Наталия Антонова

Гость без приглашения

Посвящается Доктору с большой буквы, благородному и милосердному человеку – Марии Вячеславовне Шишковой-Лаврусь с бесконечной признательностью от автора

Действующие лица и события романа вымышлены, и сходство их с реальными лицами и событиями абсолютно случайно.

Автор

Глава 1

Никифор Лаврентьевич Твердохлёбов всегда мечтал жить за городом в своём доме то ли оттого, что родился он в селе, затерянном на просторах Сибири добротном пятистеннике, который достался семейству Твердохлёбовых ещё от прадеда. То ли потому, что впоследствии, окончив после школы военное училище, мотался он долгие годы по гарнизонам, часто жил с семьёй в самых отвратительных условиях, в основном в Средней Азии и на Ближнем Востоке. Жара, песчаные бури, вода жёлтого цвета. Бытовые условия не способствовали укреплению семьи, и, как тогда говорили, семейная лодка Твердохлёбовых разбилась о рифы быта, несмотря на то что женился бравый лейтенант по страстной любви. И юная Ариадна, как тогда казалось Никифору, отвечала ему столь же пылкой взаимностью. Но как показало время, была это вовсе не любовь, а юношеская влюблённость. Розовые очки упали с носа юной Ариадны, и она сбежала от него, забрав маленькую дочь. Твердохлёбов долго не мог простить своей первой жене Ариадне Всеволодовне именно то, что она разлучила его с дочерью. Ведь он души не чаял в маленькой Анфисе.

Но рано или поздно упорные лейтенанты дослуживаются до генеральских должностей. Никифор Лаврентьевич генералом не стал, так как, устав тянуть лямку, ушёл в отставку в чине полковника, отслужив положенные в таком случае двадцать пять лет. И наконец, вздохнув свободно, занялся своим бизнесом. К этому времени он уже был женат второй раз и растил сына. О дочери от первого брака Твердохлёбов тоже не забывал, подкидывал деньжат, привечал в своём доме и зорко следил за тем, чтобы его вторая жена Розалия Павловна не вздумала обижать его девочку. Когда Анфиса собралась замуж, Твердохлёбов устроил ей пышную свадьбу, хотя зять, тогда ещё жених, Тихон Поздняков не приглянулся ему с самого начала. «Не мужик, а серая мышь», – подумал тогда про него Никифор Лаврентьевич. Твердохлёбову сразу стало понятно, что выше начальника отдела Тихон Поздняков не поднимется, так и просидит всю жизнь в одной конторе тише воды ниже травы. И имя ему родители дали соответствующее характеру сына… Да и фамилия Поздняков была ему в самый раз, так как Тихон опоздал родиться как минимум лет на сорок. Вот в советские времена он был бы человеком на своём месте. Но дурочка Анфиса в муже души не чаяла, и Твердохлёбов скрепя сердце согласился на свадьбу, не желая ломать дочь через колено.

Никифор Лаврентьевич тогда думал, что поживёт дочка с Тихоном годок-другой и глаза у неё откроются. Но, видимо, Анфиса уродилась не в мать. Трудности её не пугали. Была она из той редкой породы женщин, которым с милым и в шалаше рай. Зря Твердохлёбов пребывал в уверенности, что такие женщины давно вымерли, как динозавры. Ан нет, вот его Анфиска как раз из таких. Не откладывая, как сейчас принято у молодёжи, дело в долгий ящик, родила она своему Тихону двух детишек – сына и дочку. Внук, по мнению Твердохлёбова, был точной копией папочки. «Такой же тюфяк вырастет», – думал про себя Никифор Лаврентьевич. Но, даже не возлагая на внука больших надежд, находил в своём сердце для мальчика тепло. Зато внучка была гордостью деда, та ещё оторва, ей бы парнем родиться, – часто думал Никифор Лаврентьевич, – но она и в женском обличье далеко пойдёт, был уверен дед.

И с существованием самого Тихона Твердохлёбов постепенно смирился, видя, как расцвела и похорошела подле него Анфиса. Ведь когда он увидел дочь в первый раз после долгой разлуки, была она неуклюжим голенастым подростком с испуганными глазами. Увидев девочку, свою кровиночку, Никифор Лаврентьевич второй раз по-серьёзному озлобился на свою первую жену. Он пытался отогреть дочку, осторожно расспрашивал, не обижает ли её отчим.

Анфиса в ответ только головой качала и не улыбалась.

– Растёшь ты у меня царевной Несмеяной, – порой в сердцах вырывалось у Твердохлёбова.

– Но что ты, папочка, – отвечала Анфиса, клала голову на грудь отца, и Никифор Лаврентьевич чувствовал, как на его кожу сквозь тонкую ткань рубашки просачивается пара горячих дочерних слезинок. Он скрипел зубами от бессилия и гладил большой ладонью русую головку Анфисы. Несмотря на все усилия, ему ничего не удалось накопать ни на бывшую жену, ни на её нового мужа. Переезжать жить к нему Анфиса, по непонятной ему причине, отказывалась.

Никифору Лаврентьевичу даже в голову не приходило, что дочка заботилась об отцовском благополучии. Несмотря на то что внешне отношение Розалии Павловны к дочери мужа от первого брака было безупречным, Анфиса чувствовала, что вторая жена отца не приняла её. Всего лишь терпит, притворяясь, что всегда рада появлению Анфисы в их доме. А будь её воля, костьми бы легла на пороге, только бы не впустить девчонку в свой дом. Но гнева мужа Розалия Павловна побаивалась и поэтому своё недовольство держала при себе. Анфиса же, будучи натурой тонкой и впечатлительной, чувствовала флюиды ненависти, исходящие от улыбки, которую источала Розалия Павловна.

Совсем отказаться от встреч с отцом было выше Анфисиных сил. Но на просьбу отца переселиться к нему она твёрдо отвечала – нет, опасаясь, что, если она станет постоянным членом отцовской семьи, Розалия сорвётся и начнутся неминуемые скандалы. А отцовское спокойствие девочка ставила намного выше болезненных столкновений с родной матерью, которая постоянна была недовольна дочерью и неустанно повторяла – и в кого ты такая уродилась?

И вот встреча с Тихоном, а потом и брак с ним научили Анфису не только улыбаться, но и заливаться звонким счастливым смехом любимой и уверенной в себе женщины.

Услышав этот смех дочери в первый раз, Твердохлёбов не поверил своим ушам. А потом решил раз и навсегда – чёрт с ним, с Тихоном, главное, чтобы дочке было с ним хорошо.

И если зятю в заслугу Никифор Лаврентьевич ставил хотя бы умение делать счастливой его дочь, то собственный сын от второго брака Эдуард был для отца полным разочарованием. Никифор Лаврентьевич, особо и не скрывая этого, считал появление сына на свет своим самым неудачным проектом. Легкомысленный, безответственный, с детства избалованный матерью, Эдуард хотел получить всё и сразу. Он то и дело клянчил деньги то у отца, то у матери, строил прожекты, хватался то за одну утопическую идею, то за другую, но ни разу ещё ни одну из них не довёл до логического завершения. Удача не оставила в его руках не то что золотого хвоста, даже ни единого пёрышка. И Твердохлёбов, давно махнув на сына рукой, не решался лишь окончательно отказать ему от дома. Всё ж таки сын. К тому же Никифор Лаврентьевич чувствовал себя виноватым перед второй женой. Хотя он давно охладел к Розалии, но ушёл от неё, когда она серьёзно приболела и попала в больницу, сын тогда заканчивал институт. И теперь, несмотря на то, что он оплатил тогда Розалии и отдельную палату, и уход за ней медперсонала, душа его время от времени зудела. Не зря его бабка говорила, что как ни усыпляй свою совесть, она может проснуться в самый неподходящий момент.

Но тогда, когда он решил расстаться с женой, Твердохлёбов ни о какой совести не думал, да и не считал себя особо виноватым. Разве он был виноват в том, что у него случилась новая любовь. Он буквально потерял голову от юной дамы полусвета, с которой познакомился на одном из фуршетов. Ради неё он и оставил семью. Никифор Лаврентьевич не жалел денег на возлюбленную, старался предугадывать её желания, ловил на лету все её капризы, заваливал её дорогущими подарками, дошло до того, что он купил ей машину и квартиру, свозил на целый месяц в Европу. А потом, как сказала бы его бабка, «оборотимся котом и будем мяукать». Твердохлёбову хотелось вовсе не мяукать, когда он в собственноручно подаренной квартире застал любовницу в недвусмысленной позе со своим охранником, а рычать!

Любовницу Твердохлёбов не тронул, а охранника сослал на Колыму, причём в прямом смысле этого слова. Парню дали билет и сказали, либо он едет туда и не показывает носа в течение пяти лет, либо никто не гарантирует, что однажды его не найдут на дне Волги с камнем на шее. Если, конечно, вообще найдут. Парень выбрал первый вариант и исчез.

А Никифор Лаврентьевич долго зализывал раны и едва не стал женоненавистником. Может, и стал бы им, если бы однажды не увидел на даче своего старинного друга, тоже полковника в отставке Игната Варфоломеевича Калитовского прекрасную девушку, похожую как две капли воды на Снегурочку. И имя у неё было подходящее – Снежана.

Никифор Лаврентьевич влюбился в неё с первого взгляда! Он чувствовал себя юным и окрылённым, вся тяжесть прожитых лет упала с его спины, как вязанка хвороста. И его не смутило то, что Снежана была невестой сына его друга и они вскоре должны были пожениться.

Однако разве мог юный Ромео, которого звали Виталий Калитовский, соперничать со швыряющим без счета деньги, вошедшим в раж Твердохлёбовым? Конечно, нет. Что он мог подарить своей Джульетте в образе Снежаны? Разве только прогулку по Волге на теплоходе, но никак не круиз по Средиземному морю. Ни на норковое манто, ни на бриллианты, ни на дорогую иномарку денег у недавно закончившего институт и только делающего первые шаги в карьере Виталия не было. Да и отец его не барствовал, бизнеса не имел и скромно жил на заслуженную пенсию полковника в отставке. Нет, не бедствовал, конечно, но и не шиковал.

Когда лучший друг увёл у любимого сына невесту, Калитовский-старший только и сказал словами песни, что если невеста предпочла другого, то это ещё не значит, что в проигрыше остался тот, от которого она ушла. Да и мать сказала: «Виталя, зачем тебе такая девушка». Калитовский-младший ничего не ответил родителям и боль свою затаил в себе.

Никифор Лаврентьевич женился на Снежане… И она родила ребёнка. Только, как он сам думал, вовсе не от него… Твердохлёбов решил сделать ДНК. Ребёнок сейчас жил у родителей Снежаны. Если бы Никифор Лаврентьевич считал этого ребёнка своим, он бы ни за что не разрешил увезти его и вскармливать искусственно. А так он нутром чуял: не его кровь. Он знал, что у Снежаны есть молодой любовник. И даже догадывался, кто это. Короче, самые близкие люди приносили Твердохлёбову, несмотря на все вложенные в них инвестиции, одни сплошные разочарования.

И только племянник, сын его младшей, рано ушедшей из жизни сестры, Олег Георгиевич Кушнарёв, никогда и ничем не огорчал дядю. Он и денег никогда не просил, старался всего добиваться сам. Даже когда Никифор Лаврентьевич предложил племяннику оплатить его учёбу, Олег только плечами пожал и сказал: «Зачем же, дядя? Я и сам на бюджетный поступлю». И поступил, и окончил с красным дипломом. Работу сам нашёл ещё во время учёбы в институте и теперь работает в хорошей фирме, зарплату получает не то что дай бог каждому молодому специалисту, а уже и вполне опытному.

Теперь вот жениться собрался, сказал, что хочет дядю с девушкой своей познакомить. Никифор Лаврентьевич тепло улыбнулся. Что и говорить, с племянником ему повезло.

Глава 2

Снежана Матвеевна Твердохлёбова в детстве, как и большинство детей, верила в Деда Мороза, обожала Снегурочку. И была очень удивлена, когда ей однажды сказали, что она сама похожа на Снегурочку. Но во все следующие разы, когда ей говорили об этом, только плечами пожимала – похожа так похожа. Даже перестав верить в Деда Мороза, она продолжала верить в сказку новогодней ночи, в исполнение желаний, загаданных под бой курантов. Повзрослев, она стала мечтать, как и многие девушки, о принце на белом коне. И желания она загадывала о встрече с ним, о большой и чистой любви.

Когда ей едва исполнилось семнадцать лет, к ней стал подкатываться сосед по лестничной площадке, особенно когда был нетрезв. Снежана пожаловалась на него старшему брату, а тот рассмеялся и ответил ей словами бородатого анекдота: все девушки мечтают о принце на белом коне, а приезжает пьяный король на трамвае.

– Какой же он король?! – обиделась на брата Снежана.

А тот похлопал её по плечу и сказал: «Не волнуйся, сестрёнка, поговорю я с твоим навязчивым ухажёром».

И поговорил. Сосед не только перестал с ней заговаривать, но и, увидев её во дворе, сразу исчезал, а если у него была открыта дверь, когда Снежана поднималась по лестнице, дверь мгновенно с грохотом захлопывалась. «Что такого мог сказать ему брат?» – недоумевала Снежана.

После окончания школы она поступила учиться на кондитера и переехала жить в общежитие. Комната с тремя не очень шумными подружками показалась ей кусочком рая по сравнению с родительской квартирой, где все жили, выражаясь фигурально, друг у друга на голове. В семье было одиннадцать детей, и тишина не наступала никогда, даже ночью. Потому что и во сне кто-то обязательно сопел, кряхтел, кашлял, ворочался на кровати и вставал то в туалет, то попить на кухню. Наверное, тогда Снежана и решила, что рожать больше двух детей ни за что не станет.

Она по-прежнему, несмотря на насмешливое замечание брата, мечтала о принце. А он всё не появлялся. Плакать в подушку по ночам Снежана не решалась – вдруг она и на самом деле Снегурочка. … И если даже не растает на весеннем солнце, то может истечь изнутри слезами. Конечно, девушка разумом понимала, что всё это одни сплошные глупости. Но факт оставался фактом – она не только не была похожа на своих родителей, но и не имела ни малейшего сходства хоть с кем-то из своих братьев и сестёр. Все они были смуглые, румяные, весёлые, с карими глазами и каштановыми волосами. А Снежана белолицая, бледная, светловолосая, с голубыми, почти прозрачными глазами. И чаще всего грустная.

Однажды с ней всё-таки случилось чудо. Подруга пригласила её на выставку в художественный музей, но всего за несколько минут до назначенного срока позвонила и сказала, что прийти не сможет, так как простудилась и у неё подскочила температура.

Снежана стояла у крыльца художественного музея в полной растерянности. В какое-то мгновение ей показалось, что само монументальное здание, построенное в стиле неоклассицизма и бывшее в начале прошлого века купеческой усадьбой, смотрит на неё окнами всех своих трёх этажей с некоторым скепсисом, весьма обидным для девушки. А уж скульптуры на портике здания взирали на Снежану свысока не только в переносном, но и в прямом смысле…

Она понятия не имела, что же ей делать. Войти и, купив билет, посмотреть картины? Ведь у неё всё равно не было больше никаких планов на этот день. Или трусливо сбежать, чтобы не показаться смешной и нелепой среди бродящих по залам подлинных ценителей художественного искусства.

Неизвестно, сколько бы ещё она стояла перед входом в музей, переминаясь с ноги на ногу, если бы не услышала рядом с собой приветливый мужской голос:

– Девушка, вы заблудились?

– Я? – оглянулась она. И увидела перед собой симпатичного молодого парня. Его губы дружелюбно улыбались ей, а в серых глазах прыгали озорные чёртики.

– Я нет, – пробормотала Снежана, – в том смысле, что не заблудилась. Просто мы должны были пойти в музей с подругой, а она не пришла, – зачем-то начала она объяснять незнакомцу.

– В музей не обязательно ходить в компании с кем-то, можно и одному, – произнёс он на этот раз серьёзно.

– Я понимаю, – вздохнула Снежана, – просто… – Она замолчала.

– Позвольте мне догадаться, – снова улыбнулся он, – вам нужен экскурсовод.

– Не совсем чтобы так, но, – снова запнулась она.

– Что ж, тогда я составлю вам компанию, – и Снежана не успела опомниться, как он подхватил её под локоть, вознёс на крыльцо, открыл перед ней массивную дверь, ввёл в холл, отпустил ненадолго её руку, сказав: – Я сейчас куплю билеты, – и отошёл к кассе.

Когда он вернулся, Снежана самозабвенно рылась в своей сумочке.

– Что вы там ищете? – спросил он. – Может быть, платок? – И тотчас протянул ей свой белоснежный носовой платок.

– Нет, спасибо, – проговорила Снежана, вытащив из сумки кошелёк, расшитый пёстрым бисером, – я сейчас, – она собралась потянуть за замочек, – у меня есть деньги на билет, – пояснила она смущённо.

– Девушка, – позвал он.

Снежана удивлённо подняла голову.

– Вас как зовут?

– Снежана.

– Романтично. А я Виталий. И так как я, можно сказать, пригласил вас в музей, то и билеты должен был купить я.

– Должны? – удивилась она.

Он утвердительно кивнул.

– Но как же это так, – снова растерялась она, – мы же с вами не знакомы.

– Как то есть не знакомы? – на этот раз делано удивился он. – Мы же с вами только что познакомились.

Она смотрела на него озадаченно.

– Разве нет? – уточнил он, и ироничная улыбка точно змейка скользнула по его губам.

– В общем, да, – вынуждена была согласиться она.

– Вот и превосходно, – обрадовался новый знакомый и, сделав широкий жест в сторону лестницы, произнёс: – Прошу!

Она послушно проследовала в указанном направлении.

– А вы знаете, что наш музей – один из самых больших в Поволжье, не только в смысле квадратных метров, им занимаемых, но и по масштабу коллекции, представленной в его экспозиции?

– Нет, я этого не знала, – призналась Снежана.

– Ну как же! – вдохновился он. – Здесь собраны не только картины русских художников второй половины XIX века, но и полотна художников-авангардистов 10—20-х годов прошлого века, русский фарфор и интересные предметы искусства Востока.

– Это действительно интересно, – пробормотала Снежана, краснея, и спросила: – А он старый?

– Кто? – искренне удивился Виталий.

– Музей. Ну, в смысле, его давно открыли?

– А-а, – облегчённо вырвалось у молодого человека, – точкой отсчёта можно считать вклад купца К. П. Головкина и местных художников-любителей, сделанный в 1897 году.

– Значит, старый, – подвела итог Снежана. И Виталий невольно улыбнулся почти детской простоте её рассуждений.

В музее они пробыли три часа, ходили из одного зала в другой, и Виталий рассказывал девушке об истории каждого экспоната. Заметив, что она устала, он предложил ей продолжить экскурсию в другой раз. Снежана обрадованно согласилась.

Виталий пригласил девушку в кафе, где накормил обедом. А потом предложил совершить прогулку по Волге на «Омике». И она с радостью согласилась.

Солнце уже склонялось к горизонту, дома и деревья отбрасывали длинные тени, когда он довёл её до дверей общежития, где они и расстались, обменявшись номерами телефонов.

В эту ночь Снежана не спала почти до самого рассвета, перед её глазами постоянно всплывал образ Виталия, она слышала его голос и ощущала приятный, слегка терпкий аромат его одеколона или крема. Точно она не знала, но мысль о том, что она наконец-то встретила своего принца, не давала ей заснуть.

Виталий позвонил Снежане через день и пригласил в кино, она с радостью согласилась. И с этого дня они стали видеться почти постоянно, назначая друг другу свидания на вечера и не расставаясь по целым дням в выходные.

А потом Виталий познакомил Снежану со своими родителями, и они приняли её довольно хорошо, хотя внутренний голос подсказывал Снежане, что Калитовские не в восторге от того, что сын встречается с бедненькой девушкой из многодетной семьи, которая учится не в хорошем вузе, а в училище на кондитера. Но вслух ни отец, ни мать Виталия недовольства своего не высказывали, а Виталий, поглощённый своими любовными ощущениями, не почувствовал родительского холодка в отношении своей будущей невесты.

Со временем и Снежана про себя решила, – пусть себе думают о ней что хотят, лишь бы не мешали им с Виталием сыграть свадьбу и жить вместе. Вот только где жить? С родителями Виталия Снежана жить не хотела, а снимать квартиру для них было на сегодняшний день делом накладным. И они решили немного подождать. На работе дела у Виталия шли хорошо, его вот-вот должны были назначить замом начальника отдела и, соответственно, прибавить зарплату. Тогда молодая пара и решила сыграть свадьбу, а пока они весело и с пользой проводили время. Виталий всячески старался повысить культурный уровень своей девушки. И она охотно ходила с ним в музеи, театры, кино и в другие интересные места. Даже лекции соглашалась слушать. Но вот умные книги, которые он ей приносил, читать ленилась. Виталий старался не подавать вида, что его это огорчает, но Снежана чувствовала его недовольство и, игриво ластясь к нему, шептала:

– Виталик, ну зачем тебе жена, которая будет умнее мужа.

– Я люблю умных женщин, – серьёзно отвечал он, не попадаясь на её уловки. Иногда он сам принимался читать принесённые для неё книги вслух. И Снежане ничего не оставалось делать, как слушать и нередко скучать. Дождавшись окончания чтения, она, не скрывая облегчения, тотчас хватала его за руку и звала куда-нибудь отправиться. В кафе они бывали редко, за исключением кафе-мороженого. Но Снежана и не настаивала, понимая, что мешочек с золотом не оттягивает пояс её возлюбленного. Но всё-таки не зря испанцы и португальцы называли свои деньги – эскудо, что в переводе на русский звучит как «щит», «герб» или «гербовый щит». Что бы там ни говорили сторонники версии, что счастье, мол, не в деньгах, но именно деньги создают ощущение защиты и уверенности в завтрашнем дне. Если у тебя есть деньги, то возможно всё! Или почти всё. А без денег множество желаний остаются нереализованными. Ведь в большинстве своём люди далеко не Эйнштейны, чтобы позволить себе ходить с юности и до старости в одном и том же плаще. Об этом ей, кстати, рассказал Виталик, вероятно, надеясь на то, что Снежана проникнется идеей того, что важны не материальные ценности, а духовные. «Хотя, может быть, это всего лишь миф, – думала девушка, – и на самом деле у Эйнштейна было несколько плащей!» Жених ей также рассказал, что Эйнштейн не носил носков. К этому сообщению девушка отнеслась с ещё большим недоверием, вот их семья всегда жила бедно, но носки были у всех, хоть и не всегда новые.

Поэтому она спросила, не скрывая улыбки, почему же это он не носил носков? Чтобы не стирать их и не зашивать дырки?

– Очень может быть, – ответил Виталий, – но сам учёный говорил так, что вокруг него одни босяки, голытьба и в материальном, и в умственном плане, так что ему хватает его привычки плохо одеваться.

– Значит, он считал себя умнее других? – не подумав, спросила Снежана.

– Но ведь это так и было, – улыбнулся ей в ответ обворожительно Виталий.

Снежана решила, что жених смеётся над ней, и надулась. Правда, помирились они почти сразу. Девушка решила, что Виталий прав, а на правду обижаться глупо.

И как раз в это время на горизонте нарисовался Твердохлёбов. Вернее, он приехал в гости к своему другу как раз в то время, когда там находилась Снежана.

