пребывании в Египте. Нужно будет за этим присмотреть, а то наш философ может такого понавыдумывать, что потом вовек не отмоешься.

А вот Маду увлеченно рисует нильские пейзажи — все тревоги и печали забыты, на лице восторг человека, дорвавшегося, наконец, до любимого дела. На выданные мною деньги он купил на рынке свитки папируса и прочие необходимые художнику принадлежности, и теперь рисует каждую свободную минуту. Сначала, правда, он никак не мог поверить, что я разрешаю ему рисовать на папирусе в свое удовольствие, и все время переспрашивал меня: а можно ли ему изобразить тот или иной пейзаж? А вон тех крестьян на берегу тоже можно?

Смешной такой… Несмотря на мое одобрение, Маду все равно старательно экономит папирус, и оттого рисунки у него получаются довольно мелкими, они плотно покрывают поверхность свитка. Иногда даже не сразу понятно, где заканчивается один его набросок и начинается другой. Похоже, прежний хозяин держал Маду в черном теле и разрешал ему рисовать только портреты, и только по работе, не понимая, что такого талантливого художника нельзя ограничивать в его творчестве.

Отложив письмо Петру в сторону, встаю, чтобы пройтись по палубе и размять затекшие ноги. Маду увлекшись, рисует, прикусив кончик языка, не замечает, что я подошел и встал за его плечом, наблюдая за ним. Движения у него довольно скупые, но очень точные, выверенные — парень умудряется несколькими штрихами и линиями передать на рисунке все то, что видит перед собой. И наброски эти совершенно не похожи на традиционные египетские фрески в храмах — в них нет никакой схематичности, зато отлично передано движение. Вот прибрежный тростник сгибается под легкими порывами ветра, рядом проплывает рыбацкая лодка под парусом, которой ловко управляют двое крестьян. Все так достоверно… Кажется, я совершенно случайно умудрился купить юного гения. Размышляю над тем, не заказать ли ему у ремесленников мольберт — приспособление простое в изготовлении, а какая помощь для художника!

— Господин…? — Маду, наконец замечает меня и вскакивает, вопросительно заглядывая в мои глаза

— Сиди уже! — недовольно ворчу я на этого Ваньку — встаньку.

Вот от чего невозможно отучить его пока, так это от манеры вскакивать при каждом моем появлении. А на «господина» я уже просто махнул рукой. Девицы мои тоже иначе, как «господин», ко мне не обращаются, и искренне не понимают, чем я недоволен. Да, я и сам толком не могу объяснить причину этого своего недовольства — ведь по идее именно так они и обязаны обращаться к мало знакомому взрослому мужчине, внезапно ставшему их опекуном. Все вроде так, но… почему-то не отпускает меня странное чувство дежавю, все кажется, что я уже видел когда-то это в кино. И пусть по нашим следам не мчится Абдулла со своей бандой басмачей, но Суховым я себя сейчас частенько ощущаю.

Характеры девушек с каждым днем вырисовываются все ярче. Юная Зэма, например, по характеру вылитая Гюльчатай — наивная, доверчивая и послушная. Узнав, что это я заставил отца вернуть драгоценности ее покойной матери, упала мне в ноги, обливаясь слезами благодарности. Еле успокоили ее. Удивительно, но к остальному своему приданому Зэма отнеслась гораздо равнодушнее. К Залике она льнет как к старшей сестре, Манифу немного сторонится, и есть за что — та решила покомандовать над подругами по несчастью и над бедным Маду. Пришлось сразу объяснить египтянке, что прислуживать ей никто здесь не будет, и уж тем более мой личный художник. Да, пока он еще раб, но раб очень ценный, и главное — ей он не принадлежит, а значит, и помыкать она им не в праве. Не может обойтись без прислуги — пусть наймет ее, но деньги возьмет из своего приданого.

А вообще Манифа показала себя настоящей дочерью купца — пока она тщательно не пересмотрела содержание доставленных из дома сундуков, и не пересчитала монеты в резном ларце, слуг отца не отпустила. Даже интересно, что бы она устроила, если чего — нибудь не досчиталась. Поняв, что гнобить и унижать ее никто не собирается, шустрая египтянка быстро воспряла духом и вечерами засыпала меня вопросами: а какой у меня дом в Риме, а кто им управляет? А сколько у меня рабов? А есть ли у меня невеста и не собираюсь ли я жениться в ближайшее время? Ну, очень любознательная барышня…! Только непонятно, какое ей до всего этого дело, если в Кирене ее ждет жених, а в Рим никто собственно и не приглашал?

— Манифа — усмехаюсь я — жизнь любого римского легионера всецело находится в руках императора, особенно если этот легионер из рода Юлиев. Жениться и вернуться домой я смогу не раньше, чем лет через десять — когда отслужу в легионе весь положенный срок. А до этого счастливого момента мой дом — казарма, моя семья — контуберний, и вам тоже придется следовать за мной, куда бы я не отправился по службе.

— Но господин, ты же сам говорил, что отправляешься в Рим?

— Пока в Рим. А потом куда прикажет император Тиберий. Вполне возможно, что придется вернуться в Палестину и жить в Кесарии, но есть шансы, что нас пошлют на новое место службы в качестве личной охраны префекта Пилата. Кто знает…

На лице девушки легко читается разочарование — видимо, она себя уже на римской вилле представила. Только, в каком статусе, позвольте спросить?

А вот у Залики вопросы гораздо интереснее и умнее. Ее больше занимают основы новой, неизвестной ей религии, и она внимательно прислушивается к беседам, которые я часто веду с легионерами, а потом смело уточняет то, что было ей непонятно

— Господин, могу я спросить?

— Спрашивай.

— А почему у твоего Бога нет жены? Ведь она должна быть у каждого мужчины, даже если он могущественный бог. У нашего Осириса она есть, и у греческого Зевса, и у римского Юпитера…

— Наверное, потому, Залика, что Бог один, а все остальные лишь его создания, и нет среди них женщины равной ему. Такова участь Создателя.

— А почему его архангелы не женаты?

— Потому что они воины. Легионеры Рима ведь тоже не женаты.

— Это плохо… — Залика задумчиво чертит пальчиком узоры по палубе и размышляет вполголоса — ты говорил, что архангелы бессмертны, но легионеры-то в любой момент могут умереть, и тогда они не оставят после себя потомства. Неужели императору не нужны новые солдаты? Всем же известно, что лучшие воины получаются как раз из сыновей воинов — это всегда самые крепкие и здоровые мужчины.

Хороший вопрос задала девчонка. Умненькая она. Я ведь и сам об этом часто думаю в последнее время. Многие легионеры действительно погибают, не оставив после себя потомства. Римляне гибнут, а на смену им приходят дети рабов и варваров. Выжившие солдаты обзаводятся потомством, когда им уже за сорок, и теряется целое поколение, которое могло бы прийти на смену своим отцам и пополнить легионы. Почему же Август не понимал этого? А если понимал, то почему не исправил? Траян ведь спохватится и отменит запрет на браки солдат, но переломный момент будет уже пропущен — римские граждане к тому времени практически перестанут служить в армии.

К решению своего отца Залика отнеслась спокойно, видимо расценив мое опекунство как не самый худший для себя вариант. Осторожно поинтересовалась, куда я их повезу, и в качестве кого? Мой ответ, что в качестве сестер, ее окончательно успокоил. Ну, а что? В отцы я им действительно не гожусь, если только в братья.

Девушка внимательно присматривалась к тому, что их теперь окружает, иногда замирая и обдумывая непонятные ей моменты. В иерархии среди римлян она разобралась быстро, Галерия и Сенеку сразу выделила, но старалась с ними не сталкиваться. Стоило Луцию подойти ко мне, как Залика тут же тихо исчезала. А вот среди легионеров различий она не делала, ко всем относилась ровно и в отличие от Манифы глазки никому исподтишка не строила. Как будто сразу поняла, что центурия Лонгина — это крепкий мужской коллектив, спаянный не только службой, но и единой верой в Христа.

Правда, безграничное уважение ко мне, не мешало нашим парням подшучивать над сложившейся ситуацией

— Эй, Марк, а ты уже нашел мужей своим красавицам, или оставишь себе всех трех? Поделился бы, ты вроде никогда не был жадным!

— Не хочешь сам ночевать в их шатре, так пустил бы кого-нибудь из нас — вдруг девушкам холодно по ночам? Мы их согреем!

Но шутки парней были беззлобными и рамок приличий не переходили. Все как-то быстро привыкли к этой странной ситуации с появлением в нашей жизни девушек — египтянок, а на Маду из-за его умения рисовать, легионеры и вовсе смотрели как на пришельца с другой планеты. Гней с Дионом даже успели получить от него собственные портреты, нарисованные на небольших клочках папируса. Образы солдат в военном облачении занимали юного художника не меньше, чем пейзажи.

Сейчас вот на папирусе из-под его руки появились эскизы фигур легионеров, играющих в кости. Напряженные позы людей, азартные лица, кисти рук, ловко встряхивающие рожок с костями — я только успевал переводить восхищенный взгляд с рисунка на самих играющих — ну и талантище же этот Маду…!

А вот сама их игра в кости меня раздражала, было в ней что-то туповатое — она ведь не требовала каких-то особых навыков или большого ума, от игрока в ней вообще ничего не зависело, все решала слепая удача. Тупее была только игра в орлянку, или как ее здесь называли — “корабль или голова”. Но принцип игры тот же, просто изображение на монете другое. Или вот еще “par impar” или “чет-нечет” если по-нашему — простое угадывание количества камешков, зажатых в руке соперника. Очень интеллектуальное занятие! Надо, надо конечно, прививать парням более умные игры.

Пойду-ка для начала научу их самому простому — игре “камень, ножницы, бумага”, а потом начертим на палубе поле для древнеримских шашек табулы — и найдем разноцветным камушкам более разумное применение. Игр шашечного типа здесь много, название одной из них — латрункули — даже переводится с латыни как игра солдатиков или наемников, а одна из шашек в ней называется легатус и украшена символом легиона.

А еще есть интересный вариант, где фишки передвигаются не по клеткам, а по буквам, и вместо таблицы там квадратом расположены шесть слов из шести букв каждое. И эти слова складываются в забавные выражения. Например: INVIDA PUNCTA IUBENT FELICE LUDERE DOCTUM — «злые кости велят умному верить судьбе». Или: TABULA CIRCUS BICTUS RECEDE LUDERE NESCI — “доска цирк. Уходи, проигравший, не умеешь играть». А еще мне очень понравился философский вариант: VENARI LAVARE LUDERE RIDERE OCCEST VIVERE — «охотиться, мыться, играть, смеяться составляет жизнь».

Но изо всех версий древнеримских шашек меня больше всего интересует та, где поле расчерчено восемь на восемь клеток и шестнадцать фишек расположены в два ряда с каждой стороны. Потому что это наиболее логичный путь для последующего перехода от шашек к моим любимым шахматам. Да, надеюсь, мы в Риме и до шахмат когда — нибудь доберемся…

Глава 9

Александрия нас встречает стадом бычков, которые шумно пьют воду из канала недалеко от пристани.

— Это что за нашествие рогатых? — удивленно смотрю я на совершенно не типичную для столичного полиса картину.

— Агоналии скоро — поясняет Сенека — Погонщики готовятся к празднику и жертвоприношениям в храме.

— А кому жертвоприношения-то? — на автомате переспрашиваю я, пытаясь протереть заспанные глаза.

— Как кому? — удивился философ — Гермесу, конечно. Здесь, в Александрии, греческого бога торговли до сих пор особо почитают.

А, ну да… торговля. Можно строить какие угодно храмы и вводить культы каких угодно новых богов — римляне не стесняясь это делают прямо постановлением Сената — но торговля для греков — дело святое. Это, можно сказать, одна из основ древнегреческой цивилизации и одно из любимейших занятий эллинов. А их Гермес к тому же, еще и покровитель хитрости, воровства, а также пастухов. Помнится, у греков даже миф есть о том, как этот сынок Зевса в юности угнал целое стадо коров у самого Аполлона. Шустрый такой парень, ничего не скажешь! Всю дорогу до дворца я тихонько посмеивался про себя, припоминая и другие мифы про этого божественного проходимца.

Добравшись до дворца, и убедившись сперва, что все моим подопечным слуги выделили хоть и небольшие, но вполне нормальные по местным меркам комнатушки, я оставил свои вещи на Маду, а сам отправился проверить скрижаль. Заодно и узнать последние новости от ребят из нашей центурии, которых Лонгин оставил здесь для охраны святыни. Со скрижалью все было в полном порядке, и мой тубус с векселями тоже спокойно лежал на дне ковчега. Слишком близко к ковчегу солдаты теперь никого не подпускали, так что за сохранность и неприкосновенность документов можно было не переживать — восковая печать с оттиском моего кольца была не тронута.

Вздохнув, я осторожно снял с пальца кольцо Соломона и положил его рядом с тубусом. Конечно, надеяться на то, что оно восстановится, напитавшись энергией от скрижали, особо не стоило. Мелкие трещины по всей поверхности кольца так и не затянулись, оно больше вообще не подавало признаков жизни. Но вдруг…? Я был благодарен ему за то, что оно спасло мне жизнь, и смотреть на его нынешнее состояние было больно.

— Парни, а где Матфей?

Легионеры пожали плечами:

— Не знаем, Примас, он уже давно во дворце не появлялся.

Очень интересно… Похоже, наш апостол так увлекся миссионерством, что забыл про все остальное. И где же мне его теперь искать? А если завтра прибудет корабль с приказом Тиберия срочно выдвигаться на Капри? Видно придется мне самому отправиться на поиски Матфея, вот только куда? Сразу в еврейский квартал? Или лучше поискать его сначала на центральных площадях Александрии? В любом случае нужно будет позвать с собой Сенеку — он лучше знает этот город.

Луций мою просьбу встретил с пониманием и тоже слегка забеспокоился: Матфей — товарищ серьезный, ответственный и без уважительной причины пропасть никак не мог.

…Начали поиски мы с Форума, где Матфей облюбовал для своих проповедей ступени Мавзолея Александра Македонского. Но сегодня здесь никаких столпотворений не наблюдалось, горожане спешили куда-то по своим делам или мирно беседовали в тени колонн гробницы.

— Может, он у Мусейона? — предположил Сенека

— Пойдем проверим — киваю я, соглашаясь — площадь у Мусейона и впрямь очень удобное место для проповеди перед большим количеством людей.

Но Апостола не оказывается и там. Знакомый работник библиотеки сообщает Луцию, что Матфея в последний раз видели здесь несколько дней назад. Сколько именно, он сказать нам затруднился — может, дней пять, а может и целая неделя прошла. Но в любом случае, после нашего отъезда он здесь еще появлялся.

— Передай уважаемому Аристарху, что я обязательно навещу его завтра, чтобы вернуть ему древний фолиант. Заодно расскажу об удивительных событиях, произошедших в Мемфисе, если до вас еще не дошли эти новости.

Библиотекарь заверяет Сенеку, что непременно все передаст главному библиотекарю слово в слово. При этом он заинтересованно косится на меня, но не решается спросить напрямую про храм Сэта, хотя слухи о произошедшем явно уже дошли до столицы.

— Ну, что, пойдем, проверим еще и Серапеум для очистки совести? — предлагаю я другу, хотя и сам понимаю, что результат наверняка будет таким же. А сердце мое уже не на месте, начинаю подозревать, что Матфей умудрился вляпаться в какие-то неприятности.

И мы с Луцием направляемся в старый египетский квартал — Ракотиду… В прошлый раз так и не добрались туда, ограничившись прогулкой по греческой части столицы. А ведь когда-то именно оттуда, с небольшой египетской деревушки на берегу озера Мареотиды, началось строительство Александрии. И вполне закономерно, что именно там, на небольшом холме выстроили Серапеум — огромный храмовый комплекс, посвященный Серапису — покровителю Александрии и династии Птолемеев. В его лице греки и египтяне получили общего бога, что несколько приблизило их к религиозному единству.

Сейчас Серапеум самый большой храм египетской столицы, но пока он еще не достиг тех своих грандиозных размеров, что прославят его в веках. Ему еще предстоит перестройка при Клавдии, когда его площадь будет значительно увеличена, впереди еще разрушение при Траяне в ходе еврейского восстания в начале II века, и последующее восстановление при Адриане. Затем случится ужасный пожар в конце II века и окончательное разрушение храма христианами в конце IV-го. Но все это будет потом…

Да и случится ли теперь…? Хочется надеяться, что в этой реальности у христиан будет совсем другое отношение к чужим храмам и к чужой вере. А то шарахало их из крайности в крайность так, что не приведи Господь! От кровопролитных столкновений с язычниками, до такой «толерантности», что волосы на голове дыбом встают. Помнится, сам император Адриан писал кому-то из Александрии: «Те, которые называют себя епископами Христа, поклоняются еще и богу Серапису. Нет здесь такого начальника синагоги, самарянина или христианского епископа, который не был бы астрологом, гадателем или заклинателем». Очуметь просто… Да, и в других источниках я неоднократно читал упоминания о том, что сам патриарх христианской церкви, будучи в Египте, был обязан молиться как Христу, так и Серапису.

Нет, я, конечно, понимаю, что культ этого бога был внесён римским Сенатом в перечень государственных ещё в конце IV века до н. э. И понимаю, что потом этот культ тесно был связан с ранним христианством через гностиков. Но поклонение Серапису христианами и богослужение епископов церкви в его храме…?! Как-то это все странно… Стоит ли тогда удивляться огромному количеству ересей в христианстве и многочисленным сектам, куда уходили рядовые верующие, возмущенные покорностью и соглашательством церковной верхушки? И борьба ведь шла не только между христианами и язычниками, но и между христианами и иудеями, а также и среди самих последователей Христа. А все гонения на них инициировали зачастую не римские власти, а агрессивная толпа, подстрекаемая озлобленными жрецами.

…Но до разрушения христианами храма Сераписа еще долгих три с половиной века, а сейчас он предстает перед нами во всем своем античном величии. Храмовый комплекс возвышается на холме совсем рядом с южной крепостной стеной, и к нему ведет длинная лестница, состоящая из нескольких пролетов и сотни гранитных ступеней. Одолев ее, мы наконец попадаем во внутренний двор, где у входа в храм установлена огромная двенадцатиметровая статуя Сераписа.

Она выполнена из белого мрамора, но покрыта позолотой и тонкими пластинами слоновой кости. Бог изображен зрелым, крепким мужчиной с пышными волосами и густой ухоженной бородой, одетым в хитон и гиматий. На голове его, то ли корона Египта, то ли калаф — символ плодородия и изобилия. Одной рукой Серапис сдерживает трехголовую злобную химеру, в другой сжимает линейку для замера разливов Нила.

Статуя просто великолепна! Авторство ее древние историки приписывают известному греческому скульптору Бриаксису, жившему в конце IV века до н. э. Жаль, что в моей истории она была разрушена в конце IV века во время опустошения Серапеума христианами. Обиду последователей Христа на жрецов Сераписа понять можно — те их единоверцев и убивать приказывали и даже на кресте умерщвляли. Но вот такому варварскому отношению к одному из величайших произведений искусства античности никакого оправдания нет.

— Нравится? — спрашивает Сенека, лукаво поглядывая на меня, застывшего в восхищении перед огромной статуей.

— Потрясающе…

— Да… это лучшая статуя Сераписа во всем римском мире, все остальные лишь копии или жалкое подражательство Бриаксису.

С трудом оторвав взгляд от статуи, обвожу глазами остальной храмовый двор. Людей здесь достаточно много, но никаких толп или больших групп не наблюдается — все заняты своими разговорами и делами. И Матфея здесь тоже нет.

— Может, поспрашивать у жрецов? — предлагает друг

— А что нам еще остается…? — вздыхаю я и направляюсь к храмовому служке, метущему неподалеку плиты двора.

На смуглом, невысоком египтянине практически нет одежды — лишь на бедрах повязан короткий бежевый синдон длиной выше колен и белый схенти — это такой передник, надеваемый поверх. На ногах сандалии, сплетенные из тростника, голова парня гладко выбрита, карие глаза подведены черным — оттого он смотрится персонажем, сошедшим с храмовых фресок. Подняв глаза и увидев перед собой легионера в компании римлянина в тоге, метельщик испуганно застывает, а потом низко кланяется и, не поднимая головы, лепечет

— Что угодно высокородным господам от недостойного неокра?

— Скажи, парень, не видел ли ты здесь иудея в скромной одежде, который рассказывает людям о Мессии, воскресшем недавно в Иерусалиме?

— Нет, господин! Я никого подобного здесь не видел.

Сенека уже хочет идти дальше, но меня смущает перепуганный вид храмового служки, и я жестом останавливаю друга. А вот с чего вдруг этому египтянину так трястись, он что — в первый раз с римским легионером разговаривает? Да, Александрия просто наводнена солдатами III Киренаикского легиона!

— Ты что-то скрываешь от нас? Отвечай, когда тебя спрашивают! — нажимаю я на него и сразу перехожу к угрозам — Иначе я прикажу своим солдатам доставить тебя в дворцовую тюрьму.

— Я всего лишь ничтожный метельщик, слежу за чистотой в этом храмовом дворе и поддерживаю огонь в светильниках, подливая в них масло — смуглое лицо египтянина становится серым, и он начинает заикаться от страха — Клянусь, я ничего не видел! Мне здесь даже не разрешено спускаться в подземелья…

— Это туда, где находятся погребальные камеры священных быков Аписов? — оживился Сенека — А нам с другом нельзя потом глянуть на их мумии?

— Что, вы, господин!!! — ужаснулся метельщик — туда имеют доступ только посвященные!

Толку от моих дальнейших угроз немного, парень уже ударился в панику и вот-вот грохнется на плиты двора. На нас уже начинают оглядываться. Я вспоминаю про анкх Хранителя, который ношу теперь, не снимая, под туникой. И показываю его служке.

— Знаешь, что это? Если ты верный служитель Сераписа не смей лгать Хранителю. Я хочу слышать правду!

Египтянин теряет дар речи и заворожено смотрит на мой анкх. Потом опускается перед нами на колени и припадает лбом к моим калигам, приводя меня этим поступком в шок.

— Простите недостойного раба, Хранитель! Я всего лишь выполнял приказ Начальника мастеров. Мне было приказано молчать, и я не мог его ослушаться.

— Встань и говори…

Парень снова утыкается в мои калиги и мотает головой. Потом тихо произносит

— Смилуйтесь, я не смею теперь смотреть вам в глаза… Но расскажу все, что знаю. Человек, которого вы ищите, появился здесь три дня назад. Он называл себя учеником Иешуа и рассказывал про него, собирая вокруг себя толпу. Начальнику мастеров это не понравилось, и он приказал храмовой страже прогнать его. Иудей ушел, но на следующее утро вернулся и начал снова проповедовать, только теперь уже не здесь, во дворе храма, а у подножия лестницы. И снова вокруг него собралась толпа. Но нашлись недовольные, которые стали гнать его и бросать в него камни.

— Это был приказ кого-то из жрецов?

— Не знаю… я, правда, не знаю. У нас раньше никогда такого не случалось. Один из камней пробил ему голову, и он упал, обливаясь кровью…

Я прикрываю глаза и отгоняю подступившую к горлу тошноту. Если Матфей погиб, я найду виновных и заставлю их сожрать камни, которыми они бросались в апостола. Пусть это не по-христиански, но я заставлю местных жрецов ответить за это и впредь считаться с последователями Христа!

Луций, успокаивающе кладет мне руку на плечо и спрашивает египтянина.

— Что же было дальше? Не тяни!

— Толпа растерзала бы его, если на его счастье не вмешались бы иудеи. Он потерял сознание и терапевты забрали его с собой.

— Кто?!! — изумленно распахиваю я глаза и рот — Какие еще терапевты?!

Сенека спешит пояснить мне

— Марк, терапевты это местная иудейская секта, такие же аскеты, как иоанниты и ессеи. Они живут закрытой общиной, уединенно, в поселении на берегу Мареотидского озера. Занимаются врачеванием, я и сам к ним как-то обращался. Серапис ведь почитается еще и как целитель всех болезней, вот они видимо и приходят сюда, когда бывают в городе, чтобы помолиться ему и принести свои дары.

— И ты знаешь, где находится их поселение?

— Знаю, конечно. Это не очень далеко от городских стен

— Скорее веди меня к ним!

Я выдыхаю и снова перевожу взгляд на уборщика, который так и стоит на коленях, не поднимая головы.

— Иди к своему начальнику мастеров и передай ему, что я завтра вернусь. Пусть молится Серапису, чтобы мой товарищ выжил. Иначе его постигнет участь мемфисских жрецов Сета. Слышал, как они были наказаны?

Египтянин в ужасе отшатывается от нас. Выражение лица у меня, видимо, зверское. Потому что на самом деле, я в бешенстве. Это Александрия — центр античной цивилизации?!

Я быстрым шагом спускаюсь по лестнице и направляюсь к восточным воротам города. Луций еле поспевает за мной. Немного успокоившись от быстрой ходьбы, спрашиваю у Сенеки то, что осталось для меня непонятным

— Луций, а кто вообще такой этот «начальник мастеров»?

— А ты разве не знаешь? — удивляется он — Марк, это же главный жрец храма.

— Так я что — угрожал расправой главному жрецу Сераписа?!

— Ну, да… Вообще-то не стоило этого делать. С ним лучше не ссориться.

— Если Матфей умрет, у храма Сераписа будет другой главный жрец!

* * *

Выйдя из городских ворот, я останавливаюсь и удивленно оглядываю окрестности: впереди перед нами расстилается самое настоящее кладбище со всеми присущими ему атрибутами — могильными плитами, поминальными стеллами и мавзолеями.

— Это что — некрополь?

— Ну, да. В Египте он всегда находится в западной части пригорода. А поселение терапевтов совсем в другой стороне, на восточной окраине города.

— И нам теперь придется возвращаться и топать туда через весь город?

— Зачем? — удивляется Луций — Вместо того, чтобы толкаться в городе, мы лучше спокойно доплывем туда по озеру. Пойдем…

Мы подходим к небольшой пристани на городском канале, и по каменным ступеням спускаемся на причал, вдоль которого как на параде выстроились разнокалиберные лодки. Крупных кораблей здесь конечно нет, они разгружаются и швартуются в озерной гавани, а вот легких рыбацких, торговых и даже прогулочных суденышек тут полно.

— Подожди, я сейчас найму нам лодку.

Луций разговаривает сначала с хозяином одной лодки, потом переходит к другой. Удача улыбается ему с третьего раза, и друг радостно машет рукой, призывая меня спуститься на пирс. Нанятая им лодка выглядит довольно чистой и рыбой от нее не воняет. Она небольшая, с одним прямым парусом и удобной скамьей для пассажиров. Хозяин видимо использует ее для перевозки людей и каких-то некрупных грузов исключительно по каналам и озеру. Он быстро разворачивает парус, и берется за длинный шест, которым ловко отталкивается от неглубокого дна, стоя на носу своей плоскодонки. Отчего на память мне тут же приходят венецианские гондольеры.

Нанятая нами лодка, несмотря оживленное движение по каналу, развивает довольно приличную скорость, и вскоре уже выходит из канала в озеро. Мы плывем по Мареотису вдоль южных стен Александрии, где на берегу расположены большие хранилища — там хранится зерно перед отправкой в Рим. Его доставляют на баржах по Нилу, а потом перегружают на огромные морские суда для перевозки в Остию. Египет давно уже стал главной житницей Римской империи и поставляет туда в год больше 80 000 тонн зерна. Когда римские жители кричат властям: “Хлеба и зрелищ”, надо бы уже кричать “Египетского хлеба и зрелищ”!

Вода в Мареотидском озере солоноватая, по сути это просто неглубокая лагуна длиной километров пятьдесят, отгороженная от моря узким перешейком, на котором и выстроена Александрия. С морской гаванью и Нилом Мареотис соединен несколькими каналами, по берегам озера тут и там располагаются богатые поместья и небольшие деревеньки, окруженными пальмами и участками возделанной земли. Выглядит это красиво, но по словам Сенеки жизнь у местных селян непростая. Их постоянно достают набегами буколы — так здесь называют жителей западной части нильской дельты.

В этой недоступной болотистой местности — Буколии — среди густых зарослей папируса и камышей царит настоящая разбойничья вольница, даже римские легионеры не в силах с этим справиться. Ватаги буколов появляются внезапно на своих шустрых лодках, грабят окрестные деревушки и поместья, нападают на торговые корабли, а потом также быстро исчезают с добычей на своих болотах. Даже местным храмам здесь от них достается. А в свободное от набегов время они ловят рыбу, возделывают огороды на островках земли среди болот, и пасут там своих коров и коз. Такие вот пастухи-разбойники, среди которых много беглых рабов и бывших крестьян.

Сенека отзывается о них весьма пренебрежительно, чуть ли не как о дикарях. Я же про себя тихо посмеиваюсь над его римским снобизмом. Они и сейчас-то на римлян плюют, а через сто с лишним лет эти дикари так оборзеют, что поднимут восстание против империи, возьмут Александрию в осаду и зададут жару местным властям. Придется префекту на подмогу из Сирии еще один легион вызывать. А вот не нужно так закручивать гайки и доводить египетских крестьян до отчаянного состояния непомерными поборами.

Но важную роль в том восстании сыграют, конечно, и египетские жрецы, ограниченные в правах еще при Августе. Его религиозные реформы, сильно сократившие полномочия жречества, собственно и вызваны были опасением восстания под их предводительством. Такой безграничной власти над народом храмовников лишили, как же им не восстать-то? Вот и жрецы Сета недавно попытались власть себе вернуть. Не вышло, правда…

Так за разговорами мы незаметно пересекли озерную гавань, а потом миновали городские стены, вдоль которых плыли. Перед нами на берегу уже раскинулся пригород. Разговор наш снова возвращается к секте терапевтов.

— Название им такое дали греки за их склонность к ремеслу врачевания, а как они сами себя обозначают, я не в курсе — признается Сенека — но в искусстве лечения с ними в Александрии никто не сравнится. Слышал в Мусейоне, что терапевты эти — одна из общин ессеев, которые переселились в Египет, спасаясь от гонений в Иудее.