Поначалу девушка не обратила на него внимания – подумаешь, старый друг отца Виталия. Но потом она невольно заметила, какими глазами смотрит на неё Никифор Лаврентьевич. Впрочем, взгляды влюблённого отставника при всём желании было невозможно не заметить. Твердохлёбов не сводил с девушки глаз, и в них читалось такое ничем не прикрытое восхищение и желание, что поначалу её точно кипятком ошпарили. «Вот нахал!» – подумала она. А потом сама, как будто бы против собственной воли, стала приглядываться к нему. И отметила про себя, что Никифор Лаврентьевич вовсе не выглядел пожилым человеком, и уж точно ни у кого не повернётся язык назвать его стариком. Твердохлёбов сохранил статную поджарую фигуру, плечи расправлены, спина прямая, живот подтянут. Морщины заметны только на лбу, и лучики возле глаз, сами глаза зоркие и блестящие, густые волосы только на висках тронуты сединой. А уж если говорить о его джипе «БМВ» последней модели, то и никаких слов, способных описать восхищение Снежаны, отыскать ни в одном языке мира было невозможно. Хотя сама она знала только русский, ну ещё два-три словечка, часто бывших на слуху, по-английски, по-немецки и по-французски. Но разве это имеет значение? Хотя вот Виталик постоянно зудел ей, что каждый уважающий себя современный человек должен знать хотя бы два иностранных языка и уж только в крайнем случае один английский. Снежана отшучивалась от его наставлений и говорила о том, что она не знает иностранных языков, но зато умеет готовить вкусные – язык откусишь и красивые – глаз не оторвёшь торты, пирожные, кексы и ещё много чего другого.

Но Виталик утверждал, что сладкое и мучное есть вредно, и если она будет увлекаться своими кулинарными шедеврами, то годам к тридцати превратится в квашню. Слышать это Снежане было неприятно, к тому же фигурка у неё была – загляденье!

Вот Никифор Лаврентьевич, едва они остались наедине, сразу дал ей понять, что ум для женщины не главное. Хотя Снежана и с этим была не согласна, но зато поняла, что если бы её избранником стал Твердохлёбов, то он не стал бы её грузить заумными вещами, которые абсолютно не нужны женщине в повседневной жизни. Вот, например, зачем будущему кондитеру знать, что первым программистом признана леди Ада Лавлейс, дочь поэта Байрона. Снежана и самого Байрона никогда не читала. Или вот что воскресенье стало выходным днём по воле императора Константина Великого 7 марта 321 года. О существовании Римской империи Снежана краем уха слышала, но о существовании самого Константина и не догадывалась. Нет, конечно, императору слава! Так как даже подумать страшно, что когда-то люди работали без выходных. «Наверное, тогда и появилась поговорка, что от работы кони дохнут», – подумала Снежана вскользь.

Кстати, в жизни самого императора, как оказалось, тоже было не всё гладко. Отцом его был, конечно, самый настоящий император Констанций I Хлор. Зато матерью – дочь трактирщика. И получается, что Константин Великий был незаконнорожденным. Однако повезло парню родиться в то время, когда для окружающих не имело значения, законный он сын императора или рождённый на стороне. И хотя папаше потом пришлось жениться на падчерице императора Августа Максимилиана Геркулия Феодоре и в этом браке появилось множество детишек, императором всё же стал сын трактирщицы. Вот только зачем всё это Снежане? Хорошо ещё, что у неё память хорошая, а то Виталик любит потом ненароком поспрашивать, что из рассказанного им отложилось в голове любимой девушки.

Так что в общении с Твердохлёбовым Снежана находила отдохновение. А позднее, едва поняв, что он потерял от неё голову, решила не терять шанса на благополучную безбедную жизнь.

Когда она сообщила Виталику, что Твердохлёбов сделал ей предложение, он рассмеялся. А когда она сказала, что согласилась стать его женой, Виталик превратился, как жена Лота, в слюдяной столб. И отмер далеко не сразу, а потом спросил, запинаясь: – Ты что, с ума сошла?

– Нет, – покачала она головой, – просто я устала.

– От чего? – искренне изумился он.

– От нищеты.

– Разве ты нищая? – удивился Виталий.

– А то богатая, – горько усмехнулась Снежана. – Всю жизнь я только и слышала от матери её присказку: «Бьюсь, как один общеизвестный корнеплод о кочку».

– Не понимаю, – растерянно проговорил он.

– А что понимать-то тут? Всю жизнь мы перебивались с хлеба на воду. Хлеб, картошка, макарошки были нашей повседневной едой. Какая-нибудь завалящая сосиска была для нас праздничным угощением.

– Но ты никогда не говорила об этом.

– А чего об этом говорить, не хотела бередить свою душу, да и нищебродкой перед тобой выглядеть не хотела.

– Но я обещаю тебе, что мы не будем нищенствовать! – горячо заверил её Виталий.

– Но и шиковать не будем, – с нескрываемой грустью ответила Снежана.

– А ты хочешь непременно шиковать? – усмехнулся он.

– Да! – с вызовом вырвалось у неё.

– Но, Снежана, ведь он старый! – попытался Виталий образумить любимую.

– Ничего он не старый! К тому же мне его не варить!

– Пройдёт время, и ты горько пожалеешь о своём решении!

– Ты мне угрожаешь?

– Я тебя предупреждаю, – выдохнул он устало. А потом махнул рукой и ушёл.

Снежана тогда не приняла всерьёз слова Виталия. Её душа была полна самых радужных планов. Отдавая свою руку Твердохлёбову, она не задумывалась о том, что сердце-то её остаётся при ней. А после того, как в нём сначала поблек, а потом и растаял образ Виталия, оно осталось пустым, испугалось своей неприкаянности и затосковало.

Когда Снежана выходила замуж за Твердохлёбова, вся её последующая жизнь представлялась ей одним сплошным праздником. Но в реальности всё оказалось совсем не так. Сначала, правда, была череда праздников – помолвка, свадьба, свадебное путешествие. Но потом всё это как-то разом оборвалось. Муж увёз её в загородный дом и оставил в одиночестве. Сам он с утра уезжал в свою фирму и пропадал в городе до вечера, часто до глубокого. Домой возвращался усталый, на заигрывания и ласки молодой жены отвечал вяло. Иногда просто погладит по головке, пробормочет – снегурочка ты моя, – и засыпает до утра.

«Хоть бы бессонница у него случилась!» – порой думала в сердцах Снежана. Но муж спал крепко. В выходные они иногда ездили в город, в ресторан или в клуб. Но клуб, к слову, был скучный, собирались там одни солидные люди, попросту говоря, денежные мешки, и опять же вели разговоры о делах, словно им рабочих дней было мало. О посещении музея или походе в театр и речи не шло. Правда, однажды Снежана заикнулась о том, что в город на гастроли приехал питерский театр, но муж равнодушно бросил – так что ж с того? Приехал и приехал.

– Мы могли бы сходить на спектакль.

– Ещё чего, – отмахнулся Твердохлёбов.

Время от времени у них собирались гости. Чаше всего приезжала старшая дочь мужа Анфиса со своей семьёй, сын Эдуард от второго брака с очередной пассией, племянник Олег, всегда один, и иногда собирались друзья Твердохлёбова. У Снежаны же и подруг не осталось. Со своими родителями, братьями и сёстрами она контакта не поддерживала ещё с той поры, как поступила в училище и поселилась в общежитии.

Но сердце, как известно, без любви долго жить не может. Тем более что занять себя в загородном доме Снежане было абсолютно нечем, в будни печь торты было не для кого, разве что для прислуги. А в праздники печь их ей не хотелось, потому что родню мужа она не любила. Хотя вроде бы Анфиса относилась к ней по-доброму, племянник держался нейтрально, а вот сын Твердохлёбова её откровенно презирал и при любом удобном случае злобно шипел:

– У, змея, вползла в наш дом! Семью разрушила.

Снежана не боялась Эдуарда и отвечала ему той же порцией презрения. Тем более что никакой семьи она не разрушала. Если Твердохлёбов и ушёл когда-то от матери Эдуарда, то вовсе не из-за неё, так как до встречи со Снежаной Никифор Лаврентьевич несколько лет жил один. Короче, Снежана умирала от скуки. Вскоре сидеть взаперти в загородном доме ей стало невмоготу. И, может быть, именно поэтому она влюбилась. Новый избранник оказался молодым, хоть и не юным, и таким горячим, какими описывались мужчины в испанских балладах, которые читал ей в самом начале их знакомства Виталий. Она бросилась в новое чувство как в омут с головой! Её бледные щёки покрыл нежный румянец, глаза заблестели, талия округлилась, и совсем скоро Снежана поняла, что она беременна. Тест подтвердил её подозрения. Снежана хотела иметь ребёнка, но вот от кого она забеременела, от мужа или от любовника, понятия не имела и поэтому испугалась. Вопреки её ожиданию, Твердохлёбов обрадовался сообщению о грядущем появлении на свет наследника и окружил её удвоенной заботой.

Здоровый малыш родился в срок. И всё бы ничего. Но Никифор Лаврентьевич ни с того ни с сего, с точки зрения молодой женщины, заподозрил её в измене. Снежана даже представить не могла, как он мог узнать об этом. То ли на ухо кто шепнул, то ли самому Твердохлёбову показалось, что сын не очень-то похож на него. Он устроил жене скандал и заговорил о ДНК. Испугавшаяся Снежана вспомнила о своих родителях и, не подумав о последствиях, уговорила их на время взять мальчика к себе, сунув при этом в руки матери такую огромную сумму денег, что у той глаза округлились и она пролепетала:

– Дочка, где ты их взяла?

– Мама, – выкрикнула Снежана, – я замужем за денежным мешком! И деньги я даю на ребёнка, то есть на его сына.

– Тогда ладно, – пробормотала мать, не желая углубляться в сомнительные, с её точки зрения, взаимоотношения дочери с мужем, который годится по возрасту ей в отцы.

Конфликт у Снежаны вышел и с любовником. Наверное, он тоже гадал на кофейной гуще, от кого Снежана родила ребёнка, и был недоволен, что она отдала его в бедный дом своих родителей.

Глава 3

Анфиса Никифоровна Позднякова, дочь Твердохлёбова от первого брака, любила своего отца редко встречающейся ныне безусловной любовью. Ей было всё равно, богат он или беден, она была рада тому, что он у неё есть. И она, несмотря на то что сама стала мамой двоих детей, не отказывала себе в удовольствии, когда никто не видел их, забраться к отцу на колени, обнять его за шею и тереться, как в детстве, носом о его щёку, пахнущую одеколоном и им самим, при этом лепеча:

– Папа, папочка.

А Твердохлёбов, шутя, покачивал дочь на коленях, прижимал к груди её голову и приговаривал:

– Коровушка ты моя не маленькая.

И оба в эти минуты – и отец и дочь – были безгранично счастливы. Анфиса и словом не заикнулась о том, что отец поступил неправильно, разведясь с матерью Эдуарда и сойдясь с женщиной, имеющей сомнительную репутацию. Была рада, что он расстался с ней, не успев оформить отношения. К его женитьбе на Снежане она отнеслась спокойно, думая лишь о том, чтобы отцу было хорошо, чтобы он наконец обрёл семейное счастье. Смущало Анфису только то, что Снежана слишком молода и, как ей показалось, несколько поверхностна. Но решила, что не вправе требовать душевной глубины от других. И потом, кто знает, может быть, повзрослев, Снежана приобретёт опыт и мудрость, именно так Анфиса приглушала тревожные звоночки, время от времени позвякивающие в её мозгу. И всё вроде бы и впрямь утряслось, Снежана родила мальчика, и теперь у неё есть ещё один брат, а у её детей – дядя. Хотя интересно получается, – думала Анфиса, – дядя-то младше племянников. Но в наше время в мире всё так перепуталось, что и родственные связи приобрели такие удивительные переплетения, о которых раньше люди и помыслить не могли.

Приглашению встретить Новый год в доме отца Анфиса обрадовалась. Она и не сомневалась, что оно придёт. Отец, так же как она, любил встречать праздники в большой компании, чтобы в сборе были дети, внуки и все самые близкие люди.

Муж на сообщение Анфисы о том, что Новый год они встретят в загородном доме её отца, только согласно кивнул. И хотя Тихон не произнёс ни слова, Анфису это ничуть не насторожило, так как муж её от природы был человеком молчаливым. Зато дети, узнав, что они едут к дедушке, визжали от восторга. Перспектива порезвиться на свежем воздухе, покататься на лыжах в хвойном лесу, посидеть вечером у камина в обществе сенбернара, возле ног дедушки, казалась им заманчивой. Не последнюю роль в их восторге играло и ожидание щедрых подарков от деда. Новогоднее письмо они, естественно, каждый год писали Деду Морозу. Но вскоре поняли, что тот все письма пересылает их родному деду Никифору, и тот, в свою очередь, заботится о том, чтобы внуки получили на Новый год именно то, чего им так хочется.

Второй дед Иван тоже дарил им к праздникам подарки, но не такие щедрые, как дедушка Никифор. Однако внуки на дедушку Ваню не в обиде. Ведь отец им частенько напоминает, что его родители не являются долларовыми миллиардерами. «А вот дед Никифор, наверное, и есть этот самый миллиардер», – наивно думали дети и были счастливы в своём неведении.

Анфиса, в отличие от своих детей, конечно, знала, что отец её хоть и является человеком весьма обеспеченным, до долларового миллиардера ему как до неба. Но, как уже говорилось раньше, молодую женщину интересовали не материальные возможности отца, а её собственная возможность видеться и общаться с ним.

С матерью у Анфисы отношения разладились давно, когда она ещё была ребёнком. Можно сказать, сразу, как только мать вышла второй раз замуж. Через год у неё родились двойняшки от нового мужа, и матери стало не до Анфисы. Отчим девочку не обижал, но, так же как и родная мать, не интересовался, чем и как живёт падчерица. Отец же всё это время был далеко. И Анфиса страшно по нему скучала. Нередко по ночам, уткнувшись в подушку, она тихо всхлипывала: папочка, родненький, возьми меня к себе. Но вскоре девочке объяснили, что по суду в их стране дети остаются с матерями. Исключения бывают редко. И она в их число не попала. Так что оставалось только терпеть, надеяться и ждать. Что и делала Анфиса, сцепив для надёжности зубы. И как же она обрадовалась известию о том, что отец вышел в отставку и поселился в их городе. У отца тогда уже была вторая жена и маленький сын от неё, но Анфису Никифор Лаврентьевич сразу принял в свою семью. И она стала проводить у него почти всё своё свободное время. Не запускала учёбу, после школы легко поступила в институт и там училась почти без четвёрок. Старалась быть приветливой с его второй женой Розалией, которая в отсутствие мужа сверлила её холодными глазами, а когда муж был дома, расточала приторные улыбки и лила елей.

Брат Эдик, скорее всего, науськанный матерью, тоже с первых дней невзлюбил старшую сестру, хотя она изо всех сил старалась подружиться с ним, делала маленькие подарки, затевала весёлые игры. Но проку от её стараний не было. И Анфиса смирилась, прекратив попытки угождать не принявшим её членам семьи. Главное, что у неё есть любящий отец.

Поэтому, когда Никифор Лаврентьевич ушёл от Розалии Павловны, она не слишком-то огорчилась. Даже, может быть, обрадовалась в глубине души. Но признаться в этом не посмела даже самой себе. Его брак со Снежаной она приняла спокойно.

Только одно огорчало её – отцу не понравился её избранник. А Анфиса Тихона полюбила так крепко, что ей казалось: брось он её – и она в тот же миг дышать перестанет. Отец, очевидно, понял это и препятствовать их браку не стал. Но того, что Тихон ему не по душе, не скрывал. И Анфиса переживала из-за этого до неимоверности. Подобрел отец к её мужу только после того, как у них родились дети. Да и убедился он уже к этому времени, что Тихон не собирается жить за счёт тестя, не просит ни денег, ни устройства его на тёплое место, надеется только на свою голову и свои руки и делает всё возможное для благополучия своей семьи. Не заметить этого Никифор Лаврентьевич просто не мог.

Тихон Иванович Поздняков.

Тихон влюбился в Анфису так же сильно, как она в него, можно сказать, с первого взгляда, абсолютно не ведая о том, кто её родители. Узнав, не слишком-то обрадовался. Ариадну Всеволодовну он невзлюбил с такой же скоростью, с какой влюбился в Анфису. Второго мужа матери жены, как это не удивительно для характера Позднякова, он счёл тюфяком и решил игнорировать. Благо сделать это ему было не трудно. Ни с тёщей, ни с её семьёй общаться Тихону не приходилось, благо сама Анфиса предпочитала лишний раз с матерью не пересекаться.

А вот тестя игнорировать не представлялось никакой возможности, так как в отце Анфиса души не чаяла, и суровый Твердохлёбов относился к дочери точно так же, как она к нему.

Так что Тихону пришлось терпеть тестя, и он терпел его исключительно ради жены. Он понимал, что Анфиса искренне привязана к отцу и за многое ему благодарна. Поэтому соглашался ездить к Никифору Лаврентьевичу в гости, когда тот приглашал их, а случалось это, к сожалению Тихона, довольно часто. Поздняков чувствовал себя в доме тестя не в своей тарелке и всякий раз, едва переступив порог, мечтал поскорее вырваться оттуда.

Иногда голову Тихона даже посещали крамольные мысли – вот если б тесть неожиданно скончался, то им и не надо было бы к нему ездить. И при этом Поздняков почему-то всегда задумчиво смотрел на свои большие сильные руки.

О том, что Анфисе достанется приличное наследство, Тихон почему-то не думал. Может, потому, что считал, что денег им и так хватает, ведь он неплохо зарабатывает, не пьёт, не курит, каждую копейку несёт в дом. По всему выходило, что тесть его не так уж и был не прав, считая, что Тихон опоздал родиться эдак лет на сорок-пятьдесят, когда такой справный мужик, как он, пользовался в обществе почётом и уважением.

Эдуард Никифорович Твердохлёбов был сыном полковника Твердохлёбова от второго брака. Мать Эдуарда Розалия Павловна была женщиной красивой и утончённой. Так, по крайней мере, довольно долгое время считал Никифор Лаврентьевич, который заметил жеманную красавицу на сцене одного из захудалых провинциальных театриков крохотного городка. Розалия играла юную графиню, которая трогательно страдала от постоянных домогательств графа, своего мужа и от неразделённой любви к собственному лакею, волочившемуся за озорной горничной.

Твердохлёбов настолько проникся игрой провинциальной актрисы, что сразу после спектакля зашёл за кулисы и вручил ей букет цветов, который вообще-то изначально планировал подарить совсем другой женщине. Глаза искренне обрадовавшейся его вниманию Розалии засияли так ярко, что Твердохлёбову захотелось продолжить знакомство, и он пригласил актрису в лучший ресторан города. К слову, лучший ресторан городка не дотягивал даже до уровня столичной забегаловки.

– И как вы здесь живёте? – вырвалось у Никифора Лаврентьевича.

– Как все, – ответила она тихо и печально.

– Розалия! Вы достойны лучшего! – жарко прошептал Твердохлёбов и приник горячими губами к прохладной маленькой ручке Розалии.

– Хотите пригласить меня в номера? – грустно усмехнулась она.

– Ну что вы! – возмутился он. И, подумав, добавил: – Просто моя командировка в ваше захолустье заканчивается через два дня, и я предлагаю вам поехать со мной.

– Куда? – спросила она.

Твердохлёбов назвал город, в котором тогда стояла их часть. Это уже была не Средняя Азия и не заштатный российский город, а мегаполис. Единственным его минусом было то, что он находился на Урале. Хотя почему минусом? Город нравился многим, даже иностранцам. В нём был довольно высокий уровень жизни, бурлила культурная жизнь, по крайней мере, театр был далеко не один.

Услышав название города, Розалия воскликнула:

– Там всё так дорого!

– Ну и что, – пожал он плечами.

– Но у меня нет там знакомых!

– А зачем они вам понадобились? – удивился он.

– Где же, по-вашему, я буду жить?

– На первое время я сниму вам квартиру, а там посмотрим, – отозвался он неопределённо.

– И на что я буду жить?

– Об этом вы можете не беспокоиться, – твёрдо заверил её Твердохлёбов.

И тут Розалия неожиданно вздёрнула свой подбородок, чудесные глаза её гневно блеснули:

– Предлагаете мне стать вашей содержанкой?!

– Ну что вы! – неожиданно для самого себя растерялся Твердохлёбов. – Я только хотел вам помочь.

– Я в подобном благодеянии не нуждаюсь! – гордо заявила девушка, поднялась со стула и покинула лучший в городе ресторан, оставив в нём сидеть всё ещё не пришедшего в себя Никифора Лаврентьевича.

Твердохлёбов тем временем покачал головой и усмехнулся. Эта выходка Розалии на долгие годы определила её судьбу. Потому что уже на следующий день, вернее, сразу после вечернего спектакля, Никифор Лаврентьевич зашёл за кулисы с корзиной роз и сделал Розалии предложение. Она явно не ожидала этого и выглядела растерянной, даже жалкой.

– Вы что, смеётесь надо мной? – спросила она, комкая только что снятые кружевные перчатки графини.

– Какой тут может быть смех? – удивился, в свою очередь, полковник и даже оскорбился. – Я делаю вам официальное предложение, а вы капризничаете, как взбалмошная кокотка.

– Вы что же, хотите жениться на мне? – всё ещё не могла поверить Розалия.

– Конечно, на вас! Не на вашем же светопостановщике!

– Почему именно на светопостановщике? – Брови Розалии взлетели вверх.

– Потому, что, кроме вашей игры и работы вашего светопостановщика, меня в этом спектакле не воодушевило больше ничего! Так вы согласны стать моей женой?

– Я? Да… – пролепетала она. И через месяц уже была хозяйкой трёхкомнатной квартиры на восьмом этаже двенадцатиэтажного дома. Ни в один из местных театров Розалию не приняли, сказали, что нет вакансий. Она пробовала уговорить мужа пристроить её в театр по блату. Но Твердохлёбов только отмахнулся: чего тебе не хватает? Сиди дома!

И Розалия смирилась. На целый день она оставалась дома одна. Иногда дела в части отнимали у мужа время и по вечерам. Но это не слишком огорчало Розалию. Она ещё никогда не жила так обеспеченно и благоустроенно, поэтому наслаждалась жизнью. Молодая женщина не стала затягивать с рождением детей и через год подарила мужу сына. Мальчика назвали Эдуардом. Он и стал для матери центром вселенной. Несмотря на замечания мужа, Розалия баловала мальчика и исполняла практически все его желания.

Твердохлёбов считал, что сын растёт изнеженным и безответственным. Время от времени он пытался вмешиваться в воспитание сына, но служебные дела мешали ему заниматься этим постоянно. А воспитательный процесс, осуществлявшийся урывками, только раздражал уже подросшего Эдуарда. Став подростком, он бывал порой просто неуправляемым и притих лишь на время, когда отец захотел определить его в военное училище. От такой перспективы Эдик пришёл в ужас, ему по ночам стали сниться кошмары, от которых волосы вставали дыбом. Вся надежда была на мать. И той удалось умилостивить, казалось бы, непреклонного мужа. Твердохлёбов согласился, чтобы сын окончил школу и поступил в институт. Мать с сыном могли бы вздохнуть облегчённо, если бы не одно «но». Твердохлёбов-старший выставил им условие, что Эдуард поступит на бюджетный факультет.

Делать было нечего, Розалия наняла сыну репетиторов, и тот, денно и нощно проклиная отца, принялся за учёбу. Разнеженному Эдуарду в этот период его жизни весь белый свет казался немилым, он скрипел зубами и, рыдая, заверял мать:

– Мама, я больше не могу.

– Ещё немножечко, сыночек, – уговаривала та, страдая вместе с сыном.

Наконец свершилось чудо! Эдуард сдал ЕГЭ, и его приняли на бюджетный факультет «Техника и технологии наземного транспорта». Естественно, что работать по избранной специальности Твердохлёбов-младший не стал. Главным ему было то, чтобы отстал отец. Учился он, конечно, через пень колоду, но благодаря обаянию матери и её неофициальным финансовым вливаниям в карман нужным людям Эдуард с грехом пополам институт окончил. Но к этому времени его ждал неприятный сюрприз – отец завёл себе пассию и бросил ради неё мать. Узнав, кто она, Эдуард грозился оторвать ей голову, но потом, поняв, что избавиться от шалавы, как он называл возлюбленную отца, можно совсем другим способом, он, назанимав денег, подкупил охранника отца для того, чтобы тот соблазнил его любовницу и подстроил так, чтобы отец вернулся домой в данный момент.