Ну, да… такое вполне может быть. Тем не менее, в еврейском квартале переселенцы жить не захотели, поскольку городскую суету считают одной из причин человеческих недугов: духовных и физических. Но это и понятно — александрийские евреи гораздо «либеральнее» своих единоверцев из Иудеи — иудейские законы и порядки они здесь соблюдают не особенно строго. От работы по субботам, конечно, воздерживаются и местную синагогу посещают исправно, но при этом считают вполне допустимым ходить на театральные представления и даже на ипподром.

Для таких аскетов, как ессеи и терапевты, это конечно, неприемлемо. Они ведь ведут уединенный и даже в чем-то монашеский образ жизни. Мудрость ищут в священных книгах, вина не пьют, мяса не едят, все свободное время проводят в молитвах. То есть нам, христианам они вроде как не враги — и Бог у нас с ними один, и общие ценности мы разделяем: такие, как отрицание рабства, неприятие жертвоприношений и презрение к незаконной прибыли. А еще терпимость к властям. Но рассчитывать на то, что они в наши ряды вольются, все же наверное не стоит. В лучшем случае, мы просто станем с ними союзниками.

Сенека внимательно вглядывается в пейзаж на берегу и, наконец, машет рукой в сторону скромных домишек

— Высади нас вон там, лодочник!

Суденышко послушно причаливает к хлипким деревянным мосткам, разворачиваясь к ним правым бортом, и мы выбираемся на берег. Пока я оглядываюсь вокруг, Луций расплачивается с лодочником медью и отпускает его. Возвращаться нам предстоит пешком, но до города отсюда совсем недалеко.

Небольшие глинобитные дома под соломенными крышами раскиданы по деревенской улице довольно далеко друг от друга, словно селяне здесь ищут уединения от соседей. Из жителей пока никого не видно, даже детишки не играют у домов — такое ощущение, что деревня вымерла. Только чисто выбеленные известью стены и аккуратные, ровные грядки в огородах говорят о том, что за порядком здесь есть, кому следить.

Мы с Луцием не сговариваясь, направляемся к ближайшему дому

— Шало́м Алейхе́м! — вежливо приветствую я мужчину средних лет в светлом хитоне, вышедшего на порог при нашем приближении — Мир вам!

— Алейхем шолом, путники! — удивленно кивает мужчина, разглядывая незваных гостей. Заметно, что тога Сенеки и мои доспехи римского легионера страха у него не вызывают, но и особой радости тоже. В дом нас войти не приглашают.

— Вы не подскажите, уважаемый — продолжаю я на арамейском — где мы можем увидеть человека, которого недавно спасли у Серапеума? Его имя Матфей, он из Иудеи.

— А зачем он вам, и кем вы ему будете? — настораживается мужчина

— Я его близкий друг. Мы только сегодня утром вернулись в столицу и вдруг узнали, что на него напали фанатики, и он был ранен.

Хозяин дома оценивающе смотрит на нас, но через пару мгновений приглашающе машет в сторону другого конца деревни

— Пойдемте, я провожу вас.

— Он жив хоть? — спрашиваю я с замирающим сердцем

— Да. Ему сильно досталось, но жизнь его уже вне опасности.

Луций успокаивающе сжимает мое плечо, и я шумно выдыхаю. Жив!!! И это самое главное. Все остальное в жизни поправимо.

Пока мы идем по деревне, я заставляю себя успокоиться и даже пытаюсь завязать вежливую беседу с нашим провожатым

— Вас здесь не беспокоят буколы? Дома в вашей деревне совсем не защищены.

— Нет. У нас нечего взять, мы очень скромно живем. А потом: кто же станет обижать лекаря, к которому возможно придется обратиться за помощью? — пожимает плечами терапевт.

Ну, да… Врачи всегда и везде на особом счету. У нас в легионе даже самые последние задиры с ними никогда не ссорятся. Вдруг завтра к ним в руки попадешь? А дома здесь и правда из разряда «чистенько, но бедненько», и эта сдержанная скромность чувствуется во всем — она словно витает в воздухе. Но держит себя селянин с большим достоинством, и я сразу вспоминаю ессея Авраама — интересно, как он теперь поживает? Нужно будет спросить в письме у Петра — пусть разузнает для меня.

Домишко, к которому мы подошли, практически ничем не отличался от своих соседей. Ну, если только флегматичным мулом, который щипал траву неподалеку, да небольшой повозкой, стоящей под навесом с соломенной крышей.

— Рафаил, к тебе пришли… — громко позвал наш провожатый в раскрытую дверь, но на порог дома не ступил, оставаясь на улице рядом с нами.

— Кто там еще пожаловал? — раздался скрипучий старческий голос, и в дверях показался пожилой мужчина. Седые волнистые волосы его были собраны в хвост и перехвачены кожаным шнурком, а рукава хитона аккуратно подвернуты, оголяя крепкие для его возраста руки

— Шало́м Алейхе́м! — вежливо приветствую я лекаря.

— Шалом! — улыбнулся мне мужчина — А ты, наверное, Марк? Матфей был уверен, что ты его обязательно найдешь. Ну, проходите, не стойте на улице.

Мы благодарим за помощь мужчину, чьего имени так и не узнали, и заходим в дом лекаря. Внутри домишко видимо перегорожен на несколько помещений, но все проходы занавешены домотканым полотном, так что увидеть, сколько там комнат, и их обстановку нет возможности. А нас с Луцием хозяин заводит в ближайшую крохотную комнатушку, где изо всей мебели только лежанка у стены, да грубо сколоченный стол у маленького оконца. Глаза мои быстро привыкают к царящему здесь сумраку, и я, наконец, вижу апостола

— Матфей…! — бросаюсь я к лежанке — Как же ты меня напугал, дружище!

Хочется обнять его и встряхнуть, как следует, но я неловко застываю на полпути, поняв, что мои объятья ничего кроме боли ему сейчас не принесут. Выглядит апостол ужасно даже в сумраке. Лицо его в синяках, один глаз заплыл, а голова замотана тряпицей. Хочу схватить его за руку, но с ужасом вижу, что она тоже зажата в лубке. То есть у него еще и перелом вдобавок к пробитой голове.

— Ну, что ж ты так, а? На неделю нельзя тебя одного оставить! — укоризненно качаю я головой, стараясь унять дрожь в своем голосе, жалко мне его до слез! — А если бы тебе не помогли, если бы никто не защитил тебя?

— Учитель всегда говорил, что свет не без добрых людей — через силу улыбается мне Матфей разбитыми губами — Я рад вас видеть, Марк, Луций… как вы съездили в Мемфис?

Нет, ну что за человек такой, он еще и улыбаться пытается… Мемфис его интересует! Чтобы скрыть свой страх за него, добавляю в голос показного возмущения

— А вот ничего я тебе не расскажу! Ты зачем в чужой храм со своими проповедями полез, а? Разве не знаешь, что это, по крайней мере, невежливо? Или тебе александрийских площадей стало мало?!

Матфей с мудрой, понимающей улыбкой смотрит на мой показной пафос. Все он видит, все прекрасно понимает — и мой страх за него, и скрываемую дрожь в голосе, и влагу, выступившую в уголках глаз. Которую я украдкой пытаюсь вытереть. Римские легионеры ведь не плачут. Никогда.

— Все уже хорошо, Марк. Не ругайся.

— Да тут не ругаться надо, тебя розгами выпороть мало за все твои художества…! — продолжаю я притворно ворчать. А сам уже придирчиво оцениваю его состояние, прикидывая в уме, как будем перевозить его в город. Повозка даже не обсуждается — растрясет. Значит, нужно подключить парней, и перенесем мы его в паланкине.

Оглядываюсь на Рафаила, с любопытством наблюдающего за нами

— А можно мне кипяченой воды? И немного уксуса. Хочу осмотреть его раны.

— Ты разбираешься в науке врачевания, воин?

— Да. Но не так, как вы. Иначе. По-другому.

Пока терапевт ходит за водой, я присаживаюсь на край лежанки и с горечью признаюсь Матфею:

— Во мне ведь больше нет Силы, и я не могу теперь посмотреть другим взором на твои раны. У меня остались только мои знания.

— А где твое кольцо? — кивает он на мои пустые пальцы

— Оно… погибло, защищая меня от Тьмы, истощилось. Жрецы Сета чуть не призвали Антихриста вместо своего бога.

Матфей с ужасом смотрит на меня, потом на Луция. Тот кивает апостолу, подтверждая мои слова

— Все правда. Марку с его парнями несладко пришлось в храме Сета, они еле выжили там.

Возвращается Рафаил. Я прошу Луция полить мне на руки водой, а потом протираю их уксусом. На вопросительный взгляд терапевта поясняю:

— Так я убираю всякую заразу с рук, чтобы не занести ее потом случайно в раны.

— Ту самую inficio? — заинтересованно уточняет лекарь

Ну, вот — Матфей и здесь уже успел заняться просвещением. Но это в принципе неплохо, пусть расскажет терапевтам все, что услышал от меня. Глядишь, и они возьмут что-то на вооружение.

Пусть Силы во мне больше нет, зато вера в Христа всегда со мной. Так что с короткой молитвы Ему я и начинаю свой осмотр, Матфей тут же присоединяется ко мне. Наш сливающийся в единое шепот успокаивающе звучит в тишине и придает мне уверенности в себе. Ну, приступим…

Что сказать… на первый взгляд тряпица чистая, и рана на голове обработана вполне профессионально. Она, судя по всему, не глубока, а крови было много из-за повреждения кровеносного сосуда. Кожа вокруг раны чистая, корочка на ней подсохла, сукровица не сочится, и красноты тут не видно. Воспаления нет, и это первая отличная новость.

— Голова болит? Есть признаки сотрясения мозга?

— Нет, Марк, ничего такого. Даже не кружится. Почти.

— Сила молитвы Христу творит чудеса! — удовлетворенный первым осмотром, улыбаюсь я. Теперь можно и улыбнуться, и расслабиться немного — Сразу видно, что Христос хранит тебя, Матфей. Но ты лучше расскажи мне, как ты умудрился попасть в такую переделку?

Глава 10

Назад в Александрию мы с Луцием, как и ожидалось, отправились пешком. С Матфеем договорились, что на следующий день за ним из дворца пришлют паланкин. А до этого он обещает мне лежать, лечиться, и максимум, что ему разрешается — читать по утрам Тору. Я пообещал себе ускорить издание в Египте Евангелия, в противном случае проповедь христианства обещала обернуться постоянными столкновениями с местными жрецами. А они могут обернутся кровавыми стычками, изощренной местью со стороны жречества и прочими нехорошими вещами. Тоньше, тоньше надо работать.

С озера подул свежий ветер, и мы ускорили шаг. Впереди нас по извилистой тропе шла небольшая группа египтян, то и дело пропадая из вида за прибрежными кустарниками и тростником. Высокого сутулого мужчину в красном тюрбане сопровождали трое вооруженных копьями воинов.

Мы с философом увлеченно беседовали на тему монотеизма, когда вдруг из зарослей тростника просвистели стрелы. Двое копейщиков сразу упали, а египтянин в тюрбане выхватил длинный нож из под хитона, и пригибаясь, побежал к воде.

— Буколы! — прошептал Сенека, хватая меня за руку

Из зарослей и правда, повалили оборванцы самой разбойничьей наружности. Пяток буколов, вооруженных топорами и мечами, с громкими воплями бросились на единственного оставшегося в живых охранника. И тут же первый бандит повалился на песок, хватаясь за пробитую копьём грудь — египтянин умело обращался со своим оружием.

— Надо помочь людям! Жди здесь — я стряхнул с себя руку философа, пытавшегося меня остановить, и рванул к зарослям. Нас с Луцием буколы еще не успели заметить за густой растительностью, их явно интересовал египтянин, которого охраняли копейщики, похоже именно его они здесь поджидали. Поэтому внезапность была сейчас моим главным преимуществом, и сначала надо разобраться с лучниками, продолжавшими прятаться в тростнике.

Я ворвался в заросли, удачно определив место, откуда велась стрельба. Двое стрелков слишком поздно отреагировали на мое появление, и когда они попытались выстрелить в меня, им помешали стебли тростника, росшие сплошной стеной. Я поднырнул под лук одного бандита, полоснул ему гладиусом по животу и тут же бросился в ноги второму. Тот все-таки успел выстрелить, стрела чиркнула меня по голове над правым ухом. А я уже вгонял меч в грудь темнокожего букола со странными косичками на голове.

Вытащив из него гладиус и добив первого лучника, я побежал к берегу. Копейщик за это время умудрился убить еще одного разбойника, но и его самого достали мечом. Теперь трое оставшихся в живых буколов стояли у кромки воды, глумясь над египтянином в тюрбане:

— Выходи из воды, уважаемый, мы тебя не тронем. Только отрежем ухо и пошлем твоим родственникам — чтобы быстрее платили выкуп.

— Но за смерть наших друзей им придется добавить деньжат!

Издав боевой клич легионеров “Бар-ра”, я подскочил к троице бандитов, успев пнуть под зад одного из них, и хлестнув гладиусом по шее другого. Меня обдало фонтаном горячей крови, и голова букола упала на песок. Третий разбойник соображал быстрее, он ткнул в меня коротким ржавым мечом, сделав длинный выпад. Я легко уклонился от него, парировал и ударил лбом ему в нос. Пока он вопил и хватался за лицо, я уже вогнал гладиус в живот разбойника.

Больше мне геройствовать не пришлось — последний живой бандит взревел буйволом — его со спины обхватил высокий египтянин и вспорол ему шею своим ножом.

— Кто же тебя продал разбойникам? — поинтересовался я, устало опускаясь на траву и вытирая шейным платком кровь, стекающую за ухом — похоже, они ждали именно вас.

— Знаю… — египтянин опустился рядом и снял свой тюрбан, промокая широким рукавом расшитой рубахи пот с бритой головы — и даже догадываюсь, кто их навел на меня. Я обязан тебе жизнью, римлянин.

— Это моя работа, я легионер.

— Но ты бы мог остаться в стороне и дождаться, когда они уведут меня. Их было слишком много, стоило ли так рисковать?

— Стоило! — возразил я — ведь завтра они могли бы убить кого-нибудь из моих друзей, а послезавтра еще кого-то. Бешеных псов, вкусивших крови, надо сразу уничтожать.

— Я Абант, ювелир — помолчав, представился египтянин — хочу отблагодарить тебя за свое спасение. Проводишь меня до моей лавки?

— А мое имя Марк. Провожу, конечно, не бросать же теперь тебя одного. Только нужно дождаться моего друга — вон он уже бежит к нам.

— Это… это же племянник префекта?! — вытаращил Абант глаза на подбегающего Сенеку

— Ну, да. Или ты считаешь, что у патриция не может быть в друзьях простой легионер?

Египтянин с внимательным прищуром посмотрел на меня. Помолчал… Потом произнес задумчиво

— Не так ты прост легионер, как хочешь казаться.

Мне оставалось только усмехнуться и промолчать. Ишь ты, какой проницательный! Лучше бы врагов своих так легко вычислял. Наверняка же предатель из близкого окружения, а может даже и родственник.

* * *

— Марк, нам нужно скорее уходить отсюда — разволновался Луций — пока не появились их сообщники! Ой, да у тебя кровь!

— Уходить нужно. Но мы не можем оставить здесь столько оружия. Иначе другие разбойники найдут его, и оно снова будет пущено в дело. Оружие надо собрать.

Я посмотрел на свой шейный платок, испачканный красным. Рана видимо была пустяковой, поскольку кровь практически перестала сочиться. Ну, хоть с этим повезло.

— И что мы с ним потом будем делать?! — горячился друг — Нам не донести до города столько мечей и копий, я уже не говорю о луках, топорах и кинжалах…

— А мы и не понесем их. Мы просто утопим все оружие в озере, чтобы никто его не нашел.

Сенека нервно потер подбородок и замолчал, признавая мою правоту. Это действительно было лучшим выходом из положения. И время терять не стоило. Я поднялся и начал стаскивать оружие в кучу, друг бросился мне помогать. Конечно, и трупы бандитов не мешало бы припрятать в кустах, но на это жалко было тратить драгоценное время и силы. Луций прав — нам лучше убраться отсюда побыстрее.

— Нет, я просто обязан позаботиться о достойном погребении своих охранников! — возразил Абант — Мой долг и наша вера не позволяют мне бросить тела воинов.

— Ночью за них возьмутся хищники, и к утру здесь уже мало что останется — кивнул философ — для египтян это немыслимое кощунство. Ведь сохранность тела в их религии — это важнейшее условие для бессмертия и перерождения души, а ритуал погребения для них главный этап завершения земного существования. Но как же мы донесем тела до города?! Здесь нигде большой повозки не найти, а та, что мы видели у Рафаила, будет слишком мала для этого.

Да, уж… пока пробегаешь по округе в поисках повозки, как раз успеет стемнеть. К тому же вероятность нарваться на других членов шайки с каждой минутой увеличивается. И что теперь делать…?

— Шайка добралась сюда не по суше — задумчиво посмотрел я на берег озера — и Абанта проще было бы увезти отсюда по воде, чтобы не столкнуться с кем-то на дороге — связать и бросить пленника на дно лодки, прикрыв его тряпьем или сетью. Значит, где-то здесь, в прибрежных зарослях, спрятаны их лодки. Надо их найти.

Абант с Луцием согласны со мной, и мы дружно направляемся к топкому берегу, поросшему тростником, а там расходимся в разные стороны. Я иду туда, где недавно убил двух лучников, что-то мне подсказывает, что возможно они же и лодки охраняли. В любом случае, их луки и остальное оружие надо забрать.

Тростник в этом месте растет такой плотной стеной, что за ним ничего не видно, я ориентируюсь лишь по промятым мной же “коридорам” в этих зарослях. Счастье, что папирус не успел еще выпрямиться — иначе я мог бы проплутать здесь до самого заката. Добравшись до места стычки, подбираю луки, вытаскиваю из-за пояса одного из бандитов кривой кинжал, а у другого — небольшой ржавый топор. Потом оглядываюсь по сторонам и с облегчением выдыхаю — вот же они, две крепких больших плоскодонки, притаившиеся чуть дальше в протоке, и даже шесты в них лежат. Значит, логика меня не подвела.

— Эй, идите ко мне! — кричу я — лодки здесь.

Промокнув и вывозившись по колено в иле, мы перегнали обе лодки из протоки к берегу, где есть более удобный спуск к воде, что позволило нам загрузить тела охранников. Одна из лодок оказалась довольно большой, мы все в ней спокойно помещаемся, включая тела и трофейное оружие, вторую посудину берем на буксир. А когда выходим на свободную воду и находим шестом глубину побольше, делаем топором пробоину в ее левом борте и дожидаемся, когда она затонет.

Почему лодку затопили? Чтобы ее потом кто-нибудь случайно не опознал, и не вычислил, кто уничтожил бандитов. А все оружие мы сдадим легионному кузнецу на переплавку — металл здесь слишком большая ценность, чтобы им раскидываться. Все. Теперь, наконец, можно возвращаться в город…

* * *

До лавки мне Абанта провожать не пришлось. Обеспокоенный его долгим отсутствием, на западных воротах города ювелира дожидался взрослый сын с двумя слугами. Так что египтянин взял с меня обещание, что я на днях обязательно зайду к нему, и на этом мы с ним расстались. Лодкой с телами воинов занялись слуги ювелира, а мы с Луцием, велев стражникам разгрузить и доставить трофейное оружие в лагерь легионеров, отправились во дворец.

Там уже царило легкое беспокойство, вызванное нашим долгим отсутствием, Пилат с Галерием даже собирались отправить на наши поиски контуберний, но к счастью не успели отдать распоряжение. Коротко описав под восторженные вздохи префекта наши приключения, и пообещав более подробный рассказ за ужином, мы с Луцием пошли в местные купальни. Расслабиться по полной программе времени, конечно, у нас не было, но даже короткое пребывание в термах дало эффект — вышли мы оттуда посвежевшими. Теперь мне предстояло еще одно важное дело — проконтролировать своих подопечных. Оказывается, жена Галерия девушек тоже пригласила на ужин, видимо римским матронам было очень интересно посмотреть, кого же я притащил из Мемфиса.

—…Нет, так не годится — забраковал я внешний вид девчонок, окинув их оценивающим взглядом. От пестроты нарядов у меня аж в глазах зарябило. Более или менее со вкусом из всех троих была одета только Залика. Зема, как всегда поскромничала, а Манифа, кажется, напялила на себя все, что только было в ее шкатулке с драгоценностями, став при этом еще больше похожа на цыганку из табора.

— Вы у меня красавицы из богатых мемфисских семей, вот и нужно это подчеркнуть. Поэтому достаем самые дорогие свои наряды и самые красивые драгоценности. Но соблюдаем при это меру. Не нужно соревноваться между собой, вы должны дополнять красоту друг друга. А главное — помнить, что теперь за вас отвечаю я, и значит, нельзя позорить меня своим внешним видом и поведением. Не забывайте, что вам сегодня оказана большая честь сидеть за одним столом сразу с двумя римскими префектами — Иудеи и Египта.

— Но мы и оделись, как принято у нас в Мемфисе, а тебе, господин, не понравилось! — расстроилась Залика — Ты хотя бы объясни нам, как тогда нужно?

Ага… если бы я еще сам это знал… Меньше всего меня здесь интересовали дамские наряды и прически. Нет, я конечно знал, что в Риме, например, в моде светлые парики. Ради них патрицианки не скупясь покупают рабынь-блондинок, но вот насчет фасонов одежды… тут я был полным профаном. Только и заворачиваться в несколько слоев разноцветных пестрых одежд — это уж точно перебор.

— Залика, вам нужно надеть что-то …полегче — типа римской столы с короткими рукавами или греческого хитона с открытыми руками. Сверху на голову и плечи накинуть покрывало из вашего прозрачного виссона. На ноги, наверное, сандалии из тонких ремешков… — неуверенно заканчиваю я

— А украшения?

— Только те, что самой тонкой работы. У римским матрон не в чести грубые и массивные украшения. Это считается варварством.

Я вспомнил, как одевалась Корнелия. Вот у кого был вкус! И почему она не вышла меня встречать? Может мать ее не пустила?

— То есть одеться нам нужно по греческой моде? — в глазах у девушки начинает проступать понимание.

— Да! — радостно киваю я — А еще дорого и со вкусом. Старшей по гаре… среди вас назначаю Залику, всем ее слушаться и не спорить.

Едва не ляпнув лишнего и спихнув все заботы на самую разумную из девушек, я быстро сбегаю. Мне и самому не мешает переодеться к ужину, а заодно проверить, как там устроился мой Маду.

—…Господин! — вскакивает с тюфяка на полу юный художник, стоит зайти мне в комнату.

— Маду, ну что ж ты на полу сидишь? Хоть бы на подоконнике примостился рисовать или сядь на мою лежанку!

— А можно?

Я только закатываю глаза и качаю головой. Неисправим… на каждый чих ему нужно отдельное разрешение.

Вытряхиваю на кровать из тюка с одеждой, купленной в Мемфисе, самую нарядную тунику — она сшита из тонкого белого льна и отделана по римской моде двумя широкими цветными полосами, идущими от горловины до подола. Эта туника будет теперь у меня выходной. Помедлив, достаю еще из стопки две паллы из тончайшего газа, которые все же купил для Корнелии и Клавдии. Нам еще путешествовать и путешествовать вместе — надо как-то задобрить жену Пилата, чтобы она не загрызла моих девчонок.

— Маду, ложись спать пораньше.

Пока я переодеваюсь и вешаю на шею большой серебряный крест, подаренный парнями контуберния, озвучиваю юноше наши ближайшие планы:

— Завтра у тебя будет много работы, с утра вместе пойдем в город. Хочу, чтобы ты зарисовал для меня статую Сераписа в его храме, потом гробницу Александра Македонского. Еще заглянем к знакомому ювелиру Абанту, там тоже для тебя будет работа. Ну, и если хватит времени до нашего отплытия в Рим, позже посетим дворец Клеопатры на острове на Антифорос, надо и его запечатлеть, пока он еще цел.

— А что с ним может случиться? — удивляется юноша

— Землетрясение — коротко поясняю я — или пожар.

Глаза художника загораются восторгом — ага… напугал трудоголика работой. Да ему дай волю, он и по ночам спать не будет — переведет весь окрестный папирус на свои рисунки. Кстати, запасы папируса тоже пора уже пополнить. А уж какой список для ювелира у меня нарисовался…!

…Девицы успели переодеться за время моего отсутствия, и теперь выглядели намного лучше. Залика так просто вылитая гречанка! Зато Манифа недовольно морщится, считая, что выглядит недостаточно богато.

— Если тебе станет легче, разрешаю надеть еще пару колец и браслетов — усмехаюсь я.

— Можно?! — она бросается к своему сундучку с цацками, по какой-то ошибке названному шкатулкой, и начинает радостно рыться в нем. Сорока… как есть сорока!

Я тем временем придирчиво разглядываю Зэму, отчего она смущается и отступает на шаг.

— Залика, это ее лучший наряд?

— Да, господин. Мы перебрали все. Я хотела одолжить ей свое покрывало из виссона, но она отказывается.

— Достань его и накинь ей на голову — приказываю я тоном, не допускающим возражений. Зэма вздыхает и послушно опускает голову.

Понятно, что драгоценности матери и деньги в качестве приданного, Зэме отдали, а поскольку нарядной одеждой мачеха ее не баловала — им просто нечего было отдавать. Придется видимо приодеть ее здесь, в Александрии. Мне светят новые расходы.

— Ну, что готовы? Тогда идем. За столом ведите себя скромно, но с достоинством, если вас спросят о чем-то, отвечайте уважительно и коротко. Не хотите что-то есть или пить — смело отказывайтесь, рабы, прислуживающие за столом, всего лишь рабы. Вино лишь пригубляйте. Его разбавляют водой, но виночерпий постоянно подливает.

Мы выходим в коридор, и у дверей комнаты, где поселили девчонок, сразу же встает на пост один из ребят Лонгина. Это правильно. Там деньги и остальное приданое девушек, нельзя оставлять это “богачество” без присмотра. Я вообще заметил, что сам центурион, и его легионеры с большим сочувствием относятся к моим юным подопечным — если они и позволяют себе сомнительные шутки, то исключительно в мой адрес, и беззлобно, чисто по-товарищески.

В зал заходим не толпой, а в организованном, хорошо продуманном порядке. Я, как настоящий глава семьи, гордо выступаю первым, девушки скромно держатся за моей спиной. Но Залика на шаг опережает подруг, а когда Манифа пытается поравняться с ней, взглядом осаждает ее. Ага… посыл понятен: господин “назначил меня любимой женой”, а ты знай свое место, нахалка! Так же уверенно блондинка за столом занимает место справа от меня, вызывая этим поступком приступ ревности у Корнелии.

Они с матерью жадно рассматривают моих подопечных. Дочь явно расстроена и растеряна — она не понимает причин моего поступка и, кажется, воспринимает всех трех девушек как своих соперниц. А жену Пилата гораздо больше занимают их дорогие наряды и украшения — видимо, она абсолютно уверена, что это все было приобретено в Мемфисе за мой счет, и уже подсчитывает в голове, сколько это могло стоить. Объясняться с Корнелией и Клавдией я не собираюсь, поскольку ничем им не обязан. Пусть думают, что хотят. Может, хоть присутствие подопечных изменит теперь их матримониальные планы на меня.

А вот Понтий Пилат воспринял все спокойно. Скользнул равнодушным взглядом по девицам, дождался, когда я представлю их, и вернулся к прерванному разговору с Галерием и Сенекой. Думаю, что они успели уже рассказать ему, что произошло в Мемфисе, и объяснили причину моего покровительства этим девушкам. Для взрослого римского мужчины вообще-то вполне нормально брать под опеку более слабых родственников и знакомых — это совершенно обычная практика. И все римское общество пронизано отношениями по схеме “патрон — клиент”. Другое дело, что эти девушки не римлянки и даже не мои дальние родственницы.

Но ужин в целом проходит нормально. К “гарему” с расспросами никто не пристает, отдуваемся мы с Луцием. Особенно всех интересует сегодняшнее наше приключение. Корнелия слушает рассказ Сенеки, как я лихо расправился с бандитами, и восхищенно поедает меня глазами. Девицы тоже слушают, затаив дыхание — благо Луций из уважения к ним ведет свой рассказ на греческом. Нашли, блин, героя… Меня же гораздо больше интересует, что думает префект Галерий по поводу бесчинства буколов, и что собирается предпринять. Похищение и убийство горожан практически у стен столицы — это же неслыханная наглость!

— Марк, твое возмущение мне понятно, но бороться с этой напастью силами легионеров невозможно. Стоит бандитам увидеть римских солдат, и они просто растворяются в зарослях тростника. А на островках среди озера можно застать только женщин, детей и стариков.

— Так ведь рано или поздно наступит момент, когда они поднимут бунт.

— Не преувеличивай! — машет рукой Галерий — там не те силы.

— Да? А я слышал, они уже и поместья на берегу озера грабят?

— Грабят… — вздыхает префект — но беда в том, что население сочувствует буколам, считая, что богачей грех не ограбить.

— А богатые жители откупаются от них и сами не сообщают о таких нападениях властям — добавляет Луций.

— Ну, тогда хоть пригородные дороги патрулируйте, нельзя же закрывать глаза на их бесчинства!

— Да, видимо придется усилить охрану дорог… — кисло соглашается префект

— И завтра обязательно возьми с собой контуберний, когда отправишься за Матфеем — веско добавляет Пилат.

А вот за это спасибо. Хорошо, что префект еще помнит, кто вытащил его с того света.

Недовольный префект снова переводит разговор на наши приключения в Мемфисе. Корнелия с Клавдией набрасываются на меня с вопросами. Я шучу, делаю вид, что ничего особо серьезного в храме Сета не произошло. Ну побузили жрецы, так бравые римские войны их успокоили. И упокоили. Раскрывать им истинную историю противостояния с аватаром Люцифера — я не готов.

И тут в зале появляется Лонгин с приятной новостью:

— Префект, в гавань вошла наша либурна из Кесарии…

Глава 11

Нить разговора теряется, все замолкают в нетерпеливом ожидании следующего появления Лонгина и возможных важных новостей из Иудеи.

— Залика, идите с девушками в свою комнату — отправляю я своих девиц — Здесь сейчас начнутся мужские разговоры, это не для женских ушек.

А еще в любой момент может начаться стриптиз в исполнении сирийских танцовщиц или схватки голых борцов — да, мало ли, что еще придумает префект и его слуги для услады взоров гостей.

— Да, мой господин… — блондинка послушно склоняет голову и первой встает с ложа.

Вслед за ней тут же поднимаются Манифа и Зема. Манифе, конечно, до ужаса хочется послушать, о чем мы здесь будем разговаривать, но ослушаться меня ей даже в голову не приходит. А вот Зема и сама рада сбежать отсюда поскорее, такое высокое общество откровенно пугает юную египтянку.

— И вот что еще… — кладу я руку на запястье Залики, останавливая ее — проследи, поел ли Маду. Он со своим рисованием совсем голову потерял.

— Все сделаю, мой господин, не беспокойся об этом.

Она улыбается мне, с достоинством кланяется оставшимся за столом, ждет, пока Манифа и Зема тоже поклонятся. Потом уводит за собой девушек из трапезного зала.

Клавдия скривилась еще на моих словах «не для женских ушек», и намек она поняла правильно — к дамам, оставшимся за столом, это тоже относилось. Но поскольку Галерий с Пилатом промолчали, тут уже я был бессилен — значит их женам позволено и дальше греть уши. Корнелия кусает губы и тихо спрашивает меня:

— Не понимаю, Марк, зачем ты взвалил на себя заботу о них?

Опять ревнует?

— Корнелия, это мой христианский долг — терпеливо объясняю я девушке — Их нельзя было оставлять в Мемфисе.

— И что — потащишь их теперь в Рим?! — возмущается Клавдия

Глубоко вдыхаю, задерживаю дыхание, выдыхаю.

— Я обещал их родственникам заботиться о них, и не вижу повода нарушать свое обещание.

— Но… в каком качестве они будут путешествовать с нами?! Служанки, наложницы, конкубины — кто они для тебя?

Вот что волнует больше всего желчную матрону, возомнившую себя моей будущей тещей. Я устало тру глаза и тянусь за кубком с вином. Устал, как собака, а здесь еще эта язва…

— Клавдия… эти девушки из богатых и уважаемых мемфисских семей. И у каждой из них очень приличное приданое, делающее их желанными невестами. Ты же видела, какие на них драгоценности и одежда? — не упустил я случая уколоть римлянку — Так что моими служанками они в любом случае быть не могут. Я их временный опекун. До тех пор, пока не выдам их замуж.

— Это как-то …неприлично!

— Не вижу в этом ничего неприличного. Манифу, например, ждет жених в Кирене.

— А эта …гречанка?

Далась же ей Залика… Хотя понятно — блондинка самая эффектная из трех девиц, и на нее падают главные подозрения в любовной связи со мной. Интересно, чего ж не со всеми троими сразу?!

— Мужей Залике и Зэме придется подбирать мне.

— Среди солдат?! — не унимается матрона

Ее ехидный тон просто выбешивает меня, и я мстительно решаю ничего ей не дарить — перебьется! Лучше Зэме ее паллу отдам.

— Клавдия, там такое приданое, что любому центуриону, а то и легату будет за счастье на них жениться. И многие римские купцы не побрезгуют породниться с их влиятельными семьями. А жены из этих девушек получатся прекрасные! Потому что в отличие от наших римлянок, им даже в голову не придет пререкаться с мужем.

Жена Пилата наконец-то затыкается, а Корнелия вспыхивает, как маков цвет — мой намек слишком прозрачен.

Мужчины за столом с усмешкой переглядываются — своеволие римских женщин стало уже притчей во языцех.

Решаю кое о чем напомнить Клавдии:

— Девушки думают принять христианство. Поэтому мужей я буду выбирать среди христиан, их уже достаточно много в первой когорте.

Все, победа. Клавдия тяжело вздыхает, показывает глазами дочери на выход. Женщины встают, сдержанно прощаются. Жена Галерия тоже находит уважительный повод уйти. Дальше пир пойдет исключительно в мужской компании. Которая с каким-то странным выражением лиц разглядывает меня. Редко когда религиозные вопросы становятся столь сильным аргументом в споре с римскими женщинами. Это очень непривычно.

Неловкую ситуацию разряжает неожиданное появление в зале Гая Руфа Тиллиуса.

* * *

— Аве, префект Галерий! Аве, префект Пилат! Приветствую всех, сидящих за столом, да пребудут ваши дни долгими, а еда на вашем столе изобильной!

— Гай, дружище, какими судьбами? — радостно бросаюсь я обнимать толстяка, заметно похудевшего за то время, пока мы не виделись. Лицо его сильно загорело и обветрилось, но глаза задорно блестят, и вообще весь вид римлянина стал каким-то более здоровым.

— Не зря я спешил, надеясь застать вас в Александриии! — смеется фрументарий, обнимая меня в ответ — Все-таки успел!

Пока я знакомлю Тиллиуса с Сенекой, Пилат в нетерпении приподнимается с ложа

— Гай, не томи, порадуй же нас хорошими вестями из Кесарии!

— Префект, новости у меня для тебя не просто хорошие, а превосходные! Мы с Мароном нашли лагерь зилотов в горах и уничтожили его. Иудея очищена от этой скверны! — с пафосом произносит Тиллиус

Ну… заявление, конечно, сомнительное — сикариев и зилотов в Иудее одной удачной операцией точно не искоренить. Причин их появления слишком много, а истоки явления слишком глубоки, чтобы уничтожить всех одним махом. Вылезут они еще, обязательно вылезут, и на место убитых придут новые озлобленные иудеи. Наступившее затишье вряд ли будет долгим. Но не портить же сейчас фрументарию настроение — пусть человек наслаждается своим заслуженным триумфом.

— А купцов, поставлявших им оружие, нашли?

— Да, Марк, схватили этих негодяев! Как ты и предлагал, мы сделали вид, что не знаем о сыне Елеазара. Сначала на невольничьем рынке появились их подручные, а потом и сама крупная рыба попалась на крючок.

— И кто они?

— Купцов было двое, но действовали они сообща — один из них грек из Македонии, другой сириец из Эфеса. В пригороде Кесарии у них был схрон, где мы нашли много копий, мечей и луков, готовых к отправке в горы.

— Мерзавцы! — стукнул кулаком по столу обозленный Пилат — торговали оружием прямо под нашим носом!

Ага… а, раньше никому не приходило в голову, откуда у зилотов берется оружие? Нужно было обязательно дождаться того момента, пока в Иерусалиме по римлянам уже из гастрафета начали стрелять. Увидев усмешку на моем лице, Тиллиус виновато отводит глаза. Ну, да… вот именно этот фрументарий и должен был в первую очередь отследить, как к зилотам попадает оружие. Проворонил…

— И чем же все закончилось? — нетерпеливо подгоняет его Сенека

— После проведенного дознания легат Марон приказал всех виновных развесить на крестах вдоль дороги в Иерусалим. Шуму в городе было…! — довольно улыбается Тиллиус — зато греки попритихли. Купцы-то эти были уважаемыми людьми в Кесарии, сначала даже никто не понял, за что их схватили.

— Все не живется им спокойно — проворчал Пилат — мало они в Иудее зарабатывают на караванах со специями и шелком!

— Торгаши, что ты хочешь… — вступил в разговор Галерий — надо бы и нам заняться торговцами оружием, кто-то же снабжает им буколов?

Я приглашаю фрументария за стол, безмолвный раб уже стоит наготове с полотенцем и чашей воды, в которой плавают лепестки роз. Пока Тиллиус моет руки, другой раб наливает ему вино в кубок, еще один ставит перед ним расписное глиняное блюдо и тенью застывает за спиной в ожидании его приказаний.

Нет, никогда не привыкнуть мне к римской манере вести важные разговоры в присутствии рабов. Префект собрался заняться торговцами оружием в Александрии? Так нахрена об этом говорить при посторонних?! Неужели не понятно, что уже завтра об этом будут знать все, кому надо и не надо? С таким же успехом можно об этом и на городской площади во всеуслышание объявить. Рабов они считают за говорящую мебель, а потом сами долго удивляются, что их дворцы и дома наводнены шпионами. Да, здесь и шпионить не нужно — вы сами при них все свои секреты выбалтываете. Удивительная беспечность…

После увлекательного рассказа фрументария о том, как они с легатом Мароном лично отправились во главе когорты в поселение ессеев, и неподалеку в горах нашли таки лагерь с остатками прятавшихся там зилотов, у меня оставался только один важный вопрос:

— Ессеи-то, надеюсь, никак не пострадали?

— Нет! Как и обещали Аврааму, мы сделали вид, что не знакомы, ни с ним, ни с его людьми.

— Молодцы. Доверие ессеев к римлянам — это важно. А мы, кстати, с Луцием сегодня в селении их собратьев — терапевтов побывали. Матфей тут у нас умудрился с местными жрецами поссориться — теперь со сломанной рукой у лекаря отлеживается.

Тиллиус хлопает себя по лбу

— Марк, я же не сказал тебе самого главного! Со мной на корабле прибыли Иаков с Андреем!

— Ну, что ж ты молчал?! — вскакиваю я из-за стола — А где они?

— Отправились ночевать к друзьям в еврейский квартал, завтра с утра обещали прийти во дворец.

А вот это уже действительно отличная новость!!!

* * *

Утром я едва дождался, когда в воротах дворца покажутся две фигуры в скромных поношенных хитонах. Умывшись и проведя службу для легионеров, я уже собрался идти встречать апостолов, как меня перехватил посланник от Пилата — префект приглашал на ипподром, посмотреть на первых римских “рыцарей”. Я уже и забыл о стременах, которые “подарил” Понтию и легату Марону, но не таков был наместник Иудеи, чтобы спустить это важное дело на тормозах.

— Братья…!

Мы обнимаемся с апостолами под ошалелыми взглядами легионеров 3-го Киренаикского. Они уже знают, кто я, знают о легионерах-христианах 6-го Железного, в курсе и наших приключений в Мемфисе. Но зачем я обнимаюсь с какими-то нищими иудеями — для них загадка. А уж когда с ними начинает обниматься подошедший к нам примипил Лонгин… тут уже у них случился полный разрыв шаблона.

— Нам нужно столько рассказать тебе, Марк!

— И у нас для вас много новостей. Но дел на сегодня еще больше. А для начала нам нужно перенести во дворец Матфея. Сам я, к сожалению, пойти за ним не смогу — мне срочно нужно на ипподром. Но вас попрошу сходить с моими парнями в пригород, чтобы забрать нашего Матфея от лекаря Рафаила. Он обрадуется вам, а у вас появится возможность познакомиться и пообщаться с терапевтами. Они хорошие люди.

— Я знаю о них — кивает мне Андрей — слышал об этой общине от иоаннитов.

— Вот и прекрасно! Рафаил спас Матфея от фанатиков-египтян и немного подлечил, я вчера тоже слегка поправил его сломанную руку. Но… Силы во мне больше нет — вздыхаю я — выложился в храме Сета. Я вечером еще расскажу вам об этом … приключении.

* * *

Римские рыцари оказались… ну так себе. Скакать, опираясь на стремена они за неделю уже научились — в этом им не откажешь. Таранный удар копьем тоже освоили. Только у их копий отсутствовал нормальный упор и оно проскальзывало в руке.

Били всадники в гулкий медный щит, повешенный на перекладине, прикрепленной к столбу. И поначалу все выглядело прилично. Но стоило мне предложить сделать столб поворотным и повесить на него мешок на веревке, имитирующий противника — как все посыпалось. Причем, в буквальном смысле — “рыцари” посыпались на землю.

Фактически, я “изобрел” устройство под названием кинтана. Суть упражнения заключалась в том, чтобы на полном скаку поразить удерживаемым под мышкой копьем щит и, когда перекладина провернется, отразить щитом удар противовеса-мешка.

— Это им сначала пешком поупражняться надо — мрачно констатировал Понтий Пилат, разглядывая падающих легионеров. Ни один не смог удержаться в седле.

— Это небольшая плата за правильный таранный удар тяжелой латной конницы. Доспехи можно усилить, да так, что пехотинец не сможет пробить их. Лошадь тоже можно одеть в стеганную попону.

— Ага, и шлем на морду ей надеть — зло сплюнул на землю префект

— Почему бы нет? Железную маску на лоб. На ней даже можно что-то страшное изобразить, типа третьего глаза, чтобы пугать варваров. Но представь таранный удар сотен таких всадников. Или тысяч. Они словно меч папирус прорвут любые порядки врага.

Мы еще поспорили о деталях подготовки конницы, даже о выведении новой породы крупных лошадей, которые понадобятся для новых рыцарей. Цезарь ведь когда-то вывез тяжеловозов из Галлии, так почему бы не использовать их в селекции?

— Утаить секрет стремян от других народов, особенно кочевых, нам долго не удастся — я внимательно посмотрел на Пилата — Я дарю тебе, префект, не секрет тяжелых конных легионеров. Я дарю тебе секрет быстрой победы над Парфией. Одно главное сражение. Один мощный удар конницы по центру. Самый оглушительный триумф в истории Рима после Цезаря.

Надо было видеть как загорелись глаза Понтия. Вот такой аргумент ему очень даже понятен. Победить старейшего врага одним ударом, повергнуть его в прах, отомстить за погибшие легионы Красса… Может, даже захватить парфянского царя на поле боя.

После этого я с со спокойной душой отправился во дворец.

* * *

По-быстрому пообедав в кругу своих домочадцев, беру с собой Маду и отправляюсь в город. Манифа, услышав, что мы с ним идем к ювелиру, попыталась тоже напроситься с нами. Ага… а то украшений у нее маловато, срочно нужно еще пару-тройку ожерелий прикупить и десятка два колец-браслетов. А заодно и вторую шкатулку для них размером с хороший сундук. Залика тут же на правах старшей по гарему пресекла все ее поползновения

— Манифа, ты бы лучше греческий и романский учила!

— А зачем?

— Чтобы господина нашего перед префектами не позорить! Так и будешь за столом глазами хлопать?

— Это вам с Зэмой надо учить языки — пренебрежительно махнула рукой нахалка — а меня богатый жених в Карене ждет, мы с ним и на египетском поговорим! Конечно, это большой почет — познакомиться с префектом Египта и пожить в его дворце. Но, знаешь ли, подруга, очень обидно побывать в Александрии и не увидеть столицу.

В этом девушка права. Дочери и жены купцов в провинции ведут довольно закрытый образ жизни на женской половине дома — в лучшем случае, отец семейства разрешает им на базар сходить или к соседке в гости. Но даже это, как оказалось, не спасает женщин от похищения — ведь именно на базаре их всех троих и умыкнули жрецы Сэта.

— Ладно… — вздыхаю я — обещаю, что постараюсь показать вам Александрию, пока не пришел приказ отправляться в Рима. Но не сегодня, и скорее всего, даже не завтра — дел слишком много, а без моего сопровождения в город вам слишком опасно выходить.

— Почему это? — надувает губы египтянка

— Потому что один раз вы уже прогулялись по Мемфису. Чем это закончилось, напомнить?

Все трое побледнели и испуганно уставились на меня

— Господин, вы хотите сказать, что и в Александрии есть храмы Сэта? — прошептала Зэма.

— Тайные наверняка есть, иначе как бы жрецы Мемфиса обо мне узнали?

— Точно… — прикусывает губу Манифа — я когда связанная в повозке лежала, слышала как один жрец говорил другому, что тело для их божественного Господина уже направляется в Мемфис.

— Вот видите — хмурюсь я — так что без меня ни шагу, и по дворцу без охраны тоже не гулять. А в купальни — только все вместе, и только в сопровождении легионеров.

Девушки дружно прыскают в ладоши, и здесь до меня доходит, что я сейчас ляпнул. Да уж… после такого совместного похода в купальни, «девушки» в моем “гареме” вряд ли уже останутся девушками. Парни-то в центурии далеко не железные, хоть наш 6-ой легион и называется таковым. Посмеялся вместе со всеми и, погрозив на прощанье насмешницам пальцем, отправился к ювелиру.

Сенека тоже увязался с нами — скучно ему в Александрии, а вокруг меня «постоянно кипит жизнь» — это Луций сам так сказал. Философ даже не поленился на утреннюю службу прийти — молиться он, не молился, но очень внимательно выслушал проповедь — христианство вызывает у него неподдельный интерес. Зато Тиллиус от Сенеки после ипподрома уже прячется — это как же человека за одно утро надо достать?! Ну, ничего… сейчас апостолы во дворец вернутся, пусть их теперь вопросами пытает, у братьев моих терпения-то побольше будет, чем у фрументария. Но вообще, натура у Луция о-о-очень деятельная, и понятно, что в Рим ему пора возвращаться — теперь там все самые важные события ожидаются. Как бы мне с собой еще утащить еще и Филона? Этот философ уж слишком сильно “врос” в Александрийскую библиотеку.

* * *

…Лавку Абанта мы нашли довольно легко. В египетской части столицы — Ракотисе — его знала каждая собака, и стоило только Маду обратиться к одному из проходивших мимо египтян, как нам подробно объяснили, где расположен дом ювелира. Ну, а где дом, там и мастерская, и лавка — сейчас у купцов и лавочников редко бывает по-другому.

Нас с Сенекой встречают, как родных. Пробуют накрыть для нас застолье, но мы скромно отказываемся, сославшись, что только пообедали во дворце. Тогда нам предлагают уам — это смесь белого и красного вина с мелко нарезанными фруктами. От него отказываться было уже неприлично. Оказав хозяину уважение, и поговорив с ним немного о том, о сем, я плавно перехожу к делам. И пока сын Абанта занимает Сенеку, показывая ему их ювелирные украшения и разные забавные диковинки, я рассказываю Абанту о своих нуждах.

Во-первых, серебряный карандаш. Ну, задрался я уже писать перьями! Шкрябаю по папирусу, как курица лапой: три строчки напишу — пять клякс поставлю. Видимо, Марк не силен был в письме, оттого и пальцы его пера не слушаются. Хотя чувствительность их и восстанавливается, по мере того, как сходят многолетние мозоли от меча. Я даже в термах пробовал подушечки пальцев немного мелкой пемзой потереть. Но процесс этот видимо, не быстрый, а без меча, как оказалось, здесь мирному римскому легионеру и шагу не ступить. Короче, дайте мне уже карандаш!

Вообще-то, наряду с пером и тушью, а также стилусом и восковыми табличками, карандаши здесь тоже входу, но свинцовые и оловянные. Широкого распространения они не получили из-за недолговечности написанного — уж больно легко все стирается. А вот серебряный карандаш — это уже совсем другое дело! Текст, написанный тонким серебряным стержнем, стереть невозможно, хоть он и меняет со временем цвет с голубовато — серого на коричневый. Зато сам серебряный карандаш практически вечный, правда, по цене удовольствие дорогое. Но мне средневековые излишества в виде украшения инкрустациями, орнаментами и даже статуэтками, не нужны. По мне лишь бы он писал хорошо. И толщина букв при письме должна быть точно такая же, как и у тех, что выходят из-под обычного пера.

Читал как-то, что у древних египтян вроде бы был прототип современной капиллярной авторучки, когда медную заостренную трубочку наполняли чернилами из чернильного мешка каракатицы. Они потом медленно стекали по волокнам стебля внутри трубочки, и ее заостренный конец оставлял при надавливании на папирусе четкую линию. Ну, не знаю… Может, оно при Тутанхамоне и было когда-то, но сейчас ничего подобного в Египте нет — я у Сенеки интересовался. И Абант никогда не слышал о таком. Видимо, секрет древней «авторучки» давно утерян. Или жрецы его из вредности ото всех скрывают. Так что мне остается только «изобрести» серебряный карандаш, что я и демонстрирую ювелиру. Он долго рассматривает мой неумелый чертеж, уточняет размеры, и спрашивает, зачем его делать шестигранным. Объяснять долго, отвечаю, что для красоты и для экономии металла — а не все ли ему равно, какую отливку делать?

Потом переходим к заказу на изготовление очередной партии нательных крестиков. Ряды христиан ширятся, к нам утром на проповедь даже свободные от службы парни из 3-го Киренаикского сегодня пришли. Правда, пока они еще только присматриваются и прислушиваются, но после случая с Книгой Мертвых и храмом Сэта, в силу Христа поверили многие из них. Конечно, Максимусу Кассию христиане среди его подчиненных не понравятся, но зато префект Галерий нам явно покровительствует. А с тех пор, как я вылечил Луция, еще и жена Галерия стала нашей большой поклонницей.

С крестиком я мудрить не стал, просто принес Абанту образец и попросил сделать таких же штук сто, и обязательно из серебра. Но это только начало. Община Александрии будет увеличиваться, и таких крестиков понадобится много. Еврейская диаспора конечно, со временем подключится к их изготовлению, но пока у Абанта в Египте полный эксклюзив! Объяснил ему, почему крестик у нас самой простой «латинской» формы, рассказал, что это за «ихтис» и аббревиатура такая — «ІС» и «ХС». Ну, и про заветные слова молитвы «Salvare et Conservare» на обратной стороне крестика.

Дальше в моем списке идет самый сложный заказ — новый сигнум для нашей первой центурии 6-го Железного, ее уже по праву можно считать христианской. Я долго думал над внешним видом штандарта, и после Мемфиса решил, что в нем нужно отразить победу над Сетом. А значит, в центре лаврового венка должен быть поверженный змей, проткнутый копьем легионера, крест и монограмма Христа. Ну и ниже на шесте табличка с номером центурии, когорты и легиона. Маду сигнумы легионеров уже видел, когда мы возвращались из Мемфиса на триреме, поэтому об общем их виде представление имеет. Пока он старательно рисует эскиз для ювелира, я рассказываю Абанту о новой игре — шахматах. Сам пытаюсь изобразить на листе папируса все нужные фигуры.

— И их тоже делать из серебра? — изумился ювелир. Наверное, уже подсчитывает в уме общее количество драгметалла, которое понадобится на выполнение моего необычного заказа.

— Ну, нет, зачем же? — успокоил я его — фигурки могут быть вырезаны из камня или из дерева. Кость тоже пойдет. Найдете такого мастера-резчика?

— Конечно, найду. Это совсем нетрудно. Здесь главное — сделать доску, которая будет складываться, и превращаться в плоскую шкатулку для фигурок. Там для клеток нужна будет инкрустация из разных пород дерева.

— Хорошо. Но серебро тоже еще понадобится. Хочу, чтобы вы сделали для меня столовые приборы.

Ювелир непонимающе смотрит на меня. Приходится пояснить

— Ложки двух размеров, вилку и нож, чтобы резать мясо на тарелке. Вот такие — кладу я перед ним заранее приготовленный рисунок на папирусе. Мучился блин, полдня, пока у меня вышло хоть что-то отдаленно похожее на привычные приборы.

— А зачем это нужно, господин?

— Новая римская мода — выдаю я на голубом глазу. А что я еще могу сказать человеку, который практически все привык есть руками? Да, чудят римляне — имеют на это полное право!

Ну, и в завершение всего снимаю со шнурка на груди кольцо Соломона. Абант, увидев рядом с крестом и кольцом анкх Хранителя, только что в ноги мне не упал. Прикладываю к губам палец, прося сохранить это в тайне — вот только культа личности мне и не хватает для полного счастья!

Кольцо Соломона так и не восстановилось — камень в нем по-прежнему тусклый и его рассекает глубокая трещина. Может, если заменить этот испорченный камень, тогда и сила самого кольца восстановится? Надо попробовать.

Ювелир долго рассматривает кольцо, крутит его и так, и эдак… Наконец, выносит свой вердикт:

— Это очень редкий камень из Нубии. И очень дорогой, потому что их больше не добывают. Я сам один раз в жизни такой видел.

— Цена не имеет значения, это кольцо для меня дорого совсем по другой причине. Найдете такой камень? Возьметесь заменить?

— Попробую. Но при одном условии — на лице его проступает решительность — за работу я ничего не возьму, Хранитель, только за материалы. Это будет моей благодарностью вам за спасение. И пусть ваш раб останется у нас до завтра — его помощь сегодня пригодится.

Я вопросительно смотрю на Маду, тот с готовностью кивает головой. Нет, ну, кто бы сомневался… Его тяга к новым знаниям просто поражает меня!

В мечтах моих еще сделать персональное “кольцо рыбака” для каждого из апостолов, чтобы использовать в качестве печатки. Но с этим надо еще поработать — ведь у каждого кольца должен быть свой индивидуальный рисунок, а еще лучше и камень тоже. С евангелистами и Петром для меня все более или менее понятно — у них уже есть свои символы, о которых никто еще пока не догадывается. А вот с остальными апостолами нужно подумать…

Глава 12

В этот вечер ужин с префектами я пропустил. Правда, попросил Сенеку извиниться за меня перед высокой компанией. Луций не прочь был бы и сам увязаться за мной, но тут я проявил твердость — пообщаться с апостолами хотелось без него. Во-первых, нам с ними надо было обсудить кое-что, не предназначенное для его ушей, а во-вторых, я не хотел смущать своих стеснительных друзей присутствием посторонних. Я даже Тиллиуса с собой не позвал.

Посоветовал Сенеке снова пригласить Гая на ужин. Новостей из Иудеи набралось за месяц много, уверен, что фрументарий найдет что еще им рассказать, вчера он успел поведать далеко не обо всем. Например, на ипподроме я от него узнал, что в Иерусалиме начали уже расчищать обе площадки под наши храмы, а в Кесарийской библиотеке десятки писцов заняты тем, что снимают копии с поступивших из Синедриона наших свитков — спрос на них огромный, греки и сирийцы увозят их на родину. А еще оказалось, что Марон тоже начал заниматься стременами. Конкуренция однако..!.

Апостолы чувствовали себя во дворце скованно, хотя их и поселили далеко не в самых роскошных покоях — братьев напрягало большое количество слуг и охраны. Ну, и римляне. Мои друзья по-прежнему сторонились их, и с этим нужно было что-то делать. Конечно, с большим удовольствием они опять переночевали бы у своих знакомых в еврейском квартале, но пока я не удостоверюсь, что Матфею стало лучше, из дворца его не выпущу.

— Ну, как ты? — захожу я в их комнату и первым долгом направляюсь к раненому другу — Дорогу хорошо перенес, тебя не укачало?

— Нет, Марк, все хорошо — устало улыбается он — спасибо твоим ребятам, что донесли меня до города. Неудобно как-то перед ними…

— А когда ты раненых легионеров лечил, удобно было?! — прерываю я его оправдания — Парни наши перед тобой в неоплатном долгу. Как и префект Пилат, кстати. И вообще, ты мне брось — какие могут быть счеты среди христиан? Мы же все братья.

— Так-то оно так, но…

Ну, снова деление по национальному признаку пошло… Хоть что ты с ними делай! Иудеи у нас правоверные, а все остальные народы по святости до них не дотягивают. Закончится все это тем, что появится Павел из Тарса и окончательно отделит христианское учение от иудаизма и иудеев-христиан. Я одариваю Андрея и Иакова строгим взглядом

— И вы, братья, тоже считаете, что римляне не достойны вашего доверия? А как же вы проповедовать здесь собрались? Только среди своей иудейской общины?

Друзья смущенно отводят глаза. Нет, ну так я и знал — опять эти местечковые замашки!

— Учитель нам велел нести Истину всем народам. И я вам скажу, что самая благодатная почва для этого — греки. Сирийцы. Римляне. А вот среди тех же египтян неофитов будет немного, и только если здесь — в столице Александрии, где они более терпимы к чужим небожителям. Но в древних Фивах и Луксоре народ по-прежнему верит исключительно в своих мертвых богов. Даже династии Птолемеев за три века царствования не сильно удалось переломить ситуацию в египетской глубинке.

— И что же — нам не проповедовать там?! — возмущается Иаков.

— Не знаю — вздыхаю я — Мне, кажется, пока это бесполезно. Вот будет в Александрии крепкая христианская община, тогда можно и в провинции Египта отправиться.

— И в Мемфис?

— А вот про Мемфис будет отдельный разговор. Там люди наглядно увидели Силу Иешуа, которая повергла Сатану снова в ад. Давайте, я вам сейчас расскажу, что на самом деле произошло в храме Сета…

Мой обстоятельный рассказ поверг апостолов в шок. К такой встрече с самим Сатаной никто из нас не был готов, ни физически, ни морально. Страшно представить, что бы там случилось, если бы не кольцо Соломона. И кстати, про кольцо:

— Братья, а вы не можете попробовать влить силу в него?

— Давай попробуем… — неуверенно кивает Андрей

Я снимаю древний артефакт со шнурка, отдаю его друзьям — они склоняются над ним. Я даже вижу, как потоки силы охватывают кольцо… Проходит минута, другая, третья… Иаков, который уже хорошо научился работать с этой энергией, расстроенно вздыхает

— Марк, сила уходит в него, как в песок. Бесполезно.

Ну… я особенно ни на что и не надеялся. Значит, дело все-таки в треснувшем камне, который служил в этом артефакте своеобразным накопителем.

— Не расстраивайся, Иаков, это было ожидаемо… Просто я хотел попробовать разные способы спасти его.

— Но как же ты теперь без Силы? — сочувственно спрашивает Матфей

— Ну, …жил же я как-то раньше. Гораздо важнее, что при мне остались все мои знания — теперь я снова буду рассчитывать только на себя и свои умения.

Все печально замолкают. Это их минорное настроение мне совершенно не нравится — все же живы, все здоровы… ну практически все. Чего из этого трагедию делать?

— А давайте я лучше вам расскажу, как ко мне анкх Хранителя попал, и что он значит для всех египтян.

…И снова я окунаюсь с головой в недавние события. Перед глазами Гиза, пирамида Хуфу и мертвый Хесир, которого я оставил в центральном зале гробницы у источника. А я все рассказываю, рассказываю, вспоминая, как это было…

— …Получается, что их Манефон тоже был пророком, если он предсказал Иешуа и наш приход в Египет?