Идея Эдуарда сработала, отец бросил любовницу. Но то, для чего была разработана и осуществлена вся эта затратная комбинация, достигнуто не было. Отец к матери не вернулся. А Эдуарду пришлось ещё и долги отдавать. Деньги он, естественно, тянул с родителей. Поначалу Твердохлёбов-старший, чувствуя за собой вину за разрушенное семейное гнездо, особо не скупился. Но потом денежный ручеёк, текший из кошелька отца, день ото дня стал всё скуднее, пока почти совсем не иссяк. Отец отчего-то решил, что его сын уже давно стал взрослым человеком и ему самому пора зарабатывать на жизнь. В завершение всех несчастий Эдуарда, отец на старости лет влюбился в молоденькую девушку. Но этого ему показалось мало! Старый осёл, как считал сын, не придумал ничего лучшего, как жениться на ней! Эдуард был в бешенстве! Он готов был ворваться к отцу и устроить ему грандиозный скандал. Но вскоре остыл и понял, что ссориться с отцом ни в коем случае нельзя. Оставалась надежда на то, что отец надорвётся, ублажая молодую супружницу, и отбросит копыта, оставив наследникам приличное наследство. Правда, делить его придётся не только с сестрицей, которую Эдуард считал тупой и наивной, но и присосавшейся к их пирогу Снежаной. Всё это не могло радовать накопившего большие долги Эдуарда, но другого выхода он не находил. К тому же отец, как назло, не собирался умирать, а кредиторы напирали на Эдуарда со всех сторон, и он стал всерьёз опасаться за свою жизнь. Деньги нужно было достать немедленно. Вот только где? На ум ему приходили далеко не добрые мысли. И он даже начал строить планы по их осуществлению. И тут, очень кстати, отец решил собрать всё семейство в своём загородном доме на Новый год.

Розалия Павловна Твердохлёбова на щедрое пособие, которое выплачивал ей бывший муж, могла бы жить припеваючи. Но от этих денег ей доставались крохи, всё остальное она отдавала горячо любимому сыну, упорно не желая замечать, что он вырос отпетым прожигателем жизни – лентяем и балбесом. К тому же недавно Розалия узнала, что сын её игрок, что он погряз в долгах и его кредиторы стали ему угрожать. Самой денег для сына ей взять было негде, и она уговаривала Эдуарда ради спасения собственной жизни обо всём рассказать отцу, покаяться перед ним и умолять его, хоть бы и на коленях, оплатить наделанные им долги.

– Не душегуб же он, – уговаривала она сына, – не может же он не помочь тебе, если речь идёт о твоей жизни.

Узнав о том, что бывший муж позвал сына на празднование Нового года, Розалия Павловна несказанно обрадовалась и зашептала:

– Поезжай, Эдик! И помни, о чём я тебе говорила.

– Мать, ты чего шёпотом-то говоришь? – рассмеялся он.

Розалия Павловна покачала головой, потом, прижав палец к губам, будто бы призывая его к тишине, приложила этот же палец к губам сына.

«Как была мелодраматической актрисой, так и осталась», – с некоторой долей презрения подумал сын, но вслух заверил:

– Конечно, я попрошу у него денег, мамуля. Ты не расстраивайся так.

– Как же мне не расстраиваться, – залилась слезами Розалия, – ты мой единственный сыночек, моя кровиночка, свет моих очей!

«Опять завела волынку», – подумал сын, открыл сумочку матери, достал оттуда крохотный кружевной платочек и сунул матери в руки, с мыслями о том, что вместо того, чтобы сейчас реветь, лучше бы сумела тогда удержать отца в семье. Розалия послушно взяла платок из рук сына и промокнула наполненные слезами глаза.

На этом они и расстались. О, если бы Розалия Павловна только догадывалась, с какими помыслами сын отправляется в гости к отцу. Но Твердохлёбовой и в страшном сне не могло привидеться, что её сын способен лелеять подобные мысли и тем более осуществить их. Сама Розалия на мужа зла не держала. Хотя в то время, когда он бросил её, больную, ради непутёвой женщины, ей было очень больно. Но она смогла перебороть себя и простить мужа.

К тому же, неохотно признавалась она сама себе, Никифор, скорее всего, был прав, что она не справилась с воспитанием сына и всячески препятствовала его вмешательству в воспитательный процесс. Может, если бы она позволила мужу воспитывать Эдуарда так, как он считал нужным, сын сейчас не попал бы в беду. Розалия горестно вздохнула и снова прижала свой кружевной платочек, нежно пахнущий французскими духами, к своим глазам.

Олег Георгиевич Кушнарёв, как это ни странно, искренне любил своего дядю просто за то, что он у него есть. Ему ничего не надо было от Никифора Лаврентьевича, кроме дядиного присутствия в его жизни.

Своих родителей он помнил плохо и считал, что дядя заменил ему и мать, и отца. Ведь именно в семье Никифора Твердохлёбова он прожил несколько лет, оставшись без родителей. Дядя был для него олицетворением мужества и умения достигать поставленных в жизни целей. Денег он у дяди никогда не просил, довольствуясь его вниманием, которое Твердохлёбов щедро оказывал племяннику, как только у него выпадало свободное время. Именно с племянником он ходил на летнюю и зимнюю рыбалку, ездил в горы кататься на лыжах и сплавлялся летом по строптивым речным перекатам. Родной сын его предпочитал абсолютно другие забавы, говоря с усмешкой, что он не экстремал.

Олег чувствовал, что Никифор Лаврентьевич был бы счастлив, если бы сын его хоть раз изъявил желание составить им компанию. Принуждать же Эдуарда он не хотел, объясняя это тем, что Эдуард и сам удовольствия не получит, и им своим нытьём весь отдых испортит. Олег же подозревал, что дядя не настаивал на поездке с ними Эдуарда из-за жены. Розалия Павловна всегда грудью кидалась на защиту любимого сыночка, хотя, с точки зрения Олега, Эдуард нуждался не в защите, а в хорошей взбучке. Но в дела дяди племянник никогда не лез. Розалия же Павловна всё равно недовольно косилась на него. Олег не понимал, чем он ей не угодил. Вторая жена дяди и Анфису не любила, сводную сестру Эдуарда. Олегу Анфиса приходилась двоюродной сестрой, и они прекрасно ладили. Подружился Олег и с мужем Анфисы Тихоном, считая его отличным парнем. Племянников своих, детей Тихона и Анфисы, он обожал и был рад, что дед тоже в них души не чает.

Кушнарёв не догадывался, что Розалию Павловну беспокоит вовсе не наличие у мужа дочери от первого брака и племянника, а то, что они могут оказаться претендентами на наследство мужа. Анфиса-то уж точно. Но Твердохлёбов так явно любил племянника, что, скорее всего, и ему завещает часть денег и имущества, а всё это значит только одно – доля Эдуарда существенно сократится. Так что Анфису и Олега любить Розалии Павловне было не за что. А тут ещё и Снежана как снег на голову.

Олег же на дядино наследство не рассчитывал, он надеялся только на его дальнейшее участие в своей судьбе. «Дядя крепкий, – думал он, – проживёт долго и понянчит ещё и внучатых племянников».

Получив приглашение от дяди провести новогодние праздники в его загородном доме, Олег сразу решил, что поедет в этот раз не один, а со своей девушкой, вернее, даже невестой. Пришла пора познакомить дядю, своего самого близкого человека, как был уверен Олег, с Лизой. Он очень надеялся услышать дядино одобрение. Да иначе и быть не может, по представлению Олега, его Лиза – сама чистота и обаяние – просто не могла не вызывать симпатии и восхищения.

Елизавета Дмитриевна Журавко – невеста Олега Кушнарёва, в эти предновогодние дни была бесконечно счастлива! Наверное, так беззаботно бывает счастлива лёгкая пушистая снежинка, опускаясь на чьи-то ресницы. Ведь она ещё не подозревает о том, что может растаять и из кружевной белой звёздочки превратиться в мутную слезинку… Лиза была уверена, что наконец-то встретила человека, который полюбил её по-настоящему. Она доверяла Олегу безоглядно и верила, что всё у них серьёзно.

Танюшка, её самая близкая подружка, говорила ей: «Ой, Лизка! Я завидую тебе! Такой парень! Ты будешь жить за ним как за каменной стеной. К тому же ты своё счастье заслужила».

Сама Лиза тоже так думала. Счастье она своё и заслужила, и выстрадала. Ей должно было однажды повезти. Она так верила в это! И чудо произошло – она встретила Олега, своё солнышко, свою судьбу.

Глава 4

Игнат Варфоломеевич Калитовский знал Никифора Лаврентьевича Твердохлёбова не один и не два года, и даже не десяток лет, вместе съели они не один пуд соли. Получив приглашение от друга отпраздновать Новый год в его доме, Калитовский нисколько этому не удивился. Скорее воспринял как должное. Они прослужили бок о бок двадцать пять лет в одной части. Даже с места на место их перекидывали всегда вместе. И они сразу же подружились. Дружили сначала семьями. И по карьерной лестнице они шли в ногу. Вот только в личной жизни Калитовскому повезло больше. Женился он на своей Аделаидочке сразу после окончания училища, будучи старшим лейтенантом, и с той поры его Идочка не расставалась с ним никогда. О такой жене, как Аделаида Сергеевна Калитовская, можно было только мечтать. И ему улыбнулась удача. А вот Никифору Лаврентьевичу с первой супругой не повезло. Не выдержала она тягот жизни офицерской жены и сбежала, не прожив с мужем и трёх лет. И дочку с собой увезла. Вот незадача! Сколько из-за этого пережил Никифор. Потом нашёл себе новую жену. Молодая, красивая, сына родила. Жить бы да жить, но ан нет, на этот раз сам Никифор загулял.

Калитовский увлечения друга не одобрял и даже пытался его образумить, но куда там, ежели шлея уже под хвост попала. Прозрел Никифор, только когда узнал, что пассия его ему изменяет. И нет бы к жене вернуться, прощения попросить, не таков Никифор. Отрезал так отрезал, стал жить один. Супруги Калитовские жалели Твердохлёбова и старались чаще приглашать в свой дом.

Казалось бы, эту дружбу ничем нельзя было разрушить. Тем более что и по характеру они как нельзя лучше подходили друг другу. Твердохлёбов всегда и во всём рвался быть первым. А Калитовский никогда не пытался соперничать с ним и довольствовался вторым местом. И это его устраивало. По мнению Игната Варфоломеевича, вагончиком быть безопаснее, чем идущим впереди и тянущим за собой состав паровозом.

Безоблачность их многолетних отношений омрачилась всего лишь один раз, когда друг увёл невесту у его сына. Но и тогда Игнат Варфоломеевич однозначно решил, что не стоит терять друга из-за какой-то легкомысленной девицы. И сыну сказал – найдёшь другую.

Может быть, Калитовский и обиделся бы на друга, если бы невеста сына нравилась им с женой. Но Снежана сразу пришлась им не по вкусу, и терпели они её только оттого, что боялись огорчить Виталия. А тут, можно сказать, подфартило – пришёл Никифор и увёл вертихвостку. Выглядело это в глазах Калитовских чуть ли не благодеянием: «Никифор снял ярмо с шеи сына и надел его на свою. А у Твердохлёбова шея покрепче», – думал с лёгкой иронией Игнат Варфоломеевич. Правда, жена его Аделаида Сергеевна Калитовская с ним не согласилась и заявила мужу, что его старинный друг поступил как непорядочный человек.

Игнат Варфоломеевич от жены отмахивался. А когда она сказала:

– А если бы он у тебя жену увёл, ты и это проглотил бы?

– Тебя, что ли? – развеселился Калитовский.

– Да хоть бы и меня?! – подбоченилась жена.

– Тебя я никому не отдам, – заверил муж.

– И чего бы ты сделал? – спросила Аделаида Сергеевна.

– На дуэль бы вызвал, – брякнул Игнат Варфоломеевич.

– Куда уж тебе, – замахала на мужа руками Калитовская, – ты же его всю жизнь чуть ли не боготворил.

– Так ради тебя я бы и с другом сцепился. А так, сама подумай, если бы не Никифор, то Снежана, к бабке не ходи, испортила бы жизнь нашему сыну.

В душе Калитовская была согласна с мужем, но, видя, как мается сын, затаила обиду на мужниного друга и на неверную невесту сына. Бессонными ночами она порой рисовала в воображении, как отомстила бы им обоим, представься ей такая возможность. И тем не менее поехать с мужем на Новый год к Твердохлёбовым она согласилась. Два предыдущих года они встречали праздник в другом месте. В первый год не поехали, так как мужу как раз на новогодние праздники дали путёвку в санаторий в Кисловодск. Аделаиде Сергеевне Калитовские купили путёвку за свой счёт, и супруги поехали поправлять здоровье вместе. А на прошлый Новый год их пригласила в гости институтская подруга Аделаиды Сергеевны, и они с удовольствием поехали в Ригу. Хоть и не сезон, но красивый старинный город, похожий на сказку, хорош в любое время года. Так что Калитовские и отдохнули, и набрались ярких впечатлений. Заодно вспомнили и то далёкое время, когда Рига была частью их общей родины и они ездили отдыхать туда летом всей семьёй. Прекрасное было время! Может быть, потому, что Аделаида и Игнат были тогда совсем молодыми и им казалось, что впереди их ждёт всё только самое лучшее.

Виталий Игнатьевич Калитовский хоть и был во многом сыном своих родителей, но всё-таки в силу изменившегося жизненного уклада и собственной молодости смотрел на мир глазами своего поколения. Он был человеком образованным и целеустремлённым и гордился тем, что не принадлежит к так называемой «золотой молодёжи». В его близлежащие планы не входила женитьба. Но не зря народная мудрость говорит, что «человек предполагает, а бог располагает». И вот он встретил Снежану. Она просто очаровала его! А потом он потерял её… Особенно болезненно Виталий воспринял то, что отец не порвал с Твердохлёбовым. Он заявил сыну, что их дружбе уже почти сорок лет.

Долго ли тосковал Виталий о Снежане? Ему казалось, что она растаяла, оставив на его губах привкус их первого поцелуя и послевкусие снеговой воды.

Спустя какое-то время Виталий уже понял, что Снежана девушка не его мечты. Он признался самому себе, хоть это и было нелегко, что не стал бы знакомиться с ней, если бы не встретил её, можно сказать, у врат искусства, то есть возле входа в художественный музей. Ведь тогда он не сомневался, что в музеи ходят только интеллектуальные девушки и женщины, неудержимо тянущиеся к прекрасному. По-видимому, он ошибался… И самым лучшим выходом из возникшего тупика было признать свою ошибку, заблуждение, так похожее на наваждение. У Виталия хватило мужества и ума, чтобы покинуть угол, в котором он оказался, выйти на новую дорогу и начать по ней двигаться вперёд. Родители же представления не имели, что сейчас на уме у их сына.

Виталий вернулся домой неожиданно, когда супруги уже готовы были к выезду, они ждали его только к Рождеству.

– Как же так, сынок? – удивлённо всплеснула руками Аделаида Сергеевна. – Ты же сказал, что раньше вечера шестого не вернёшься.

– Так получилось, мама, – ответил Виталий, – управились с делами раньше, не торчать же мне в гостинице одному на Новый год. Всё лучше встретить праздник в семейном кругу.

– Что верно, то верно, – растерялась мать. – Но, видишь ли…

– Нас Твердохлёбов на праздник к себе пригласил, – влез в разговор отец, – и мы уже дали своё согласие. Теперь как раз собираемся выходить.

– Ну и отлично, – бесстрастно произнёс сын, – я поеду с вами.

– Но как же, сынок? – снова всплеснула руками Аделаида Сергеевна, на этот раз совсем уж растерянно.

– Пусть едет, раз хочет, – отрезал отец.

На этом и порешили. В душе Игната Варфоломеевича затеплилась надежда, что сын его Виталик увидит, как несладко Никифору живётся с его бывшей невестой, и хотя бы мысленно отвесит ему поклон благодарности за то, что старший товарищ спас его от напасти ценой собственного неблагополучия. Откровенно говоря, Игнат Варфоломеевич и сам сомневался в том, что его надежде суждено сбыться, но, по крайней мере, сын, получив наглядный урок, образумится и перестанет дуться на Никифора и на собственного отца.

Аделаида Сергеевна же считала, что ничего хорошего из этой поездки не выйдет. Её сердце сжималось от самых мрачных предчувствий. Она не верила в то, что сын простит друга отца, даже убедившись в том, что живут они как кошка с собакой. Ведь дело не в том, что сама судьба расквиталась с Никифором за обиду, нанесённую Виталию, а в уязвлённой гордости сына. Сердце материнское – вещун, и Калитовская видела, что сын разлюбил предавшую его невесту. Но вот простил ли? Этого она не знала.

Лукерья Самсоновна Твердохлёбова – старая тётка Никифора Лаврентьевича – уже пятнадцатый год жила с семьёй племянника. Приживалкой она себя не чувствовала. Наоборот, скорее домоправительницей. На ней лежали почти все хозяйственные дела – закупка продовольствия, составление меню трапез, присмотр за наёмной прислугой и многие другие домашние дела. Несмотря на свой преклонный возраст, Лукерья Самсоновна со всем этим прекрасно справлялась. И Твердохлёбов частенько говорил ей:

– Без тебя, тётушка, я был бы как без рук.

– Не преувеличивай, Никифорушка, – отвечала она, обволакивая племянника ласковым взглядом старческих глаз.

– Тётя Луша, разве же это преувеличение? – смеялся он, шутливо приобнимая старую тётку за давно расплывшуюся талию. – Будь моя воля, я бы тебе орден выдал.

– Какой такой орден?

– За заслуги перед семейством Твердохлёбовых, – полушутя, полусерьёзно отвечал Никифор Лаврентьевич.

Лукерья Самсоновна отпихивала племянника и заливалась счастливым смехом. И смеялась она, несмотря на возраст, совсем как молодая девушка. Лукерья Самсоновна ни разу за всю свою жизнь не была замужем, и только поселившись с племянником обрела, как она считала, семью. Никифора она любила безоглядно. В его дела не вмешивалась. И была твёрдо уверена, что её Никифорушка всегда и во всём прав. Бог наделил его и умом, и смекалкой, не зря же он дослужился до полковника, а после и дело своё организовал. Она глядела на осанистого, уверенного в себе Никифора Лаврентьевича и с гордостью думала: «Ни дать ни взять купец первой гильдии! Ох, ежели бы родился он в старое доброе время, каких бы дел наворотил». В этом её мысли были в чём-то схожи с мыслями самого Твердохлёбова о зяте Тихоне.

Внучатых племянников Лукерья Самсоновна тоже любила. Особенно Анфису. И муж её Тихон ей нравился. Она инстинктивно чувствовала, что между племянником и мужем внучки отношения напряжённые, но причину их напряжения не понимала. Порой она недоумевала про себя – и чем это Тишенька не угодил Никифорушке? Ответа она не находила. Некоторое время мучилась от смятения, поселившегося в её душе. Но потом забывала об этом до следующего раза.

Глядя на Олега, Лукерья Самсоновна радовалась: ничего не скажешь, удался парень на славу. Жаль только, матушка его Иринушка, племянница её ненаглядная, не дожила, а то бы тоже порадовалась вместе с ней за сыночка. При этих мыслях Лукерья Самсоновна перекрестилась, глядя на маленькую икону, стоявшую на столе в её комнате. Икону ей эту подарил Никифор, и была она написана неизвестным иконописцем аж в XV веке. Так сказал племянник, а слову его старая тётка верила безоговорочно.

И лишь одна печаль у них была с Никифором на двоих – сын его Эдик. Снежану старая тётка почему-то в расчёт не брала, считала чужой и была уверена, что этот ломоть скоро от их семьи отвалится сам собой.

Но Эдуард – это совсем другое дело. Он был единственным сыном Никифора, ему полагалось быть продолжателем рода Твердохлёбовых. А на деле толку от него никакого не было. После каждой встречи с сыном у Никифора новые седые волосы появлялись. «Вот уж наградил бог сыночком», – сердито думала Лукерья Самсоновна. Легкомыслия Эдуарда она не одобряла, но считала, что во всех бедах внучатого племянника виновата его мать Розалия, которая упустила мальчишку. Никифора она ни в чём не винила. Он лямку тянул! Родине служил и материально обеспечивал никчёмную актрисульку и её оказавшийся таким же никчёмным приплод. «Не везёт Никифору с женщинами», – сокрушалась старая тётка и старалась во всём угодить племяннику.

Максим Гурьевич Гаранин, сосед Твердохлёбовых по посёлку, спал в предновогоднюю ночь плохо. Один раз он даже встал, оделся, крикнул собаку и вышел с ней погулять в сосновом бору, что раскинулся совсем рядом с их посёлком. Ветер шумел в вершинах сосен и навевал думы такие же тёмные, как ночь в сосновом бору. Хотя сквозь просветы в вершинах сосен льётся вниз, точно вода из серебряного кувшина, лунный свет, и под ногами вон снег белый светится. Только вот на душе у Максима Гурьевича просветов что-то не виделось. Но винить в этом некого, сам виноват. Зачем влез, как петух в чужой курятник? Зачем положил глаз на жену соседа? Да ведь и не только глаз.

Гаранин злился и на себя самого, и на Снежану, что она отдала ребёнка родителям. Ему она сказала, что на время. Но и на время зачем, зачем пацану жить неведомо где и неведомо как. Вдруг это и на самом деле его сын. Снежана плакала, прижималась к нему и испуганно шептала, что муж требует экспертизу по установлению отцовства. Ну, так что с того! Пусть проводит! Лучше уж точно знать, чем метаться в неведении.

«Мало было незамужних девок, – принимался в который раз грызть себя Гаранин, – так угораздило же влюбиться в Снежану! Да так влюбиться, что готов был ночью прокрасться в дом соседа и умыкнуть её на край света!». А она его не отталкивает, обовьёт своими руками гибкими, вопьётся губами жадными и шепчет в коротких перерывах между поцелуями, что любит только его. А сама от мужа уходить не хочет! Говорит, что если ребёнок на самом деле от Никифора Лаврентьевича, а она уйдёт от него, то ребёнок право на наследство потеряет. Гаранин клятвенно заверял её, что усыновит мальчика, даже если он не его сын, и ни в чём он нуждаться не будет. Так нет, заладила одно и то же, зачем ему от отцовского добра отказываться. К тому же Снежана была уверена, что всё, что достанется Эдуарду, тот сразу и промотает. Но ему, Гаранину, какое до этого дело?! Однако переубедить мать, защищающую интересы своего детёныша, на его памяти ещё никому не удавалось. Так что Максим Гурьевич двумя руками был за проведение экспертизы. Выходило, что Гаранин желал внести ясность в этот вопрос не меньше Твердохлёбова. И только расчётливая Снежана хотела, чтобы всё оставалось как есть. Но Гаранин, возвращаясь из леса домой, принял твёрдое решение, что не позволит ей сидеть на двух стульях. Стул соперника он из-под неё выдернет, чего бы это ему ни стоило.

Глава 5

В дом Твердохлёбова гости начали съезжаться ещё засветло. Добротный загородный дом, опушённый снегом, в заснеженном же саду выглядел чуть ли не дворцом сказочного барона. Начинавшийся сразу за ним сосновый бор только усиливал это впечатление.

Как и хотел хозяин дома, собрались в этот вечер все, кого он считал самыми близкими и родными себе людьми. Не огорчил его даже приезд как бы не званного на встречу Нового года Виталия Калитовского. Хотя справедливости ради надо сказать, что Твердохлёбов в приглашении не перечислил семью друга по именам. Просто написал – приезжайте 31 декабря ближе к вечеру. Очень жду! Ваш Никифор. Так что и Виталий как член семьи Калитовских имел полное право считать себя приглашённым.

Снежана, увидев Виталия, вспыхнула, как дева, вылепленная из снега, на лик которой упали неяркие отсветы вечерней зари, и, опустив глаза, пробормотала что-то неясное. Что Виталию, вероятно, следовало принять за приветствие, посланное хозяйкой дома гостю. Он сделал вид, что так это и расценил, и сдержанно улыбнулся в ответ.

Впрочем, сама Снежана не обратила на улыбку бывшего жениха никакого внимания. Её мысли были заняты совсем другим. Она даже не замечала, что её собственный муж следит за каждым её шагом. Тем временем сам Никифор Лаврентьевич, приняв твёрдое решение расставить все точки над «i» и пусть не в конце уходящего года, но в начале грядущего обязательно обрести наконец утерянное из-за семейных передряг спокойствие. Да и сама природа решила сделать хозяину дома и его гостям праздничный подарок. Весь декабрь стояла промозглая погода, лил дождь. А тут просто как по заказу мягкий, красивый, пушистый снег. Лёгкий морозец. Звёздное небо. Классическая новогодняя ночь.

Но ещё до её наступления во дворе зажгли яркие фонари и гирлянды, которые освещали не только площадку перед домом, но и сад с его расчищенными дорожками. Гости, кто в одиночку, кто разбившись на пары, прогуливались, вдыхая чистый воздух, от которого кружилась голова и сладко замирало сердце.

– Будто яблок с сахарной пудрой наелся! – воскликнул Калитовский-старший и неожиданно чмокнул жену в щёку.

– Ты чего, Игнат, люди же вокруг, – проговорила она, зардевшись, то ли от мороза, то ли от удовольствия.

– Так я же не чужую, а свою жену целую, – ответил он в оправдание и рассмеялся раскатисто, как в молодости.

– Он ещё и ржёт, как жеребец, – проговорила Аделаида Сергеевна и, не удержавшись, засмеялась сама, а потом добавила тихо: – Игнат, как хорошо-то сегодня здесь.

– Вот, – довольно крякнул он, – а ты ещё ехать не хотела.

– Я не то чтобы не хотела, я просто сомневалась.

– А разве это не одно и то же? – спросил муж.

– Нет, конечно!

– Ох уж эта женская логика, – покачал головой Калитовский-старший и снова громко рассмеялся.

– А по мне, так ваша мужская логика топорная, – сделала вид, что обиделась, супруга, – всё у вас ать-два да ать-два.

– На то мы и солдаты, – снова засмеялся муж.

Сын их Виталий тем временем покачивался на старых садовых качелях и, казалось, о чём-то сосредоточенно думал. Тихон Поздняков затеял с детьми весёлую игру в снежки, а потом они втроём принялись лепить огромного снеговика. После того как отец с детьми скатали первый огромный шар и принялись за второй, Виталий Калитовский спрыгнул с качелей и присоединился к ним.

– Дядя Виталя, – обратился к нему сын Анфисы и Тихона, – папа обещал, что мы завтра крепость строить будем, хочешь с нами?

– А почему бы и нет, – подмигнул ему Виталий.

– Ура! – закричал мальчишка. – Нашего полку прибыло!

– А мама не хочет строить, – пожаловалась Виталию его сестрёнка.

– Так не женское это дело – крепости возводить, – ответил Калитовский-младший.

– А я кто, по-вашему? – сверкнула на него голубыми глазами внучка полковника.

– Ты ещё девочка, – попытался вывернуться Виталий.

– Всё равно будущая женщина, – упрямо топнула ножкой в красном сапожке юная строительница крепостей.

– Ладно, твоя взяла, – рассмеялся Виталий, – будем считать, что я это не подумав ляпнул.

Тихон ухмыльнулся и одобрительно кивнул, девочка примирительно хлопнула рукой в красной варежке по ладони Виталия, протянувшего ей для примирения руку. Брат её за спиной сестрички показал Виталию большой палец: мол, молодец!

Анфиса тем временем, одевшись потеплее, сидела на расстеленном на скамейке возле дома одеяле и пыталась запомнить порядок вязания сложного, но умопомрачительно красивого узора для свитера, которому её учила Лукерья Самсоновна.

– Вы бы в дом шли, какое тут на морозе при свете фонарей вязание. У вас руки к спицам примёрзнут, – уговаривал их Твердохлёбов-старший.

– Так не холодно же, папа, – отмахивалась дочь, – и потом, мы в перчатках.

– Да и со всеми вместе нам веселее, – добродушно замечала старая тётка.

– Ну, мёрзните, коль вам нравится, – ухмылялся Никифор Лаврентьевич, с любовью глядя на своих девочек.

Олег Кушнарёв сразу по приезде представил дяде свою невесту. Так и сказал:

– Дядя Никифор, это Лиза! Моя невеста! Прошу любить и жаловать.

– Что ж, за нами не заржавеет, – ласково улыбнулся Твердохлёбов, – и любить будем, и жаловать. Проходите, Лиза, и чувствуйте себя как дома.

Потом Олег познакомил девушку со всеми остальными членами семьи. И все отнеслись к Елизавете дружелюбно, кроме разве двоих. Снежана одарила девушку холодным взглядом, от которого любая «незамерзайка» замёрзнет, а Эдуард глянул так, словно хотел взглядом сорвать с бедняжки не только одежду, но и кожу. Хотя чего можно ещё ожидать от ловеласа и мота Твердохлёбова-младшего. Но бедная Лиза, поёжившись от взгляда Снежаны, от Эдуарда просто отшатнулась.

– Не обращай внимания, – ласково прошептал ей на ухо Олег, – просто они такие.

– Какие? – спросила Лиза испуганно.

– Ущербные, – ответил, не задумываясь, Кушнарёв.

– А-а, – протянула Лиза и, кажется, успокоилась.

Оказавшись на улице, парочка сразу же устремилась по одной из садовых тропинок в самую глубину сада и там, укрывшись за кустами сирени, превращёнными в сказочные заросли Снежной королевы, предалась обычному для влюблённых занятию – перешёптыванию и поцелуям.

Эдуард, приехавший на этот раз в гости к отцу без девичьего сопровождения, решил не оставаться на приусадебном участке, взял лыжи и отправился на них в бор.

– Смотри не распугай там всех белок, – шутливо крикнул ему вслед отец, – а то некому нас потом отрезвлять будет.

– Не боись, – буркнул, не оборачиваясь, сын, – придут к тебе все твои белки.

– И чего он там собирается во тьме один в бору блуждать, – ни к кому не обращаясь, проговорила Лукерья Самсоновна.

Расслышав в голосе старушки тревогу, Анфиса ласково погладила её по руке:

– Да что вы, баба Луша, какая же там тьма? Луна нынче яркая. Это здесь из-за фонарей да гирлянд её света не видно, а в бору она каждую хвоинку высветит.

– Всё-таки это не дело, что Эдик в лес один пошёл, – никак не желала успокаиваться старая тётка.

– Может, у него свиданье там с кем-нибудь, – неуверенно предположила Анфиса.

– Да с кем ночью-то свиданье у него в бору может быть?! Разве только с лешим!

– А леший чем не компания в новогоднюю ночь, – тихо рассмеялась Анфиса.

– Эх, молодёжь, всё вам хихоньки да хахоньки, – укоризненно проговорила Лукерья Самсоновна.

– Баба Луша, да ладно вам! Эдик ведь уже давно не ребёнок и знает сам, что ему делать.

– А вот насчёт знания твоего братца я очень даже сомневаюсь! Кабы он знал, что делает, то не мотал бы нервы отцу, ирод!

– Баба Луша, вы имеете в виду, что Эдик постоянно у отца деньги просит?

– Ну!

– Так папа давно перестал ему их давать. Так что он теперь только у Розалии Павловны их тянет.

– У твоей Розалии тянуть нечего. Я слышала, она сама стала хвататься за любую работу.

– От кого это вы могли об этом слышать? – удивилась Анфиса.

– Моя старая приятельница тут у дочки своей живёт. А дочка её в гостинице работает. Так она пошла к дочке-то на работу и увидела там Розалию! – заговорщицки подмаргивая, проговорила Лукерья Самсоновна.

– Может, Розалия Павловна в гостинице той номер сняла, – неуверенно предположила Анфиса.

– Как же! Сняла она! На какие шиши?! Небось горничной подрабатывает, постели постояльцам перестилает.

– Ну, не знаю, – усомнилась Анфиса.

– Зато я знаю! – уверенно заявила Лукерья Самсоновна.

– Баба Луша! Бог с ней, с Розалией Павловной. Пусть они как хотят сами с Эдуардом решают свои денежные вопросы, – примирительно проговорила Анфиса.

– Твоими устами, девочка моя, да мёд бы пить. Только эти паразиты привыкли все свои проблемы на отца твоего перекладывать!

– Но ведь Эдик не чужой папе, – неуверенно ответила Анфиса.

– Ты вот тоже не чужая, – сказала Лукерья Самсоновна, – но разве же ты тянешь из отца деньги?

– Папа внукам подарки хорошие делает.

– Так то внукам!

– Но, баба Луша! Я же замужем! У меня есть Тихон! Он и решает материальные проблемы нашей семьи.

– Эдуарду тоже никто не мешает жениться, – проворчала старая тётка.

– Баба Луша, какая вы смешная, – хихикнула Анфиса, – разве же жена станет решать материальные проблемы Эдуарда?

– Эх, Анфиса, Анфиса, смех с тобой и грех, – отмахнулась от внучатой племянницы старая женщина.

На том и закончился их спор и вообще разговор об Эдуарде. И только Снежана не высовывала носа из дома. Потом все замёрзли и толпой повалили на кухню пить чай с баранками из самого настоящего ведёрного русского самовара, с которым на отлично справлялась кухарка Твердохлёбова Ольга Александровна, бывший завхоз местной школы.

После чая все разбрелись по дому, и каждый коротал время, оставшееся до наступления Нового года, на свой вкус. Калитовская читала, муж её с хозяином дома играл в шахматы, Виталий Калитовский вместе со всей семейкой Поздняковых смотрел в домашнем кинотеатре отца старые советские сказки. Дети визжали от восторга.

И Виталий, глядя на них, невольно думал, что, несмотря на все гаджеты и виртуальные игры, простая детская сказка, снятая без всякого 3D, всё-таки пробуждает в ребёнке гораздо больше светлых чувств и ненавязчиво прикасается к душевным струнам, отвечающим за любовь, доброту и необходимое всем и всегда простое человеческое внимание и тепло. «Хорошо, что я сегодня приехал сюда, – мелькало в его мозгу, – так вот сидел бы здесь целую вечность».

Анфиса вместе с Лукерьей Самсоновной в комнате последней перебирали мотки с шерстью, прикидывая, из какой из них и что связать отцу, из какой мужу и из какой – детям Анфисы.

Когда они пришли к единому мнению, Лукерья Самсоновна даже запела от радости:

– Уморилась я, уморилася.

И так это у неё уморительно получилось, что Анфиса рассмеялась от всей души.

– Чего-то мы с тобой тут завозились, – сказала вдруг старушка, – время-то сколько?

Анфиса оглянулась на висевшие на стене старые часы с гирьками – одиннадцатый час.

– Вот! Они уж, наверное, без нас за стол сели, – всплеснула руками старушка.

– Без нас, баба Луша, не сядут, – улыбнулась Анфиса.

В это время приоткрылась дверь комнаты, Никифор Лаврентьевич Твердохлёбов просунул голову и проговорил:

– Вы чего, девчонки, запаздываете?

– Идём мы, папа!

– Идём, идём, Никифорушка!

Глава 6

Вскоре все: хозяин дома, его третья жена Снежана, дочь Анфиса от первого брака с мужем Тихоном, Эдуард – сын от второго брака, племянник Олег со своей невестой Елизаветой, старая тётка Лукерья Самсоновна, старый друг Игнат Варфоломеевич с женой Аделаидой Сергеевной и сыном Виталием сидели за накрытым праздничным столом. Детей к этому времени уже уложили спать, заверив, что завтра они обнаружат под ёлкой все заказанные Деду Морозу, считай деду Никифору и родителям, подарки.

Стол ломился от яств и напитков. Прислуга, согласившаяся остаться на ночь в доме за хорошую дополнительную плату, время от времени уносила часть недоеденных блюд и приносила новые. Проводили Старый год, встретили Новый. И у гостей, и у хозяев заблестели глаза, разрумянились щёки. Эдуард несколько раз рвался на улицу запускать фейерверки, но то сестра, то отец, то зять его останавливали – нельзя! Детей разбудишь!

– Не фиг было их в такую рань спать укладывать, – огрызался Эдуард, но всё-таки оставался сидеть на месте.

После часу ночи ушла спать Лукерья Самсоновна, а во втором часу отпустили прислугу, которая валилась с ног. Закусок на столе ещё оставалось полным-полно, а убрать со стола и прибраться в гостиной и на кухне и завтра успеется.

Потом устроили было танцы, но танцевали только Анфиса с Тихоном да Олег с Елизаветой. И немного покружились в медленном танце Игнат Варфоломеевич с супругой своей Аделаидой Сергеевной. Снежана танцевать категорически отказалась, хоть её приглашали и муж, и пасынок.

Анфиса предложила отцу потанцевать с ним, но он махнул рукой – у тебя, дочура, и без меня есть с кем танцевать, а потом рассмеялся:

– Жалко, что мы тётю Лушу так рано отпустили, вот она бы могла тряхнуть стариной.

– Ага, – хмыкнул Эдуард, – из бабы Луши та ещё партнёрша по танцам.

– Много ты понимаешь в женщинах, – не остался в долгу Твердохлёбов-старший, – видел бы ты, какой она в молодости была. От женихов отбоя не было.

– Как же, не было, – снова сыронизировал Эдик, – что же она при таком избытке мужского внимания старой девой-то осталась?

– Глупый ты, сынок, – вздохнул Никифор Лаврентьевич, – жених у неё погиб. Молоденький совсем был. Они с ним всё ходили рядышком, а как думали, что никто их не видит, за ручки держались.

– За ручки, – хмыкнул Эдуард.

– Да! За ручки! – повысил голос Никифор Лаврентьевич. – В то время не принято было сразу под юбку лезть!

– Папа, папа, – поспешила вмешаться Анфиса, – давайте выйдем на улицу, свежим воздухом подышим, в снежки поиграем.

– И вправду, засиделись мы за столом, – поддержала её Аделаида Калитовская.

Все засуетились, загрохотали отодвигаемыми стульями.

– Тю! – воскликнул Твердохлёбов-старший. – Я же в подвале бутылку французского вина приготовил. Вы идите, погуляйте, а я спущусь, достану, потом выпьем.

– Давай, отец, лучше я схожу, а то ты что-то не твёрдо на ногах держишься, – усмехнулся Эдуард.

– Ты не найдёшь, – возразил Твердохлёбов-старший.

– Ещё как найду, – заверил его сын и первым направился к выходу.

Вскоре гостиная опустела. Только толстый хозяйский кот лениво запрыгнул на стол, столкнул на пол кусок ветчины, спрыгнул и стал неторопливо есть.

В гостиной снова все собрались спустя часа полтора и снова стали рассаживаться за стол. Аделаида Сергеевна с Анфисой сходили на кухню, заварили свежий чай, достали из холодильника пирожные, принесли всё это в гостиную, разложили пирожные, разлили чай.

И тут Анфиса спросила:

– Эдик, а где же папа?

– А я почём знаю? – ответил тот.

– А где же бутылка?

– Какая бутылка?

– За которой ты спускался в подвал.

– Так я за ней и не спускался.

– Как так?! – воскликнула Анфиса.

– У меня зазвонил телефон, а у отца не хватило терпения подождать пару минут, и он сам в подвал отправился, – ответил Эдуард.

– А ты?

– Что я? – пожал плечами Эдуард. – Переговорил по телефону и вышел на улицу.

– Но я тебя не видела.

– Зато я тебя видел, – огрызнулся Эдуард, – ты как умалишённая на Тихона прыгала, и вы оба в снегу валялись.

– Постойте, постойте, – замахал на них Игнат Калитовский, – прекратите препираться! Где же тогда Никифор? Кто его видел?

Все молчали, растерянно переглядываясь.

– Так он и видел! – кивнула Анфиса в сторону брата и испуганно зажала себе ладонью рот.

– Тихо, тихо, – снова заговорил Калитовский-старший, – только без истерики! Нужно спуститься в подвал.

– Вам надо, вы и спускайтесь! – огрызнулся Эдуард.

– Хорошо, мы с Виталием спустимся, – проговорил Игнат Варфоломеевич и, обращаясь к Снежане, спросил: – Как туда попасть?

– По лестнице, – ответила она.

– Там заперто?

– Наверное, если Никифор вышел из подвала, то он его запер.

– А ключ у тебя?

– На кухне в шкафу все ключи.

– Принеси от подвала.

– Может, там не заперто? – предположил Олег и запнулся. – Ведь если дядя…

– Да, ты прав, – кивнул Калитовский-старший и позвал сына, – идём, Виталий.

– Лучше я с вами пойду, – решительно проговорил Кушнарёв, бережно отстраняя от себя испуганно льнущую к нему Елизавету Журавко, – я этот дом как свои пять пальцев знаю, и подвал в том числе.

Вернулась Снежана и протянула Калитовскому-старшему ключ. – Вот он.

Тот взял ключ и кивнул Олегу:

– Хорошо, идём.

Все остальные гуськом потянулись за ними. Молча дошли до лестницы, ведущей в подвал. Анфиса щёлкнула выключателем, и яркий свет залил грубые каменные ступени. То ли лестница была сделана под старину, то ли камень специально состарили, чтобы придать лестнице вид древности. Никто из гостей этого не знал, да и никого не волновал этот вопрос.

Кушнарёв открыл стоящий возле лестницы шкаф, достал оттуда фонарь.

– Пригодится, – объяснил он Калитовскому, – хотя свет там, конечно, есть. Но мало ли…

Хмурый Игнат Варфоломеевич согласно кивнул.

– Дядя Игнат! Я с вами! – сказала Анфиса.

– Нет! – Калитовский-старший сделал упреждающий жест рукой. – Мы спустимся вдвоём с Олегом. Если вы понадобитесь, мы крикнем. – И видя, что Анфиса, помотав головой, сделала шаг к лестнице, произнёс, обращаясь к Позднякову: – Тихон, попридержи жену.

Поздняков молча обнял жену и прижал её к себе. Она сразу обмякла в его руках и тихо всхлипнула.

– Ну что ты, – прошептал он тихо и погладил жену по голове, – ничего же ещё не известно.

– Я боюсь.

– Я с тобой.

Все остальные напряжённо следили за спускающимися по лестнице Игнатом и Олегом, пока мужчины не скрылись из виду в гулкой глубине. И только слабый отсвет зажжённого фонарика некоторое время ещё метался на щербатых ступенях, как хвост линяющей жар-птицы. Прошли несколько минут, которые показались оставшимся вечностью.

– Что-то долго они, – вырвалось у Анфисы.

– Свет, наверное, в подвале вырубился, а с фонариком там не скоро всё разглядишь, – пробурчал Эдуард.

– Да чего там глядеть-то?! – вопрошающе воскликнула Анфиса. – Неужели не видно, там отец или нет?!

– Может, у Никифора сердце прихватило, – осторожно проговорила Калитовская, – и он сознание потерял.

– Что вы такое говорите! – возмутился Эдуард. – Наш отец здоров как бык.

Даже при таких обстоятельствах Анфиса отметила, что брат, говоря об отце, употребил слово – наш. Она не помнила, чтобы он раньше хоть раз так говорил. И сердце её защемило с новой силой. Разум её раскалывался пополам. Одна его половина советовала ей теснее прижаться к мужу и затаиться, а другая приказывала – беги, беги в подвал. И она не знала, к какой из них прислушаться, поэтому просто стояла на месте и молила судьбу только об одном, чтобы скорее наступила ясность. И вот раздались шаги поднимающихся наверх людей. Первым поднялся Олег, даже при электрическом освещении было видно, что лицо у него белое как мел, а на лбу выступили капли пота. Следом за ним, тяжело дыша, показался Калитовский.

– Что там, Олег? – вырвалось у Анфисы, и она раненой птицей метнулась навстречу двоюродному брату.

– Дядя Никифор, – прошептал тот непослушными губами и всхлипнул.

– Что? Что с папой! Говори же! – Анфиса подлетела к Кушнарёву и стала стучать по его груди своими сжатыми кулачками.

– Никифора больше нет, – проговорил Калитовский и достал сотовый.

– Как это нет? – ахнула Анфиса, тотчас отступив от двоюродного брата.

– Убили дядю! – выкрикнул Олег Кушнарёв и глухо зарыдал, не стесняясь присутствующих.

– Как это убили? Что ты несёшь? – закричал Эдуард и рванулся по направлению к лестнице, ведущей вниз.

– Куда! – поймал его и удержал на месте Тихон Поздняков.

– Пусти меня! Ты не имеешь права! – задёргался Эдуард, но выскользнуть из мощных рук зятя Никифора ему не удалось.

Калитовский, вызвав полицию и «Скорую», хотя и был уверен в бесполезности приезда последней, отключил телефон и сел прямо на лестницу. Эдуард в это время всё ещё трепыхался в медвежьих объятиях Позднякова.

– Да отпусти ты его уже, Тихон, – проговорил глухо Игнат Варфоломеевич, – пусть идёт, я закрыл подвал на ключ.

– А ключ? – вырвалось у Анфисы.

– У меня. И отдам я его только полиции.

Аделаида Сергеевна подошла к мужу и села рядом с ним на ступеньку.

Елизавета Журавко, до этого стоявшая прижавшись к стене, отмерла, подбежала к Олегу, обвила его шею руками и тихо запричитала:

– Олеженька, Олежек.

– Да замолчи уже, – прикрикнул на неё Эдуард, – без тебя тошно! Устроили тут! – Он собрался уйти. Но Калитовский-старший остановил его, веско проговорив: – Полиция просила всех оставаться на своих местах.

– И как долго их ждать? – спросил Эдуард.

– Сколько нужно, столько и будем ждать, – ответил Игнат Варфоломеевич.

– Я думаю, что если мы выйдем на кухню, то ничего не случится, – проговорил Поздняков, – полиция, судя по всему, приедет не скоро. Вон как дороги занесло. А женщинам тяжело тут маяться на ногах. Ни в туалет сходить, ни попить.

– Папа, по-моему, он прав, – проговорил Виталий Калитовский.

– К тому же нам всем нужно подкрепиться, полиция будет мурыжить нас долго и основательно, поэтому закусим тем, что осталось в холодильнике.

– И у тебя жратва в глотку пролезет? – зарычал на него Эдуард.

– Полезет, – спокойно заверил его Тихон, – думаю, что и у тебя тоже.

Эдуард подскочил на месте как ужаленный и бросился к зятю.

– Эдик! Я прошу тебя! – бросилась ему наперерез Анфиса.

Поздняков же смотрел на шурина и едва заметно улыбался. Любому, кроме самого Эдуарда, было понятно, что Тихон способен сбить его с ног одним лёгким щелчком.

И только тут зарыдала в голос Снежана Твердохлёбова, которая сначала стояла возле шкафа, а когда услышала слова Игната Калитовского, что её мужа больше нет, сползла прямо по стенке шкафа на пол и так всё время и сидела, опустив голову на колени. Никто не кинулся её утешать. Все вели себя так, будто не видят и не слышат Снежану Твердохлёбову.

– Нужно попросить бабу Лушу приглядеть за детьми, – опомнилась Анфиса, – они вот-вот проснутся!

– Не вот-вот, но скоро, – согласился Тихон, – иди поднимись к Лукерье Самсоновне и разбуди её.

– Я боюсь, Тиша!

– Чего?