— Получается так. И мы теперь с вами наследники Хранителя.

— Хранитель ты, Марк.

— Нет, Хранитель — любой из нас. И когда я отправлюсь в Рим, этот анкх я передам тому, кто останется в Александрии, чтобы возглавить христианскую общину. Эту защиту я вам, братья, доверяю безоговорочно. Просто попрошу быть осторожными здесь, особенно с египтянами. Сделайте, пожалуйста, вывод из произошедшего с Матфеем в Серапеуме — нельзя просто так заявиться в чужой храм и устанавливать там свои порядки. Это не сработает. Представьте, что жрецы Сераписа заявились в наш Иерусалимский храм. Или Тиберий велел установить там свою статую в Зале Камней.

Многозначительно замолкаю, давая им возможность представить это безобразие, потом продолжаю:

— Поэтому, даже если сами вы уверены, что это лжебог, и что он давно мертв — не лезьте в его храм. Для проповедей есть площади, есть парки и набережные, есть молельные дома в еврейском квартале. А я завтра схожу в Серапеум и поговорю с главным жрецом — надо предупредить его о последствиях таких нападений на христиан. С этим мириться нельзя.

Матфей виновато отводит глаза. Андрей с Иаковом сидят, насупившись, но молчат. Потому что возразить им по существу нечего.

— Поверьте мне, что греки в силу своей образованности и широты взглядов, это самая благодарная публика, открытая всему новому. Вот с них и нужно начинать. И с еврейских общин в провинциях. А с греков потом и римляне пример брать будут, и те же сирийцы. Я отправлюсь в Рим, кто-то из вас останется здесь, в Александрии, кто-то вернется на корабле в Кесарию. Но основные усилия нам сейчас надо сосредоточить на восточных провинциях, где большая часть населения сирийцы и греки.

— Напиши письмо об этом Петру, мы его передадим.

— Обязательно напишу. В Риме вы пока не появляйтесь — там сейчас такие страшные события начнутся, что не до проповедей будет.

Я тяжело вздохнул. Так не хотелось во всем этом кровавом кошмаре участвовать…

— Но как только все закончится и успокоится — я жду в гости, братья. Кого вы отправите — решите сами, буду рад видеть каждого из вас. Но обязательно возьмите с собой Иоанна Заведеева — он самый молодой из нас, ему нужно набираться опыта и побывать во всех провинциях империи.

На самом деле, Иоанн Заведеев, прозванный Богословом, одна из важнейших фигур в христианстве, и этот евангелист единственный, кто доживет до глубокой старости. Любимый ученик Христа — он был очевидцем многих событий, описанных им потом в своем наиболее полном изо всех Евангелий. И его свидетельства очень важны для будущей истории этого мира. Хочу, чтобы он честно и подробно написал в Евангелие про то, что сам увидит в Риме. А уж я прослежу за этим, и постараюсь его труд издать.

Я процитировал про себя стихотворение Волхонского “Город золотой”:

“…Тебя там встретят огнегривый лев

И синий вол, исполненный очей.

С ними золотой орел небесный,

Чей так светел взор незабываемый…”

Это ведь аллегорические образы евангелистов из видения ветхозаветного пророка Иезекииля. Марку соответствует крылатый Лев, Луке — Телец, Иоанна Богослова символизирует Орел, а евангелист Матфей — который сейчас незаметно морщится, потирая руку в гипсе — будет изображаться рядом с Ангелом. Поэтому с рисунками на печатках Петра, Матфея и Иоанна абсолютно все понятно: рыбак с сетью, ангел и орел — можно хоть завтра их заказывать.

Евангелист Лука уже появлялся в Иерусалиме, еще при жизни Учителя, братья его знают. Но потом этот образованный грек вернулся в свою Антиохию и Воскресение Мессии он пропустил. Теперь он вскоре станет сподвижником Павла, будет сопровождать его в миссионерском путешествии.

А вот личность евангелиста Марка, чьим символом станет крылатый лев, вызывает у меня все больше и больше вопросов. У Петра здесь нет ученика с таким именем. И кроме меня в окружении апостолов никакого другого Марка нет! Хотя уже должен быть. Значит ли, что в этой реальности евангелистом Марком стану я? Даже что-то страшно становится от такой огромной ответственности!

Но с другой стороны, многое уже совпадает. Не понятно, где я родился — и сам не знаю. Самым первым появился в Александрии — на пару с Матфеем. Заложил здесь основы первой общины, начав крестить легионеров 3-го Киренаикского. А кто стал Хранителем Гизы, кто уничтожил полоумных жрецов Сета? Все я. Ух-х, аж мурашки по коже…!

И Рим. Если кто и будет рядом с Петром в Риме, то действительно Марк. То есть опять я. Это теперь что — мне и свое Евангелие придется писать?! Что-то я к этому не готов… Хотя хорошие журналистские навыки у меня с прошлой жизни безусловно остались. К тому же мощный и сильный лев — это однозначно перекликается с образом римского легионера. Ну, что, Марк?!! Заказываем тебе печатку с крылатым львом…?

* * *

…Измученный Матфей уже давно уснул, а мы все никак не могли наговориться с Андреем и Иаковом — просидели до поздней ночи. Давно мне не было так спокойно и душевно, словно со своей семьей воссоединился. Не нужно контролировать каждое слово, не нужно соблюдать осторожность в поступках — все мы открыты душой навстречу друг другу. И мою подозрительную осведомленность в разных областях знаний эти апостолы тоже воспринимают без удивления, как должное. Думаю, они считают эти знания даром Христа римскому солдату, первым уверовавшему в его учение и в Единого Бога. Для братьев это обыденное чудо. Гораздо более обыденное, чем скажем, сошествие Святого Духа на ближайших учеников Мессии.

А вот с друзьями из контуберния, которые хорошо знали прежнего Марка, мне постоянно приходится следить за своим языком, чтобы не ляпнуть чего-нибудь лишнего — иначе эти любопытные парни вопросами завалят. Да, и манеры приходилось изображать попроще, как принято среди рядовых легионеров. Ну, а за столом у префекта Галерия — там уже можно было и не притворяться особо. Единственное, что до сих пор сильно напрягало — это еда руками или с ножа, вот к этому мне привыкнуть по-настоящему трудно. Нет, в походных условиях, в каструме или на марше — это еще как-то можно понять, но в триклинии дворца, среди аристократов?! А чего стоит их мерзкая привычка вытирать руки о волосы рабов?! Это же вообще дикость, от которой меня до сих пор вымораживает! Воды и полотенец им что ли не хватает?

Спал я в эту ночь на удивление спокойно, и сны мне снились хорошие — про Кесарию. Я снова гулял по ее улицам, залитым солнечным светом, разглядывал белокаменные дома и храмы иудейской столицы, снова ужинал в компании своих друзей в таверне Патрокла, любуясь красотой предзакатного неба над синим зеркалом моря. А потом в одиночестве бродил по анфиладе залов во дворце Великого Ирода и даже плавал в бассейне с минеральной водой, слушая шум волн, бьющихся о рифы.

Слово молчало и ничем не напоминало о себе, даря душе умиротворение. Понятно, что в покое меня не оставят и прожить здесь оставшуюся жизнь вряд ли позволят — не для того они сюда забрасывали диверсанта из будущего.

…После совместного утреннего молебна, на котором кроме легионеров присутствовали сегодня еще и почетные гости — Андрей с Иаковом, мы отправляемся в город. Планов громадье. Но главным пунктом идет официальный визит в Серапеум. Компания наша выглядит, конечно, колоритно, даже по местным меркам. Два иудея с характерной для этого народа внешностью и в скромных хитонах, римлянин Луций Анней Сенека в белоснежной тоге, я — римский легионер при полном параде, плюс один из чиновников префекта Галерия — Тит Сиверус. Как я понял, в его обязанности входил негласный присмотр за отрядом городской стражи, который формально подчиняется магистрату Александрии. За нашими спинами семенит мой прекрасный «гарем» а шествие замыкает египтянин Маду с большой холщовой сумкой на плече, в которой у него сложены все рисовальные принадлежности и запас листов папируса.

На улице сегодня очень тепло и солнечно — и это пока еще утро. Похоже, что к полудню Александрию накроет настоящая летняя жара. Мои красавицы уже щеголяют в легких хитонах из тонкого льна и в покрывалах из полупрозрачного виссона, из-под которых блестят любопытные девичьи глаза. Да, паллу, первоначально купленную для Клавдии, я этим утром подарил Зэме, и сейчас юная египтянка выглядит ничуть не хуже своих старших подруг. Наряд ее, правда, немного поскромнее, но это дело поправимое — после визита в храм мы собираемся прогуляться по базару и торговым лавкам. А пока мой “гарем” послушно следует за мной, заставляя встречных мужчин останавливаться и провожать девушек восхищенным взглядом.

У входа в храмовый комплекс нас встречает лично глава местной стражи, из чего я делаю закономерный вывод, что мои угрозы были своевременно доведены до начальства и не остались без внимания. Меня тут явно ждали, но вряд ли с такой многочисленной делегацией. Появление племянника префекта и Тита Сиверуса уж точно стало для этого «главнюка» неприятным сюрпризом. Что ж… никто и не обещал, что жрецам Сераписа удастся отделаться легким испугом — избиение Матфея я им спускать не собирался.

Девушки и Маду остаются во внутреннем дворе храма — нас заверяют, что они здесь будут в полной безопасности, и охрана присмотрит, чтобы их никто не беспокоил. Маду, получив от меня задание нарисовать статую Сераписа, тут же усаживается в тени колоннады и, не откладывая, берется за работу. На соседней скамье располагаются девчонки. Здесь есть на что поглазеть, такого огромного храма они еще никогда не видели, так что скучать им не придется. Ну, а нас приглашают пройти в резиденцию Верховного жреца.

«Начальником мастеров» оказывается вовсе не египтянин, как можно было бы ожидать, а толстый одышливый грек лет шестидесяти по имени Никандрос. Правда, одет он все же скорее по египетской моде, чем по греческой — его свободный льняной хитон яркого терракотового цвета богато украшен золотой вышивкой по горловине и краям рукавов. Но глаза толстяка подведены черным, как у египетских жрецов, отчего выглядит он несколько …своеобразно. Но это на мой неискушенный взгляд, а вот все остальные воспринимают такое смешение стилей и традиций совершенно нормально.

— Приветствую тебя, благочестивый Никандрос! — склоняет голову в уважительном поклоне Сенека — Да, продлят Боги твои дни.

Все остальные следуют его примеру.

— Давно не виделись, благородный Луций! Как поживает твоя высокородная тетушка? Здоров ли префект Галерий?

— Боги милостивы к ним — Сенека снова склоняет голову и тут же переходит от политесов к делу — Уважаемый Никандрос, позволь представить тебе своих спутников. С Титом Сиверусом ты наверняка уже знаком, а это наши гости из Иудеи — Андрей и Иаков, они лишь вчера прибыли в Александрию из Кесарии. Так же хочу представить тебе моего хорошего друга Марка Луция Юлия — он сопровождает префекта Иудеи Понтия Пилата в его поездке в Рим.

— Познакомиться с тобой большая честь, высокородный Марк. Наслышан о тебе и твоих героических подвигах.

Я коротко киваю жрецу, мысленно выстраивая в голове стратегию своего общения с ним. Не сомневаюсь ни секунды, что ему известно обо всем, что происходит в этом городе и вообще на древней земле Египта. Иначе не был бы этот пожилой грек Верховным жрецом Сераписа. Но вот так демонстративно игнорировать моих братьев — это он зря сделал. Не стоило ему злить меня своим пренебрежением к апостолам Христа. Так что обойдется жрец без моих предварительных реверансов.

— Благочестивый Никандрос, мы пришли по важному делу. Думаю, тебе уже доложили о возмутительном нападении на нашего брата Матфея прямо перед храмом Сераписа? — сразу перехожу я к претензиям — Хотелось бы понимать, как нам, последователям Иисуса Христа, расценивать такое враждебное отношение служителей храма к человеку, который проповедует мир и братскую любовь между людьми?

Жрец недовольно поджимает губы и выдает явно заготовленный ответ.

— Храм не имеет ни малейшего отношения к этому, благородный Марк. Ссора горожан с проповедником, о котором ты упомянул, произошла не на территории нашего храмового комплекса, а на улице города.

— Неужели? — насмешливо поднимаю я бровь — А вот свидетели, с которыми я говорил, утверждают, что горожан на брата Матфея натравили именно ваши стражники.

— Эти свидетели лгут! — повышает голос Верховный — Где доказательства?!

— Думаешь, мне можно солгать? — натурально изумляюсь я — Мне, Хранителю наследия Хуфу?! А может, стоит предложить начальнику храмовой стражи поклясться именем Сераписа в том, что его подчиненные не причастны к подстрекательству?

— Да, хоть сейчас! Я уверен в своих людях.

Товарищ идет на обострение. Ну что ж… И мы поднимем ставки.

— А если я потом заставлю его поклясться перед скрижалью из Иерусалимского храма, которая сейчас находится во дворце префекта? — вкрадчиво интересуюсь я — Ты же знаешь, благочестивый Никандрос, что рядом с ней солгать совершенно невозможно? Так какое наказание предусмотрено по законам вашего храма за принесение ложной клятвы перед лицом Сераписа?

Верховный открывает рот, чтобы ответить и …затыкается, сверля меня неприязненным взглядом. В кабинете воцаряется тишина. Ага… дошло до него, наконец, с кем связался и в какую ловушку сам себя загнал. Может, и не отдавал он прямого приказа расправиться с неугодным проповедником, но своих охранников явно покрывает. А вот Глава храмовой стражи, стоящий сейчас у дверей, что-то заметно сбледнул с лица. Насколько я знаю, доказанное лжесвидетельство именем Сераписа является страшным богохульством.

— За это можно не только своего лживого языка лишиться, но и жизни — неожиданно подает голос до этого молчавший Тит Сиверус

Я насмешливо развожу руками — мол, ну какие тут еще слова нужны?! Верховный недовольно сопит и продолжает молчать, не желая признавать вину.

— Друзья, друзья… мне кажется, вы неправильно начали свое знакомство! — вмешивается наш великий миротворец Сенека — Давайте попробуем начать сначала и найти решение, которое устроит христиан, и в то же время не нанесет ущерба репутации храма Сераписа.

Дипломат! Нет, надо его в Рим перетягивать. Без вариантов.

— Если уж на то пошло, то неправильно изначально повели себя вы с Марком Луцием Юлием! — прерывает молчание жрец — Почему было сразу не прийти к нам в Серапеум и не рассказать жрецам о появлении в Иудее Мессии? Мы бы и вашего проповедника Матфея с удовольствием послушали. В Мусейон к этим ученым задавакам вы же сочли нужным сходить!

Ах, вот в чем дело… здесь имеет место банальная ревность и соперничество библиотек. Но кто ж знал, что в Александрии нужно сразу раздавать «всем сестрам по серьгам»?! Я-то наивно посчитал, что главная библиотека античного мира все-таки Мусейон, а оказалось, что это звание оспаривает еще и Серапеум. Хотя по совести, на научный центр он никак не тянет, скорее уж на религиозный филиал Мусейона.

Но отношения с Верховным нам, христианам, все равно придется выстраивать, поскольку Серапис входит в «Священную девятку» — так здесь называют главных богов Египта, Дома которых и жрецы тесно связаны между собой незримыми узами. И ссориться еще и с остальными жрецами, особенно с такими могущественными, как служители Амон-Ра или Изиды, в наши планы пока точно не входит. Так что, показав Верховному острые клыки, теперь можно дать и морковку.

— Что ж… будем считать, что возникло недопонимание. Наши свидетельства мы обязательно представим и в Серапеум. И, разумеется, это будут не копии, а подлинники, заверенные уважаемыми членами Синедриона.

Жрец оценил мой жест примирения и заметно смягчился

— Буду с нетерпением ждать их. И снова хочу заверить тебя, Хранитель, что я не давал приказ расправиться с проповедником Матфеем. Приносим ему и вашей общине свои извинения за произошедшее у ворот храма, а также обещаем разобраться во всем.

— И наказать виновных — подсказываю я.

— И наказать виновных — вздыхая, соглашается Никандрос.

— А также выплатить виру

Тут уже даже апостолы смотрят на меня с удивлением.

“Верховный” так и вовсе становится красным как рак. С деньгами никто не любит расставаться.

— И выплатить виру! — жестко повторяет за мной Тит. “Начальник мастеров” тяжело вздыхает, кивает согласно.

Ну, что ж… на этом пока инцидент можно считать исчерпанным. Теперь посмотрим, кого ты накажешь и как. Понятно, что скорее всего найдут стрелочника. Но уже и это будет большой победой христиан — подозреваю, с другими проповедниками здесь вообще не церемонятся. Плюс деньги. Думаю, они будут не лишними новоявленной александрийской общине.

— Уважаемый Никандрос, а позволь спросить: в вашей библиотеке есть же труды пророка Манефона? — вспомнил я еще об одном деле

— Конечно — важно кивнул жрец

— Но в них же есть прямое указание на явление истинного Спасителя? И разве Манефон не завещал египтянам войти в согласие с учениками Спасителя, которых они узнают по кресту на груди?

— Манефон много чего напророчил — пренебрежительно махнул рукой Верховный — этот богохульник назвал богов Птолемеев ложными, как вообще ему можно верить после этого?

— Но ведь остальные его пророчества уже сбылись?

— Ты Хранитель, про падение Птолемеев? Это было предопределено. Рим набирал мощь, подчиняя себе все новые и новые царства, так что его завоевание им Египта было только вопросом времени.

Ну, понятно. Для жреца Сераписа даже пророчества Манефона не аргумент. Никандрос предпочитает верить только в то, что ему выгодно. Но мое дело — посеять в нем семена сомнений. Пусть для начала перечитает Манефона — может, и прозреет. Пока же нам надо надежно обезопасить положение христианской общины в Александрии, а для этого добиться нейтралитета со стороны жрецов.

— Уважаемый Никандрос, позволь еще раз представить тебе Андрея и Иакова — любимых учеников Спасителя. Андрей знаком со многими иудейскими общинами в восточных провинциях, он будет поддерживает связи Иерусалимской общины христиан со всеми остальными. Матфею, к сожалению, придется вернуться в Кесарию после выздоровления, он возглавит там местную общину христиан. В Александрии же останется проповедовать Иаков. И если вдруг возникнет какое-то недопонимание с местными христианами, обращайся, пожалуйста, к нему. Именно Иакову я передам свои права и обязанности Хранителя, пока сам буду в Риме.

— Хорошо. Благодарю, Марк, что предупредил меня. Но я надеюсь, что христиане не будут смущать своими проповедями людей, верующих в Сераписа.

Иаков выступил вперед и приложил руку к груди

— Никандрос, я обещаю, что не буду проповедовать в стенах Серапеума и других храмов. Но улицы и площади Александрии свободны для любого проповедника, разве не так? Здесь терпимо относятся к любым богам, так почему бы нам не принести людям благую весть о Спасителе?

Визит к Верховному продолжался еще около часа, и вроде бы мы обговорили с ним все спорные моменты. А тот факт, что при этом разговоре присутствовал не только Сенека, но и Тит Сиверус, вселял в меня надежду, что гонений на христиан в Александрии не будет. На прощанье я еще раз выразил настойчивое желание услышать про наказание виновных в избиении Матфея. А Никандрос в ответ снова напомнил мне об обещании передать их библиотеке документы, заверенные Синедрионом.

На том мы и распрощались…

Глава 13

Спускаясь по ступеням величественной лестницы, ведущим из храмового комплекса на шумные улицы Александрии, Андрей тяжело вздыхает и сочувственно смотрит на Иакова

— Непросто здесь тебе будет, брат… жрецы свою паству не уступят.

— Знаю. Но ведь Марку в Риме еще тяжелее придется — смиренно пожимает плечами Алфеев младший — за него я сейчас переживаю гораздо больше, чем за себя. И молюсь. Каждый день.

— Помнишь, как Учитель говорил нам: Бог каждому дает ношу по силам его! Мы с братьями будем горячо молиться за вас с Марком. А потом за тех, кому только предстоит пойти по миру, неся людям весть о Мессии. Никому не будет легко, всех ждет тернистый путь…

Да. Вот такие они у меня — братья во Христе. Все понимают, знают, что рискуют жизнями, но пастырский долг завещанный Учителем, для них превыше всего. Поэтому судьбу свою они принимают смиренно, не то, что некоторые. А я все ерепенюсь, ввязываюсь в разные заварушки и хватаюсь за меч при малейшей опасности. Размахиваю им как заправский вояка. Начинаю подозревать, что от Марка мне досталось не только тело, но и его боевой норов — что-то я не помню, чтобы раньше был таким воинственным. Хотя… Это Трофим Черкасов был миролюбивым человеком, а Алексей Русин тоже своим недругам спуска не давал. И вот что совсем уж странно: христианство я принял всем сердцем, но об убитых врагах ни разу не пожалел. Ну, вот хоть бы раз в душе раскаянье шевельнулось, так нет! Наверное, я все-таки неправильный христианин…

Вчера поделился этой тревожащей меня мыслью с братьями, и те надолго погрузились в раздумья. Потом Андрей выдал свою версию происходящего, и вот клянусь, в голосе друга не было ни малейшего осуждения!

— Знаешь, Марк… — задумчиво произнес он, — ангелы Господа нашего тоже ведь разные. И среди них есть архангелы, которые не только открывают пророчества и укрепляют в людях веру, просвещая их светом познания Святого Писания. Ведь возглавил же архангел Михаил святое войско в борьбе с Сатаной? Так почему бы и на земле не быть такому? Не только каждый человек имеет своего Ангела Хранителя, но и каждая благочестивая семья, каждое община, даже каждое государство. Вот наш Учитель и выбрал тебя нам в помощь. Помнишь, как ты сам рассказывал Синедриону о «тех, кто удерживает»?

Я удивленно киваю. Еще бы не помнить! Целую теорию о Катехоне тогда развил, лишь бы примирить первосвященников с мыслью о главенстве Рима и власти императора, как оплоте для сдерживания хаоса — силе, не позволяющей антихристу прийти в мир и проявиться во всю силу.

— Так вот я подумал: это, наверное, и есть твой путь, предначертанный Мессией — защищать мир от происков Сатаны. Есть же у пророков слова о том, что сильные духом люди, укрепившись в вере, исходят в уединение и вступают в борьбу с невидимыми демонами, уподобляясь льву, царю диких зверей.

Опять этот лев… Теперь уже и Андрей подводит меня к этой мысли. Ну, и как тут не поверить в промысел божий?! Как там у Цицерона? "Кто настолько глух, что даже от друга не может услышать правды, тот безнадёжен». Надеюсь, это сказано не обо мне.

…На улице мы прощаемся с апостолами до вечера. У меня еще куча дел в городе, а им нужно проведать друзей в еврейском квартале. Тит Сиверус покинул нашу компанию еще раньше — подозреваю, что главу храмовой охраны ждет сейчас о-о-чень неприятный разговор с ним. Ну, а нас для начала ждет один из нескольких рынков столицы — тот, который находится здесь же, в египетском квартале Ракотис. Идти до него от Серапеума сравнительно недалеко — он возле западных ворот Александрии, которые в противовес восточным воротам Солнца называются воротами Луны.

Суета и шум восточного базара слышны задолго до подхода к нему, а многочисленные лавки в нижних этажах домов и легкий морской ветер в лицо, не дают усомниться в том, что мы движемся в правильном направлении. Да и трудно здесь ошибиться — все улицы города идут строго с севера на юг или с востока на запад, двигаясь в сторону моря хочешь, не хочешь, но выйдешь на центральную улицу Виа Конопика.

В пестрой уличной толпе кого здесь только не было — и эллины с сирийцами, и арабы с иудеями и представители иных народов, о которых я даже не имел представления. Вперемешку звучали просторечный койн и грубоватый египетский, арамейский и слегка искаженная на местный манер латынь. Александрия — настоящий разноязыкий Вавилон, только на египетской земле. Но, как ни странно, именно здесь становится понятно, что основной язык провинции — это греческий, а не египетский и не латынь.

Продается на местном базаре буквально все — начиная от разных продуктов и заканчивая всевозможными амулетами на любой случай — почему-то этого добра здесь особенно хватает. Ну и всяких гадалок — предсказателей весьма экзотической наружности. Кто-то из них в образе пустынных отшельников, этаких загорелых до черноты худющих аскетов в одних набедренных повязках и с черепами в руках, кто-то наоборот — в тюрбанах и пышных одеяниях работает в стиле парфянских волхвов. Что удивительно — без дела никто не сидит, горожане то и дело подходят задать им свои насущные вопросы, сыпят медь в плошки.

Проходя мимо, слышу краем уха, как египтянка средних лет, волнуясь, интересуется у засушенного, как богомол, беззубого старика стоит ли ей соглашаться на брак с каким-то гончаром Яхмисом. Прорицатель с умным видом вытряхивает из потертого кожаного мешочка мелкие кости животных и камушки, начинает над ними что-то бормотать неразборчиво. Женщина испуганно прикрывает рот рукой. Можно только догадываться, что ей этот «кудесник» напророчил! Зато недорого — медная монетка переходит в руки худого старика, и тот снова замирает в ожидании нового клиента.

Луций, смеясь, подтверждает мои наблюдения — египтяне действительно очень суеверны. Над каждой входной дверью, как минимум краской нанесены оберегающие от бед знаки, в домах побогаче на входе уже целый «иконостас» — и фигурки богов в специальных нишах, и гроздья амулетов на балках под крышей развешаны, даже на камне перед порогом что-то загадочное нарисовано. Понятно, что многочисленные местные храмы тут тоже не бедствуют — религиозность и суеверия странным образом крепко переплетены в сознании египтян, и одно совершенно не противоречит другому. В отличие от Рима здесь в Египте с засильем предсказателей и колдунов бороться никто и не думает. Видимо исходя из того принципа, что чем бы народ не тешился, лишь бы за оружие не хватался. И не удивлюсь, если все эти предсказатели стучат по-тихому гродской страже и фрументариям префекта.

— Господин, смотрите, лавка с красками! — скромно подает голос Маду, отвлекая меня от разглядывания этих колоритных персонажей.

— Заходим.

В небольшой лавке обнаруживается настоящий рай для художника — на полках и прилавках расставлены сотни мелких плошек с образцами пигментов всевозможных цветов и оттенков. Даже у меня глаза разбежались, что уж говорить о бедном Маду. Так… похоже, мы с ним надолго здесь застряли — надо спасать девчонок и Сенеку…

— Луций, будь другом — прошу я философа — отведи девушек в соседнюю лавку с тканями и присмотри за ними, пока они будут себе что-нибудь выбирать. А мы, как закончим здесь, придем к вам, и я оплачу их покупки.

Мой гарем, вдохновленный щедростью господина, с веселым щебетом перемещается в соседнюю лавку, философ тоже вроде бы не против слегка покрасоваться в этом цветнике. Ведь если важного римлянина в белоснежной тоге сопровождает стайка таких “райских птичек”, значит, у этого господина, как минимум есть средства на содержание сразу нескольких дорогих наложниц. И по-другому этот “почетный эскорт” здесь даже в голову никому не придет воспринимать.

Мы же с Маду погружаемся в мир красок, кистей и папируса. Торговец, поняв, что перед ним солидный покупатель, имеющий собственного раба-художника, заливается соловьем, расхваливая свой товар. Но Маду, даже получив от меня карт бланш на приобретение всего необходимого, не бросается скупать здесь все подряд. Придирчиво рассматривает товар и спрашивает хозяина, откуда его доставили, иногда недоверчиво качает головой и уверенно вступает в спор с ним. Пигменты тщательно отбирает по одному ему понятным признакам, причем предварительно перетертые до мелкой фракции, он принципиально не берет. На мой вопрос почему, отвечает просто:

— Господин, как я могу быть уверен, что там не намешано что-то еще? Лучше купить краски в их обычном виде, а потом я сам их перетру. Так еще и намного дешевле получится.

Лавочнику остается только, молча, проглотить слова юного художника. Но набираем мы много — судя по хищному блеску в глазах торговца, это его недельная выручка как минимум, а может и вся месячная. Маду глаз с торговца не спускает и строго следит, чтобы все выбранные им пигменты аккуратно взвесили на весах, а потом сложили по отдельности в полотняные мешочки. Набралось их столько, что в руках нам не унести — счастливый лавочник обещает доставить все по указанному адресу.

А вот когда дело доходит до египетских чернил — тут уже свои познания и принципы проявляю я

— Маду, эти чернила, которые ты мне так нахваливаешь — они не расплываются по папирусу, потому что в них добавлен свинец?

— Конечно, господин! Этим они и отличаются от остальных, поэтому и дороже.

— А еще они быстро сохнут! — гордо добавляет хозяин лавки

— Свинец смертельно опасен, уж ты поверь мне, Маду! И одно дело — написать письмо раз в месяц, а совсем другое — рисовать ими каждый день, как делаешь ты, и постоянно дышать испарениями свинца. Нет, ты мне нужен живым и здоровым.

Оба египтянина смотрят на меня, открыв рот, но я неумолим. Вот только отравления тяжелыми металлами нам до кучи не хватает! Мало того, что кругом антисанитария, так еще и эта античная напасть. И в вино этот металл суют, и в краски, и еще бог знает куда.

Может, у меня психопатия развилась, но только от одного подозрения, что вода во дворец префекта подается по свинцовым трубам, волосы уже на голове шевелятся! Еще и добровольно себя риску подвергать? Нет уж! Вкратце описываю им последствия такого отравления — египтяне впечатлены…

Перепробовав все черные чернила, представленные в лавке — а их оказалось больше десятка — мы с Маду останавливаемся на недорогих, зато, надеюсь, безопасных. Торговец заверяет нас, что кроме сажи, воды и клейкого сока папируса в них ничего больше нет. Приходится поверить ему на слово. Заодно берем редкие и дорогие красные чернила, а также фиолетовые. На этом пока все — на первое время хватит. У нынешних египтян в изготовлении чернил эксклюзива нет, так что нечего зря здесь тратить деньги. Уж с дубовыми рощами и с растущими на листьях дуба «чернильными орешками» в Риме точно полный порядок. И каракатицы со своими мешками не перевелись. А еще можно будет с разными пережженными косточками поэкспериментировать. Ставлю себе мысленную галочку вспомнить потом, что я вообще знаю про изготовление чернил — надеюсь, что рецептов в моей голове найдется достаточно.