– Она заплачет, – бессвязно пролепетала Анфиса.

– Иди с ней, – попросил жену Калитовский-старший.

– Да, – кивнула она, и женщины ушли. Мужчины тем временем перебрались на кухню.

Глава 7

Тихон оказался прав, полиция и «Скорая» прибыли, только когда уже совсем рассвело.

– Думали, вообще до вас не доберёмся, – недовольно пробормотал фельдшер «Скорой», – да и ехать нам сюда уже незачем было, – добавил он ещё сердитее, осмотрев пациента. – Зачем вызывали-то?

– Так положено, – ответил Калитовский-старший.

– Не знаю, кто это положил, – продолжал возмущаться фельдшер, – только неумно это, гонять попусту в такую погоду машину и людей.

– Доктор, кончай зудеть, – дружелюбно попросил его прибывший полицейский, – нас вот тоже вызвали, и мы не возмущаемся.

– Так вас по делу вызвали, – не унимался фельдшер, – у вас работы там непочатый край.

Поздняков тем временем взял под руку молоденькую медсестричку, дышащую на озябшие руки, чтобы их согреть, и шепнул:

– Идёмте, я вас чаем напою.

– Нельзя мне, – ответила девушка, – Иван Степанович…

Но Тихон не дал ей договорить:

– И Иван Степанович чайку попьёт, – и, обратившись к Калитовскому-младшему, крикнул: – Виталь, сделай доброе дело, позови их водителя.

Калитовский кивнул и вышел из дому. Назад с водителем он вернулся минут через пять, скорее всего, – того тоже пришлось уговаривать. Все вместе они уломали и фельдшера и отпустили медработников только после того, как те напились чаю и немного поели.

Полиция всё это время уже находилась в подвале вместе с Олегом Кушнарёвым и Калитовским-старшим. Остальные пока оставались на кухне под присмотром одного из полицейских. Лукерья Самсоновна Твердохлёбова вместе с детьми Поздняковых была наверху. Все присутствующие клятвенно заверили полицию, что старушка ушла спать в то время, когда хозяин дома ещё находился на глазах у всех в добром здравии. И больше она не спускалась. Капитан полиции не поленился, поднялся наверх, взглянул на старушку и махнул рукой.

Сердце старой тётки Твердохлёбова разорвалось от боли, когда она услышала о гибели племянника, и ей захотелось только одного – уйти следом за ним. Но вид плачущей Анфисы и слова Аделаиды Сергеевны о том, что она сейчас как никогда нужна внучатой племяннице и её детям, заставили старую женщину задержаться в этой жизни. Она послушно выпила лекарство, которое ей щедро накапала Калитовская, вытерла слёзы тыльной стороной своей морщинистой руки, прижала к себе Анфису и, покачивая её как маленькую, проговорила тихо:

– Осиротели мы с тобой, Анфисушка. Но ничего, как-нибудь. Нам с тобой ещё детушек малых на ноги ставить.

Из глаз Анфисы слёзы текли ручьём, она не могла говорить и только кивала.

– Всё-всё, – решительно проговорила Аделаида Сергеевна, – идём, а то полиция может бог весть что подумать.

– Да что она может подумать? – вырвалось у Анфисы.

– Всё, что угодно! – сухо ответила Калитовская. – Вплоть до того, что мы тут в сговор вступаем.

– Скажете тоже, – отмахнулась дочь Твердохлёбова, но спорить не стала и устремилась вслед за Аделаидой Сергеевной. Входя на кухню, Позднякова заметила, как косо посмотрел на них дежуривший возле растерянных гостей полицейский. «Наверное, Аделаида Сергеевна права, – тоскливо подумала Анфиса, – мы задержались у бабы Луши. А дело полиции сейчас подозревать всех и вся». За детей она почти не беспокоилась. На Лукерью Самсоновну можно было положиться. Да и то сказать, Твердохлёбовы – они и есть Твердохлёбовы. Твердыня, одним словом. Только Эдик подвёл породу Твердохлёбовых, один уродился в их роду ненадёжным и хлипким в нравственном отношении.

Тихон попросил разрешения у полицейского отнести еду детям и бабушке. Тот куда-то позвонил, вскоре явился ещё один полицейский и сопроводил Позднякова в комнату к Лукерье Самсоновне, потом спустился вместе с ним вниз, после чего безмолвный страж исчез. Тихон заставил всех поесть и напиться крепкого горячего чая. Раньше никому и в голову не могло прийти, что именно Тихон сплотит их готовый отдаться на волю хаоса коллектив.

Поднявшись наверх, полицейские стали проводить опрос всех присутствующих на праздновании Нового года. Вызывали по одному в осиротевший кабинет хозяина дома. Допросы вёл капитан. Ещё двое полицейских вроде бы просто присутствовали. На самом деле внимательно наблюдали за всеми, кого опрашивали. Выдать преступника могло не только слово, но и непроизвольное движение, вплоть до начавшей ни с того ни с сего дёргаться брови. Но пока опрос свидетелей не приносил ожидаемого результата.

Казалось бы, всё просто и ясно – хозяин дома спускается в подвал за вином и его убивают ударом бутылки по голове. Из этого следует, что кто-то спустился следом за ним. Но кто? Алиби нет ни у кого. Все куда-то отлучались. Никто друг за другом не следил. На убитом накинуто пальто сына, залитое кровью и вином. Жена Твердохлёбова Снежана показала, что Эдуард Твердохлёбов постоянно клянчил у отца деньги, а тот перестал ему их давать.

Вернувшаяся на работу утром горничная Варвара Метёлкина сообщила следствию, что видела, как отец и сын запирались в кабинете первого, и краем уха, когда она проходила мимо, Варвара слышала, что отец с сыном сильно спорили.

На вопрос капитана, о чём шла речь, горничная ответила:

– Известно о чём, о деньгах, – и многозначительно ухмыльнулась.

– То есть Эдуард Твердохлёбов просил у отца денег, – решил уточнить капитан.

– Естественно, просил, – ответила горничная.

– Почему естественно?

– Потому что он их у него всегда просил.

– И Твердохлёбов-старший давал их сыну?

– Это мне неведомо, – пожала плечами горничная, – спросите лучше у Анфисы Никифоровны, она дочка им и лучше знает. Или у Лукерьи Самсоновны. От неё у племянника секретов не было.

– Непременно спросим, – заверил Метёлкину капитан и отпустил горничную восвояси.

Эдуард, в свою очередь, назвал слова о его попрошайничестве злыми домыслами. Да, ему случалось иногда просить у отца денег взаймы. Но ведь он ему не чужой человек. На вопрос, почему на отце в момент убийства оказалось его пальто, Эдуард ответил, что за вином сначала хотел идти он сам, уже и пальто снял с вешалки: в подвале прохладно, но тут у него зазвонил телефон и отец, не желая ждать, вырвал у него из рук пальто и спустился в подвал сам.

– Вы видели, как он спускался?

– Нет, – несколько удивлённо отозвался Эдуард.

– Тогда почему же вы утверждаете, что ваш отец спустился туда?

– Вы издеваетесь, что ли? – окрысился Эдуард. – Если бы отец туда не спускался, то как он там оказался?

– Может, его убили в другом месте, а туда уже отнесли.

– Ага, – ощерился Эдуард, – треснули по башке бутылкой на свежем воздухе, а потом туда на руках отнесли. Где тогда следы крови?

– Так снег же шёл, – невозмутимо отозвался капитан.

– Всё равно должны же были остаться хоть какие-то следы.

– Ищем.

– Вот и ищите! А честным людям мозги своими домыслами не… – Он запнулся, вовремя удержавшись от грубого слова, и буркнул: – Не конопатьте.

– Ну-ну, – усмехнулся капитан, – сестра вот ваша Анфиса тоже утверждает, что вы постоянно вымогали у отца деньги. А он в последнее время давать их вам перестал. Чем не мотив?

– Да у них с Тихоном у самих рыло в пушку! – взвился Эдуард.

– Разберёмся.

– Вот и разбирайтесь! Кстати, не забудьте обратить внимание на Виталия Калитовского, – широко улыбнулся Эдуард.

– А что с ним не так? – слегка удивился капитан. – Насколько нам известно, отец Виталия Игнатьевича Калитовского Игнат Варфоломеевич Калитовский друг вашего отца. Следовательно, Калитовский-младший не имеет прямого отношения к вашей семье.

– Это смотря что вы, товарищ капитан, имеете в виду под словом – прямого, – вкрадчиво проговорил Эдуард.

– Я имею в виду, родственного.

– А, – насмешливо протянул сын убитого, – родственную связь между моим отцом и Виталием, как я надеюсь, – нехорошо усмехаясь, продолжил он, – исключить можно. – Но вот отношение к нашей семье Виталий всё-таки имеет, и не такое уж косвенное.

– Гражданин Твердохлёбов, – прикрикнул на него капитан, – прекратите паясничать и объясните толком, на что вы намекаете!

– А я и не намекаю! Я прямо говорю, мой отец отбил невесту у Виталия Калитовского и женился на ней.

– То есть Снежана Матвеевна Твердохлёбова, ныне вдова вашего отца, бывшая невеста Калитовского-младшего? – насупившись, уточнил полицейский.

– О чём я вам и толкую, товарищ капитан! – ухмыльнулся Эдуард.

– Тогда зачем же он сюда приехал?

– Вот и мне было бы интересно это узнать, – снова не удержался от ухмылки старший сын Твердохлёбова.

– Ладно, ступайте и пригласите сюда вашего брата.

– Какого ещё брата? – делано изумился Эдуард.

– Двоюродного! – рявкнул капитан.

– Олега, что ли? Так сразу бы и говорили. – И, не дожидаясь, пока заметно разозлившийся полицейский спустит на него всех собак, Эдуард исчез за дверью.

Вскоре появился Олег Кушнарёв.

– Садитесь, – предложил ему успевший взять себя в руки капитан, – вы Олег Георгиевич Кушнарёв – племянник убитого хозяина дома?

– Да, моя мама была младшей сестрой дяди Никифора.

– Вы с детства воспитывались в семье Твердохлёбова?

– Можно сказать и так, но точнее, с отрочества.

– Какие у вас были отношения?

– С дядей? – удивился Олег.

Капитан кивнул.

– Хорошие.

– А с братом и с сестрой?

– С Анфисой и её мужем Тихоном мы дружим. А с Эдиком отношения сложные.

– Неприязненные? – решил уточнить полицейский.

Заметно поколебавшись, Кушнарёв ответил:

– Я бы так не сказал. Просто мы недолюбливаем друг друга.

Капитан уже хотел спросить, в чём разница между недолюбливанием и неприязнью, но воздержался. Он начал задавать Кушнарёву обычные вопросы, типа того, когда он приехал вчера к дяде, с кем, как проходил праздник, и наконец, дойдя до важного для себя вопроса, напрягся и спросил:

– Кто первым хватился хозяина дома?

Олег подумал и честно признался:

– Я не помню.

– А кто предложил спуститься в подвал?

– Дядя Игнат, – не раздумывая, ответил Кушнарёв.

– И он сразу именно вам предложил спуститься вместе с ним?

– Нет, дядя Игнат хотел сначала спуститься с Виталием.

Капитан насторожился:

– То есть с сыном своим?

– Да.

– А вам это не показалось странным? – спросил полицейский.

– Нет. А что в этом странного?

– Может, и ничего, – ответил капитан и спросил: – Но Виталий, как я понимаю, отказался спускаться с отцом?

– Нет, – бросил на него удивлённый взгляд Кушнарёв, – он не отказывался.

– Тогда как же получилось, что в подвал с Игнатом Варфоломеевичем спустились вы?

– Просто Виталий и рот не успел открыть, как я сказал, что сам с дядей Игнатом спущусь. Я же племянник!

– Вот именно что племянник, – с едва заметной иронией проговорил капитан, – а среди присутствующих были сын, дочь и зять убитого.

– Эдик не в счёт, – сразу ответил Олег, – Анфиса хотела пойти, а Тихон… – Кушнарёв сделал паузу, а потом пояснил: – Ему нужно время на принятие решения.

– Вы хотите сказать, что Поздняков тугодум?

– Да нет же, – сердито воскликнул Кушнарёв, – просто характер такой у Тихона, неторопливый.

– Хорошо, вы спустились в подвал, кто шёл первым?

– Дядя Игнат, но только на шаг, я ему в затылок дышал.

– Кто определил, что Твердохлёбов мёртв?

– Мы это сразу оба поняли, – опустил голову Олег.

– По каким признакам?

– Да ни по каким! Видно же! Хотя потом дядя Игнат попытался найти пульс.

– Понятно. Идите и пригласите сюда Игната Варфоломеевича Калитовского.

Калитовский-старший был угрюм и растерян. Оно и понятно, потерял лучшего друга и, может быть, единственного. Но худшее Игната Варфоломеевича ждало впереди. Он ещё и не догадывался об этом, старался как можно точнее отвечать на вопросы, которые задавал ему капитан. Очень удивился, когда тот спросил у него о Снежане.

– Что было, то быльём поросло, – ответил он невозмутимо.

«Не скажите, Игнат Варфоломеевич», – подумал про себя капитан, но вслух ничего не сказал.

А вот Аделаида Сергеевна, услышав от полицейского вопрос о Снежане, не смогла скрыть своего смятения. Потом она принялась долго и нудно объяснять капитану, что Снежана не пара её сыну и спасибо покойному, что избавил Виталика от перспективы стать мужем этой недалёкой девицы.

– А ваш сын тоже так думает? – прямо спросил капитан Калитовскую.

Она поджала было сначала сердито губы, а потом всё-таки ответила, что у них в семье не принято лезть в душу.

– Понятно, – отозвался капитан и, вопреки ожиданиям Аделаиды Сергеевны, попросил пригласить следующим не её сына, а дочь покойного Анфису.

Молодая женщина, как было видно с первого взгляда на неё, еле держалась на ногах. На вопросы капитана она отвечала на первый взгляд бесстрастно, но по метавшемуся в её полуопущенных глазах отчаянию было понятно, что душа её разрывается от горя. Капитану стало совестно мучить и без того измученную женщину, и он отпустил её, попросив пригласить мужа, Тихона Позднякова. Она кивнула и безропотно подчинилась.

А вот Тихон несколько удивил капитана, он выглядел собранным и уверенным в себе и абсолютно не был похож на человека, которому требуется много времени для принятия каких-либо решений. На все вопросы капитана он отвечал чётко и вразумительно, не пытался выглядеть убитым горем и честно признался, что его гораздо больше беспокоит самочувствие жены, чем смерть тестя.

– Ваша жена теперь станет богатой наследницей, – забросил удочку капитан.

– Скорее всего, – равнодушно отозвался Тихон и добавил с простецкой откровенностью человека труда: – Я и сам хорошо зарабатываю. Так что моя семья никогда не бедствовала. А большие деньги – это одно баловство. Ничего хорошего в них нет.

– Как знать, – невольно улыбнулся капитан и на миг замечтался, представив, что бы он сделал с большими деньгами, если б на него свалилось откуда-нибудь наследство.

Пришёл черёд беседы со Снежаной. Вдова Никифора Лаврентьевича Твердохлёбова успела переодеться в чёрное траурное платье, но держала себя спокойно, не демонстрируя показную скорбь.

– Я вижу, что вы не очень-то огорчены смертью мужа? – бесцеремонно спросил капитан.

– Что значит не огорчена? – отозвалась она задиристо. – Человек умер, это в любом случае огорчение.

– Но вам-то он не просто человек, а муж, – напомнил капитан.

– Муж, – уныло согласилась Снежана, и в это мгновенье совершенно неожиданно для капитана её глаза наполнились слезами. Её рука скользнула за корсаж, а когда вынырнула обратно, в ней был зажат большой клетчатый платок. Капитан уставился на него с недоумением, так этот мужской платок не вязался с внешним обликом красивой холодной женщины.

Снежана же, не обращая внимания на недоумение капитана, громко высморкалась и сказала:

– Задавайте свои вопросы.

– Да у меня к вам на данный момент только один вопрос: в каких отношениях вы находитесь… – При этих его словах женщина вся как будто сжалась. «Ага», – подумал капитан и закончил предложение: – С Виталием Игнатьевичем Калитовским?

– С кем, с кем? – Глаза женщины чуть не выкатились из орбит.

– Вы что, плохо слышите? – рассердился капитан, понимая, что не попал в цель.

– Слышу-то я хорошо, – с вызовом ответила женщина, – только вы вопросы глупые задаёте.

– То есть как глупые?! Вы же не будете отрицать, что до встречи со своим покойным мужем вы собирались замуж за Калитовского?

– А зачем мне это отрицать? – усмехнулась она краешком рта. – Все знают, что собиралась. И что?

– Говорят, что старая любовь не ржавеет, – небрежно произнёс капитан.

– А ещё говорят, что в Москве кур доят, – уже не скрывая усмешки, ответила она.

– Вы бы поостереглись грубить, – не вытерпел полицейский.

– Чего мне стеречься? Я ничего плохого не сделала.

– То есть вы утверждаете, что после своего замужества отношений с Виталием Калитовским не поддерживали?

– Да я с ним с той поры не виделась ни разу! Можете спросить у кого угодно, и все подтвердят мои слова.

– Не беспокойтесь, спросим, – буркнул капитан. И когда Снежана уже поднялась, чтобы выйти из комнаты, полицейский задал ей каверзный вопрос: – Но ведь Виталий Калитовский к вам по-прежнему неровно дышит?

– С чего вы это взяли? – искренне удивилась женщина.

– Иначе зачем бы он сюда приехал? – вопросом на вопрос ответил капитан.

– Муж пригласил на праздник всю семью Калитовских. Вот Виталий и приехал. Если хотите знать, то это скорее был жест примирения с его стороны. Тем более что мужа моего он с рождения знал, рос на его глазах, Никифор игрушки ему дарил, на лошади учил ездить.

– На какой лошади? – не понял капитан.

– На обыкновенной. Вы что, лошадей никогда не видели?

Капитан не счёл нужным отвечать на её вопрос и махнул рукой, давая знак, чтобы она скрылась с глаз его долой. А когда дверь за ней уже почти закрылась, он крикнул:

– Пригласите сюда Виталия Калитовского.

Сначала он даже подумал, что она не расслышала его просьбы. Но не прошло и минуты, как в кабинет вошёл Виталий и спросил:

– Можно?

– Так вы уже вошли, – усмехнулся капитан и подумал про себя, глядя на Калитовского-младшего, что вот он, его шанс раскрыть дело по горячим следам.

А за окном снова повалил снег, и притом такой густой, что снегопад казался одной сплошной пеленой.

Глава 8

Мирослава проснулась в объятиях… кота. Дон крепко обнимал её своими длинными лапами за шею и сладко мурлыкал в самое ухо.

– От тебя жарко, как от печки, – пожаловалась Мирослава, отпихивая от себя Дона. Тот обиженно вздохнул.

И тут зазвонил телефон.

– Да, – проговорила Волгина.

– Это я, ты проснулась? – послышался голос Александра Наполеонова.

– Только что, – призналась она.

– Я все праздники в этом году дежурю, вернее, до второго, – пожаловался он.

– Сочувствую.

– А я тут о тебе только что думал.

– Обо мне? – удивилась Мирослава.

– Ага. Ведь раз я дежурю, а Морис у родителей, ты у нас одна остаёшься.

– Шура! Не выдумывай! Я не одна!

– А с кем? С котом, что ли? – усмехнулся он.

– Хотя бы и с котом! – рассердилась она.

– Ладно, подруга, ты не нервничай, я придумал, куда тебя пристроить.

– Что? – подумала, что ослышалась, Мирослава.

– Моя мама с подругами едут на праздники по Золотому кольцу. Купим билет и на тебя. Мама согласна.

– Шура, ты чего, совсем дурак? – спросила Мирослава бесцеремонно.

– Почему это сразу дурак? – обиделся он.

– Потому что умному такая глупость не пришла бы в голову!

– А чем тебе моя мама не нравится?

– Твоя мама мне нравится, – ответила Мирослава, – мне не нравится, что ты хочешь навязать ей моё общество, а мне её.

– И чё?

– А ничё! – передразнила его Мирослава.

– У ты какая! – выпалил он. – И что ты собираешься делать?

– Я уже приняла приглашение тёти, – солгала не моргнув глазом Мирослава.

Тётя её действительно приглашала побыть вместе с Доном у них все новогодние праздники. Но она сказала тёте, что с ней будет Шура…

Оно, конечно, лгать некрасиво, но эти двое настолько сильно озабочены её благополучием, что ни за что не отстали бы от неё, пока, как выражается Шура, не пристроили бы куда-нибудь. А ей так хотелось побыть одной! Хоть пару деньков! Имеет же человек право на личное одиночество? Кот её не стеснял. Он был мудрым, в отличие от многих людей, и мог присутствовать рядом, ничем не выдавая своего присутствия. Она не знала точно, приедет ли до 31 декабря Морис Миндаугас, но и это её почему-то на этот раз абсолютно не волновало.

Если Мирославу что-то и расстраивало, то погода. Да! Да! Впрочем, никто не может радоваться тому, что в декабре стоит погода как в конце октября! И это в средней полосе России. Волгина с ностальгией вспоминала зимы своего детства. Тогда уже в ноябре было холодно и лежал снег. А в декабре в иные дни по ночам термометр показывал минус тридцать и даже больше. В такие дни они не ходили в школу. Зато можно было весь день резвиться на улице. Детвора каталась с гор, выписывала вензеля коньками на катке, строила крепости и снеговиков во дворе, чаще всего вместе с родителями. Ведь взрослые, в большинстве своём, в душе остаются детьми. Просто некоторые из них это тщательно скрывают от посторонних глаз. Но её дед, полковник МВД, сняв мундир, не стеснялся дурачиться вместе с внуками и их друзьями. Так что можно с полной уверенностью заявить, что им с дедом повезло по-крупному. Да и с бабушкой тоже. Когда их троица, мокрая от снега и разгорячённая пребыванием на улице, вваливалась в квартиру, их уже ждали вкусные пирожки, румяные ватрушки и горячий, слегка терпкий чай.

«Но, увы, – грустно подумала Мирослава, – бабушки с дедушкой больше нет на свете, а Виктор в какой-то горячей точке отстаивает, как принято считать, интересы родины». Родные даже не знали, где именно сейчас находится их сын, брат, племянник. Редкие и короткие весточки – это всё, на что они могли рассчитывать уже не один год. И тут Мирослава некстати вспомнила прошлогоднюю зиму и поёжилась – вот холодрыга-то была! Может быть, вместо всемирного потепления надвигается всемирная мерзлота? Думать об этом всерьёз не хотелось, и Волгина отправилась в библиотеку. Дон, высоко подняв свой пушистый хвост, зашагал следом за ней, стараясь ступать след в след. Хотя как это ему удавалось, оставалось загадкой даже для хозяйки. Ведь у кота было всё-таки четыре лапы, а не две ноги. Но кот на то и кот, чтобы совершать, казалось бы, невозможное.

В библиотеке Мирослава долго ходила вдоль полок, касаясь переплётов книг. Мысли её по-прежнему витали где-то далеко. Наконец она тряхнула головой, словно отгоняя от себя воспоминания, и выбрала несколько книг. Среди них, конечно, были и её любимые древнекитайские поэты, строки которых она никогда не уставала перечитывать.

Вот и на этот раз она открыла наугад томик китайской поэзии, в котором были лирические стихотворения двух авторов – Ли Бо и Ду Фу.

Она открыла книгу наугад. Это был Ли Бо:

Здесь обезьянки

В заводи речной, похожие

На белые снежинки…

Мирослава перевела взгляд на оконный проём – чуда не случилось, снега как не было, так и нет. Зато обезьянки сразу напомнили ей о проказах любимого друга детства Шуры Наполеонова.

Она закрыла книгу и открыла её снова, уже ближе к концу. Ну, вот и Ду Фу:

Всё замерло в доме,

Один среди множества книг.

Всю ночь до рассвета

Я думаю только о вас…

Мирослава захлопнула книгу, потому что мысли её унеслись к Морису Миндаугасу. А она вовсе не хотела думать о нём. Почему? На этот вопрос она не хотела отвечать и себе самой. Не хотела – и точка. Собираясь к родителям, Морис много раз звал её с собой, полушутя, полусерьёзно говоря о том, что родители имеют право знать в лицо его работодателя. И добавлял:

– А то подумают бог весть что.

– Пусть думают что хотят, – отвечала она делано равнодушно.

Он пожимал плечами и уезжал один. Но так случалось раз за разом, что хоть он и обещал вернуться только 6 января, всякий раз возвращался 31 декабря. Она была ему за это благодарна и даже не скрывала своей радости. Но дальше этого дело, к большому огорчению Миндаугаса, не шло.

В этом году она, как и в прошлые годы, поздравила с католическим Рождеством Яна и Ванду Белозёрских. Они сразу же стали зазывать её к себе в гости.

– Приходи! – гудел Ян.

– Ты не представляешь, как тебе будет рада Паулина! – вторила мужу Ванда. И в отдаление слышалось тихое ласковое рычание самой Паулины, которая была любвеобильной боксёрихой. Она готова была облобызать всякого переступившего порог дома Белозёрских. Вот только далеко не все гости, неизвестно почему, приходили в восторг от нежностей слюнявой собаки. Мирослава же с Паулиной подружилась почти что мгновенно. А чтобы не утонуть в её слюнях, всегда, собираясь к Белозёрским, прихватывала с собой слюнявчик в виде салфетки внушительных размеров. И обязательно лакомство! И Паулина на самом деле обожала Волгину, выделяя её среди других гостей.

На этот же раз Мирослава вежливо отказалась, проговорив в трубку:

– Всегда рада видеть и Паулинку, и вас, но как-нибудь в другой раз.

– Ладно, – согласился Ян, – приезжай, когда захочешь.

– Да, да, – вырвала трубку у мужа Ванда, – мы всегда тебе рады! Позвони и приезжай!

– Приеду, – пообещала Волгина.

– И Мориса прихвати, – отняв, в свою очередь, телефон у жены, добавил Ян.

– Пока, пока!

К Белозёрским Мирослава отказалась ехать, понимая, что на этот раз за рождественским столом соберутся люди близкие им не только по духу, но и по вере. Так что ей делать там однозначно нечего.

И она зачем-то поехала к католическому собору, который в городе известен как Польский костёл. Храм был старинным, строить его начала польская община ещё в конце девятнадцатого века. Сначала на собранные деньги построили деревянный костёл. А в самом начале двадцатого начали возводить здание из камня и за четыре года возвели собор и освятили его. Он благополучно действовал до 20-х годов двадцатого века, но уже в тридцатых был закрыт и разграблен. Потом здание отдали под краеведческий музей. И лишь после нового ползучего переворота в самом конце прошлого века его вернули католикам и отреставрировали, а в начале двадцать первого на шпили собора водрузили кресты. И теперь костёл не только благополучно действует, но и проводит под своей крышей концерты духовной и классической музыки, а также открыт для экскурсий. Жаль только, что утерян некогда звучавший в нём орган. И нового пока нет.

Зато орган есть в кирхе, которая строилась изначально как римско-католическая церковь, и деньги на неё в 1854 году выделил русский купец. Но после вспыхнувшего в этом же году польского восстания она была передана лютеранам и при содействии губернатора достроена на собранные народом деньги. При ней даже были детский сад и школа для немецких детей. В годы советской власти и сама кирха, и её прихожане хлебнули лиха вместе со всем остальным народом. Но в 1991 году кирху вернули лютеранам, а с 2003 года в ней работает механический орган.

Мирослава не относила себя ни к одной из существующих религий, но считала, что было бы здорово, если б орган зазвучал и в польском храме. Просто потому, что любила звучанье этого древнего инструмента. И не имело никакого значения, что до сих пор неизвестно, кто же первым изобрёл орган. Учёные в процессе спора отсылают друг друга то в Александрию египетскую, где якобы жил в 285–222 годах до н. э. изобретший его грек Ктесибий, то к волынкам Древнего Вавилона, а то и вовсе к флейте мифического Пана.

Вернувшись в спальню, Мирослава положила на столик стопку выбранных книг и сказала, обращаясь к коту:

– Этот Новый год мы с тобой, судя по всему, будем встречать вдвоём.

– Мр, – ответил кот, в смысле «ну и что же».

– Я тоже так думаю, – согласилась хозяйка. Она уже собралась с ногами забраться на кровать и начать читать, как зазвенел колокольчик, извещающий, что у ворот появился гость.

«Только не это!» – захотелось воскликнуть Мирославе, предположив, что её услуги частного детектива кому-то срочно понадобились и на праздники. Сначала она хотела воспользоваться методом страуса и просто не открывать дверь. Но потом всё-таки решила пойти посмотреть, кто сей нежданный гость.

Увидев расплачивавшегося с таксистом Мориса, Мирослава тотчас повеселела и нажала на устройство, отпирающее ворота. Она чуть было не бросилась в объятия вошедшему Миндаугасу. Но её опередил Дон, запрыгнувший ему на плечо и принявшийся ластиться так, словно они находились в разлуке долгие годы.

– Подлиза, – улыбнулась Мирослава.

– Ничего подобного, – встал на защиту кота Миндаугас. – Просто он не скрывает своих чувств, в отличие от некоторых.

И они оба рассмеялись.

– Судя по тому, что меня не встречает Шура и в доме не пахнет съестным, Наполеонов на работе.

– Ага, твоя мужская логика на этот раз сработала на совесть, трудится наш горемыка, – притворно вздохнула Мирослава.

– И когда освободится?

– Второго.

– Больше вы никого в гости не ждёте? – спросил Миндаугас.

– С ума сошёл! – возмутилась она его крамольному предположению. – Конечно, нет!

– Прекрасно, – улыбнулся Морис, – встретим этот Новый год как тихий семейный праздник. А пока нам придётся засучить рукава!

– Ну, нет! – попробовала запротестовать она.

– Да! Да! – сказал он. – Сейчас будем наряжать ёлку!

Мирослава вздохнула и отправилась доставать из кладовой коробки с игрушками. Морис вытащил их на улицу, и они довольно быстро вдвоём нарядили красавицу-ель, растущую недалеко от дома.

– Здорово! – сказала Мирослава, когда ель уже стояла во всей своей праздничной красе.

– Ну вот, а вы не хотели, – подмигнул ей Морис. – А теперь… – начал он.

– А теперь? – изобразила она ужас на лице.

– Теперь мы попьём чаю и приступим к приготовлению блюд для новогоднего стола.

– Ой! Я согласна обойтись тремя корочками хлеба! – завздыхала Мирослава.

– Вы может быть, – ответил он невозмутимо, – но я и Дон нет!

Кот поддержал его громким мяуканьем.

– К тому же не забывайте, что второго в наш дом ворвётся голодный Шура! И если не найдёт здесь еды, то нам всем не поздоровится.

– Не съест же он нас, – беззаботно отозвалась Мирослава.

– Не знаю, не знаю, – многозначительно возразил Морис.

– Ладно, – согласилась она, – только готовить будешь ты, а я только немного помогать тебе.

– Ну, это как всегда, – усмехнулся Миндаугас.

Они закусили холодной курицей, которую Мирослава отварила вчера из-за кота, решив больше ничего не готовить. И попили чай с пирожными, которые привёз с собой Морис.

– Какие они маленькие и миленькие, – проговорила Мирослава, с удовольствием рассматривая лакомство прежде, чем отправить его в рот. А попробовав, зажмурила глаза и сказала: – Вкусно! – Потом спросила: – Ты их в самолёте испёк?

– Нет, – развёл он руками, – их испекла моя мама.

– Правда? – почему-то удивилась Мирослава и, подумав, повторила свои прежние слова: – Очень красиво и вкусно.

– Парочку пирожных мы уберём в холодильник, – сказал Миндаугас.

– Это ещё зачем? – удивилась Мирослава.

Миндаугас посмотрел на неё укоризненно.

– Для Шуры!

– А они не испортятся?

– Нет.

– Жаль…

– Что жаль? – удивился он.

– Что не испортятся.

– Я что-то не понял.

– А что тут непонятного? Были бы они с минимальным сроком хранения, я бы их съела сама.

Он весело рассмеялся.

– Вы же не любите сладкое.

– Не люблю, – согласилась она, – но эти пирожные какие-то особенные.

Морис не скрывал удовлетворения от того, что пирожные, испечённые его мамой, ей понравились, и поспешил утешить Мирославу:

– Я испеку такие же попозже по маминому рецепту.

– А у тебя он есть? – спросила она недоверчиво.

– А то как же! – заверил её он.

Мирослава захлопала в ладоши и сообщила, что она, пожалуй, согласна немного потрудиться на благо их сообщества. Но только немного. И добавила:

– Боюсь перетрудиться.

Кот фыркнул, а Морис улыбнулся.

Вечером 31 декабря пошёл снег. Он падал с неба большими мягкими хлопьями и вскоре завалил всё вокруг.

– Ура, – сказала Мирослава, – теперь у нас будет настоящий Новый год.

– Только дорожки утром придётся расчистить, – заметил Морис.

– Зачем? Мы из дома выходить никуда не собираемся и к себе никого не ждём. Расчистим второго утром, – решила она.

– Хотя бы первого вечером.

– А вдруг ночью опять снег пойдёт? – спросила Мирослава.

– И что же?

– Тогда второго придётся заново делать ту же работу.

Миндаугас рассмеялся и решил не спорить. Новый год они на самом деле встретили в так называемом семейном кругу – она, он и кот. Никто им не мешал – не наведывался и даже не звонил. Хотя дозвониться до них в эти дни можно было только по сотовому телефону Мориса, номер которого знали далеко не все. Но те, кому надо, знали, в первую очередь имеются в виду, конечно, Наполеонов и тётя Мирославы Виктория Петровна Волгина. Сотовый самой Мирославы и стационарный были отключены.

Второго детективы ожидали в гости Шуру, но он позвонил рано утром и уныло проговорил:

– Я не приеду.

– Заставили работать? – сразу догадалась Мирослава.

– Попросили, – поправил её он и тут же добавил: – Но так, что отказаться было невозможно.

– И когда же ты сможешь приехать?

– Не раньше чем шестого ближе к вечеру.

– Хорошо, Шурочка, мы будем ждать, – ласково проговорила Мирослава.

– Только из вкусного у вас для меня к этому времени ничего не останется, – ответил ей голосом мученика Наполеонов.

– Шурочка, не волнуйся! Шестого же сочельник!

– Ага. И что? – проговорил он насмешливо.

– Гуся, конечно, не будет, – ответила она, – Рождество 7 января…

– Вот! А индейка на Рождество будет??

– Морис что-то говорил о грудке индейки, кажется, собирается запекать.

– А целую индейку ему слабо?

– Мы же не съедим столько! – вырвалось у Мирославы.

– А вот об этом ты можешь не беспокоиться, – покровительственно заверил её Шура.

– Хорошо, я передам Морису твоё предложение, – улыбнулась она и тут же добавила: – Зато твой любимый «Наполеон» будет точно.

– Ну, хоть это.

– Пока, Шурочка!

– Пока, Славочка.

Время от времени друзья детства обменивались и такими нежностями.

Третьего января детективам надоело сидеть дома и они, прихватив лыжи, отправились кататься в лес, который начинался почти сразу позади посёлка.

– Берендеев лес! – восторженно выдохнула Мирослава.

– Почему Берендеев? – недоумённо спросил Морис.

– Потому что сказочный!

– А, – протянул Миндаугас.

Но по его глазам она поняла, что он ничего не понял.

– Ты, наверное, в детстве не смотрел сказку «Снегурочка»?

– Я оперу слушал Римского-Корсакова, – ответил Морис.

– В опере тоже есть царь Берендей, который мудро правил страной берендеев.

– Да, есть! – вспомнил Морис.

– Кстати, историки предполагают, что такой царь на самом деле существовал. К тому же по России разбросано много всяких мест, носящих название – Берендея.

Вернувшись домой, детективы первым делом включили стационарный телефон. И он сразу зазвонил.

Глава 9

– Детективное агентство «Мирослава» слушает, – бесстрастным голосом проговорил взявший трубку Морис.

– Мне очень нужна ваша помощь, – прозвучал взволнованный женский голос.

– Представьтесь, пожалуйста.

– Аделаида Сергеевна Калитовская.

– Вам кто-то рекомендовал нас?

– Моему мужу дал номер вашего телефона его бывший сослуживец Родион Иванович Завьялов. Он сказал, что вы в прямом смысле спасли его дочь.

Морис тотчас вспомнил убитого горем бывшего военного, с десяти лет в одиночку воспитывавшего дочь, которой тогда грозил реальный тюремный срок по надуманному обвинению. Детективы нашли тогда настоящего преступника. Им оказался тот, кто хотел переложить свою вину на девушку и подстроил всё так виртуозно, что следователь, расследовавший дело об убийстве, попался на его удочку.

– Чем мы можем вам помочь? – спросил Морис.

– Моего сына обвиняют в убийстве.

– Но в этом случае вам нужен скорее адвокат.

– Нет! Адвокат нам не нужен, – не выдержав, всхлипнула женщина, – мой сын никого не убивал! Я уверена в этом.

«Ну, ещё бы мать да не была уверена в невиновности сына», – подумал Морис, а в трубку сказал:

– Вам нужно будет подъехать к нам.

– Да, да, конечно, – заторопилась она.

– Вы сможете приехать часам к шести сегодня, – он продиктовал адрес.

– Смогу, – заверила она поспешно. И спросила: – Можно, мы приедем вдвоём с мужем?

– Естественно.

Про себя он подумал, что так будет намного лучше. По крайней мере, если женщина будет плохо себя чувствовать, а во время беседы с детективом случается всякое, будет кому о ней позаботиться.

Обернувшись к Мирославе, беззаботно ласкающей на диване кота, он проинформировал её:

– К нам клиент приедет в шесть вечера. Вернее, клиентка.

– Я слышала.

– Насколько я понял, её сын попал в беду.

– Убийство?

Морис кивнул.

– А мать уверена, что он не при делах.

Миндаугас снова кивнул.

– Ты что, дал обет молчания? – спросила она насмешливо.

– Нет, просто всё, что мне известно, я вам уже сказал.

– Угу. Нам остаётся только ждать.

– А перед началом ожидания нам нужно поесть, – улыбнулся он, – так как наш корабль может не вернуться на землю до ужина.

– До ужина, скорее всего, не вернётся, – согласилась она, – только если к позднему.

– На ночь есть вредно.

– Ерунда, – отмахнулась Мирослава, – вон Шура постоянно объедается и до сих пор не округлился до формы колобка.

Морис рассмеялся, но поужинать они всё-таки поужинали. Мирослава даже успела прочитать вслух целых три трогательных рождественских рассказа из толстого сборника.

– Ты не знаешь, почему они все такие печальные? – спросила она Мориса.

– Потому что в ту пору, когда они писались, среди писателей не было моды на хеппи-энд, – ответил он со знанием дела.

– Исчерпывающий ответ, – усмехнулась Мирослава.

– А что вы хотели от меня услышать, – пожал он плечами.

И тут они оба услышали звонок.

– А вот и клиентка, – сказал Миндаугас и пошёл открывать.

Мирослава направилась к себе в кабинет. Прошло минут пятнадцать, прежде чем Морис привёл двоих – женщину и мужчину примерно одинакового возраста. Хотя женщина и старалась выглядеть моложе своего спутника, судя по ухищрениям, которые заметил внимательный взгляд Мирославы. Но сейчас женщине было явно не до ухода за своей внешностью.

– Проходите, садитесь, пожалуйста, – пригласила она вошедших, жестом указывая на удобные стулья.

Когда они, неуверенно оглядываясь на дверь, всё же прошли и сели, она сказала:

– Как вы уже знаете, я Мирослава Волгина, частный детектив. А это мой помощник Морис Миндаугас.

Супруги, а Мирослава не сомневалась в том, что они муж и жена, кивнули.

– Представьтесь, пожалуйста, – предложила она.

– Аделаида Сергеевна Калитовская, – тихо сказала женщина.

– Игнат Варфоломеевич Калитовский, – сухо представился мужчина.

Мирослава, догадавшись, что говорить будет женщина, перевела свой взгляд на неё.

– Нашего сына Виталия, – заговорила Аделаида Сергеевна, – обвиняют в убийстве, которое он не совершал. – Женщина замолчала.

Мирослава поняла, что нужно ей помочь, и проговорила:

– Начните, пожалуйста, с самого начала. Кого убили? Как ваш сын оказался на месте убийства?

– Очень просто, – начала отвечать, вероятно, сразу на второй вопрос Калитовская, – старый друг моего мужа пригласил нас к нему в загородный дом, чтобы вместе встретить Новый год.

– И ваш сын поехал вместе с вами?

– Да, – кивнула женщина.

– Кто ещё, кроме вас с мужем и вашего сына, присутствовал на празднике?

– Вся семья Никифора!

– Никифор – это кто?

– Так Никифор Лаврентьевич Твердохлёбов и есть хозяин дома!

– Вашего сына обвиняют в его убийстве?

– Да, – кивнула Аделаида Сергеевна.

– Перечислите всех членов семьи Твердохлёбова, а также тех, кто не входит в состав семьи, но на встрече Нового года всё-таки присутствовал, – Мирослава придвинула к себе блокнот и взяла ручку.

– Сам Никифор Лаврентьевич Твердохлёбов, – начала перечислять Калитовская, – его жена Снежана Матвеевна Твердохлёбова, его дочь от первого брака Анфиса Никифоровна с мужем Тихоном Ивановичем Поздняковым, сын от второго брака Эдуард, племянник Олег Георгиевич Кушнарёв с невестой Лизой. Простите, но её отчества и фамилии мы не знаем, – супруги Калитовские быстро переглянулись.

– Это всё? – спросила Мирослава.

– Нет, ещё тётка Никифора Лукерья Самсоновна Твердохлёбова. Но тётя Луша уже очень старая, да и на момент убийства она уже спала.

– Откуда вы знаете?

– Она почти сразу после двенадцати ушла к себе и больше не спускалась, пока мы её не разбудили.

– Больше в доме никого не было?

– Были детки Поздняковых, Таня и Дима. Но они ещё маленькие. И к этому времени уже видели девятый сон.

– Из прислуги в доме кто-то имеется?

– Да, но Твердохлёбов всех их отпустил домой где-то во втором часу ночи.

– То есть они не живут в доме хозяина?

– Нет.

– Как же они ночью добирались домой?

– На лыжах. Живут-то они в небольшом посёлке, что притулился к боку коттеджного посёлка, – проговорила Аделаида Сергеевна.

– Это не старый посёлок притулился к коттеджному посёлку, а богатеи воздвигли свои дома впритык к старому поселению, так как место там хорошее – бор, река опять же недалеко, – сердито поправил жену Игнат Варфоломеевич.

– Понятно, – сказала Мирослава и спросила: – Где именно и как убили Твердохлёбова?

– Никифор решил спуститься в подвал за бутылкой французского вина, – сказал Калитовский. И добавил: – Хотя оно и ни к чему было.

– Что так?

– Все уже нагрузились под завязку и отправились на свежий воздух проветриваться. Мы поэтому и хватились Никифора не сразу.

– Кто заметил его отсутствие?

– Я, – ещё больше нахмурился Калитовский, – и вспомнил, что он вроде собирался вино достать из подвала.

– Мы тогда подумали, что, может, у Никифора там сердце прихватило, – вступила в разговор Аделаида Сергеевна, – хотя здоровье у него всегда было богатырское, но мало ли.

– Да, и на старуху бывает проруха, – глухо добавил Калитовский. – Короче, мы решили спуститься в подвал и посмотреть. Дочь Никифора Анфиса принесла ключи от подвала.

– Стоп! – остановила их рассказ Мирослава. – Вы хотите сказать, что подвал был закрыт?

– Да, – ответил Игнат Варфоломеевич, и только тут догадавшись о сути вопроса детектива, недоумённо переглянулся с женой.

– Вам не пришло в голову, что раз дверь закрыта, то Твердохлёбова в подвале нет? Либо он не спускался туда, либо уже поднялся.

– Тогда нам ничего подобного не пришло в голову.

– И хорошо, что не пришло, – тихо сказала Мирослава, – иначе вы бы его там не искали. Возможно, именно на это и рассчитывал убийца, запирая дверь. Кстати, ключ хозяина нашли?

Калитовские одновременно покачали головой, и Игнат Варфоломеевич проговорил:

– По крайней мере, полиция ничего такого нам не говорила.

– А вы уверены, что ключ, который принесла вам Анфиса, не был единственным ключом от подвала?

– Наверняка мы этого не знаем, но я видел, что у Никифора была своя связка ключей от помещений, которые он часто посещает. А на кухне вроде бы хранились запасные ключи для надобности домочадцев.

Мирослава пометила себе, что этот пункт нуждается в уточнении. Она сомневалась в том, что убийца оставил ключ себе. Выбросить его не составляло труда, маленький предмет мог глубоко утонуть в снегу и обнаружиться только весной.

– С кем вместе вы спустились в подвал? – спросила Волгина.

– С Олегом Кушнарёвым, племянником Никифора.

– Ваш выбор пал на него целенаправленно или спонтанно? Насколько я понимаю, там были в это время сын и зять Твердохлёбова?

– Да. Но Олег сам вызвался.

– А с кем хотели пойти вы?

– Со своим сыном, – нехотя признался Калитовский.

– Почему именно с ним?

– Потому что сыну я доверяю! – резко ответил Игнат Варфоломеевич.

– Я думаю, что полиции это показалось подозрительным, – заметила Мирослава.

– Да кто же тогда знал, что Никифор убит?! – воскликнул в отчаянии Игнат Варфоломеевич.

– Вы правы, – сочла нужным согласиться Мирослава и спросила: – Как был убит Твердохлёбов?

– Его ударили сзади бутылкой по голове. Я думаю, в тот самый момент, когда он наклонился.

– Увидев его, вы подумали, что он ещё жив?

– Нет, – покачал головой Калитовский, – сразу понял, что Никифор мёртв, на всякий случай попытался нащупать пульс. Но увы.

– Вы сразу вызвали полицию?

– Как только поднялись из подвала. Внизу связь не работала.

– Как отреагировал на смерть дяди племянник?

– На Олеге лица не было, – не задумываясь и на секунду, ответил Игнат Варфоломеевич.

– А его дочь?

– Об Анфисе вообще лучше не спрашивать, я всерьёз испугался, как бы она рассудка не лишилась.

– Она так сильно любила отца?

– Вы даже не можете представить, как сильно, – тяжело вздохнул Калитовский.

– А сын?

– С Эдуардом у Никифора всегда были тёрки, – нехотя признался Калитовский, – а в последнее время он постоянно просил и даже требовал у отца деньги.

– Куда же он их девал?

– Тратил на красивую жизнь, – неопределённо ответил Игнат Варфоломеевич.

– Эдуард был игроком! – решительно вступила в разговор Аделаида Сергеевна. – У него были огромные долги.

– А ты откуда знаешь? – сердито спросил муж.

– Полгода назад я встретила в кафе его мать, Розалию Павловну, и она целый час плакалась мне на беды своего ненаглядного гадёныша и на чёрствость и скупость бывшего мужа.

– Вы так ненавидите Эдуарда Твердохлёбова? – спросила Мирослава.

– А кто его любит, кроме родной матери? – вопросом на вопрос ответила Калитовская.

– Может быть, его любят девушки? – предположила Мирослава.

– Сомневаюсь, – усмехнулась Аделаида Сергеевна.

– А вообще у Эдуарда Твердохлёбова есть девушка?

– Целый табун.