Папируса мы закупаем много — он здесь значительно дешевле, чем в Риме. А бумага там сейчас еще дороже, чем папирус. Не удивлюсь, если пергамент дешевле ее стоит. Да, и качество нынешней бумаги под большим вопросом. Этим мне тоже придется заняться. Написанному тексту римляне и греки верят более охотно, чем просто услышанному слову, и это нужно учитывать при распространении христианства в Риме — все-таки процент грамотных там достаточно велик. Ну, а для тех, кто пока не разумеет грамоты, на стенах нашего будущего храма будут многочисленные фрески, на которых Маду изобразит житие Христа. Важную роль наглядной агитации никто еще не отменял.

Расплачиваемся с торговцем и дожидаемся, пока двое рабов не подхватывают покупки, упакованные в большие мешки. На наших глазах все богатство отправляется прямиком во дворец, а там уж легионеры Лонгина сами сообразят перенести все в мою комнату. Будь его воля, Маду бы не оставил свои сокровища без присмотра и отправился бы вслед за рабами, но нам с ним еще нужно проведать Абанта. Так что проводив мешки взглядом, он вздыхает и следует за мной в соседнюю лавку, где наши девушки заняты выбором тканей.

— Ну, как…? Вы уже определились?

Мои красавицы дружно оборачиваются на мой голос и так же дружно кивают головами. Глаза Манифы уже горят от радостного предвкушения, Залика и Зэма улыбаются более сдержанно.

— Показывайте, красавицы, кто из вас что выбрал!

Мне с готовностью показывают отложенные отрезы тканей. Большого ума не нужно, чтобы понять, кто и что выбрал. Самая яркая и пестрая из тонкого льна — это однозначно выбор Манифы. Нежно-голубой виссон, со вкусом вышитый по краю цветами лотоса, конечно же, выбрала Залика. Значит, самый скромный отрез бледно-персикового цвета — выбор Зэмы. В сомнении прикладываю ткань к ее лицу, но должен признать, что этот редкий цвет идет ей необыкновенно. О чем я честно и сообщаю юной прелестнице. Она смущенно зардевшись, опускает глаза

— Господин, а …это не слишком дорого для подарка?

— Нет, Зэма, все хорошо. Я же сам предложил вам выбрать на свой вкус.

Радостный хозяин тут же упаковывает ткань и называет мне цену. Эх, недешево обошелся мой широкий жест! Но девчонки так сияют, что никаких денег не жалко. Да, и в соседней лавке мы с Маду оставили сейчас гораздо больше.

Дальше мы с Луцием решили побаловать себя любимых — зашли в лавку с готовой одеждой. Вернее пошив ее там нужно было заказывать швеям, но срок изготовления был небольшим — всего два дня, а выбор тканей очень хорошим. Образцы тоже порадовали — по местной моде ткань у ворота мужских туник стягивалась несколькими стежками красной, синей или пурпурной шерсти, отчего сама туника держалась на теле ровно и не съезжала на плечо. Сенека заказал себе туники из шелка, я же снова ограничился хлопком и тонким льном разных цветов. Пусть они скромнее шелка, зато мне гораздо привычнее.

Интересно, что шерстяные ткани в Египте вообще не в почете, хотя зимой тут и бывает довольно холодно. Овец египтяне выращивают, но овечья шерсть считается ритуально нечистой. Почему? Луций так и не смог мне этого объяснить — видимо какие-то местные заморочки. Заказал еще пару туник попроще для Маду, отчего моего художника чуть удар не хватил — он начал с жаром уговаривать меня, что прекрасно обойдется и без них. Пришлось «включить начальника»

— У нас в Риме о хозяине судят по тому, насколько хорошо одеты и накормлены его рабы. Маду, ты хочешь опозорить меня на весь Рим? Чтобы меня считали жадным?

Воспользовавшись тем, что сопротивление Маду временно подавлено, чуть дальше по улице покупаю ему еще и сандалии. Они здесь настолько дешевые, что даже и говорить не о чем. А вот зимней одеждой нам с ним придется озаботиться уже в Риме, и сделать это надо будет заранее, до начала холодов. Маду зимой в римском климате будет сильно мерзнуть, да и сам я не собираюсь выпендриваться, как гордые римляне, и ходить в холода без штанов и в сандалиях. Сошлюсь на наследственную мерзлявость — помнится Октавиан наш Август Цезарь тоже сильно мерз и оттого, не взирая на римские традиции, носил зимой короткие штаны и надевал на себя сразу несколько туник. А я чем хуже?

От рыночного шума у меня уже начинает побаливать голова, да и перекусить бы не мешало. Я даже останавливаю уличного разносчика еды, торгующего какими-то тонкими лепешками с начинкой, сильно напоминающими восточные кутабы.

— Дай-ка нам шесть штук — распоряжаюсь я и лезу уже за монетами в кошель на поясе… Как вдруг мой взгляд падает на руки продавца, и меня буквально передергивает от брезгливости. Мало того, что они у него грязные, а под ногтями виден жирный слой «чернозема», так еще и болячки какие-то на коже! Мерзость… Просто отвратительно!

— Иди отсюда, порождение болота… — прогоняю я грязнулю

Сенека непонимающе смотрит на мое перекошенное лицо

— Марк, да чем он тебе не угодил?

— Пусть сначала руки свои отмоет и вылечит, а потом еду людям продает! Нет, ты видел его руки, Луций?! — закипаю я

О моей помешанности на чистоте окружающие скоро уже легенды слагать начнут. А может, и анекдоты друг другу рассказывать — кто их знает! Как недавно пошутил острый на язык Сенека, я тайно поклоняюсь богине Санитарии, потому что о ней и о inficio я говорю так же часто, как и о Мессии. Шутка, конечно, так себе — довольно сомнительная, но доля правды в ней есть. Под моим осуждающим взглядом за столом, перед началом трапезы, все теперь тщательно моют руки. И ведь как быстро привыкли-то! Ничего, скоро еще приучу их пользоваться вилкой и столовым ножом. Неудобно с ними есть лежа? А вот не надо обезьянничать за греками и этрусками — сядьте уже по-человечески за стол, как завещали нам предки римляне, и ешьте нормально!

В общем, настроение мое испортилось, и аппетит разом пропал.

— Все, пойдемте к Абанту, надоел этот грязный рынок!

Луций насмешливо фыркает, остальные безропотно подчиняются. И правильно, мне в таком состоянии лучше не возражать. Уже на выходе с базара вижу сирийского купца, торгующего какими-то заморскими травами и специями. Подошел полюбопытствовать и не пожалел об этом. Цены, конечно, ого-го, так ведь в Риме еще дороже будет — к бабке не ходи! Названия непривычные, но на вид многие специи вполне узнаваемые — тут вам и черный перец, и гвоздика, и корни куркумы, и даже «палочки» корицы. Просто праздник для глаз и души!

— Благородный господин хорошо разбирается в заморских специях — уважительно склоняет голову купец, наблюдая, как я уверенно отбираю корицу и закатываю от удовольствия глаза, вдыхая ее пряный запах.

— А скажи, уважаемый — приходит мне на ум одна светлая мысль — не возишь ли ты из дальних стран чай? Знаешь, такие скрученные и высушенные листья, которые заваривают кипятком?

Слово «чай» я сначала произношу на русский манер, перенятый с хинди. Когда купец недоуменно качает головой, я, коверкая язык, перебираю все эти «тцай-е» и «те». Но нет, он не знает такого. Выжимаю из себя последние знания

— Люй ча..? Хун ча…? Хей ча…? Улун?

Торговец задумывается, потом неуверенно говорит

— Кажется, меня недавно угощали таким заморским отваром, но сказать честно, я не получил никакого удовольствия и не понял его вкуса. Трава травой!

— А кто тебя им угощал?! — я аж подпрыгиваю от нетерпения. И это было ошибкой. Купец, поняв мой сильнейший интерес к чаю, и почуяв крупную наживу, начал тут же юлить

— Приходи завтра, благородный господин, я добуду для тебя эти сушеные листья.

— А сейчас нельзя за ними сходить?

— Моего знакомого нет на базаре, вечером к нему домой зайду.

Деваться некуда… Сам виноват, показав свой интерес. А искать сейчас этого человека по всему рынку? Нет. Время жалко. И не факт, что вообще найду его в такой толчее. Так что расплачиваюсь золотом за специи, окончательно облегчая свой кошель, и обещаю купцу придти завтра. Как говорится, и на том спасибо. Посмотрим еще, что он мне притащит.

Уже уходя, вспоминаю кое-что и возвращаюсь

— А торгуют ли на базаре плодами эфиопского дерева…куахва? — выворачиваю я язык, стараясь произнести это как можно ближе к оригиналу, потому что голландское слово “кофе” здесь точно никто не поймет.

На пальцах пытаюсь объяснить купцу, как выглядят нужные мне зерна. И открываю рот от удивления, когда купец вдруг понятливо кивает и машет рукой в ту сторону, где продают скот и живую птицу

— Конечно торгуют. Но это ты, господин, у скотоводов спрашивай. Они этими плодами кормят своих животных, чтобы те были выносливыми, когда их надо перегнать на большие расстояния. Тебе же это, наверное, нужно для мула или лошади?

Я заторможено киваю. Ага… для мула одного. Который перед тобой сейчас стоит.

И отойдя в сторону, начинаю ржать, как тот мул под непонимающим взглядом Сенеки. Вот же… Я думал, что здесь кофе продают, как специи — на вес золота, а они его скоту в пищу добавляют для бодрости! И продают видимо мешками по цене овса. А то может, и еще дешевле. Нужно срочно брать. Обжарить зерна — фигня вопрос. Помнится, в 80-е, в эпоху тотального дефицита, знакомые моряки возили сырые зерна кофе из Бразилии — сам у них не раз покупал. Да, до фабричной обжарки моей домашней в духовке, было далеко, но как говорится: на безрыбье и рак рыба. Пили же тогда и не жаловались. А не нравится — переходи на цикорий.

А вот сделаю-ка я себе сразу годовой запас. Увезу его в Рим и буду там по утрам, как белый человек, пить кофе…

* * *

С собой беру только Маду, всех остальных отправляю к Абанту — встретимся у него. Запахи в рядах, где торгуют скотом, витают такие, что нечего там девчонкам делать, мне самому приходится нос зажимать. И если бы здесь пахло только навозом…

Разыскивая нужных мне торговцев, я думаю о том, что с покупкой кофе ни за что не допущу такой опрометчивой ошибки, как с чаем. Очень надеюсь, покупка зерен будет носить долгосрочный характер, так что нечего с самого начала портить своих будущих поставщиков, взращивая в них алчность. Найдя, наконец, людей, о которых говорил купец, я делаю вид мало заинтересованного человека и равнодушно спрашиваю, нет ли у них плодов дерева куахва?

— Позвольте узнать, уважаемый, зачем они вам нужны? — сильно удивляется загорелый до черноты парень

— Конь у меня приболел — на голубом глазу выдаю я — устает быстро, мало ест… а коновал уверяет, что с ним все в порядке. Услышал от местных торговцев, что эти зерна придают вашим животным бодрости, может, они и моему коню помогут?

— Продать-то не жалко, господин. Но я должен честно предупредить, что это не лекарство.

— Но ведь вреда от них животному тоже не будет? Отчего же не попробовать, если недорого зерна продашь. Много у тебя их осталось?

— Нет, всего лишь небольшой мешок. Его же помногу животным не дают, так зачем нам лишнее назад с собой везти?

— Ну, тащи что есть — скучающе пожимаю я плечами, а внутри у меня уже все звенит от предвкушения — хоть посмотрю, что это такое.

Парень с готовностью кивает — покупатель им предупрежден, дальше уже его проблемы. Просит подождать меня немного, а сам отходит к седому старику, сидящему в тени повозки — он у них видимо за главного. Они о чем-то коротко переговариваются, бросая взгляды в мою сторону. Старейшина тоже удивленно поднимает брови, но добро дает, и парень исчезает за повозкой.

— Римлянин, ты знаешь, как эти зерна надо использовать? — старик поднимается, опираясь на палку и подходит ко мне. Говорит он, кстати, на коэне и вполне чисто.

— Нет, не знаю, я сегодня вообще первый раз о них услышал — включаю дурака — мне сказали только, что вроде бы их из Береники привозят. Это дерево там растет?

Старику явно скучно сидеть одному в теньке без дела, и он решает просветить меня

— Нет, это дерево растет намного дальше — в лесах Аксумского царства. А в Беренику попадает уже через аксумский порт Адулис — до него от столицы Аксума пять дней пути. Ты, наверное, знаешь, что через Адулис возят товары из далекой Индии.

— Пряности и шелк? Слышал что-то такое… — продолжаю я прикидываться недалеким воякой — пока мы ждем, сделай одолжение, развлеки меня рассказом о далекой стране: кто в этом Аксуме правит, чем богато это царство?

Поговорить старику хочется — это видно по тому, как довольно блеснули его глаза. Степенно огладив седую бороду, он берется за просвещение латинянина

— Говорят, что царство это древнее, его еще сабатеи основали — те, что из Сабейского царства туда пришли. И нынешний царь Зоскал свой род ведет от их царицы и царя Соломона. Греки-то всех темнокожих эфиопами зовут, но там народ совсем другой — и обычаи у них иные, и язык больше на арамейский похож. Хотя сейчас в Адулисе и греки живут, и даже римляне встречаются. Сам я ни в Аксуме, ни в Адулисе не был, но слышал от знаомых купцов, что там большой рынок слоновой кости, а еще торгуют драгоценными камнями, редкими дикими зверями и птицами.

Ага… все-таки Эфиопия значит. А царица сабейская — это так надо понимать легендарная Савская. Поэтому цари местные и считают свой род «Соломоновой династией». Они явно потомки семитов. Но раз элита гордится своими древними израильскими корнями, то сам Бог велит принести им Свет истинной веры — почва для распространения христианства в Эфиопии отличная. Вспоминаю, что население в Аксуме языческое, но греческие боги там не прижились, оттого местные потом уже начнут своих царей обожествлять. А ведь кто-то из наших апостолов отправится проповедовать в Эфиопию, только еще вспомнить бы, кто именно… Ответ сверкает в голове молнией — Матфей! Вот кто проповедовал в Эфиопии, а потом вернулся в Малую Азию, где по легенде и был казнен. Нет уж, пусть лучше остается в Эфиопии, а я окажу ему всяческую поддержку.

Мои размышления прерывает возвращение парня с кожаным мешком под мышкой. Запас у них оказался совсем небольшим, похоже они все зерна кофе скоту по дороге скормили. Старик развязывает мешок, зачерпывает сухой ладонью его содержимое. И мое сердце пускается в пляс — кофе! Это действительно зерна кофейного дерева. И пусть вид у них далеко не товарный, но вполне узнаваемый. Мягкая оболочка плода, конечно уже снята — иначе бы она сгнила — зеленовато-бежевые зерна высушены, но еще не до конца очищены от шелухи, ее здесь много. Хватает расколотых и поврежденных бобовым сверлильщиком зерен. Короче, видок у этого товара на медяк в базарный день.

— А что это они такие… — недовольно морщу я нос, брезгливо тыкая пальцем в шелуху, потом с показным сомнением пересыпаю зерна с ладони на ладонь. Кстати, судя по весу, они высушены вполне неплохо, а значит есть большая надежда, что кофеин в них тоже сохранился.

— Так для скотины не все ли равно, господин?

— Ну, да… скотине точно без разницы — прячу я улыбку. Поизображал сомнения, наконец, интересуюсь ценой. Как и подозревал, она просто смехотворная. Даже тех монет, что еще остались в моем кошеле, хватило бы на пару десятков таких мешков. Прям открывай оптовую торговлю.

Мне радостно рассказывают, что зерна при перевозке нужно хранить в кожаном мешке, чтобы они не намокли, иначе потеряется бодрящий эффект. Ну, надо же, наблюдательные товарищи попались! Зерна для лошади нужно измельчать, а еще лучше перемолоть их и добавлять потом в овес. Много давать не надо, вполне достаточно пары горстей в день. Я киваю, прикидывая в голове дозировку. Ну… для лошадки, наверное, в самый раз будет. Договариваемся с торговцами, что завтра я к ним еще раз загляну — парень обещает поспрашивать про кофе у своих коллег, может, и осталось у кого.

Пока мы с Маду выбираемся с рынка и идем в лавку Абанта, я в своей голове уже целый бизнес план разработал по введению в Риме моды на кофе и открытию в Вечном городе кофеен. Для этого мне нужно получить монополию на поставку зерен куахве. Но с этим уже будет сложно… Можно, конечно, предложить торговцам эксклюзивный договор на доставку кофе из Береники в Александрию, и цену дать в два-три раза дороже — чтобы их заинтересовать. Даже в качестве гарантии можно письменный договор завизировать в канцелярии префекта Галерия. Но ведь информация 100 % протечет, и народ обязательно начнет любопытствовать, зачем римлянину эти никчемные зерна нужны? А при больших поставках в Рим версия с лошадью уже точно не прокатит — не многовато ли будет для одной грустной коняшки?

Вот как в нашей истории кофе распространялся? Научились жители Каффы готовить напиток: сначала из листьев кофейного дерева, потом из свежих плодов. Затем монахи из окрестных монастырей додумались варить кофе и из сушеных зерен. Причем готовили его не только из самих зерен, но даже из высушенной шелухи. Обычай распространился по монастырям, оттуда перекинулся в Йемен. Ну, а там уже быстро смекнули: зачем покупать зерна в Эфиопии, когда можно плантацию у себя дома заложить? А уж когда хитрые турки додумались обжаривать зерна кофе, и начался настоящая кофемания…

Законы рынка, как известно, просты: спрос рождает предложение. И хоть ты какое наказание вводи, а ростки деревьев в Йемене тоже украли — таким образом кофейные плантации довольно быстро расползлись по всему миру. И сколько продержится моя монополия на кофе? Ну, раскручу модную перспективную тему, а плодами моих трудов воспользуются ушлые купцы. Обидно однако…

Возникает еще один интересный вопрос: а какое количество кофейных зерен вообще реально собрать в лесах Эфиопии? Не проще ли последовать примеру средневековых йеменцев и сразу заложить плантацию? Тогда мне придется найти способ доставить молодые деревца из Эфиопии. Или из зерен, которые Маду сейчас на плече несет, тоже деревья можно вырастить? Они ведь всего лишь высушены? В принципе, кофе — вполне неприхотливое растение, лишь бы температура воздуха зимой была не ниже десяти градусов. У нас любители экзотики его даже на подоконниках городских квартир выращивали и при этом урожай получали. Правда совсем скромный.

И я уже знаю, кому можно доверить прорастить кофейные зерна — терапевтам. Скажу Рафаилу, что это лечебные растения. Есть небольшие хитрости в их выращивании, но я про них читал — твердую оболочку зерна нужно сначала осторожно надпилить, а потом замочить его ненадолго в теплой воде. Только если зерна все же прорастут, тут же встает другой вопрос — а где тогда закладывать плантацию? Кофе, например, прекрасно растет в Африке, даже на побережье Лужи. Да и во многих регионах Азии он неплохо себя чувствует. Но где его выгоднее и безопаснее выращивать?

Ладно… будем решать вопросы по мере их поступления. Плодоносить кофейное дерево начинает на 3–4 год — время в запасе у меня точно есть. Сначала еще моду на кофе нужно в Риме ввести. Но мысль, что сам я без него теперь уж точно не останусь — греет…!

Кстати, в приобщении римлян к кофе есть один тонкий момент. В отличие от меня, горький вкус нового напитка им точно не понравится. Они любят все сладкое — мед пихают куда надо и не надо. Но по вкусу мед и кофе совершенно не сочетаются, весь цимус пропадает. А значит, к кофе нужен сахар. И как ни странно, коричневый тростниковый здесь уже есть, только возят его в основном из Индии, и поэтому стоит он до хрена. Вроде бы египтяне тоже завезли к себе сахарный тростник и с успехом выращивают его, только их сахар все равно дорог, поскольку производство его — процесс трудоемкий. Но я-то знаю, как этот процесс усовершенствовать! И знаю, что сахарный сироп можно даже из финиковой пальмы получать — это, вероятно, еще выгоднее будет, чем из тростника. Посадил один раз плантацию, и потом только успевай финики собирать и сок сцеживать — читал, что до 200 литров в год с одной пальмы берут. Еще можно получать сахар из некоторых видов сорго и свеклы. Но там сначала нужно разбираться — не каждый вид этих растений дает большой выход сахара.

Эх, что-то я совсем размечтался… а пора спуститься с небес на землю и заняться первоочередными делами.

Глава 14

В этот раз от угощения в доме Абанта мы отказываться не стали, и поэтому смогли почувствовать на себе всю мощь египетского гостеприимства. Стол ломился от яств, и если бы не срочные дела, то зависли бы мы в гостях у ювелира до самого вечера. Он оказался очень приятным и радушным человеком, чем дальше, тем больше я проникался к нему уважением и доверием. Но что мне особенно в Абанте нравилось — он не опускался до того, чтобы лебезить перед высокими гостями, и держался с нами с удивительным достоинством. А ведь этот египтянин знает, что я Хранитель и внук Октавиана Августа.

Что еще меня немного удивило — девушек, невзирая на их статус моих воспитанниц, хозяева тактично, но настойчиво пригласили отобедать на женской половине дома. Мол, таковы наши египетские традиции — девушкам будет удобнее в женской компании. И это правильно — нечего им за общим столом свои ушки греть. У женщин свои разговоры, у мужчин свои.

Увидев мешок в руках Маду, Сенека тут же засунул туда свой любопытный нос

— А это что ты такое странное купил?

— Вечером увидишь — загадочно ухожу я от ответа — и может, даже попробуешь на вкус.

После застолья переходим к делам и возвращаемся в мастерскую. Абант показывает мне, что они успели сделать за сутки. Мне предъявляют на выбор два серебряных карандаша. Один получился… ну, так себе. Коротковат, слишком тонкий для пальцев, привыкших к оружию, а линия получилась жирной — нужно заточить “грифель” поострее. Второй же карандаш просто безупречен — ловко ложится в руку, оставляет на папирусе линию нужного размера, и своим внешним видом до боли напоминает мне родной карандаш. Даже сердце чуток защемило… Прошу Абанта изготовить для меня еще парочку точно таких же. Друг Луций тоже быстро оценил их преимущество перед обычными стилусами — не утерпел, конечно, и себе заказал парочку.

Маду же достаются карандаши, изготовленные из олова, и он наоборот, доволен тем, что все они немного разные. Перебирает их, пробует, как все они рисуют по папирусу, ну а то, что линии, оставленные оловянным стержнем, легко стираются, для художника лишь плюс. Оловянные карандаши приводят его в детский восторг.

Потом Абант показывает мне пробную партию крестиков, отлитую нынешним утром. Они практически ничем не отличаются от иерусалимского образца, и я с легким сердцем даю Абанту добро на изготовление следующей партии. Столовые приборы тоже ничего так получились. Попросил только мастера посильнее выгнуть зубцы у вилки и основание черенка, придав ей более современный для меня вид. Нож достаточно тонкий, ложки вполне удобные. Хорошо, что я не стал изгаляться и рисовать черенки столовых приборов совсем уж по-женски изящными — в моей мужской руке это смотрелось бы нелепо.

Готова у Абанта и первая гипсовая модель нового сигнума, но там еще работать и работать. Страшный змей на модели выглядит почему-то совсем уж игрушечным. Когда я руками показываю присутствующим, какого размера на самом деле был гад в храме Сета, в мастерской воцаряется тишина. Все в шоке. И хорошо еще, что в этот момент девчонок с нами нет — Зэма бы обязательно сейчас расплакалась. Пока все приходят в себя, у меня возникает мысль использовать в новом сигнуме в качестве навершия копье Лонгина — как-никак оно теперь стало настоящей христианской святыней. Заодно это копье напомнит легионерам о христианском смирении и смертном грехе под названием гордыня. А то некоторые товарищи у нас чересчур возгордились своим новым статусом и начали потихоньку задирать нос. Пора всем нам вспомнить заповеди Христа.

Подходим к самому главному, и я с надеждой спрашиваю ювелира

— А что с камнем для кольца?

Абант печально разводит руками

— Никто уже давно не слышал о таких камнях, не продают даже оправленные в золото или украшающие ожерелья и кольца. Это действительно очень большая редкость.

— Но ведь у кого-то они должны сохраниться, хотя бы и в качестве украшений? Я куплю их по любой цене…

— Остались, конечно. Но хранятся где-нибудь в сокровищницах царей или богатых храмов. Может, и семьи с древней родословной такими камнями владеют. Только никто из моих знакомых ювелиров о таком не знает. Но ты, Хранитель, не расстраивайся пока, я буду искать дальше.

— Время, Абант… у меня совсем не осталось времени на поиски.

Ну, кто же будет афишировать ассортимент своей сокровищницы? Это в наши времена все самое ценное выставлено напоказ в музеях. Хотя тоже, наверное, далеко не все… И вот чует мое сердце — у нашего благочестивого Никандроса в загашнике такие камушки точно есть, но ведь не продаст зараза. Удавится, а не продаст!

Я рассматриваю эскизы шахматных фигурок, выложенные передо мной, вношу в них поправки своим новым серебряным карандашом, а мысли все равно крутятся вокруг кольца. Ну, где же еще можно поискать такой камень, а? Снова в Гизу, что ли сгонять и в пирамиде хорошенько пошарить? А если в это время придет приказ выдвигаться в Рим? Да, Пилат меня живьем потом съест. Остается только к Никандросу на поклон пойти. Но что я ему взамен редкого камня предложу…?

И здесь перед глазами моими встает мешочек с драгоценными камнями, притыренными из храма в Иерусалиме. Который так и лежит на дне ковчега с тех самых пор, как был положен туда перед отъездом в Мемфис. Я совершенно забыл про него, даже ни разу и не развязывал этот мешочек, потому что как-то все не до того было. Видимо, пришло, наконец, время рассмотреть камешки повнимательнее, а может быть и расстаться с наименее ценными из них. И более подходящей кандидатуры для оценки и продажи камней, чем Абант, мне не найти. Вот доверяю я почему-то этому человеку. Доверяю на уровне интуиции. А еще предложу-ка я ему стать моим деловым партнером и доверенным лицом в Александрии. У моих братьев апостолов, конечно, тоже есть хорошие знакомые в еврейском квартале, но где гарантия, что евреи не нагреют меня, или не сдадут будущим конкурентам со всеми потрохами?

А пока я рассказываю ювелиру и Маду о своей задумке с печатками для апостолов.

Никаких излишеств и украшений, все предельно утилитарно и без затей — скромное серебряное мужское кольцо с широкой площадкой для печати — у каждого она будет с индивидуальным рисунком. У Петра — рыбак с сетью, у меня — крылатый лев, у Матфея ангел. Для Иакова Алфеева печатью послужит изображение свитка и анкха на нем — как символ его апостольского служения в Александрии. Для молодого Иоанна Богослова — орел. Для его старшего брата Иакова Заведеева — грозная молния, пронзающая облако, а для Фомы корабль, на котором ему вскоре предстоит отплыть в Индию. А для печаток остальных апостолов, с которыми я пока не знаком, придумаю рисунки чуть позже — их Андрей сможет забрать у Абанта и после моего отъезда в Рим.

Сложнее всего было с печаткой Андрея. В моей истории символом этого апостола был х-образный крест, на котором его распяли. Но я не хочу ему пророчить мученическую смерть. Не хочу! Поэтому изобразим на его печатке посох — простой миссионерский посох, как символ его далеких и многочисленных странствий. И конечно, на каждой печати над личным символом апостола будут вырезаны инициалы Христа, а внизу имя владельца на греческом языке. Будет и гравировка на внутренней стороне кольца: короткая молитва «Спаси и сохрани».

Ювелиру моя идея понравилась — в точности скопировать такую печать невозможно, а братья всегда смогут узнать по ней отправителя письма. Серебро со временем потемнеет, и печатки апостолов приобретут совсем неказистый вид — для миссионеров самое оно.

— Абант, еще я хотел бы поговорить с тобой об одном важном деле, но так, чтобы никто нам не помешал. Это возможно?

— Конечно, Хранитель. Следуй за мной.

Если ювелира и удивила моя просьба, то вида он не подал. И правильно — каждый сам решает, кому можно доверить свои секреты. Луций проводил нас долгим взглядом, а затем вернулся к более интересному занятию — наблюдать, как Маду начал рисовать печати. Вот уж кому совершенно не было дела до чужих тайн, а лишь не терпелось испробовать свои карандаши из олова.

— Уважаемый Абант, позволь я сразу перейду к делу, и не буду тратить твое драгоценное время — начал я разговор, едва мы уединились в его кабинете — мне нужен доверенный человек в Александрии для ведения моих дел — казначей и посредник в торговых сделках. Партнер, представляющий мои интересы здесь, в Египте. Не согласишься ли ты им стать?

— Ты так доверяешь мне, Хранитель? Мы ведь знакомы совсем недавно. И разве не разумнее доверить это одному из своих иудейских друзей?

— Что ты, Абант…! — со смехом машу я на него рукой — мои иудейские братья совершенно не приспособлены к ведению торговых дел. Их призвание совсем в другом — нести людям свет истины, проповедуя им о деяниях Христа. Стоит доверить апостолам деньги, как они тут же раздадут их нуждающимся. Я как бы не против этого, но ведь кто-то же должен позаботиться о том, чтобы и христианская община Александрии, хотя бы на первых порах, не знала нужды в самом необходимом. Поэтому мне придется заботиться о них из Рима, а здесь мне нужен свой человек, хорошо разбирающийся в торговых и денежных делах.

— Прости, если я проявляю неуместное любопытство, но разве Хранитель не имеет доступа к сокровищам Хуфу?