– А постоянная?

– Как мне ответил года два тому назад сам Эдуард, – проговорил Игнат Варфоломеевич, – «постоянных не держим».

– Теперь вернёмся к вашему сыну, – сказала Мирослава, – почему в убийстве Твердохлёбова заподозрили именно его? Надеюсь, ваш сын не приходится крестным сыном Никифору Лаврентьевичу и не входит в число его наследников?

– Нет, хуже! – невольно вырвалось у Аделаиды Сергеевны.

– Что же в данной ситуации может быть хуже?

– Никифор отбил невесту у нашего сына и женился на ней!

– То есть Снежана Матвеевна, прежде чем выйти за Твердохлёбова, собиралась замуж за вашего сына?

– Вот именно, – подтвердил отец.

– Но мы всегда были против этого брака! – заверила детектива мать.

– Почему? – поинтересовалась Мирослава.

– Потому что Снежана девушка недалёкая и не пара нашему Виталию.

– А Никифору Лаврентьевичу она оказалась парой?

– Плохой парой, – поджала губы Аделаида Сергеевна.

– Почему?

– Гуляла она от него!

– Это всё только слухи, – насупившись, проговорил Игнат Варфоломеевич, – доказательств никаких.

– Никифор вроде хотел убедиться в своём отцовстве и настаивал на экспертизе ДНК. Так Снежана сыночка своим родителям сбагрила. С чего бы это? – с сарказмом спросила Калитовская.

– Действительно, – задумчиво отозвалась Мирослава и спросила: – А у своего племянника Никифор Лаврентьевич не пытался отбить невесту?

– Лизу, что ли? – удивились оба супруга. – Так он с ней только 31 декабря первый раз увиделся.

– Да и не стал бы Никифор отбивать невесту у своего племянника, – уверенно произнесла Калитовская.

– А у сына друга стал, – вскользь заметила Мирослава.

– Это всё-таки разные вещи.

Мирослава была с этим не согласна, но спорить не стала.

– Кому достанется имущество и деньги Твердохлёбова? У него есть завещание?

– Про завещание мы ничего не знаем. Но, скорее всего, всё разделят между детьми и женой Никифора. И я уверен, что если завещание существует, то он не забыл упомянуть в нём свою тётку, племянника и внуков.

– Полиция считает, что ваш сын убил Твердохлёбова из-за мести?

Супруги кивнули.

– Но насколько я понимаю, после свадьбы вашего друга и невесты вашего сына прошло уже немало времени?

– Почти три года.

– Полиция считает, что ваш сын настолько злопамятен?

– Да, капитан заявил мне прямым текстом, что «месть – это то блюдо, которое подают холодным».

«Капитаны полиции тоже смотрят западные фильмы», – усмехнулась про себя Мирослава и проговорила:

– Лично мне не совсем понятно, зачем ваш сын отправился в дом Твердохлёбова.

– Что же тут непонятного, – вскинула брови Аделаида Сергеевна, – чтобы окончательно помириться. Ведь это неправильно, когда наш сын и наш друг не общаются друг с другом!

– Не знаю, не знаю, – тихо проговорила Мирослава.

– Да вы только посмотрите вокруг! – с неожиданным для детектива пылом проговорила Калитовская. – Звёзды расходятся с жёнами, мужьями, создают новые семьи и дружат уже вновь созданными семьями.

– На то они и звёзды, – отозвалась Мирослава.

– Так ведь нужно брать с них пример!

Мирослава вовсе не была уверена в этом, зато была уверена на сто процентов, зная свой характер, что ни за какие блага на свете не согласилась бы дружить с бывшим, имейся он у неё. Но переубеждать Калитовских она не собиралась.

Спросила напоследок:

– У вашего сына нет алиби на момент убийства?

– Так его ни у кого нет, – буркнул Калитовский-старший.

Мирослава уточнила у супругов координаты всех присутствующих на празднике, они не знали только фамилии, адреса и телефона невесты Олега Кушнарёва. Волгина решила, что это ей нетрудно будет выяснить самой. Напоследок она всё-таки посоветовала им нанять для сына хорошего адвоката.

– А у вас имеется такой на примете? – сразу же спросил Игнат Варфоломеевич.

– Да, я знаю хорошего адвоката, но мне неизвестно, согласится ли он взять под опеку вашего сына, возможно, он уже сильно загружен.

– Но вы можете дать нам его телефон?

– Могу, – и Мирослава продиктовала номер рабочего телефона Яна Белозёрского.

– Мы можем сослаться на вас?

– Можете, – невольно улыбнулась Мирослава. – Но если он занят, то ссылка на меня не поможет.

– Понятно. Но всё равно спасибо.

– Если у меня появятся новые вопросы или новости для вас, хотя в первое время скорее именно вопросы, я вам позвоню.

– Хорошо. Кому мы должны отдать деньги?

– Заключить договор и внести задаток вы сможете в приёмной. Морис Миндаугас вас ждёт.

Попрощавшись, супруги покинули её кабинет. Мирослава заметила, что их движения и взгляды стали немного спокойнее, чем тогда, когда они вошли в её кабинет. Калитовские поверили, что детектив им поможет.

Глава 10

– Ну и что? – спросил Морис, закрыв ворота за машиной Калитовских и вернувшись в дом. Мирослава в это время уже сидела на кухне и пила чай, как она выражалась, с «таком», то есть без ничего. Рядом на плетёном кресле, застеленном тёплым пледом, лежал Дон и тихо мурлыкал.

– Будем работать, – отозвалась она.

– С чего начнём?

– Шура бы сказал, с ужина.

– Это само собой, – отозвался с улыбкой Морис, – так как ужин у нас сегодня поздний, поедим тушёную цветную капусту в виде гарнира к куриным котлетам.

– Мне одну, – быстро сказала Мирослава.

– Одну? – не понял он. – Одно капустное соцветье?

– Да нет! Котлету одну, а капусты немножко.

Разогрев нехитрый ужин, Миндаугас первым делом наполнил тарелку кота, и тот, спрыгнув на пол, сразу принялся за еду.

Начав мыть посуду, Морис сказал:

– Я читал, что Агата Кристи придумывала сюжеты своих убийств как раз за мытьём посуды. Вы не знаете, за что великая писательница так не любила это занятие?

– Представления не имею, – ответила Мирослава и добавила: – Но как ты, наверное, успел заметить, я тоже не люблю мыть посуду.

– Вы вообще ничего не любите делать по хозяйству, – отозвался он, – вам бы только преступников ловить и загонять в угол.

– Ничего подобного, – возмутилась она, – я ещё люблю читать, гладить Дона, гулять, плавать, возиться в саду.

– Я и говорю, – хмыкнул Морис, – что девушка вы бесхозяйственная.

– Не говори! Наверное, меня поэтому никто и замуж не берёт, – пожаловалась она с притворным сожалением.

– Ну почему же никто, – не согласился он, – лично я знаю одного человека, который готов хоть завтра отвести вас под венец.

– Только одного? – разочарованно протянула она.

– А вам что, гарем нужен?

– Звучит заманчиво, – улыбнулась она, – я подумаю над этим вопросом.

Морис сердито фыркнул:

– Вы лучше о деле наших клиентов подумайте.

– Над ним в первую очередь, – ответила Мирослава, став серьёзной. – Завтра поеду, пообщаюсь со вдовой Твердохлёбова. А ты в это время поищи, что есть в Сети обо всех действующих лицах той ночи.

– Хорошо. – Морис вытер последнюю тарелку и поставил её на место.

* * *

Нельзя было сказать, что Снежана обрадовалась появлению в её доме частного детектива. Но взвесив все «за» и «против», решила поговорить с Мирославой Волгиной. Она провела детектива в гостиную, усадила в кресло, сама села напротив, упёрлась локтями о стеклянную столешницу, положила на переплетённые руки голову и уставилась в одну точку.

– Я понимаю, – сказала Мирослава, – что вам тяжело сразу после трагедии разговаривать с чужим вам человеком, но поверьте, я ни за что бы не потревожила вас в вашем горе, если бы наш разговор не был столь важен для поимки настоящего убийцы вашего мужа.

– Значит, вы считаете, что Никифора убил не Виталик? – спросила вдова.

– А как считаете вы? – задала Мирослава встречный вопрос.

– Да я тоже так считаю, – небрежно отозвалась молодая женщина.

– Почему?

– Потому, что Виталик в принципе никого не может убить. А уж тем более Никифора, которого знает с рождения. И ещё потому… – Она запнулась и закусила нижнюю губу.

– Почему ещё? – тихо спросила Мирослава.

– Потому что он давно разлюбил меня! – сердито произнесла Снежана.

– И это вас огорчает?

– И да, и нет!

– То есть?

– Хорошо, конечно, что он больше не переживает из-за меня, но, согласитесь, это всё-таки обидно, когда мужчина так быстро перестаёт тебя любить.

– Быстро? – спросила Мирослава удивлённо.

– Конечно! Вы что, книжки не читаете?

– Читаю, – растерянно ответила Мирослава.

– А если читаете, то должны знать, что настоящие мужчины любят своих женщин всю жизнь, несмотря ни на что! – выпалила молодая женщина.

«Господи, надо же быть такой наивной», – подумала Мирослава и вспомнила слова Калитовской о том, что Снежана девушка недалёкая; вслух же она осторожно сказала:

– В жизни редко бывает так, как в книгах.

– Как же, знаем, – усмехнулась Твердохлёбова, – монтаж! – Одним словом она отослала детектива к героям давнего советского фильма.

– Такова жизнь, – обронила Мирослава.

– И об этом наслышаны, се ля ви. Уж не совсем безграмотные мы тут, – демонстративно фыркнула молодая хозяйка дома.

– Снежана, вы простите меня.

– Это вы меня простите, – проговорила Твердохлёбова, стерев с лица усмешку, – спрашивайте о том, зачем приехали.

– Спасибо.

– На здоровье.

Мирослава подавила вздох и задала вопрос:

– Как, по-вашему, у кого имелся мотив убить вашего мужа?

– У меня, – честно призналась Снежана и тут же добавила: – Но я этого не делала; у Анфисы и у Эдуарда.

– С Эдуардом мне всё более-менее понятно, – проговорила Мирослава, не сводя внимательного взгляда с бесстрастного лица Снежаны, – но какой мотив у Анфисы? Она же очень любила своего отца.

– Да, – кивнула женщина, – но мужа своего Анфиса, как мне кажется, любит ещё сильнее.

– А что, её муж нуждался в больших деньгах?

– Тихон? Нет, – тихо засмеялась Снежана, – деньги им нужны на лечение матери Тихона. Свекровь Анфисы тяжело больна.

– В таком случае почему бы Анфисе было просто не попросить денег у отца? Неужели он отказал бы ей?

– Думаю, что не отказал бы, – повела плечами Снежана, – но Тихон слишком гордый, он не разрешил бы жене просить и не принял бы деньги от тестя.

– Очень интересные у нас с вами получаются рассуждения, – едва заметно улыбнулась Волгина, – денег у тестя Тихон бы не взял и не разрешил бы жене их у него просить. И вместо этого они решили убить Никифора Лаврентьевича.

– Я не сказала, что уверена в том, что моего мужа убили Поздняковы. К тому же Тихона я сразу исключаю из числа подозреваемых. Если Анфиса и задумала что-то, то муж её об этом ни слухом ни духом.

– Ага, значит, Тихон тестя и пальцем не мог тронуть?

– Совершенно верно! – подтвердила Снежана.

– А дочь отца по голове треснуть могла?

– Если только ради благих целей, – невозмутимо проговорила молодая женщина.

Мирославе захотелось расхохотаться, но она воздержалась.

Поняв, что детектив не разделяет её точки зрения, Снежана призналась:

– Про Анфису я просто так сказала. Вообще-то убить Никифора мог только Эдуард.

– По какой причине?

– Ради получения наследства! – В голосе молодой женщины прозвучали нотки удивления недогадливостью детектива.

– Отчего же ему так не терпелось получить отцовское наследство?

– Потому что он в долгах как в шелках.

– А где Эдуард работает?

– Нигде. Эдик у нас работать не любит.

– Он мог бы попросить у отца.

– Просил, – пожала плечами Снежана. – Но с некоторых пор Никифор перестал давать сыну деньги.

– Почему?

– Потому что в него всё как в бездонную бочку.

– В этот приезд отец с сыном не ссорились?

– Ещё как ссорились! Я слышала, как они орали друг на друга, – заявила молодая вдова. – Но не стала вмешиваться. И Варька слышала.

– А кто такая Варька?

– Горничная наша, Варвара Метёлкина.

– А полиция в курсе ссоры отца с сыном?

– Думаю, да, – неопределённо отозвалась Снежана.

– Так вы говорили им, что слышали ссору?

– Я сказала, что Никифор с Эдуардом лаялись постоянно.

– Вы слышали, как ваш муж сказал, что спустится в подвал за вином?

– Это все слышали. Но потом идти вызвался Эдик. Однако пошёл всё-таки Никифор. А Эдик, наверное, спустился следом и трахнул его бутылкой по голове.

– А у вас есть алиби на время убийства вашего мужа?

– Алиби ни у кого нет, – совершенно спокойно ответила Снежана. – Мы все в это время гуляли и озорничали на улице.

– Однако убийца вашего мужа нашёл возможность отлучиться.

– Это мог сделать любой из нас. Но я думаю на Эдуарда, – упрямо повторила свою версию Снежана.

– А Олег Кушнарёв мог быть заинтересованным в смерти вашего мужа?

– Олег? – Глаза Снежаны даже округлились от удивления. – Да он боготворил моего мужа!

– Тем не менее, может быть, ему тоже нужны были деньги?

– Уверена, что нет. Да и не получит он их после смерти моего мужа.

– А при жизни Никифор Лаврентьевич помогал племяннику материально?

– Насколько мне известно, нет.

– Почему?

– По-моему, Олег сам не хотел брать у дяди деньги.

«Надо же, все какие принципиальные, – подумала про себя Мирослава, – что зять, что племянник. Даже подозрительно».

– Снежана! А с невестой Олега Лизой вы хорошо знакомы?

– 31 декабря увидела её в первый раз.

– И какое она произвела на вас впечатление?

– Тихоня. И влюблена в Олега как кошка.

– Почему как кошка? – невольно улыбнулась Мирослава.

– Потому что так говорят про сильно влюблённую женщину, – пояснила Снежана.

– Снежана, у вас ведь есть ребёнок?

Женщина заметно погрустнела и кивнула.

– Почему же он не дома?

– Так надо, – ответила Твердохлёбова, а потом, подумав несколько мгновений, махнула рукой и сказала: – Эх, была не была! Всё равно ведь узнаете.

Мирослава терпеливо ждала.

– Осуждать небось меня будете, – пробормотала вдова себе под нос.

– Я никому не судья.

– Все так говорят.

– Так что же вы хотели мне сказать?

– Никифор настаивал на экспертизе по установлению отцовства.

– Это не его ребёнок?

– Кабы знать, – вздохнула женщина.

– То есть вы не знаете, от кого у вас ребёнок? – удивилась Мирослава.

– А что тут удивительного, – обиженно поджала губы Снежана, – посмотрела бы я на вас, если бы вы спали сразу с двумя мужчинами и забеременели.

– Действительно, сложная ситуация, – пробормотала Мирослава.

– То-то и оно, – отозвалась Снежана, не уловив тонкой иронии в голосе детектива.

– Вы, насколько я понимаю, не хотели проведения экспертизы?

– Не хотела…

– Почему? Ваш любовник бедный человек?

– Нисколько. Просто я была в растерянности. Теперь всё равно придётся проводить экспертизу. Если я не соглашусь по доброй воле, Эдуард и его мать хай поднимут. Ведь земля слухами полнится. Эдик точно знает, что у меня, кроме его отца, ещё есть мужчина.

– Знает или догадывается? – уточнила Мирослава.

– Какая разница!

– Вообще-то большая.

– Не скажите, мне донесли, что его мать Розалия Павловна поселилась в местной гостинице!

– Зачем?

– Как зачем?! Вынюхивает! И сплетни собирает. Так что я подумала, что лучше уж сделать экспертизу. Тем более мой любимый человек ни от меня, ни от ребёнка не отказывается.

– Хорошо, если это так.

Снежана ни с того ни с сего всхлипнула и, достав большой клетчатый платок, громко высморкалась.

Мирослава хотела спросить, по какому поводу слёзы, но решила воздержаться. Однако Твердохлёбова посчитала нужным объясниться:

– Мне Никифора жалко!

– Вот как?

– Конечно. Он же не виноват, что мне с ним было скучно.

Волгина подумала, что, может быть, и виноват. Нужно было помнить о своём возрасте, прежде чем отбивать невесту, молоденькую девушку, у сына своего лучшего друга. Озвучивать свои мысли она не стала.

Снежана же, расценив её молчание по-своему, продолжила:

– Все почему-то думают, что я бесчувственная, Снегурочкой называют. А у меня тоже есть сердце! И я испытываю разные чувства. Просто не привыкла их наружу выплёскивать да душу наизнанку выворачивать перед каждым встречным-поперечным.

– И это правильно, – одобрила Мирослава.

Твердохлёбова внимательно посмотрела на неё, точно хотела убедиться, не смеётся ли над ней детектив, и, убедившись, что лицо Мирославы было серьёзным, тихо сказала:

– Вот и я так же думаю.

– Снежана, – спросила Мирослава, – вы позволите мне переговорить с тёткой вашего мужа?

– Разве я вправе вам это запретить? – пожала плечами женщина.

– Вы хозяйка в этом доме. А я лицо неофициальное.

– Знаю. Но Лукерья Самсоновна здесь такая же хозяйка, как и я. Так что давайте поднимемся на второй этаж и спросим у неё, захочет она с вами разговаривать или нет.

– Хорошо, – согласилась Мирослава.

Женщины друг за другом поднялись на второй этаж, Снежана шла впереди, Мирослава за ней. Оказавшись в широком коридоре, который с обеих сторон заканчивался большими, сверкающими от падающего на них света окнами, Снежана дошла до второй от лестницы двери и, постучав, проговорила:

– Лукерья Самсоновна, это я, Снежана.

– Войди.

– Я не одна.

– А с кем?

– С детективом.

– Пусть и он входит, чего же человека в коридоре держать, – ответил глуховатый женский голос.

– Это не он, а она, – проговорила Снежана, толкнула дверь и кивнула Мирославе, чтобы пропустить её вперёд.

Комната, в которую они вошли, была большой и, вероятно, светлой. Но сейчас два её окна были завешены плотными шторами. На столике возле кровати, на которой сидела уже далеко не молодая женщина, горел ночник.

– Лукерья Самсоновна, – Снежана кивнула на Мирославу, – вот она хочет с вами поговорить.

– Что ж, пусть поговорит.

– А я тогда пойду, – сказала Снежана и, не дожидаясь ответа, вышла из комнаты.

– Я Мирослава Волгина, частный детектив, – представилась Мирослава. – Ко мне обратились за помощью супруги Калитовские. Их сын обвинён в убийстве вашего племянника.

– Это мне известно. Вы садитесь, барышня, в ногах правды нет, – устало проговорила Лукерья Самсоновна.

– Спасибо. Калитовские не верят, что их сын мог оказаться убийцей.

– Так я тоже не верю, – отозвалась женщина, – я Виталика давно знаю.

– Как давно?

– С той поры, как Никифор ушёл в отставку и поселился на своей малой родине. Калитовские сразу же за ним тоже здесь осели.

– В этом посёлке?

– Нет, у них квартира в городе. Но они часто навещали Никифора. И сын с ними приезжал, особенно часто, пока взрослым парнем не стал. Там уже у него свои интересы появились, отдельные от родителей. К тому же, – продолжила Лукерья Самсоновна, – брат знал Виталия намного дольше, чем я, они с Калитовским вместе служили.

– Но вы ведь знаете, что ваш брат отбил у него невесту.

– Знаю. Это ни для кого не является секретом. Никифор был не прав, – тяжело вздохнула Лукерья Самсоновна, – и был наказан за своё вероломство.

– Вы имеете в виду его убийство?

– Нет, я имею в виду, что Снежана не была ему верна.

– Об этом тоже все знают?

– Кто не знает, тот догадывается, – горько усмехнулась Лукерья Самсоновна.

– Вы считаете, что Виталий не мог затаить обиды на вашего брата?

– Затаить не мог, – не раздумывая, ответила женщина. – Конечно, ему было больно, обидно, но он перестрадал и понял, что Снежана не его девушка.

– Откуда вы об этом можете знать?

– Так не один десяток лет живу я на свете, научилась видеть, что у людей на душе…

Мирослава кивнула, давая понять, что ответ принимается. И немного погодя спросила:

– Лукерья Самсоновна, а вы кого-нибудь подозреваете?

– Э, милая, кого я могу подозревать? – грустно ответила тётка Твердохлёбова.

– Говорят, что у зятя вашего племянника Тихона Позднякова серьёзно больна мать.

– Кто говорит?

– Люди…

– Мне об этом ничего не известно. И это значит, что Никифор тоже ничего не знал.

– Почему вы так думаете?

– Потому что племянник всегда со мной всем делился и обо всём советовался.

– Интересно.

– Да ничего интересного в этом нет, – вздохнула Лукерья Самсоновна, – просто ему не с кем было советоваться-то, кроме меня. Не со Снежаной же.

– Тоже верно.

– А в себе всё держать с ума сойдёшь. Так что если бы он узнал о болезни свахи, сразу бы ко мне прибежал. И мы бы с ним нашли как подсобить ей.

– В таком случае почему Анфиса не сказала об этом отцу?

– Из-за Тихона, – тихо обронила женщина.

– Что, он слишком гордый?

– Дело не в гордости, – Лукерья Самсоновна сложила руки на коленях и принялась их рассматривать.

– А в чём же?

– Не знаю, как и объяснить вам.

– Как есть.

– Ну, если как есть, то слушайте. Никифору сначала-то жених дочери не глянулся. Но, чтобы не причинять боли дочери, он смирился и не противился их браку. Но Тихон-то не слепой, понял он, что тесть от него нос воротит. Обидно стало парню. Вот он и решил за помощью к тестю не обращаться, всё своё тянуть на себе.

– Я, кажется, поняла. А какие отношения у вашего племянника были с его собственным племянником?

– С Олегом-то? – почти так же, как Снежана, удивилась Лукерья Самсоновна. – Хорошие были отношения. Дай бог всякому таких.

– А невеста Олега пришлась по вкусу вашему племяннику?

– Чего не знаю, того не знаю, – развела руками женщина, – но ведь мы все её только 31 декабря первый раз и увидели. Ещё и понять ничего не успели. Так-то она девочка тихая, вежливая, воспитанная, симпатичная. Да и Олежку, видать, любит. Поэтому я сомневаюсь в том, что Никифор не одобрил бы выбор Олега. Скорее всего, благословил бы и свадьбу им устроил.

– А как вы думаете, Эдуард мог убить отца? – прямо спросила Мирослава.

Лукерья Самсоновна выдержала взгляд детектива и так же прямо ответила:

– Мог бы, но в пылу ссоры. Я не верю, что Эдик мог ударить отца сзади исподтишка.

– Но тогда получается, что это сделал кто-то из супругов Калитовских?

– Шутите? – грустно улыбнулась Твердохлёбова.

– Или обслуживающий персонал.

– Исключено, – покачала головой Лукерья Самсоновна.

– Тогда остаётся только предположить, что в поместье пробрался кто-то неизвестный и, выследив, когда ваш брат останется один, убил его. Но ведь это невозможно?

– Ничего невозможного нет, – неопределённо отозвалась Твердохлёбова.

– Значит, остаются сотрудники фирмы вашего племянника и конкуренты? – Мирослава вопрошающе посмотрела на тётку убитого.

– Этого я не знаю. Вы детектив, вы и ищите, – ушла от ответа Твердохлёбова-старшая.

– Но вы недавно сказали, что брат обо всём вам рассказывал, – напомнила Мирослава.