— Имеет. Но эти сокровища невозможно измерить деньгами. К тому же я должен хранить и преумножать их, а не пускать по ветру то, что собирали до меня целые поколения Хранителей.

— Понятно… — задумчиво произносит Абант — Но торговые дела предполагают разъезды, а я не могу надолго покидать столицу. Ты сам знаешь, что у меня есть враги, которые следят за каждым моим шагом.

— Знаю. Но посмотри на это с другой стороны. Если враги узнают, что ты стал доверенным лицом Хранителя, им придется оставить твою семью в покое. Иначе все их дела быстро закончатся — и в Александрии, и в Египте. А о Кесарии, Иерусалиме и тем более о Риме, они вообще могут навсегда забыть. Просто назови мне их имена.

Абант задумывается, не спеша кидаться на мое предложение. Это лишь добавляет моего уважения к нему. Другой бы уже давно согласился, даже не вникая в подробности. Затем египтянин просит более подробно рассказать, в чем конкретно будут заключаться обязанности моего делового партнера.

— Для начала я хотел бы обменять на золото хирограф, выданный мне в Иерусалиме представителем одного александрийского торгового дома. Вернее даже не обналичить его целиком, а скорее разбить на несколько более мелких векселей и часть из них обменять на золото. Мне нужно расплатиться с тобой, оставить доверенному лицу деньги для апостолов, ну и на всякие мелкие расходы.

— И на какую же сумму выписан этот вексель? Хранитель, не сочти мой вопрос за праздное любопытство, просто я должен понимать, с какими суммами мне придется иметь дело, если я стану твоим доверенным лицом.

— Хирограф выписан на один талант золотом — скромно опускаю я глаза в пол.

— Большая сумма… — уважительно качает головой ювелир.

А то! Двадцать килограмм золота — это вам не хухры-мухры. И это Абант еще не знает, что у меня таких векселей шесть штук, причем к разным торговым домам. Но все векселя я здесь, конечно же, обналичивать не собираюсь — мне еще в Риме храм строить. И жить там где-то придется, поскольку у матери Марка своего жилья в Риме точно нет. А снимать квартиру в инсуле не вариант — там я буду у всех на виду, да и дорогое это удовольствие. Хотя снимать особняк — еще дороже. Наверное, будет проще сразу же небольшой дом в столице купить. Но определюсь я уже на месте.

— Хранитель, я могу подумать?

— Конечно. Но не долго — завтра я хотел бы получить ответ. И очень надеюсь, что он будет положительным.

Пока мы разговаривали с Абантом, Маду уже нарисовал несколько предварительных эскизов апостольских печатей. Что-то у него получилось неплохо, но некоторые рисунки выглядели сырыми, и над ними нужно было еще поработать. Юный художник, например, совершенно не представлял, как выглядит ангел, а его орел на печати Иоанна получился чересчур хищным и больше смахивал на аквилу — символ римского легиона. А вот корабль на печати Фомы мне очень понравился — сразу видно, что в памяти Маду еще свежо наше путешествие по Нилу на триере.

По дороге во дворец Манифа не уставая восхищалась убранством на женской половине дома Абанта. Послушать ее, так там просто все необыкновенное — и мебель, и ковры и занавеси из дорогих тканей. Кстати, выяснилось, что детей у ювелира всего пятеро — трое сыновей и две дочери. Все уже пристроены, кроме самого младшего, а в доме отца еще проживает семья старшего сына, который тоже ювелир и унаследует семейный бизнес. С Абантом живет и младший сын, тот который пока не женат. Но ему ювелирное дело не нравится, он больше по торговой части своему отцу помогает. Сейчас его в городе нет, он в отъезде по делам.

Мы с Сенекой переглядываемся — не девушка, а просто кладезь информации, и когда только успела все разузнать

— Ох, как хотелось бы посмотреть на этого Клита! — вздыхает Манифа — говорят, он настоящий красавец.

— Тебе-то что с того? — усмехается Залика — ты у нас и так уже невеста.

— Ну и что? А вдруг Клит лучше моего жениха? Господин поговорит с его отцом и выдаст меня замуж в семью ювелира.

Эх, нифига себе запросы у девочки…! В Александрии остаться, да еще и в семью богатого ювелира войти. Хотя…. отец Манифы в принципе тоже не из бедных. Другой вопрос — а нужно ли мне это, и не придется ли потом краснеть за нее? Нет. Насчет Залики или Зэмы я бы еще подумал, но Манифа отправится к своему жениху в Кирену. Очень надеюсь, что он ее еще ждет.

* * *

Когда мы возвращаемся во дворец, до ужина остается еще часа два. Есть после застолья у Абанта не хочется, но пропустить во дворце второй ужин подряд я не могу — это будет воспринято, как неуважение к хозяевам. Освоить что ли популярную римскую методику со павлиньим пером? Буэ-э-э… и можно обратно за стол. Шутки шутками, но чтобы не терять время зря, сажаю девчонок перебирать зерна кофе

— Красавицы мои, у вас должно получиться три отдельные кучки: в первой весь мусор, во второй — расколотые и поврежденные зерна, в третьей только чистое и цельное зерно. Это нужно сделать быстро. Я сейчас пойду, навещу Матфея, а когда вернусь, у вас уже все должно быть готово.

Слово господина — закон, поэтому девушки без разговоров усаживаются у окна. Маду приносит для них низкий столик, на который ставит три больших глиняных плошки. Работа несложная, и она мало чем отличается от того, как женщины здесь перебирают фасоль, горох или чечевицу. А поскольку мои девицы хоть и из богатых, но весьма традиционных семей, они обучены делать это с детства. Убедившись, что процесс пошел, я забираю с собой одного из легионеров и иду в зал, где выставлена скрижаль. Маду же отправляется на дворцовую кухню за жаровней с углями, двумя глубокими сковородками и ручной мельницей для специй. Сегодня будем проводить эксперимент с обжаркой кофе — самый первый в этом мире.

Время близится к закату, доступ паломников к святыне уже прекращен до следующего утра — можно на время забрать ковчег из зала. Аккуратно укладываю в него скрижаль, и мы с моим подручным несем сокровище в комнату, где поселили апостолов.

— Марк, ты сегодня рано! — улыбается мне Матфей.

— Вот, решил тебя навестить перед ужином и принести тебе скрижаль, чтобы ты мог помолиться рядом с ней. Выглядишь сегодня гораздо лучше.

— Вашими молитвами, Марк. Не знаю, что бы я без вас с братьями делал.

— Ну… жил бы ты, наверное, гораздо спокойнее! — смеюсь я. Осмотрев его затянувшиеся раны и загипсованную руку, сажусь на скамью рядом с другом — Матфей, хочу рассказать тебе удивительную историю, которую услышал сегодня от одного из торговцев на рынке.

Дальше я подробно докладываю другу все, что узнал об Аксумском царстве от старика, торгующего скотом. Поскольку свидетелем нашего разговора был только Маду, я спокойно добавляю к рассказу много чего и от себя — все то, что считаю нужным. Рисую ему по памяти на папирусе карту эфиопского побережья Красного моря, отмечаю на ней порты Беренику и Адулис, примерно прикинув в уме расстояние до Аксума, наношу на карту и столицу царства. Сейчас здесь кругом благодатные тропические леса, это уже в 19-м веке от них останется половина, а в мое время и вовсе какие-то жалкие 5 %. Да и то, благодаря неприкосновенности территорий христианских монастырей.

— Представляешь, брат, с какой благодарностью эти потомки царицы Савской и царя Соломона воспримут учение Иешуа?! Оно вернет их к вере предков, которых они почитают до сих пор, и гордятся своими корнями. Даже их язык — это диалект древнеарамейского. Вот где благодатная почва для распространения истинной веры!

Матфей задумчиво смотрит в окно, обдумывая мои слова. Я ни к чему не подталкиваю, это должно быть его собственным решением. Но апостол и сам должен понимать все плюсы миссионерства в стране, где еще не успели похозяйничать ни египетские, не греческие жрецы. Для молодого царя Зоскала новая религия будет подтверждением его происхождения от великих предков и в тоже время приобщением его царства к ценностям более развитой цивилизации. А кто же откажется считать себя более цивилизованным, чем его дикие соседи? Насколько я помню, у христианских миссионеров в Эфиопии никогда не было проблем с властями, и даже появление ислама не поколебало ведущей роли христианства в этой стране. Так что, чем раньше мы начнем приобщать Эфиопию к истинной вере, тем прочнее в ней будут наши христианские позиции, и нечего ждать наступления 4-го века.

Сабейцы ведь принесли с собой в Африку не только письменность и семитский язык, но и каменное строительство методом сухой кладки, резьбу по камню, керамику и многие другие достижения своей древней цивилизации. Так что у нас вырисовываются не только отличные перспективы христианизации Аксума, но и перспективы укрепления связей с Александрией, а через нее и со всем Римским миром. Адулис ничем не хуже Береники, там тоже можно и нужно построить современный порт и мощную крепость для защиты от любителей поживиться за чужой счет — это я, если что, про всяких будущих арабов.

И еще я решил, что Маду нужно изобразить лик Спасителя. Нас сейчас здесь собралось четверо из тех, кто видел и лично знал Мессию — это редкая удача для художника: каждый из апостолов сможет ему что-то подсказать. Догадываюсь, что у моих братьев это вызовет бурю эмоций, потому что не в еврейской традиции рисовать людей, а уж тем более лик Бога. Но я постараюсь их убедить, аргументируя тем, что Христос своим пришествием отменил ряд строгих иудейских обычаев, как то же обрезание, например. И надеюсь, что поупиравшись, они все-таки согласятся. Очень хочу, чтобы Маду нарисовал Иисуса на фоне его гробницы. Нам бы потом этот рисунок очень пригодился для главной фрески в первом христианском храме Рима.

Но этот разговор состоится уже вечером, когда вернутся Андрей с Иаковом. А пока я оставляю Матфея в молитвах и раздумьях по поводу миссионерского путешествия в Аксум, сам же чуть ли не бегом возвращаюсь к девчонкам. Аж руки чешутся, как мне хочется поскорее заняться кофе.

В комнате я застаю только Залику и Зэму. Кофе они уже давно перебрали, его немного было, а потом за Манифой пришла служанка Корнелии — та неожиданно предложила моей египтянке прогуляться перед ужином по дворцу. У меня округляются глаза — это что еще за новости?! С чего вдруг такая милость, если еще вчера дочка Пилата только что не шипела в сторону моих подопечных? Вот точно не обошлось здесь без интриг ее матери Клавдии! Сейчас они попробуют вызнать у нашей болтушки, что ей известно про мои дела. Ну, и про Залику, конечно повыспрашивают — ведь дочь с матерью серьезно считают ее моей любовницей. Ох, уж эти женщины со своими заморочками и интригами…

Но может, это даже и к лучшему, что Манифа ушла. Не знаю почему, но в отличие от Залики и Зэмы я уже считаю ее отрезанным ломтем, поэтому стараюсь поменьше при ней говорить о делах. Так что на открытую галерею мы отправляемся вчетвером — я, девушки и Маду. С собой сейчас берем только поврежденные зерна, хорошие мне для первого эксперимента жалко. Ну, и все причиндалы для того, чтобы их обжарить.

Пока Маду разводит огонь в жаровне и доводит угли до нужной кондиции, я наставляю девчонок

— Ну, что, красавицы! Теперь внимательно следите за тем, что и как я делаю. «Нет лучшего приворотного зелья, чем кофе, сваренный собственноручно. Когда мужчина его попробует, он уже никуда от вас не денется» — цитирую я им Софи Лорен.

Девчонки мои слова воспринимают буквально, потому что к магии и зельям здесь в принципе относятся очень серьезно. Что ж… хочешь заинтересовать людей, делай все с загадочным видом, превращая простое дело в священнодействие. Хотя обжарку кофе простым делом никак не назовешь, тут нужно мозги приложить, чтобы не испортить вкус будущего напитка. Ведь правильная обжарка — это уже половина успеха.

Для начала прогреваю, как следует, глубокую сковороду, по виду больше похожую на казан. Из чего она сделана, так сразу и не сказать, но судя по ее цвету, это наверное бронза, медь в сплаве точно присутствует. Высыпаю на нее равномерным слоем зерна кофе и сразу начинаю их помешивать деревянной ложкой. Не останавливаюсь ни на секунду, зерна не должны подгореть. Процесс это медитативный, требует усидчивости и сосредоточенности, отвлекаться нельзя. Жар от угля идет равномерный, и через какое-то время зерна начинают издавать аромат свежеиспеченного хлеба. У меня немного отлегло от души — все-таки от дикорастущего кофе, да еще незнамо когда собранного и как высушенного, можно было ожидать любых сюрпризов.

— …Хлебом запахло — заворожено произносит Зема

— Запомните этот момент. И теперь смотрите внимательнее: зерна начинают темнеть от жарки. И скоро над ними должен появиться легкий дымок

— Вот он…! — шепчет Залика — Ой, эти зерна еще потрескивать начинает!

— И жар уже чуть спадает — киваю я — это хорошо, так и должно быть.

Вообще-то, не очень хорошо, потому что процесс происходит немного быстрее, чем надо. Но это из-за того, что зерна эти сломаны и повреждены, они обжариваются неравномерно, и ничего тут не поделаешь. Я начинаю отсчитывать время про себя, поскольку таймеров и даже нормальных песочных часов здесь еще нет и в помине. Зерна уже темнеют, но все еще не равномерно — теперь главное их не пережарить. На счет «сто» сковороду снимаю с огня и ставлю ее на каменный парапет, чтобы остудить ветерком с моря, но продолжаю зерна мешать.

— Девочки, еще один важный момент: кофе должен остыть быстро, иначе он может пережариться из-за того, что зерна внутри тоже очень горячие. Видите — они все еще продолжают темнеть, хотя сковорода уже снята с огня? Об этом нужно всегда помнить.

Я мешаю зерна до тех пор, пока их цвет не становится совсем равномерным, и они не остывают. Степень обжарки у меня получилась …ну, наверное, средней — поскольку на зернах не выступила маслянистая пленка. Беру чуть теплое зернышко, разламываю его — вроде бы внутри тоже прожарено. Закидываю в рот пару зерен и сосредоточенно их разжевываю. На вкус не горькие… явного жженого или дымного привкуса нет. Не шедеврально, конечно, но вполне терпимо для первого раза, учитывая само качество зерен и то, что в своей прошлой жизни я жаровней никогда не пользовался. А вообще, у неравномерности такой обжарки есть даже некое преимущество — в одной порции мы получили как бы сразу две разных ее степени. Ладно, потом приноровлюсь, и раз от раза получаться у меня будет все лучше и лучше.

Беру в руку вторую сковороду и начинаю пересыпать темные зерна с одной на другую — так, чтобы ветерком сдуло всю отслоившуюся во время обжарки шелуху. Не то, чтобы она испортит вкус напитка, но без нее кофе выглядит как-то привычнее, роднее.

— А что теперь, господин? — все трое продолжают напряженно следить за мной, как за факиром, ожидая от меня следующий фокус. Приходится их слегка разочаровать.

— А теперь мы идем ужинать.

На лицах молодежи отражается разочарование, заставляющее меня рассмеяться. Поясняю им:

— Смолоть зерна нужно будет только перед тем, как варить кофе. И никому никогда не рассказывайте о том, что здесь сегодня увидели — придет время, и за этим секретом многие торговцы будут гоняться. Большие деньги платить за него.

Все трое делают какой-то одинаковый знак рукой, который у египтян видимо, означает что-то типа нашего «зуб даю». Жест выглядит смешно, но для них это настоящая клятва. Правильно, не буду, же я сам обжаривать весь кофе, который собираюсь продавать в Риме, помощники мне там все равно будут нужны. А кому еще секреты будущего бизнеса доверить, как не своему ближайшему кругу. Заодно и проверю всех на болтливость…

* * *

Следующим утром молебен служил Андрей, и на него пришло на удивление много народа. Кроме нас с апостолами, были все парни Лонгина, свободные ранним утром от службы, человек двадцать из местных легионеров, Тиллиус с Сенекой, мои девицы с Маду и Корнелия с Клавдией, которая не поленилась встать в такую рань. Но всего удивительнее было то, что на службу пришел Тит Северус и еще два чиновника Галерия, видимо их заинтересовало, из-за чего вообще сыр-бор в Серапеуме разгорелся. Слушали проповедь в конце службы они очень внимательно. Да я и сам Андрея заслушался. Говорил апостол проникновенно, его речь трогала душу и пробуждала самые лучшие чувства.

А накануне он проповедовал в одном из молельных домов в еврейском квартале, местные иудеи сами пригласили его к себе. И это не удивительно — ведь в христианство в первую очередь и обращались иудеи, жившие в больших античных городах — таких, как Кесария, Александрия и Антиохия. Там на них не давил авторитет фарисеев из Иерусалимского Храма, и сама идея воплощения Бога в смертном человеке, казалась им вполне понятной, ведь у эллинов богом считался Александр Македонский, у римлян — Август. А у многих образованных и зажиточных иудеев были друзья и деловые партнеры среди язычников. К тому же иудеям, живущим среди язычников, было сложно соблюдать строгие предписания их религии, а наше христианство было намного проще и терпимее в бытовом плане.

После такой вдохновляющей новости мне было гораздо легче уговорить апостолов на изображение Христа.

— Братья, поймите, наконец, что греки и римляне привыкли к тому, что их богов можно увидеть. Статуи в храмах и на улицах, барельефы, фрески, мозаики — все это помогает язычникам наглядно представить, кому они молятся, и кого просят о защите. А что с теми из них, кто обратился в христианство? Вот мы с легионерами видели Иешуа своими глазами, а те, кто в него уверовал позже? Они ведь постоянно спрашивают меня: а как выглядел наш Мессия? И каждый раз приходится объяснять это на словах. Сейчас, пока мы с вами еще живы, у Маду есть возможность изобразить Спасителя с нашей помощью. Но что будет потом — когда нас не станет? Не получится ли так, что каждый художник тогда начнет его рисовать по-своему, кто во что горазд?

— Но Марк, а как же наши иудейские традиции и прямые запреты на изображение людей?

— А как с этими традициями и запретами уживаются злодеяния зелотов и сикариев? А ростовщичество? А иудейская гордыня и презрение к язычникам? Разве это не прямое нарушение запретов из Священных книг?

— Так-то оно так, но…

Вижу, что Андрею сложно согласиться с моими доводами, и поэтому предлагаю ему компромисс

— Давайте, в Иерусалиме и Иудее не станем разрисовывать стены наших храмов, чтобы не оскорблять чувства правоверных евреев, но в других провинциях и странах этот запрет действовать не будет. Маду с наших слов и под нашим надзором создаст канонический портрет Иешуа — поверьте, в этом мой юный художник большой мастер! Все остальные изображения должны быть максимально приближены к согласованному с нами оригиналу, и за этим мы с вами будем строго следить. А потом, когда портретов Иешуа станет много, художники и сами уже не смогут нарушить канон.

— Ну, не знаю… — вздыхает Матфей

— Братья, а я согласен с Марком — первым из апостолов сдался Иаков — давайте не будем уподобляться фарисеям и цепляться за каждый запрет из Писания.

Дальше дожать братьев было уже делом техники. Грешен — надавил я на них своим авторитетом, и они нехотя, но согласились помочь Маду и сообща поработать над портретом.

— Марк, а зачем ты тащишь нас завтра в Мусейон?

— Хочу, чтобы о вас там узнали. Александрийская библиотека это главный авторитет в богословской науке и философии. Что признано и популярно здесь, рано или поздно станет признанным и популярным в Риме, а потом и во всем цивилизованном мире. Эллинские философы известны всем, это как Александрийский маяк для любого образованного человека, и то, что признают греки, признают и римляне. Поэтому для нас так важно, чтобы они узнали об учении Мессии. А кто лучше вас ответит на их вопросы? К тому же мы с Матфеем подозреваем, что в Мусейоне хранятся книги, отмеченные Тьмой — хорошо бы их найти и обезвредить. С одним древним гримуаром я уже справился самостоятельно.

* * *

Договариваюсь с апостолами встретиться в полдень в Мусейоне, и отправляюсь первым делом в мастерскую к Абанту. Естественно, прихватив с собой Маду с его рисовальными принадлежностями, один из векселей и мешочек с драгоценными камнями. Определить на глаз, есть ли среди них аналогичный треснувшему, я так и не смог. Ну, да… некоторые вроде бы похожи. Но не факт. Не разбираюсь я в камнях до такой степени, чтобы сделать окончательный вывод. Поэтому вся надежда только на Абанта.

— …Хранитель, откуда эти великолепные камни?! — пораженно зависает над кучей моих «самоцветов» ювелир — это же целое состояние…

— Серапеум ночью ограбил! — шутливо ухожу я от прямого ответа, но ведь почти не соврал ему, да? Всего лишь немного с храмом попутал.

— Не стыдно смеяться над старым Абантом?

— Видел я недавно, какой ты старый и больной. Раскажи об этом тому буколу, которого ты к праотцам отправил. Хватит уже прибедняться! Лучше посмотри, нет ли среди этих камней нужного нам? И заодно сразу рассортируй их, пожалуйста — самые недорогие откладывай в отдельную кучку.

— Да, здесь все камни прекрасные!

— И все же. Отдели хотя бы треть из них — те, с которыми не так жалко расстаться.

Ювелир погружается в рассматривание и сортировку камней, а я с интересом наблюдаю за его работой. Странно, что он полагается только на свое острое зрение, не используя в работе лупу, ведь увеличительные стекла из горного хрусталя здесь уже давно известны. И кому, как не ювелиру выточить для себя такую полезную штуку? Надо будет потом спросить его об этом…

— О, боги…! Вот же камень, который годится на замену! — египтянин торжествующе пододвигает в мою сторону небольшой и совершенно не яркий камень, который лишь отдаленно напоминает треснувший.

— А ты не ошибся, уважаемый?

— Да, как тут можно ошибиться?! Он же особенный, не похож ни на какой другой.

Я озадаченно рассматриваю довольно невзрачный камушек. Если честно, то я думал совсем на другой. Ошибался. Видно, неважный из меня ювелир. Вот так пошел бы к не знакомому торговцу, и облапошили меня бы там, как последнего дурака. Ну, да бог, с этим, главное — мы замену нашли! И теперь у меня снова появилась надежда, что к кольцу Соломона вернутся его удивительные свойства.

— Еще один… — шепчет потрясенный Абант, откладывая в сторону другой камень — сказать кому, не поверят…

— И не нужно никому говорить. Даже сыновьям. Просто ради спокойствия своих домашних и их безопасности. Ты ведь подумал над моим деловым предложением?

— Да, я приму его. Все равно дела в мастерской пора передавать старшему сыну — глаза у меня уже стали не те.

— И правильно! С твоим опытом нужно заниматься денежными вопросами семьи и общим руководством, а в мастерской пусть теперь работает молодежь. Ты же все равно будешь за всеми присматривать?

— А как по-другому? Только вот младший мой не горит желанием продолжать семейное дело — вздыхает египтянин

— Кто знает, может в твоем сыне дремлет талантливый торговец? Попробуй приобщить его к нашим делам, кому-то же придется путешествовать, выполняя мои торговые заказы?

— Клит с радостью отправится в любую поездку, лишь бы не сидеть дома в мастерской, но он еще так молод и так не опытен…

— А разве люди рождаются опытными? Мы все набираемся ума лишь с возрастом. Приставь к нему надежного человека

— Хранитель, ты рассуждаешь, как мудрый старик. Мне иногда кажется, что ты намного старше меня.

Так… пора эту тему заканчивать, а то она приобретает опасный поворот. Я пожимаю плечами и киваю на камни

— Есть здесь еще что-то ценное?

Абант мой намек понял и вернулся к работе. Через полчаса все они рассортированы на две неравные кучки — с третьей частью камней можно спокойно расстаться. Денег они стоят приличных, но тащить их с собой в Рим, никакого смысла нет — стоимость и там будет примерно такой же. Предлагаю ювелиру купить их и от названной им цены щедро скидываю около двадцати процентов, округляя до ровной суммы. У кого-то другого я и этих денег не получил бы — в лучшем случае половину. А теперь, когда я окончательно уверился в честности Абанта, надо дать ему заработать — в качестве залога наших будущих добрых отношений. Ведь мы с ним уже практически деловые партнеры.

Этих вырученных денег мне вполне хватит на все мои расходы здесь, в Александрии, и даже вексель местного торгового дома можно было бы, в принципе, не обналичивать. Но я не хочу с самого начала светить в Риме большими суммами — столица кишит шпионами, причем как Сеяна, так и Тиберия. Поэтому по уму, один вексель все-таки лучше разбить на несколько более мелких.

Довольный Абант тем временем аккуратно сгребает в шкатулку камни, предназначенные для продажи, все оставшиеся складывает в мешочек и возвращает мне. За исключением тех двух, что подходят для замены — с ними он определится позже. Снимаю кольцо, отдаю ювелиру с просьбой починить его как можно быстрее. Половину денег за камни Абант вручает мне сразу — получился увесистый такой мешочек. А сегодня вечером он обещает окончательно подсчитать, что же я ему должен за весь свой заказ. Надеюсь оставшейся половины денег мне хватит, чтобы расплатиться.

За работу он с меня по-прежнему брать отказывается, но за изготовление сигнума, крестиков и апостольских печаток я ему, конечно, обязательно отдам деньги — как бы он не сопротивлялся. Это ведь не для меня лично, так зачем злоупотеблять благодарностью порядочного человека? Плюс за серебро там набежало о-го-го сколько — один только сигнум с табличкой больше двух килограмм весят! Не говоря уже о шахматах, которые делает вообще другой мастер.

Договорившись, что завтра утром Абант сам принесет во дворец часть готового заказа, мы довольные друг другом, спускаемся в мастерскую. Теперь можно и оставшимися делами заняться. Осматриваю и одобряю новую гипсовую модель сигнума, последние рисунки перстней для апостолов тоже меня устраивают. Все столовые приборы уже отлиты, их остается только отшлифовать и отполировать.

Добавляю еще один важный заказ — серебряную джезву для кофе. Рисую ее сам в натуральную величину и с объемом на стакан: вид сбоку, вид снизу, вид сверху. С одного бока Имперская чеканка SPQR в обрамлении лаврового венка, с другой — мой крылатый лев. Заостряю внимание Абанта на том, что горло джезвы не должно очень сильно сужаться. Приятно, что лишних вопросов ювелир не задает, привык уже к тому, что римлянин чудит. Работа продвигается так быстро, что у меня невольно закрадывается подозрение: все остальные заказы ювелиром отложены в сторону, а все силы брошены на наш. Да, похоже, так оно и есть…

На базаре торговцы скотом радуют меня еще одним мешком кофе, говорят, что собирали его по всем знакомым.

— Как ваш конь, уважаемый?

— Спасибо, он заметно повеселел! — улыбаюсь я, отдавая им деньги — а с вашей помощью скоро ему станет совсем хорошо.

Маду тоже улыбается, поскольку теперь уже знает, для чего мы покупаем кофе. Но благоразумно помалкивает. Я же договариваюсь со стариком, что в следующий раз они привезут для меня хотя бы мешка три кофейных зерен, “чтобы у коня запас был”. Сразу отдаю им небольшой залог в счет будущей поставки и объясняю, куда нужно доставить зерна — остальные деньги их будут ждать у моего доверенного лица. Очень мне хотелось поговорить со стариком на тему Аксумского царства, но время уже поджимало. Правда, я узнал, что на рынке они проведут еще три дня — может удастся заскочить к нему. А пока надо бежать…

Торговец специями встречает меня как родного, только что из сандалей не выпрыгивает, желая угодить. Вот что с людьми жажда наживы делает! Но сегодня его ждет ба-альшой облом! Увидев два круглых, размером с тарелку, спрессованных брикета чая, который ни с чем не спутаешь, я мысленно только что в пляс не пустился. Но теперь делаю вид, что сильно разочарован и придирчиво обнюхиваю его:

— Нет, торговец, это совсем не то, что я хотел… Эти листья мне нужны рассыпчатые, рыхлые и очень душистые. А это — я потряс брикетом — для продажи неумытым горцам и кочевникам. Цена ему пять ассов в базарный день.

Ушлый толстяк аж меняется в лице

— Не может быть… мне сказали, что это лучший чай из Сереса!

— Плюнь в лицо тому, кто это сказал. Или тебя нарочно обманули, или этот человек совсем не разбирается в чае. Я, конечно, мог бы купить и этот мусор, но только из уважения к твоему труду, и совсем за другие деньги.

Делаю вид, что мой интерес к этому чаю окончательно угас, и перехожу к другой, интересующей меня теме

— А скажи, уважаемый, нет ли у тебя лекарства, которое греки называют сакхароном?

— Есть — вздыхает купец — его делают из особого вида тростника.

— Дорого стоит?

— Его привозят из Парфии, так что да. Но ведь и покупают сакхарон понемногу…

Выясняется, что сахара у него меньше килограмма. Нужно брать весь. Невзирая на цену. Она дорогой, но вовсе не на вес золота, как заверяли нас учебники истории, иначе бы и египтяне занимались его производством. Снова делаю вид, что раздумываю. Потом мы долго с ним торгуемся, и я предлагаю забрать у него все до крошки, но с большой скидкой. Торговец специями упирается и тоскливо поглядывает на ненужные никому брикеты чая. Видимо имел неосторожность выкупить их, а теперь не знает, что с ними делать. Попал одним словом, торгаш.

— Ладно — “сдаюсь” я — так и быть заберу у тебя еще и этот дешевый чай.

Купец радостно выдыхает, и мы с ним снова начинаем торговаться. Но поскольку я нахожусь в более выгодном положении, мне все-таки удается его дожать. Заплатил, конечно, много, но думал, будет гораздо дороже. А мне на будущее урок — нельзя на рынке показывать свою заинтересованность — здесь нужно уметь держать покерфейс. Когда с расчетами закончено, я равнодушно сообщаю торговцу, что пожалуй прикупил бы еще сахарка. На днях зайду, и если ему удастся где-нибудь его найти, то заберу весь по сегодняшней цене. Ну, и надеюсь все-таки увидеть нормальный байховый чай. Толстяк снова радушен и весел, обещает обойти вечером всех знакомых купцов, торгующих специями.

— Ну, что, Маду… теперь нам нужен специальный медный ковшик, чтобы варить в нем кофе

— Господин, но ты же заказал серебряный у ювелира?

— Когда Абант его еще сделает, а кофе мне хочется уже сейчас. Вчера на дворцовой кухне даже не нашлось подходящего маленького ковшика, так давай найдем здесь медника или кузнеца — не знаю, кто у них здесь кухонной утварью занимается.

Маду у меня парень сообразительный, быстро опросил у земляков, где здесь продаются лучшие медные кастрюли и сковородки. Ну, а там было уже делом техники выбрать самый маленький ковш и попросить довести его немного до ума. Деньги мы оставили, чертежик джезвы нарисовали, и пообещали озадаченному мастеру часа через два зайти за заказом.

Ну, а теперь нас уже ждут в Мусейоне…

* * *

Стоило нам с апостолами встретиться во внутреннем дворе Александрийской библиотеки и войти под своды ее залов, как мы тут же наткнулись на Сенеку с Филоном. Эти двое снова о чем-то азартно спорили, собрав вокруг себя целую толпу зрителей. Здесь — в крупнейшей библиотеке античного мира, о тишине мало заботились, поскольку один из главных двигателей нынешней науки — полемика. Ибо как сказал великий Сократ: “В споре рождается истина”. А где еще нынешним философам поспорить, как не в компании самых образованных умов эпохи? Но с нашим появлением их спор прервался, и даже кажется к обоюдному удовольствию спорящих — судя по всему, к единству мнений они так и не смогли прийти.

— …Марк, ты прости, что так нехорошо получилось с Книгой Мертвых! — начал извиняться передо мной Филон после обмена приветствиями — я же и сам не знал о ее демонической природе, думал, что это древний трактат с заклинаниями, и не более того!

— Боюсь, это не последняя дьявольская книга в коллекции Мусейона… — вздыхаю я — знакомься, Филон, это мои иудейские братья, любимые ученики Мессии Андрей и Иаков. Ты хотел больше узнать об Иисусе? Так вот никто не знал его лучше, чем они, и никто не расскажет тебе подробнее и правдивее о его учении.

— Но рассказ наш будет долгим — улыбается Андрей — он может растянуться, ни на один день. Эллин, у тебя будет время выслушать нас?

— Конечно! А почему бы нам не встречаться каждое утро здесь, в Мусейоне?! Или вы спешите вернуться в Иудею?

Апостолы заверяют философа, что в Александрии они останутся еще на пару месяцев, так что их встречи в библиотеке могут продолжаться даже после нашего с Сенекой отъезда в Рим. Я одобрительно киваю братьям: посеять семена христианского учения среди образованных греков — это очень мудрое решение. Ученые рано или поздно вернутся к себе на родину, разнося весть об Иисусе и христианстве по всей огромной территории империи. Начнут дома писать трактаты с рассуждениями об учении Христа, вступать в полемику с местными коллегами, постепенно втягивая в орбиту христианства все больше и больше людей. И когда туда придут апостолы, проповеди наших братьев, как семена упадут на хорошо подготовленную почву, и дадут отличные потом всходы.

— А как там здоровье уважаемого Матфея? — обеспокоенно спрашивает у нас Филон — Слышал, вы вчера посещали Серапеум и имели беседу с благочестивым Никандросом?

— Матфею намного лучше, спасибо за беспокойство о нем, Филон. А наш разговор с Никандросом вышел очень непростым. Пришлось хорошенько нажать на него, чтобы он наказал своих распоясавшихся псов.

— Давно пора! Это не первый случай, когда они избивают проповедников.

Дальше мы всей гурьбой перемещаемся в кабинет Аристарха, где мне приходится снова рассказывать им про храм Сета в Мемфисе, а потом и про вчерашний визит в Серапеум. Сенека, конечно, уже успел им все доложить, но какой же ученый откажется пообщаться с непосредственным участником событий и услышать все подробности из первых уст?

— Да уж… Привык наш Никандрос считать себя всесильным в Александрии! — смеется Аристарх — хоть кто-то спустил его святейшество с небес на землю.

— Но свитки из Синедриона он у Марка все-таки выпросил, очень уж переживал, что к тебе, Аристарх, они попали гораздо раньше, чем к нему! — не преминул наябедничать Сенека

— Сегодня утром мы уже отнесли их в Серапеум — подтвердил его слова Андрей

Мы пообщались еще часа три с учеными мужами и простились, пообещав им обязательно вернуться. История с Книгой Мертвых неприятно поразила Хранителя Александрийской библиотеки, и когда я выразил осторожное пожелание, оставить ее себе, он только обрадовался возможности избавиться от такой головной боли. «Зачистку» библиотечного фонда от опасных свитков и книг мы договорились не откладывать, и провести ее как можно быстрее — пока мы не отплыли в Рим и не увезли с собой Скрижаль.

А я в свою очередь попросил Аристарха распорядиться, чтобы его писцы сделали для меня копии с трудов Гиппократа и Асклепиада Вифинского по медицине. Зачем? А чтобы подарить их терапевту Рафаилу в качестве благодарности за спасение Матфея. И это самое малое, что могу я для них сделать, ведь деньги он точно откажется брать

* * *

После возвращения во дворец и неспешного обеда в компании двух префектов и Сенеки, настает, наконец, тот долгожданный момент, когда я могу заняться кофе.

Действуем мы втихоря, как настоящие заговорщики — Манифу оставляем в комнате, а сами вчетвером отправляемся на открытую террасу, где вчера обжаривали кофейные зерна. Наша “невеста” после общения с дочерью и женой Пилата совсем голову потеряла — с девчонками разговаривает свысока, на дворцовых слуг покрикивать начала. Не знаю, чего уж дамочки ей наговорили, но сегодня египтянка с самого утра занята важным делом — перетряхиванием сундуков со своим приданным. Лицо у Манифы недовольное, видимо ей снова украшений для полного счастья не хватает. Но с ней, как в той сказке о золотой рыбке — сколько не дай, все мало. Бедный жених, я уже сочувствую ему…

В комплект к доведенному до ума маленькому медному ковшику, на базаре были еще приобретены ручная мельница для мелкого помола зерна и каменная ступка с пестиком. Так что пока я расслабленно обедал, Маду, перекусив по-быстрому, взялся молоть кофе, обжаренный накануне. Я думал, что нам после мельницы придется его еще и в ступке перетереть, доводя до нужной фракции, но нет — паренек перемолол кофе очень тщательно и мелко — буквально до состояния пудры.

К вчерашней жаровне у нас еще добавилась сковорода, в которой насыпан слой чистого крупного песка — заранее просеянного, промытого и высушенного на солнце. Да, я решил попробовать сварить кофе несколькими разными способами, и затем выбрать для себя самый оптимальный. Нормальных чашек здесь конечно нет, зато нашлись небольшие стаканчики из местной толстостенной керамики — для начала и они вполне сойдут.

— Главный плюс приготовления кофе на песке — это равномерный прогрев ээ… ковшика. Когда вы готовите на огне, у него прогревается только дно, стенки выше остаются холодными, и экстракция… ну.… приготовление кофе происходит неравномерно. А погружая джезву в горячий песок, мы прогреваем ее сразу по всей поверхности — получается и быстрее, и намного лучше.

Девчонки и Маду, не отрываясь, следят за моими руками. По ходу дела я объясняю им все тонкости приготовления кофе: почему ковшик должен быть небольшим, почему горло его должно быть сужено именно таким образом, а не как-то иначе, и почему слова «сварить кофе» ни в коем случае не означают, что ему нужно дать закипеть. Про экстракцию выдал на автомате, так что пришлось потом подобрать более простые слова для объяснения главной сути этого поистине волшебного процесса.

Вскипятив для начала в джезве простую воду, я примерно понимаю, как быстро в ней будет готовится кофе. Снова наливаю в нее холодную воду и теперь уже насыпаю туда кофе, стараясь соблюдать известную всем пропорцию — примерно восемь — десять грамм на каждые сто миллилитров воды. Конечно, отмеряю сейчас все на глазок, по памяти, а потом со временем определюсь более точно с рецептурой. Размешиваю ложкой кофе в воде и ставлю джезву на горячий песок. Ложку с длинной ручкой тоже кстати, не мешало бы Абанту заказать — здесь ложки есть, но почему-то все с очень короткими черенками.

— …Видите, пенка в джезве начинает как бы сворачиваться вовнутрь?! Ждем, когда она поднимется, и тут же снимаем ковшик с огня. Никакого кипения, иначе все испортите!

Даю кофе немного постоять и слегка остыть, потом разливаю по стаканчикам. Конечно, по-правильному каждая порция кофе готовится на одну чашку, но сейчас у меня сил нет ждать. Аромат стоит такой, что с ума сойти можно! Вдыхаю запах свежесваренного кофе и осторожно делаю первый маленький глоток… Закрываю глаза от удовольствия — ка-а-айф! Не зря были все наши хлопоты, не зря! Может, не шедеврально вышло, но для первого раза все равно недурственно. К тому же я заранее понимал, что кофе, приготовленный в джезве, и ставший более привычным в последние годы эспрессо из кофемашины — это две огромные разницы. Так оно и получилось.

— Пахнет очень приятно… — Залика, глядя на меня, тоже осторожно делает маленький глоток и замирает, смакуя вкус кофе.

Зэма и Маду, переглянувшись, следуют нашему примеру. Я насмешливо смотрю на них из-под опущенных ресниц

— Не горько вам?

— Горчит немного, но все равно вкус приятный. И очень необычный…

— Вот на этой приятности и необычности мы с вами и попробуем заработать в Риме кучу денег. А то, что он горчит — это поправимо. Я, например, пью только такой кофе, а вот большинству римлян по душе придется сладкий. Мед тут не годится из-за своего запаха и вкуса, но можно подсластить кофе, добавив в него сакхарон.

— Но ведь это так дорого?! — ужасается Залика. Дочь купца явно в курсе высоких цен на тростниковый сахар

— Конечно, дорого! — киваю я — Именно поэтому на кофе и можно хорошо заработать. Кого в Риме удивишь дешевым? И это еще самый простой рецепт кофе. Будет еще вкуснее, если добавить в него немного молотой корицы или кардамона, но эти изыски мы с вами уже до следующего раза оставим. А вообще, один мудрый человек сказал так: “Кофе должен быть черным, как ночь, горячим, как поцелуй, сладким как грех и крепким, как проклятье!” — цитирую я им по памяти слова известного французского кофемана — Талейрана.

— А почему сам кофе так называется? — любознательный Маду, снова делает маленький глоток и жмурится от удовольствия — на египетском очень похожее слово означает «земля бога».

— Каффа — название местности, где он растет, но версия с «землей бога» мне тоже нравится. Кто-то еще кофе хочет? Варим следующую порцию покрепче?

И девчонки, и Маду с готовностью кивают. Ого, значит, и правда, заценили! В моем полку кофеманов прибыло. Интересно, а зайдет ли им чай?

Ополаскиваю джезву, и засыпаю в нее новую порцию кофе. Теперь попробую приготовить его на решетке над открытым огнем. Жар от углей немного спал, уследить за напитком будет несложно.

— А чем вы здесь занимаетесь…? — слышу я за спиной любопытный голос Луция Сенеки

— Кофейком балуемся… Хочешь попробовать? Присаживайся за стол, сейчас он будет готов.

— Так это те самые зерна, что вы с Маду купили на базаре? Пахнет очень вкусно!

Я скупо киваю, делая вид, что сосредоточен на кофе. А вот Сенеке, хоть он мне и друг, открывать кофейные секреты я не собираюсь. Почему? А потому что с него станется написать о кофе подробный трактат и растрезвонить по всему Риму, где его взять и как правильно готовить. И прощай тогда моя монополия. Так что нет. Одно дело — щедро угостить друга, а совсем другое — раскрыть ему разные производственные секреты.

— Ну, как? — насмешливо смотрю я на Луция, смело сделавшего большой глоток, и тут же скривившегося из-за неожиданного вкуса напитка. Да, в эту порцию я добавил чуть больше кофе, чтобы определиться с нужным количеством, но мне самому очень вкусно.

— Фу, горечь-то какая…!

Залика и Зэма хихикают, прикрыв рты ладошками. А потом делают аккуратные маленькие глотки из своих стаканчиков. Маду, попробовав кофе, смущенно говорит

— Господин, а мне кажется, что в этот раз у вас еще вкуснее получилось.

— Вкуснее?! — Луций, обводит нас недоверчивым взглядом — Хотите сказать, что только мне одному сейчас было горько и невкусно?

Девчонки скромно кивают и продолжают с удовольствием пить кофе. Как по мне, так вообще получилось зашибись! А вот сморщенный нос Сенеки — яркое подтверждение моих слов о специфических вкусовых предпочтениях римлян. Можно, конечно, еще на префектах и их матронах опыт поставить, но боюсь, что и они не смогут оценить этот божественный нектар без сахара, только кофе на них зря переведем. Хотя для военных горячий бодрящий напиток стал бы настоящей панацеей при длинных тяжелых переходах. Но где сейчас найти столько кофейных деревьев?

Плантации… все-таки срочно нужно закладывать плантации.

Глава 15

Приказ от Тиберия выдвигаться в Рим доставили Пилату через неделю. И не с каким-то рядовым курьером, а а с чиновником личной канцелярии императора, прибывшим в Александрию на военной триреме. На сборы и погрузку дали всего три дня, что по нынешним временам невообразимо мало. Из чего мы с префектом только утвердились в своих догадках, что операция по раскрытию заговора входит в свою завершающую стадию и Тиберию позарез требуется наше иудейское золото. Верность императору стоит нынче дорого…

Префекты срочно занялись организацией погрузочных работ на трирему, опасаясь прогневать Принцепса задержкой, а мы с Сенекой поспешили завершить все свои дела в Александрии. В принципе, я ожидал чего-то подобного, так что всю неделю до этого времени тоже не терял, успев переделать кучу дел. Так что на последние дни их осталось не так уж и много.

Еще до прибытия триремы мы Абантом скрепили наше деловое сотрудничество, подписав договор в присутствии чиновников из администрации Галерия. В нем перечислили обязанности двух сторон, особое внимание, уделив всяким рискам и форс-мажорам. Это очень важный момент, ведь товары в Рим будут переправляться через “Лужу” — то есть Средиземное море — а значит, есть большая вероятность потерять ценный груз во время шторма, нарваться на пиратов или поиметь другие неприятности. В такой ситуации уже никакая осторожность и аккуратность делового партнера не спасет, надежда только на Бога и умения капитана корабля.

Потом вместе посетили торговый дом, от имени которого мне в Иерусалиме был выдан вексель. И там я уже на полных основаниях представил Абанта, как свое доверенное лицо. Познакомились с людьми, пообщались, переписали вексель, разбив его на несколько более мелких. Выяснили, что в Кесарию у них довольно часто ходят корабли с грузами, а оттуда торговые обозы в Иерусалим. То есть письма братьям или в Храм передать с ними не проблема, просто идти они будут долго. У этого торгового дома еще и в Беренике оказался представитель, и даже в Риме, но в столицу империи корабли ходят не так часто, как в Иудею. Главная зона их интересов — восток Средиземноморья.

Уже дома у Абанта обсудили, сколько денег мне стоит оставить ему на текущие дела. Сейчас пока еще не понятно, какой размах приобретут наши торговые сделки, и каким будет оборот. Но за финансовую безопасность апостолов можно уже не беспокоиться — уверен, что мой египетский партнер станет им надежной опорой. Все мои многочисленные заказы мастерской Абанта выполнены, расчет по ним мы полностью произвели. Но самое главное — камень подошел для кольца Соломона, и теперь оно снова напитывается Силой от Скрижали. До прежней мощи ему пока далеко, но оно уже потихоньку отзывается на мой призыв и с каждым днем все лучше. Я наконец-то сам смог убедиться, что после своевременной помощи братьев, с рукой Матфея все уже в полном порядке, и гипс с нее снял.

Наш выздоравливающий апостол все больше склоняется к тому, чтобы отправиться в свое первое миссионерское путешествие в Аксум. Идея захватила его полностью, он даже сходил с нами в Мусейон, чтобы поискать какие-нибудь сведения о далеком царстве. Но как, ни странно, гораздо больше мы с Матфеем узнали от моего знакомого купца, торгующего пряностями. Оказалось, что сейчас купец Пиррос покупает большую часть своего товара в Беренике, но уже и сам подумывает о том, чтобы отправиться подальше — в Адулис. Понятно, что и цены там гораздо ниже, и товар посвежее будет — все специи только что из Индии. А вот сколько они в той же Беренике у перекупщиков на складах пролежали — никому не известно. Конечно, этот плутоватый сирийский грек хитрец еще тот, но ведь на том и стоит его торговля — подешевле купить, и подороже продать. А нашему Матфею лишние знакомые в далеких аксумских краях не помешают.

Поэтому повел знакомить брата еще и с торговцами скотом. Пришли мы не с пустыми руками — принесли с собой кувшин недорогого вина и фрукты. Старик с причудливым именем Софак оценил проявленное к нему уважение и с удовольствием пообщался с Матфеем, поведав про Аксумское царство все, что было самому известно. Частично его рассказ носил характер причудливых легенд и сказок, частью вообще походила на глупые выдумки простых пастухов, но встречались среди них и довольно полезные для нас сведения. Софака мы с Матфеем внимательно выслушали, а вечером по свежей памяти все самое ценное записал, обсудив потом услышанное с братьями.

— Матфей, если ты окончательно решился проповедовать в Аксуме, тебе туда лучше добираться в компании купца.

— Нет, Марк. Я хотел бы отправиться в Беренику с торговцами скотом, мне эти люди больше понравились.

Хотел ему возразить, что с купцом Пирросом путешествовать будет намного комфортнее, но вовремя прикусил язык. Не нужно навязывать Матфею свое мнение, пусть он делает так, как ему удобнее — в конце концов, его ведет Божий перст. А с Софаком я потом еще переговорю — дам ему перед отъездом денег и попрошу позаботиться в дороге об апостоле. Неужели старик самому хранителю откажет? Да, и небольшим общим делом мы теперь с ними связаны — поставкой из Береники зерен куахве. Заодно попрошу их властью хранителя молчать об этом.

Вручил апостолам их персональные печатки. Полезный и непритязательный с виду подарок братья оценили — идея личных печатей всем понравились. На моего крылатого льва немного подивились, но фигурки на их собственных печатях не вызвали никаких возражений. Они вообще у меня люди благодарные — за каждый пустяк сто раз спасибо скажут и улыбнутся так, что на душе тепло становится. Как я теперь буду без них, а они без меня? Так хочется уберечь их от всех невзгод, но разве это возможно? Меня немного успокаивает мысль, что первые потери в рядах апостолов начнутся лишь лет через десять, так что я должен сделать все, чтобы придать христианству официальный статус в Риме. И как можно быстрее. Империя — это сила. С ней считаются даже в далеких царствах.

Мы с братьями обещаем друг другу чаще писать, но при нынешнем состоянии почты… Это ведь только у военных и имперских чиновников есть своя особая курьерская служба, а все остальные пользуются оказией, передавая письма родственникам и друзьям. И добираются эти письма до адресатов порой неделями, а то и месяцами. Уже и новости успеют устареть, и адресат куда-нибудь уехать, а то и вовсе отправиться в мир иной. Так что пока даже не представляю, как поддерживать переписку с апостолами, которые скоро разбредутся по всему белу свету…

С изображением лика Спасителя мы, конечно, помучались. Не сказать, что апостолы саботировали мою просьбу помочь Маду, но попробуй — опиши человека, перед которым твое сердце трепещет? Вроде и стоит лицо Иешуа перед глазами, а слова бессильны, все расплывается… Дело сдвинулось с мертвой точки, лишь когда я привел последние и решающие аргументы

— Братья, а как же Плащаница, на которой отпечатался лик Учителя? Что же нам теперь эту святыню от людей тоже прятать?

Делаю многозначительную паузу, давая им осознать мои слова, и продолжаю

— А еще мне недавно было видение… Один из учеников Мессии — грек из Антиохии по имени Лука — тоже скоро начнет писать лики Спасителя, Богородицы Марии и знакомых апостолов. Так что этого нам никак уже не остановить. Поэтому остается лишь помочь Маду сделать портрет Учителя самым достоверным.

С этого момента работа над ликом Христа пошла поживее. Оказалось, что у каждого в памяти остались какие-то особые воспоминания, и каждый из апостолов посчитал своим долгом высказать художнику дельные замечания. Именно тогда Маду пригодился карандаш из олова, следы которого легко стирались с папируса.

И когда портрет был готов, у всех у нас навернулись слезы на глаза, даже каменное сердце Понтия Пилата дрогнуло, стоило ему увидеть рисунок:

— Иешуа… как живой… — тихие слова побледневшего префекта стали окончательным признанием таланта нашего юного художника, ведь суровый римлянин ни на секунду не усомнился в том, чье лицо изображено на папирусе — Марк… Я хочу креститься…

Вот!! Вот ради такого это тоже стоило затевать!

— В Риме проведу обряд.

— Если доведется — мрачно откликнулся Понтий. Срочный приказ Тиберия произвел сильное впечатление на все семейство Пилата.

После этого делом техники было сходить в магазин, где мы с Маду покупали краски, и через торговца выйти на местную мастерскую по изготовлению погребальных портретов. Хозяин ее попробовал было отказать нам в помощи, но мой анкх хранителя остановил все его возражения, и вскоре Маду, получив в распоряжение все необходимые и самые лучшие материалы, уселся за одним из столов мастерской и приступил к работе.

— Ты зря противился, уважаемый — прервал я униженные извинения хозяина за свою дерзость, и примирительно добавил — лучше понаблюдай за тем, как он работает, у него есть, чему поучиться. А когда ты оценишь законченную работу этого юноши из Мемфиса, сам поймешь, насколько он талантлив.

И вот мы с Маду ставим перед апостолами первую готовую икону этого мира. Причем, икону в полном понимании этого слова — лик Спасителя, написан на доске из липы в технике восковой живописи — энкаустики. Портрет предельно достоверен, художнику удалось передать даже удивительную полуулыбку Иешуа. Не знаю, долговечным ли будет этот портрет, но теперь уже все в наших руках — можно и фрески на стенах храмов рисовать на основе этого портрета, и мозаики делать, да и саму энкаустику вполне можно заменить темперой — знаний для этого у меня хватит. Главная проблема в другом — не скатиться до языческого почитания икон, доведя это дело до идолопоклонства. Ибо священное для христиан только одно изображение Христа — его нерукотворный лик на Плащанице.

— Невероятно… — шепчет Матфей, проводя пальцами по краю доски.

— Если хочешь, забери этот портрет Учителя с собой в Аксум — предлагаю я ему.

— А можно?!

— Ну, почему же нет? Он послужит тебе утешением вдали от нас.

— Спасибо, Марк… — растрогался апостол

Я бы ему еще и наш общий портрет с братьями подарил в качестве “фотографии на память”, но для нашего главного противника изображения людей это уже точно перебор. Одно дело — любимый усопший Учитель, а совсем другое — мы, живые и здоровые. К такому новаторству мой иудейский брат пока не готов.

…Проводили мы Матфея в путешествие достойно — сначала ранним утром отслужили молебен, потом пошли вместе с ним в порт. Бедные торговцы скотом немало испугались, когда их скромный спутник явился на пристань в окружении отряда римских легионеров. Правда Лонгин отпустил со службы только один мой контуберний, но им и его хватило за глаза. Только мудрый Софак уважительно кивнул нам с Матфеем и спокойно продолжил наблюдать за общей суетой, поглаживая ладонью свою седую бороду.

Накануне мы со стариком обо всем переговорили тет-а-тет, так что за путешествие до Береники я был относительно спокоен. В чем смог, я Матфея подстраховал. Снабдил брата рекомендательными письмами сразу от двух римских префектов — Пилата и Галерия, а также векселем торговца специями на небольшую сумму. Но это она здесь, в Александрии, считается небольшой, в Аксуме же, по словам купца Пирроса, на нее можно полгода прожить. А зная скромные запросы Матфея, ему и на целый год хватит, если конечно, он сразу не раздаст все сирым и убогим. Так что дальше все уже в руках Божьих…

* * *

Проводив Матфея, возвращаюсь во дворец и усаживаюсь, наконец, писать письма Петру и наси Гамлиэлю. Серебряный карандаш удобно пристраивается в пальцах, и я с головой погружаюсь в эпистолярное творчество. Пишу им на латыни — не знаю почему, но мне так намного удобнее. А если не могу подобрать нужного слова или яркого выражения, тут же легко перехожу на греческий. Очень полезные навыки и знания получил я от высших сил — с этим не поспоришь.

С письмами просидел до вечера, даже и не пообедал толком — так, перекусил всухомятку. Да, и насколько я знаю, префектам сейчас тоже не до расслабленных трапез, оба носятся в порту, как наскипидаренные. А тратить свое драгоценное время, развлекая за обедом скучающих матрон — увольте! Хотя… они тоже в последние дни развили нешуточную деятельность, каждое утро совершая забег по торговым лавкам Александрии. Видимо, готовятся поразить Рим своими дорогими нарядами и драгоценностями. Добрались даже до мастерской Абанта, которого им рекомендовал Сенека. И устроили там настоящий цирк, требуя от растерянного ювелира немедленно изготовить их заказ.

Дело в том, что мы с моими девушками вот уже несколько дней используем за трапезой столовые приборы. Девчонки у меня сообразительные — вилку с ножом освоили быстро. Сначала потренировались в комнате под моим присмотром, хорошенько приноровились к ним, а за ужином уже вполне сносно управлялись с приборами. Ведь удобно же есть, не пачкая рук, с этим даже не поспоришь. Не говоря уже о том, что все мои необычные идеи девчонок вообще сильно вдохновляют — они на удивление открыты всему новому и готовы следовать за мной. Так что ближайшим вечером мы показали местной элите, достойный уровень владения столовыми приборами.

Хотя «достойный уровень» — это конечно, громко сказано. Пока у девчонок выходит даже поизящнее, чем у меня самого, потому что пальцы Марка больше приспособлены к оружию. Головой-то я помню, как в руке столовый нож держать, как подносить ко рту еду на вилке, а вот на практике все равно довольно неуклюже получалось, даже перед моим «гаремом» стыдно. Но ничего — вскоре приспособился, и теперь день ото дня получается все лучше и лучше. А уж как у наших римских матрон глазенки загорелись на столовое серебро! Кое-кто от зависти чуть не задохнулся

— Марк, вы где взяли такое чудо?! — жадно полыхнула глазами Клавдия

— Это самая последняя греческая мода — невозмутимо соврал я — здесь в Александрии только в одном месте такое продается. Несколько дней свой заказ ждали, и то только по большому знакомству.

— А мастерская эта ювелирная, кстати — проявил осведомленность Сенека — там такие интересные вещи продаются! Я у них себе отличное вечное перо из серебра заказал — дорого, конечно, но зато с ним никаких чернил не нужно. Вот теперь думаю, и вилку со столовым ножом заказать…

Здесь уже сорочье племя не вытерпело и бросилось в атаку, включая на полную мощь свои женские чары. А некоторые еще и родственные связи подключили

— Луций, а можно мы с тобой к ювелиру пойдем?

— Племянник, дорогой, непременно возьми нас с собой!

— Ну… — друг вопросительно смотрит на меня, и я едва заметно киваю.

Чего ж не разорить немного Пилата и Галерия? Мне ведь по договору с Абантом со всех придуманных мною вещиц будет падать мои честные десять процентов. Оно вроде бы и немного на первый взгляд, но при нынешней цене на серебро, весе изделий и общей их стоимости, получится вполне нормально, если это моду ввести. Сотни и тысячи вилок и ножей… Компаньон мой пока не очень верит в популярность столовых приборов и дорогих карандашей, так что легко согласился на такие комиссионные. Не понимает, что это лишь начало, а я считаю на перспективу. Мода на предметы роскоши и в античное время творит настоящие чудеса и приносит хорошую прибыль.

А кто у нас здесь, в Александрии задает моду? Правильно! Римский префект и его ближайшее окружение. А в Риме? Император. И уже его окружение. Так что вперед! А чтобы у конкурентов Абанта не возникло даже мысли подключится к нашему процессу зарабатывания денег, мы с партнером придумали новое клеймо для его мастерской и тоже зарегистрировали его в администрации Галерия, как торговый знак. Зачем такие сложности? Да все очень просто. Ты можешь нахально повторить все новинки за Абантом, но это будет всего лишь подделкой. Высокое качество и полновесное серебро гарантирует лишь его мастерская и ее клеймо на изделии. Но как только ты подделаешь это клеймо, тут уже наступит уголовная ответственность, причем по местным законам довольно суровая — вплоть до отрубания рук, охочих до чужой интеллектуальной собственности.

Но для закрепления процесса я все же напряг Тита Северуса, чтобы он узнал для меня, кто в Александрии числится главным конкурентом и недругом Абанта. А потом заявился к нему поздно вечером домой, в компании своих суровых парней. Лишних слов не тратил и даже на вежливое приветствие поскупился. Просто обвел холодным взглядом его перепуганных домочадцев и демонстративно провел рукой по анкху Хранителя в разрезе своей туники.

— Еще раз дернешься в сторону моего делового партнера, и будешь иметь дело со мной! Запомни сам, египтянин, и передай другим: с этой минуты ювелир Абант и его семья неприкосновенны.

И спокойно вышел на улицу, оставив за собой нараспашку выбитую парнями массивную дубовую дверь. Если он не конченный идиот, то выводы сделает, если совсем без мозгов — им займется уже Тит Северус. А такая «крыша» здесь будет понадежнее бандитской.

Парни всю обратную дорогу ржали, как кони, вспоминая рожу перепуганного хозяина и его визжащих от страха бабенок, но мои действия они целиком одобряли. Ведь утром на плацу в казармах состоялось освящение и вручение центурии Лонгина долгожданного нового штандарта — сигнума с изображением христианской символики. И для легионеров не секрет, что его изготовил Абант.

Красивым наш сигнум получился, ничего не скажешь…! Навершие из копья Лонгина, когда-то окропленное кровью Мессии, ниже серебряный лавровый венок с поверженным огромным змеем в центре. Голова змея проткнута легионерским пилумом, и монограмма Христа над ними. Таким образом, первая центурия первой когорты 6-го Железного легиона стала с этого дня официально христианской. Положив начало созданию Ордена воинов Христовых. Но этим мы займемся чуть позже, уже в Риме, и тогда уже нанесем кресты на лорики. А пока Лонгину предстояло назначить сигнифера.

Должность это почетная, каждый легионер мечтает нести штандарт своей центурии, тем более христианский. Но сигнифером должен быть крепкий и высокий воин, чтобы в бою его издалека было видно. А еще чтобы не дрогнул, защищая воинскую святыню, и бился за нее до последней капли крови. Лонгин предложил кандидатуру Диона — мы с Пилатом ее одобрили. Мой друг хоть и одноглаз, но врагам спуска не дает, а в бою свирепый, что твой медведь! Такой же бешеный, и такой же непредсказуемый. Так что шкура медведя с оскаленной мордой, которая надевается сигнифером сверху, прямо на шлем, ему очень подходит. И центурия довольна — компанейский Дион всем солдатам по душе пришелся.

Он же у нас теперь входит в команду первой когорты по гарпастуму — это древнеримский футбол такой, или скорее даже регби. Римляне не сами изобрели его, позаимствовали у греков их игру под названием эпискирос, но ввели свои правила. Которые впрочем, нельзя назвать жесткими — они могут меняться в зависимости от ситуации. Если описать эту игру в общих чертах, то две команды, в которых от пяти до двенадцати человек, бегают по полю прямоугольной формы, отбирая друг у друга мяч, чтобы занести его за границу зоны противника. Размер поля тоже строго не регламентирован — если команды большие, то примерно сто на пятьдесят метров, если играет поменьше народа, то и поле становится меньше. Короче, границы очертил, и вперед!

Силовые приемы в игре разрешаются, но атаковать можно только игрока с мячом. Мяч почти круглый, искусно сделан из тростника. Слышал, что у нас в Кесарии был из свиной кожи, но я тогда даже не успел его увидеть — слишком быстро мы отплыли в Александрию. А ведь друзья говорят, что в Кесарии Марк был первым заводилой, и без него ни одна игра на местном стадионе не проходила. Командиры игру в гарпастум всячески поощряют, а некоторые и сами не прочь на поле выйти. Читал где-то, что и Юлий Цезарь любил в него сыграть. Играют легионеры и за свои центурии, и за свои когорты — подозреваю, что в легионах даже чемпионаты по гарпастуму проводят.

Но здесь просто товарищеский матч случился — два префекта решили воспользоваться случаем и, в ожидании приказа из Рима, занять легионеров полезным делом. Каждый выставил на поле свою команду — одна от 3-го Киренаикского легиона, вторая от нашего 6-го Железного, куда Дион и вошел.

— Марк, ну ты чего?! Пойдем разомнемся, намнем бока этим столичным задавакам!

— Нет уж! — смеюсь я — давайте без меня, парни.

Ага… правил игры-то я совсем не знаю — выйду на поле и буду там как дурак выглядеть. Да, и бока сейчас скорее мне намнут, чем я. А мне вечером письма дописывать, и для этого нужно хотя бы правую руку в целости сохранить.

Глядя с трибуны, как азартно Дион ввязался в игру, я с грустью вспомнил Димку Кузнецова с его пламенной любовью к футболу. Как он бегал по вторникам и четвергам на стадион рядом с МГУ, чтобы сыграть с нашими однокурсниками, как мы втроем — с Левкой и Димоном, ездили в Лужники, болеть за “Спартак”… И как потом я помог Эдику Стрельцову вернуться в высшую лигу. Как же давно все это было, кажется сто лет прошло… Времена разные, а мужское увлечение спортом практически не меняется, как и некоторые игры….

Единственное, что меня убило в правилах гарпастума — время у этой игры совершенно не ограничено! Перерывов вообще нет, да еще и сами игроки постоянно меняются, заступая на место уставших товарищей. Так что в конце на поле зачастую оказываются совсем не те составы команд, которые эту игру начинали. И в принципе, играть в “римский футбол” можно от рассвета и до заката — или пока игрокам и болельщикам не надоест, или солнце пока не сядет.

Но сегодня, в отсутствии лучших игроков 3-го легиона, которые по словам Галерия, до сих пор еще не вернулись из карательной экспедиции в Фивы, явное преимущество у наших легионеров. И оно настолько очевидно, что игра заканчивается уже через час. Игроки всем скопом отправляются в термы, продолжая по дороге горячо обсуждать самые острые моменты матча.

А я, как и обещал себе, возвращаюсь к недописанным письмам в Иерусалим. Знаю, что мои адресаты вряд ли покажут их друг другу, поэтому пишу им совершенно о разном. Главе Синедриона подробно рассказываю об эпопее в храме Сета, о недружелюбном приеме в Серапеуме, и о своем очередном “видении” — мол, скоро к нему явится новый ученик — грек Саул из рода Вениаминова, тарсянин. Тот, которого потом будут называть апостолом Павлом из Тарса.

Прошу наси обратить на него особенное внимание и быть с ним предельно терпеливым, поскольку этот молодой человек очень пылкий и весьма деятельный. Сын фарисея, и сам воинствующий фарисей — Саул с большим усердием, исполнял приказы главы прежнего Синедриона, преследуя христиан в Сирии. Но когда он вскоре получит знамение Мессии, так же яростно возьмется обличать бывших союзников и вносить тем самым раздор в иудейские общины. Очень искренний человек, увлекающийся, и с неуемной энергией! Умягчи его сердце — прошу я Гамлиэля — вразуми его со всей своей мудростью.

Петру же я пишу совсем о другом. О Матфее, который пострадал от местных фанатиков, и теперь отправился в миссионерское путешествие в Аксум, просвещать язычников. О том, что в Александрии теперь будет проповедовать Иаков, и именно ему я оставляю анкх Хранителя. Пишу о терапевтах, которые могли бы стать нашими верными союзниками, и о греческих философах из Мусейона, которые проявили живой интерес к учению Христа. На эллинов я вообще возлагаю самые большие надежды. Ибо уверуют греки — вслед за ними уверуют и римляне, поскольку во всем берут с них пример — убеждаю я Петра. А там уже и все остальные.

Прошу его сосредоточить все усилия апостолов на Сириии и бывших греческих колониях, где среди разношерстного населения преобладают потомки эллинов. Следующее поколение наших христиан будет в большей своей массе состоять именно из них, и именно они понесут Свет истинной веры по всему миру.

Не знаю, удастся ли мне убедить его своим письмом, но очень на это надеюсь. Очень! А на прощанье прошу обнять от моего имени всех наших братьев и пока писать мне в Александрию на имя Иакова или ювелира Абанта, а те уже найдут способ переправить его письма в Рим. Может, они и будут добираться до меня чуть дольше, чем через Сирию, но пока этот канал связи остается для нас самым надежным. Когда же я основательно устроюсь в столице, первым долгом сообщу ему в Иерусалим, где меня теперь найти, но раньше осени прошу Петра ни в коем случае не рисковать, и в Риме не появляться. Как только это станет безопасным, я сам ему напишу и с радостью буду ждать его и братьев к себе в гости. А то и вовсе на ПМЖ.

Сворачиваю папирусы в трубочки, засовываю их в специальные тубусы для писем и запечатываю крышку своей личной печатью. Потом пишу на крышках имена адресатов. Вот так. Теперь эти письма доставят в Иерусалим, а я отправлюсь в Рим. И на этом начнется новая страница в истории нынешнего христианства…

* * *

В последний день перед отбытием из Александрии, я с раннего утра поспешил в Мусейон, чтобы попрощаться с Аристархом и Филоном. Однако хранителя я в кабинете не застал, впрочем как и всю привычную публику в залах библиотеки. В это утро здесь непривычно тихо и пусто. Только один Филон сидел за своим любимым столом, внимательно рассматривая какой-то большой кристалл.

— Аве, друг! — похлопал я философа по плечу и вдруг понял, что мне будет очень не хватать в Риме наших с ним неспешных бесед. Филон был человеком необычного склада ума — парадоксального, но яркого, любознательного. Сенека вот тоже был пытливым, но как-то по-своему, без этой удивительной глубины Филона — Что делаешь?

— Аве, Марк. Вот изучаю новую линзу, что привезли мне купцы из Сереса — страны шелка. Кажется, она плохо отшлифована.

— Очень похожа на ассирийскую линзу — бросил я взгляд на дурно отполированный кусок горного хрусталя

— Египтяне тоже делают несколько видов линз, здесь есть пара очень хороших мастеров — Филон откинулся в кресле и грустно улыбнулся мне — Завтра уезжаете с Луцием? Он вечером заходил ко мне попрощаться.

— Да, погрузка уже заканчивается, завтра отправимся в путь — вздохнул я и недоуменно огляделся — А где все?

— Так Агоналии же… Народ празднует.

Ну да… По дороге в Мусейон я заметил, что греческий квартал уже богато украшен, а по широкой Виа Конопике к храмам шествуют толпы нарядных и радостных горожан. Да и игры вчера наши префекты устроили видимо в честь “злого Юпитера”, а на самом деле в честь того же Гермеса. И в этом все римляне — “Хочу креститься во имя Иисуса Христа, но к старым греческим богам тоже проявляю почтение, и вообще душа праздника требует!”. Бороться мне еще и бороться с этими языческими предрассудками. Но жажда народа частых праздников при такой тяжелой жизни мне тоже понятна…

Я посмотрел на философа, который снова уставился на линзу, и решил поговорить с ним начистоту.

— Филон, а ты не хочешь переехать в Рим?

— В этот вселенский бордель?! — добродушно рассмеялся гигант — Нет уж, Марк, это не по мне. Рим — безумный, опасный и суетливый город. К тому же я слышал, что жилье там неимоверно дорогое. Бедным ученым в столице мира делать нечего.

— А вдруг тебе именно там откроются настоящие тайны мира?

— Это какие же? — философ отложил линзу в сторону, улыбнулся мне как малому дитю.

— У тебя на столе лежат свитки Фалеса Милетского — я кивнул на груду папирусов рядом с линзой — В них говорится, что Земля — это огромный плоский диск, окруженный морем, недоступным человеку. Из которого каждый вечер выходят звезды, и в которое каждое утро они садятся. А из восточного моря в золотой колеснице выезжает каждое утро бог Солнца Гелиос и совершает свой дневной путь по небу.

— Допустим, я далеко не во всем согласен с Фалесом — кивнул Филон — но его рассуждения мне интересны. Аристотель, например, считает, что Земля — это шар. А до него, кстати, выдвигал сию гипотезу Пифагор Самосский.

— Это не гипотеза, это научный факт. И его можно легко доказать.

— Как же?

— Сложить вот такие линзы в медную трубу — кивнул я на обточенный кусок горного хрусталя — вначале выпуклая, внизу — вогнутая. Такое нехитрое устройство позволит человеку сильно приблизить изображение предметов.

Телескоп, конечно, изобретут только через полторы тысячи лет, но почему бы не двинуть прогресс чуть быстрее? Особенно, если предложить ученым новаторские способы шлифовки линз.

— И насколько же сильно?

— В три раза как минимум.

— Ого! — Филон явно впечатлился.

— Наблюдая в такое устройство ночное небо можно многое понять и о Земле, и о Солнце, и о звездах…

— А что именно? — философ явно заинтересовался моей идеей

— Например, тень от Земли, падающая на полную Луну, всегда круглая. Но ведь только шар всегда отбрасывает круглую тень. Или вот еще — можно легко заметить, что вовсе не Солнце вместе с планетами движется вокруг Земли, а одна лишь Луна. Сама же Земля и все ближайшие к ней планеты, вращаются по своим постоянным орбитам вокруг Солнца, составляя вместе с этим пылающим шаром отдельную звездную систему — Солнечную.

Извини, Коперник, но теперь вся слава создания гелиоцентрический системы мира, видимо, достанется другому человеку. Зато тебе не придется мучиться, доказывая свою правоту.

— Да, это очень любопытные умозаключения… — Филон забрал у меня линзу, задумчиво повертел ее в руке — Но откуда все это знаешь ты — простой римский легионер?

— Мне было откровение свыше — пожал я плечами — и не одно. Но что такое откровение, без четких научных доказательств? И только ты можешь эти доказательства добыть, изучить и привести в единую систему. Мне, увы, такой труд не под силу! И для меня гораздо важнее нести людям свет истинной веры, чем заниматься чистой наукой в тиши кабинетов.

— Хорошо. Но почему мне ради этого нужно ехать в Рим? — философ все еще сомневался в целесообразности моего предложения — Создать такое простое устройство можно и в Александрии.

— Можно, наверное. Только серьезные научные исследования стоят денег. Много денег. А они есть лишь у просвещенных меценатов Вечного города. И я обещаю тебе достать эти деньги. К тому же Риме очень много искусных мастеров и ремесленников, которые на основании твоих опытов смогут значительно усовершенствовать новое устройство с линзами.

Филон снова задумался. Мыслил он вдохновенно, я бы даже сказал — красиво, на его умном лице так и мелькали отголоски обдумывания новых идей и принятия трудного решения. Поднажать что ли еще чуток…?

— Ну, сколько еще ты будешь получать “новые” знания путем “переоткрытия утраченного” из древних трактатов? Пережевывать чужие мысли в попытке придумать что-то свое, по-настоящему новое? Самому-то еще не надоело глотать библиотечную пыль, вместо того, чтобы проводить смелые научные эксперименты? Настоящая наука должна быть постоянно в поиске совершенно новых знаний, а настоящие ученые должны овладевать новыми методами познания окружающего мира. Лишь тогда это принесет весомую пользу нынешним и последующим поколениям, а имена этих смелых ученых мужей прославятся в веках.

— Хорошо, я согласен!

— Вот так просто? — тут уж обалдел я от неожиданной легкости своей победы

— В тебе самом есть какая-то загадка, Марк. И разгадать ее для меня, пожалуй, даже интереснее, чем понять: Земля ли вращается вокруг Солнца, или наоборот.

Я поперхнувшись, рассмеялся. Да… вот он — талантливый ученый с парадоксальным мышлением и мгновенными решениями. Замашки настоящего гения…

— Тогда заканчивай здесь потихоньку свои исследования и текущие дела, а осенью, перед началом штормов, я жду тебя в Риме. К тому времени я, надеюсь уже устроиться там, и предоставить тебе в качестве крова свое жилье.

— Договорились! — Филон крепко меня обнимает. Да так, что мои кости трещат и просят пощады. Все-таки мощный он мужик!

* * *

Вечером у нас состоялась последняя служба во дворце префекта Галерия — прощальная, и оттого немного грустная. Сроднился я с братьями, прикипел всем сердцем к этим простым и очень добрым людям. Мы с ними уже проводили нашего Матфея в Эфиопию, завтра Андрей и Иаков проводят меня… Вот так мы все скоро и разлетимся по белу свету. Андрея я хотя бы надеюсь дождаться в Риме, а Матфей с Иаковом… когда еще теперь нам доведется увидеть друг друга? И доведется ли?

Сегодня мы с апостолами покрестили еще человек сорок из легионеров, причем один контуберний Киренаикского легиона в полном составе. Смелые они ребята, не испугались своего грозного Максимуса Кассия. Предложил им подождать немного, пока префект поговорит со своим легатом, но куда там… И наши из Железного тоже уперлись — надо креститься до отъезда и все!

— Марк если в море что вдруг случится, мы хотим сразу предстать перед Спасителем на небесах, а не бродить бесплотными тенями в царстве Аида!

И ведь не откажешь им в логике! А вообще, довольно символично, что нашлось столько солдат, которые в этот праздничный день предпочли креститься вместо того, чтобы принять участие в хмельной, разудалой гулянке на улицах Александрии.

Возвращаясь вечером в свою комнату, неожиданно наткнулся в коридоре на Тиллиуса — запыленного, пропавшего конским потом и жутко уставшего — краше только в гроб кладут.

— Аве, Гай! — удивленно рассматриваю фрументария — ты откуда такой красивый, и куда так внезапно пропал?

— Аве, Марк! — устало улыбается Тиллиус — Ездил в одно место по личному поручению Тиберия. Прости, больше рассказать ничего не могу.

— Да, я не любопытный — пожимаю плечами — хорошо хоть к отплытию успел. Ты ведь с нами?

— С вами… Но если честно, думал уже, что не успею! Так спешил, чуть коня не загнал.

— Ладно, не буду тебя задерживать, завтра уже поговорим, а сейчас иди, отдыхай.

Тиллиус кивнул мне и побрел дальше по коридору, я лишь проводил его сочувствующим взглядом. Интересно все-таки, куда это его носило…?

* * *

Ранним утром мы поднимаемся на борт военной триремы. Присутствие в наших рядах нескольких женщин вносит суету в отлаженный армейский порядок — например, замечаю, что сундуков прибавилось у всех — и у моих подопечных, и у семейства Пилата. Впрочем, я и сам хорош — прибыл в Александрию лишь с одним мешком и ковчегом, а уезжаю в Рим компании целого «гарема», личного раба, еще и с кучей вещей. Обрастаю потихоньку домашним имуществом. Вроде и купил-то всего — ничего, вроде все только нужное и то, с чем в Риме проблемы, а скарб все растет и растет. Немного одежды, мешок с кофе, чаем и специями, рисовальные принадлежности Маду, ну и дальше по списку. Кошмар какой-то! Утешает только мысль, что у Сенеки барахла ничуть не меньше моего — тоже затарился по самую «ватерлинию».

Но погода с утра отличная, на небе не облачка, да и море спокойное. Даже интересно — все ли плавание нас ждет такая благодать…?

* * *

…Идет вторая неделя нашего морского путешествия в Рим, и сегодня впервые за все время погода начала портиться. По моим прикидкам две трети пути мы уже проделали и сейчас где-то на подходе к Сицилии. До римского порта Остия осталось еще дня три.

Сначала мы плыли вдоль африканского берега, потом у нас была однодневная остановка в порту Аполлония, где мы пополнили запасы свежей воды и еды. Именно там я и сдал, наконец-то, нашу Манифу ее жениху, который прождал нас больше двух недель. Этот порт считается морскими воротами Кирены — столицы Киренаики, но до нее еще километров двадцать от побережья. Так что саму Кирену нам так и не довелось увидеть. А Аполлония — самый обычный прибрежный город, похожий на сотни таких же старых греческих колоний, разбросанных по всему побережью Средиземного моря.

Жених, кстати, оказался неплохим малым по имени Диодор. Тоже из купцов, наполовину грек, но египетская кровь в нем чувствуется — он черноволосый и смуглый. На Манифу смотрит с большим интересом, заметно, что невеста ему понравилась. А эта вертихвостка и рада стараться — уж такую фифу из себя изобразила, что ах, ты боже мой! Ну, как же — на военной римской триере ее из Александрии доставили, да еще в компании префекта Иудеи. А в опекунах у нее и вовсе потомок Августа и Юлиев. Так что сдал я ее жениху на руки, честь по чести, но на ухо шепнул, что невестушка норовистая, и спуску ей давать нельзя, а то быстро на шею сядет. Проявил, так сказать, мужскую солидарность. И просил Доидора найти меня, если он будет в Риме, на том мы и расстались. Никто из девчонок даже не всплакнул, наоборот — сразу все повеселели. А у меня словно тяжкий груз с души свалился.

… Вечереет, я сижу на палубе, задумчиво уставившись на перекатывающиеся волны. Трирему слегка мотыляет, и это уже порядком раздражает — хочется поскорее добраться до суши и сойти на берег. Внезапно вижу, как из глубин в облаке светящегося планктона начинает подниматься к поверхности какое-то странное существо. Хочу вскочить на ноги, но не могу — будто завяз в густом, как патока воздухе. Тревоги в душе не чувствую, потому что где-то на краю сознания тихо и успокаивающе зазвучало Слово. Значит, это по мою грешную душу явились.

Существо из глубин диковинное и видимо очень древнее — его узкое, гибкое и подвижное тело больше всего похоже на… морского змея, оно словно не плывет, а мягко скользит, перемещаясь в толщах воды. Подобного животного я раньше ни в одном учебнике не видел, если только на старинных китайских миниатюрах. Вскоре длинная шея с узкой драконьей головой уже возвышаются над водой и раскачиваются над палубой на уровне человеческого роста. Абсолютно змеиные глаза с вертикальным зрачком равнодушно рассматривают меня.

— Чего ж так пугать-то?! — тихо возмущаюсь я — Неужели другого объекта для контакта не нашлось?

Существо молчит, только его змеиные глаза приобретают все более осмысленное выражение. Ну, все: раз связь с высшими силами восстановилась, значит, и мои каникулы скоро закончатся.

— Ладно… — вздыхаю я — Что у нас на этот раз стряслось?

— Ничего не стряслось — слышу, наконец, в своей голове знакомый механический голос — Но после событий в храме Сета мы по ряду причин долго не могли с вами связаться.

— Я так и понял. У меня тоже кольцо Соломона после знакомства с Сетом разрушилось.

— Хорошо, что вы, Трофим Денисович, догадались заменить в нем камень. Протяните руку, я восстановлю кольцо до конца.

Я послушно поднимаю руку, и от глаз Существа к ней протягивается тонкая светящаяся нить, отчего камень в кольце начинает мерцать, постепенно наливаясь силой.

— Вас устраивает, как развиваются события? — перехожу я к делу. А то вечно у них контакт на самом интересном обрывается.

— Вполне. И ваши дальнейшие планы мы тоже одобряем.

Угу… одобряют они. А потом неожиданно заявится очередной убийца с глазами, залитыми Тьмой, и жизнь Марка Луция Юлия на этом оборвется уже окончательно….

— Зачем же пропадать таким талантам? — равнодушно произносит голос — Потом вы сможете потрудиться на благо других …миров.

Миров?! Сказал бы уж честнее — демиургов. Но помнится, договор у нас с ними был только об одном единственном перемещении. О большем речи не шло.

— Но вы же готовы продолжить сотрудничество? — заинтересованно приподняло лохматую бровь Существо. На драконьей морде морского змея это смотрелось… впечатляюще.

Ну… не знаю. В принципе, для меня, как для историка, увидеть развитие цивилизации изнутри очень интересно. Но дальше-то что? Так и буду целую вечность мотаться по вееру миров? И как скоро у меня наступит профессиональное выгорание, когда я окончательно зачерствею душой и стану равнодушным к чужому горю и смерти? Уже сейчас я без раздумий пускаю в дело оружие, а дальше что? Так и буду до скончания веков таскать им каштаны из огня, как послушная обезьянка…

Словно услышав мои мысли… да, нет — конечно же, просто прочитав их в моей голове, как в открытой книге — Существо спрашивает

— Может, мы могли бы вам чем-то помочь, Трофим Денисович? Например, усилить какие-то уникальные способности, вложить в вас новые полезные знания, ранее вам не…

— Верните меня к Вике — не задумываясь, прерываю я длинный список предлагаемых мне пряников — я просто хочу вернуться к жене и ребенку.

— Это технически невозможно — хмурится Существо

— Ну, почему же? Тело Алексея Русина ведь живо, благодаря настойчивости Вики. Многие военные, имея семьи, большую часть жизни проводят в командировках в горячих точках.

— Но…

Существо о чем-то задумывается и замолкает. А может, уже держит совет с «коллегами». Я тоже молчу, вот мне-то сейчас точно спешить некуда. Это им нужно, чтобы я срочно вмешался в происходящее в Риме. И они видимо рассчитывали, что я попрошу для себя повышение статуса или безграничную власть. Иногда меня даже посещает забавная мысль, что кто-то там наверху надеялся, что я не смогу удержаться от искушения стать императором Рима. Вот честно! А зачем иначе помещать меня в тело прямого потомка Августа? Неужели они, правда, думали, что я радостно ломанусь в Рим свергать Тиберия и устранять Калигулу?

Нет, единственное, что держит меня здесь, как якорь — это благополучие Вики и ребенка. Тем более, что теперь я точно знаю — со смертью существование человеческой души не заканчивается. Надеюсь, ОН простит меня за все мои тяжкие грехи и примет там, на небесах…

— У вас будет не больше пяти минут — вырывает меня из глубокой задумчивости механический голос — в первый раз больше нельзя, это опасно и для тела Алексея, и для тела Марка.

— Что…? — не сразу доходит до меня смысл услышанного. А сообразив, наконец, я заторможенно киваю. Вернее пытаюсь кивнуть застывшей головой — Спасибо! Буду благодарен вам даже за эту малость.

Существо не отвечает и мгновенно погружается в воды моря, увлекая за собой воронку светящегося планктона. Видимо, высшие силы выказывают этим недовольство моим равнодушием к их предложениям…

А в следующий миг я уже несусь по знакомому темному коридору навстречу яркой точке и родному голосу, явно выговаривающему своему собеседнику

— …Юля, так нельзя! Или уже соглашайся выйти за него замуж, или отпусти.

— Вик, замужество для современной женщины это не самоцель! Почему ты считаешь, что все должны следовать вашим с Лешкой путем и обязательно жениться?

— А разве это плохо — жить с любимым человеком нормальной дружной семьей? Или ты все надеешься встретить кого-то посолиднее Димки?

— Ничего я не надеюсь! Просто…

Мои пересохшие губы расплываются в улыбке. Девчонки…! Как же я, оказывается, соскучился по Вике и своим друзьям!

С трудом открываю глаза, морщась от яркого солнечного света, смотрю сквозь ресницы на родные лица. Девчонки сидят за небольшим столом у стены, на котором разложены учебники и тетради. Судя по их летней одежде и голым коленкам, на дворе уже поздняя весна, а то и начало лета. Подружки явно готовятся к сессии. Даже издалека мне видно, что животик у Викуси уже заметно округлился. Ну, какая же она у меня красавица — глаз не оторвать, никто и никогда с ней никогда не сравнится!

Разлепляю губы, хочу рассмеяться, но у меня хватает сил только на то, чтобы прокаркать слабым голосом

— Девочки, не ссорьтесь…!

Подруги замолкают и синхронно поворачивают головы в мою сторону. Выражение лиц у обеих такое смешное — как будто гранитная статуя Ленина с ними заговорила. Или скорее его мумия. Первой приходит в себя, конечно же, Юлька

— Лешка…? Ну, наконец-то! — она бросается ко мне, с ее колен на пол летит какая-то книга. Хватает меня за руку, с тревогой заглядывает в глаза — Русин, ты как?!!! Подожди, сейчас сбегаю, врача позову!

Она вскакивает и пулей несется к двери, на ходу еще раз оглядывается, чтобы убедиться — мое «воскрешение» ей не привиделось.

— Лешенька… — отмирает, наконец, и моя любимая женушка.

А дальше объятья, поцелуи и водопад женских слез. Вика рыдает так, что я даже начинаю беспокоиться за нашего малыша

— Викусь, детка… ну что ты… — глажу я ее по голове дрожащей от слабости рукой — для ребенка вредно так сильно волноваться.

— Ты уже знаешь?! — распахивает она свои заплаканные глаза-вишенки. Вот просто обожаю этот ее по-детски изумленный вид!

— Ну, как же мне не знать, родная? Я иногда слышал, что происходит вокруг меня, только сказать вам ничего не мог.

Я пальцами стираю слезы с ее щеки и перехожу к главному

— Малыш, я еще очень слаб и скорее всего, снова впаду в долгое беспамятство. Но ты больше не пугайся, хорошо? Лучше читай мне почаще вслух.

— Лешенька, а что именно? — растерялась моя отличница-жена

— Да, хоть бы твои учебники по биологии и медицине! — улыбаюсь я — А Димону скажи, чтобы он мой транзистор сюда притащил. Я хоть буду знать, что в мире у нас происходит. Вот какое, например, сегодня число?

— 14 мая 65-го, ты без сознания почти три месяца пролежал.

Надо же… целых три месяца. А я ведь ровно год назад, 14 мая попал в этот мир в тело Алексея Русина. Это у товарищей наверху такой черный юмор?

— Викусь, надеюсь, все мои переломы срослись? Что вообще врачи говорят?

— У тебя очень нехорошая травма головы — мнется любимая, но отвечает честно, врать она так и не научилась — врачей это больше остального беспокоит. Они даже…

У моей красавицы начинают дрожать губы и в глазах снова появляются слезы. Успокаивающе сжимаю ее руку

— Я слышал, как ты мою жизнь отвоевала у профессора. Передай ему, что я обязательно выздоровею и дам ему в морду, если он не уймется со своей идеей меня похоронить.

— Лешка, ты у меня все такой же воинственный…! — смеется сквозь слезы Вика

— А с чего бы мне меняться? — удивляюсь я. Получается вроде натурально, хотя кусок жизни, прожитый в теле Марка, уже изменил меня капитально.

И еще я чувствую, как меня снова начинает затягивать в темноту коридора, видимо пришло время возвращаться. Спешу предупредить мою красавицу, чтобы для нее это не стало новым ударом

— Малыш, ты не пугайся, но что-то я так сильно устал… чувствую, сейчас снова надолго в забытье провалюсь… Передавай всем огромный привет, и в следующий раз о журнале мне расскажите, хорошо? Все, люблю тебя…

Последние слова я уже еле шепчу. И проваливаясь в мягкую темноту. В последний миг вижу, как в палату залетает Юлька, ведя за собой пожилого мужчину в белом халате и шапочке. Так хочется похулиганить напоследок — погрозить доктору кулаком или показать ему фигу. Но сил у меня нет даже глаза открыть, не то, что руку поднять…

— Спасибо — благодарю я высшие силы за такой щедрый подарок. И резко пробуждаюсь оттого, что меня сильно трясут за плечи

— Марк, Марк… да проснись же ты, наконец! — надо мной склонилось встревоженное лицо Люция Сенеки

— Ну, что случилось? — тру я глаза

— Волны гонят наш корабль прямо на скалы! Мы сейчас разобьемся.

А вот это уже хреново…

Конец 2 тома.

Content

Вязовский Алексей Викторович Тринадцатый апостол. Том II [СИ]

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15