– На сотрудников и конкурентов Никифор не жаловался, – вынуждена была ответить старая женщина.

– Тогда, Лукерья Самсоновна, последний вопрос, – проговорила Мирослава, – сколько в доме было комплектов ключей от всех помещений?

– Два, – уверенно ответила женщина, – один у Никифора и один для общего пользования висел на кухне.

– А у вас разве не было?

– Нет, – улыбнулась Лукерья Самсоновна, – стара я уже при себе таскать такую тяжесть.

– А кто имел доступ к ключам, висевшим на кухне?

– Все, – не раздумывая, ответила женщина.

– Что ж, Лукерья Самсоновна, спасибо за то, что уделили мне время.

– Не за что, – отозвалась старая женщина и старательно разгладила руками юбку на коленях, хотя там и так не было ни складочки.

Мирослава заподозрила старую тётку Твердохлёбова в том, что она чего-то недоговаривает.

Спустившись вниз, Волгина наткнулась на женщину средних лет и спросила у неё, где Снежана Твердохлёбова.

– Сейчас я её найду, – ответила женщина, и вскоре где-то в глубине дома Волгина услышала её голос: – Снежана Матвеевна, там вас дожидаются.

Твердохлёбова вышла в холл быстрым шагом.

– А, это вы, – протянула она, увидев Мирославу.

– Да, я хотела сказать вам, что ухожу.

– Но ещё вернетесь, – грустно улыбнулась Твердохлёбова.

– Не исключено, – отозвалась Волгина, – а сейчас до свиданья.

– Я бы предпочла, прощайте.

– Я бы, поверьте, тоже.

Глава 11

В тот момент, когда Мирослава уже проехала половину пути от загородного дома Твердохлёбовых в направлении собственного дома, пошёл ледяной дождь.

Чертыхнувшись про себя, Волгина включила дворники, сбавила скорость и полностью сосредоточилась на дороге. Несмотря на то что машину она водила виртуозно, от необоснованного риска воздерживалась. И дорога домой заняла у неё на полчаса больше времени, чем она рассчитывала. По лицу встретившего её Мориса она догадалась, что он волновался за неё. В гостиной её ждал приветливо машущий оранжевыми языками пламени за чёрной решёткой растопленный камин. Стол уже был накрыт для обеда.

– Почему не на кухне? – спросила она.

Он пожал плечами. Морис уже успел заметить, что многие россияне по-прежнему любят собираться за столом на кухне, даже те из них, кто может себе позволить обедать и ужинать в гостиной за красиво сервированным столом. То, что Мирославе сервировать стол лень, он тоже прекрасно знал, но ведь он и не заставлял её это делать и всю работу брал на себя. Однако что она, что Шура обожали есть на кухне.

Правда, время от времени Морис нарушал установленную ими традицию и накрывал на стол в гостиной. Обычно они не возражали. Вот и теперь Волгина не стала возмущаться. Миндаугас прекрасно видел, что всеми своими мыслями она уже полностью погружена в расследование. Но пока она не поела, он не задавал ей никаких вопросов. Лишь во время чая небрежно спросил:

– Удалось с кем-нибудь поговорить?

– Угу, – ответила она, откусывая маленький кусочек от пирожка с яблоками.

Когда после её «угу» прошло минут шесть, она соизволила сообщить ему:

– Удалось поговорить со Снежаной Твердохлёбовой, вдовой убитого, и с его тёткой Лукерьей Самсоновной. Обе они не верят, что убил Никифора Лаврентьевича сын наших клиентов.

– Может, Снежана просто защищает любовника, – осторожно предположил Морис.

– Какого любовника? – уставилась на него Мирослава.

– А вы не думаете, что Виталий Калитовский и Снежана продолжали оставаться любовниками и после её замужества? – продолжил развивать свою версию Миндаугас.

– Нет, я так не думаю, – покачала она головой. Хотя в одном ты прав.

– В чём? – быстро спросил он.

– У Снежаны есть любовник.

– Откуда вы знаете?

– Она сама мне в этом призналась. И, возможно, её ребёнок вовсе не от мужа, а от любовника.

– И это не Виталий Калитовский?

– Нет.

– Интересно, – задумчиво проговорил Морис.

– Очень, – подтвердила она.

– Так, может, мужа убил любовник?

– Исключать такой вариант, конечно, нельзя. Но я сомневаюсь в этом.

– Почему? Только не говорите мне про интуицию!

– Не буду, – улыбнулась она. – Однако я почти на девяносто девять и девять десятых процента уверена, что убил кто-то из находящихся в тот момент в доме. И никто извне не проникал в особняк Твердохлёбова.

«Надо думать, что и об этом тоже Мирославе сообщила интуиция», – подумал про себя с улыбкой Миндаугас.

– Нечего там лыбиться, – неожиданно для него прозвучал голос Волгиной.

– Что? – встрепенулся он.

– Насколько мне помнится, Гейне называл дьявола логиком. Отсюда следует, что интуиция исходит свыше, от добрых сил.

Морис не удержался и фыркнул.

– Обе женщины исключают причастность к смерти Твердохлёбова Виталия Калитовского, но Снежана не исключает, а скорее даже верит в то, что отца убил Эдуард.

– А тётка?

– Лукерья Самсоновна говорит, что Эдуард мог бы ударить отца в пылу ссоры, но преднамеренно – нет.

– А что думаете вы?

– Исходя из своего жизненного опыта, я думаю, что игрок, обременённый большими долгами, и родную мать не пощадит.

– Должен с вами согласиться. Но полиция почему-то забрала всё-таки Виталия Калитовского.

– Скорее всего, кто-то решил сделать себе карьеру, раскрыв или, вернее, передав дело в суд по горячим следам.

– Но ведь у них не может быть прямых улик против Калитовского.

– Улик у них, скорее всего, нет ни против кого. Но мотив Калитовского, хоть и не доказанный, показался им весомее, чем мотивы кого-то из членов семьи.

– А что, мотив мог быть ещё у кого-то?

– Всё может быть, – отозвалась Мирослава. – По словам Снежаны, у зятя Твердохлёбова Тихона Позднякова серьёзно больна мать. Своих денег на её лечение у семьи Поздняковых нет. Просили они деньги у Твердохлёбова или нет – неизвестно. Хотя и Снежана, и Лукерья Самсоновна утверждают, что нет. Тётка Твердохлёбова вообще заверила меня, что её племяннику не было ничего известно о болезни свахи, иначе он бы точно оказал помощь.

– Откуда же о болезни матери Тихона узнала Снежана?

– Сказала, что слышала от кого-то. От кого именно, говорить не хочет.

– Может, подслушала чужой разговор?

– Не исключено.

– А сами вы думаете, что Анфиса просила деньги у отца и он отказал?

– Исходя из того, что я знаю об Анфисе и её муже, я думаю, что они за помощью к Твердохлёбову не обращались.

– Однако у обоих есть мотив. Муж мог убить тестя ради спасения своей матери. Жена – ради мужа.

– Да. Но мне обе эти версии кажутся надуманными.

– Не скажите…

– Не скажу. Но, как мне кажется, наше внимание мы в первую очередь должны сосредоточить на Эдуарде.

– Неплохо было бы выяснить и то, кто является любовником Снежаны.

– Неплохо, – согласилась Мирослава.

Но Морис не расслышал в её голосе особого энтузиазма.

– Скорее всего, он обитает где-то неподалёку, – заметил он задумчиво.

– Угу, или в самом посёлке богатеев, или в расположенном рядом районе. Хотя я бы сделала ставку на первый вариант.

– Почему?

– Потому что Снежана дала мне понять, что её любовник человек обеспеченный.

– Тогда её не могла пугать перспектива установления отцовства.

– Думаю, нет.

– Почему же в таком случае она всё-таки отдала сына своим родителям?

– Скорее её, как в большинство женщин, пугала огласка.

– Но ведь вы сами сказали, что и так все или знают, или догадываются.

– Однако это всё на неофициальном уровне, просто-напросто сплетни кумушек.

– Если отцом ребёнка окажется её любовник, то разве Снежане было бы не лучше разойтись по-хорошему с человеком, который годится ей в отцы, и соединиться с любимым, который, наверное, молод?

Мирослава пожала плечами:

– Если следовать правилам столь любимой тобою логики, то Снежане, как девушке, выросшей в многодетной и бедной семье, трудно было отказаться от денег пусть и нелюбимого мужа.

– Но не могла же она всю жизнь сидеть на двух стульях! – не выдержал Морис.

– Не могла, – согласилась Мирослава, – но добровольно слезть с них она не хотела, поэтому ждала.

– Чего ждала? Смерти мужа?

– Нет; того, что судьба выбьет из-под неё один из стульев.

– С такими рассуждениями она вообще могла оказаться у разбитого корыта!

– То есть?

– Всё просто как дважды два – муж, удостоверившись в её измене, подаёт на развод. Любовник, уставший к этому времени ждать, находит себе другую, более сговорчивую.

– Вот она, мужская логика в действии, – весело рассмеялась Мирослава.

– Разве я не прав? – спросил Морис.

– Ну почему же, – продолжая улыбаться, ответила Мирослава, – очень даже прав. Снежана в этом случае могла бы что-то отсудить у мужа и подать на алименты на отца ребёнка. Но суммы, которые могли бы в этом случае достаться ей, были бы смехотворно малы по сравнению с тем, что она имеет сейчас.

– Я одного не могу понять, – проговорил Морис.

– Чего?

– Снежана вышла замуж за Твердохлёбова из-за денег?

– Естественно.

– И она их получила!

– Ну и?

– Зачем она изменяла мужу?

Мирослава расхохоталась.

– Не вижу ничего смешного, – насупился Морис.

– Ты потрясающе наивный для своего возраста, – ответила она.

– То есть?!

– Даже если женщина выходит замуж из-за денег, природа берёт своё!

– Вы хотите сказать, что мужа ей было мало?

– Скорее всего, – пожала плечами Волгина, – мужчина в возрасте Никифора Лаврентьевича Твердохлёбова редко обладает темпераментом, соответствующим потребностям молодой девушки.

– Но есть же какие-то специальные средства, – неуверенно проговорил он.

Мирослава хмыкнула и высказала свою точку зрения.

– Я думаю, что Твердохлёбов изначально обманулся в Снежане, приняв её за холодную красавицу – Снегурочку. А когда ему открылась истина, он вместо того, чтобы предпринять что-то для решения возникшей проблемы, просто отмахнулся от неё. Я подозреваю, что бизнес интересовал его гораздо больше, чем молодая жена.

– Зачем же он тогда вообще на ней женился?

– Это вопрос престижа, – отозвалась Мирослава невозмутимо, – многие бизнесмены берут в жёны молоденьких красавиц.

На этот раз фыркнул Морис:

– И кончают свою жизнь красиво – инфарктом в постели с предметом престижа.

– Тут уж как кому повезёт, – отозвалась Мирослава не без иронии.

– Твердохлёбову не надо было даже разводиться, чтобы жениться на Снежане. Ведь он был холост. Только и всего, что испортить отношения со своим лучшим другом.

– Скорее всего, Никифор Лаврентьевич, как человек опытный, сначала прощупал почву.

– То есть?

– Исследовал обстановку и убедился в том, что его друг и жена друга не то что не обидятся на него за то, что он увёл Снежану у их сына, но ещё и благодарить будут. Да и Виталий, перестрадав, сделает правильные выводы.

– Тоже мне стратег! – воскликнул Морис.

– Не забывай, что Твердохлёбов много лет был кадровым военным.

– Я помню об этом.

– И как видишь, его расчёты оправдались.

– Только ему самому это счастья не принесло.

– Увы.

– Ладно, оставим это. Я так понял, что сама Снежана обвиняет в убийстве мужа пасынка?

Мирослава кивнула.

– А на кого грешит Лукерья Самсоновна?

– Она туманно намекнула мне на возможность того, что её племянника мог убить проникнувший в дом неизвестный.

– То есть она имела в виду любовника его жены?

– Думаю, что нет, – покачала головой Мирослава.

– Тогда кого же? Ведь для того, чтобы убить хозяина дома, нужен мотив. Я бы ещё понял, если бы Твердохлёбовых ограбили. Но ведь у них ничего не взяли?

– Ничего, – подтвердила Мирослава, – если это только не были какие-то документы, хранящиеся где-то у хозяина в тайнике, так как никто не тронул ни его ноутбук, ни телефон. Однако эта версия кажется мне весьма хлипкой, ведь никаких следов неизвестного не замечено, а уж тем более учинённого им в доме или хотя бы в кабинете Твердохлёбова беспорядка обнаружено не было.

– И всё-таки побывать в конторе Твердохлёбова и поговорить с его сотрудниками, наверное, не будет лишним.

– Не будет, – согласилась Волгина. – Но это ещё успеется. А пока я бы хотела поговорить с племянником убитого. Возможно, он как лицо, не заинтересованное в смерти дяди, но знающее семью изнутри, сможет дать нам более объективную информацию.

– Вы уверены в том, что Олег Кушнарёв не был заинтересован в смерти дяди?

– Уверенной в этом я быть не могу. Но, как правило, на наследство от родителей претендуют их дети, но никак не племянники.

– Бывают исключения, – заметил Морис.

– Бывают, – согласилась Мирослава, – я не исключаю, что Никифор Лаврентьевич и оставил племяннику, которого, по словам свидетелей, очень любил, какую-то сумму денег, но львиную долю наследства всё-таки, скорее всего, получат Анфиса Позднякова и Эдуард Твердохлёбов. Тётке Никифор Лаврентьевич, несомненно, тоже что-то оставил. Но навряд ли старушка захотела бы укокошить племянника.

– Да, заподозрить её в этом трудно.

– К тому же Твердохлёбов мог и не упомянуть в завещании свою старую тётку, потому что ему и в страшном сне не могло присниться, что она его переживёт.

– И всё-таки будем исходить из того, что Никифор Лаврентьевич, как человек деловой, предусмотрел и эту микроскопическую возможность.

– В любом случае никто старушку из дома не выгонит.

– Будем надеяться.

– Кстати, Снежана упомянула о том, что вторая жена Твердохлёбова, мать Эдуарда, в ту роковую ночь была поблизости.

– То есть?

– Со слов Снежаны, Розалия Павловна остановилась в гостинице неподалёку, но исключительно для того, чтобы собирать компромат на Снежану.

– То есть собирать сплетни?

– Зачем же так грубо, – усмехнулась Мирослава.

– Я почему-то не сомневаюсь в том, что сама Снежана в разговоре с вами выразилась именно так.

– Ты догадливый.

– По-моему, нам не хватает Шуры, – неожиданно заявил Морис.

– Неужели? – рассмеялась Мирослава.

Глава 12

На следующий день рано утром Мирослава отправилась к Олегу Кушнарёву. Она надеялась застать его за завтраком. Предупреждать о своём приезде племянника Твердохлёбова она не хотела сразу по нескольким причинам. Но основной из них была та, что она не собиралась давать ему время на подготовку к разговору и хотела застать его врасплох. Подсознательно она надеялась застать в квартире Кушнарёва и его невесту. Адрес племянника убитого ей предоставила Аделаида Сергеевна Калитовская, как и адреса всех других лиц, бывших в ту ночь в доме жертвы, кроме адреса Лизы.

Сказать, что Кушнарёв удивился её появлению на пороге своей квартиры, было бы не сказать ничего. Поначалу, вероятно, увидев в глазок девушку, он открыл ей дверь, не спросив, кто она и что ей нужно. И только потом задал вопрос, несколько удививший Мирославу:

– Вы принесли письмо?

– Какое письмо? – спросила она.

– Заказное!

– Я похожа на почтальона? – улыбнулась Волгина.

– Сейчас никто не похож на того, на кого ему следует быть похожим, – вздохнул он, – разве что за исключением разносчиков пива.

– Наверное, вы правы, – невольно улыбнулась она и призналась: – Вынуждена разочаровать вас, письма я не принесла.

– Если вы что-то продаёте или предлагаете, – начал он, поморщившись, и потянул ручку двери на себя.

– Минуточку! Я детектив! Мирослава Волгина.

– Детектив? – Он потёр лоб. – Ничего не понимаю! Во всяком случае, мне, кроме того, что я уже сказал вашему сотруднику, добавить нечего.

– Я частный детектив. И не знаю, что именно вы рассказали сотруднику полиции.

– Вы частный детектив? – Его широко расставленные светло-карие глаза смотрели на неё удивлённо и недоверчиво.

– Да, – ответила Мирослава, – вот мои документы, – она развернула перед его глазами своё удостоверение.

– Понятно. Я даже догадываюсь, кто вас нанял.

– Мне нужна ваша помощь, – сказала Мирослава.

– Что ж, проходите, – сказал он, немного помявшись, и добавил: – Но учтите, что времени у меня не так уж много.

– Я учту, – пообещала она.

Кушнарёв провёл её, как она и ожидала, на кухню, где пахло какао. На тарелке лежали бутерброды с сыром, сливочным маслом и ветчиной.

– Присоединяйтесь, – он указал ей на стул, придвинутый к столу, – я сейчас налью вам какао.

– Спасибо, – поспешила отказаться Мирослава, – я уже позавтракала.

– Ну что ж, – он бросил на неё оценивающий взгляд и, видимо, остался доволен, – а я, с вашего позволения, позавтракаю.

– Конечно, конечно.

Кушнарёв принялся за бутерброды и какао. А Мирослава подумала, что смерть дяди, как видно, аппетита ему не испортила, и спросила небрежно:

– А где Лиза?

– Лиза? – удивился он и закашлялся.

Мирослава поднялась со стула и заботливо постукала его по спине. Потом налила в стакан, стоявший на столе, воды из графина и протянула хозяину дома.

Он выпил его, пробурчал:

– Спасибо, – вытер выступившие на глазах слёзы и спросил: – Почему вас интересует Лиза?

– По-моему, это естественно, ведь она тоже была в новогоднюю ночь в доме вашего дяди.

– Ну и что? Лиза моя невеста! И была она вместе со мной.

– Я ничего не имею против этого.

– Тогда что же?

– Просто мне хотелось бы поговорить и с ней.

– Лизы здесь нет! – отрезал Кушнарёв.

– А где она?

– У себя дома. – И, немного помолчав, счёл нужным объяснить: – Мы не живём вместе. Лиза переедет ко мне сразу после свадьбы. Мы так решили.

Мирослава кивнула, давая понять, что приняла его ответ к сведению. Кушнарёв поднялся из-за стола, накрыл тарелку с недоеденными бутербродами салфеткой и убрал её в холодильник. Оставшееся в чашке какао вылил в раковину и ополоснул чашку.

«Выходит, я всё-таки испортила парню аппетит», – с некой толикой удовлетворения подумала Мирослава.

– Идёмте в зал, – сказал между тем Кушнарёв и направился к выходу из кухни. Мирослава, поднявшись со стула, на котором только что снова удобно устроилась, последовала за ним. Он привёл её в довольно большую комнату, заставленную тяжёлой на вид тёмной мебелью со светло-соломенной обивкой кресел, дивана и стульев. Примерно такого же цвета были шторы, висевшие на окнах. Стол был застелен ярко-жёлтой скатертью. В массивной хрустальной вазе (привет из советского прошлого) стояла небольшая еловая ветка, украшенная несколькими шарами и перевитая серебристыми нитями дождя.

Кушнарёв молча указал Мирославе на одно из кресел. Сам сел на второе и бросил одно лишь слово:

– Спрашивайте.

Мирослава не заставила себя упрашивать и задала свой первый вопрос:

– Какие у вас с дядей были отношения?

Он поднял на неё глаза и слегка прищурился:

– Ваш вопрос мне кажется странным.

– Отчего же?

– Ну, какие могут быть отношения у дяди с племянником?!

– Вообще-то отношения между дядьями и племянниками бывают самыми разными. Но меня интересуют именно ваши отношения.

Кушнарёв опустил глаза и, сглотнув, ответил:

– Я любил своего дядю. И смею надеяться, что он меня тоже.

– Дядя вам помогал?

– Конечно! – воскликнул Кушнарёв.

– Меня интересует в первую очередь материальная сторона вопроса.

– Материальная, – вздохнул Олег, – тогда, наверное, я буду вынужден обмануть ваши ожидания.

– Что так?

– Нет, дядя тратил на меня деньги, пока я был мальчишкой и, лишившись родителей, рос в его семье. Но по мере взросления я старался сам зарабатывать и, встав на ноги, уже не тянул из дяди денег. Как некоторые, – непроизвольно вырвалось у него.

– Под некоторыми вы имеете его сына Эдуарда?

– Неважно, кого я имел в виду, – быстро ответил он. По лицу Кушнарёва было заметно, что он сожалел о вырвавшихся у него словах.

– Анфиса Позднякова, ваша двоюродная сестра, часто обращалась к отцу за финансовой помощью?

– Насколько мне известно, – сухо проговорил Олег, – вообще не обращалась. Никифор Лаврентьевич делал, конечно, ей дорогие подарки на день рождения, Новый год и Восьмое марта. Но в основном задаривал подарками внуков. И, к слову сказать, их родители, что Анфиса, что Тихон, не раз выражали дяде по этому поводу неудовольствие.

– Почему?

– А то вы не понимаете, – покосился на неё Кушнарёв.

– Не совсем, – обронила Мирослава.

– Вы видели в детстве сказку «Снежная королева» в постановке Евгения Шварца, в которой Герду играла Елена Проклова? – уточнил он.

– Ну, – неопределённо протянула Мирослава.

– Так там мамаша маленькой разбойницы, атаманша шайки, прямым текстом сказала: «Детей надо баловать. Вот тогда из них вырастают настоящие разбойники!»

– Припоминаю что-то такое, – невольно усмехнулась Мирослава.

– Ну, так вот, ни Анфиса, ни Тихон не хотели, чтобы их дети выросли настоящими разбойниками.

– Подозреваю, что их дед тоже этого не хотел, – заметила Мирослава, подумав про себя, что Твердохлёбову-старшему было достаточно хлопот и с непутёвым сыном.

– Конечно, не хотел, – согласился Кушнарёв, – но дед – он и в Африке дед.

– А как вы отнеслись к женитьбе своего дяди на Снежане? – спросила Волгина.

– Как я мог к этому отнестись? – переспросил Кушнарёв и пожал плечами. – Нормально отнёсся.

– Вам не показалось, что избранница была слишком молода для вашего дяди?

– В наше время слишком молодыми в неравных браках бывают не только жёны, но и мужья, – резонно заметил племянник Твердохлёбова.

– Что да, то да, – вынуждена была согласиться Мирослава и тут же спросила: – Вас не смутило то, что дядя увёл невесту у сына своего лучшего друга?

– Меня это не привело в восторг, – осторожно признался Кушнарёв, – но согласитесь, что это не моё дело, осуждать или одобрять поступки родного дяди. – И, подумав, добавил: – К тому же у меня сложилось впечатление, что супруги Калитовские были ему за это настолько благодарны, что, будь у них такая возможность, вручили бы дяде орден за отвагу и самопожертвование в деле спасения их единственного сыночка.

– А сам Виталий Калитовский?

– Что – Виталий? – снова переспросил Олег.

– Тоже вручил бы Твердохлёбову орден?

– Нет, конечно, – усмехнулся Олег, – но тут такое дело.

– Какое?

– Спорное! Виталик сначала, естественно, горевал – но не думаю, что он так уж убивался из-за потери дорогой его сердцу Снежаночки.

– Отчего же?

– Подозреваю, что её уход к дяде он воспринял как удар по самолюбию, – Олег усмехнулся. – Ещё бы! От него, молодого, умного, красивого, перспективного, девушка ушла к ровеснику его отца. В прошлые века, – добавил он с иронией, – за такую оплеуху на дуэль вызывали.

– Так, может быть, это и была отложенная дуэль? – мгновенно ухватилась за ниточку Мирослава.

– Вы называете дуэлью предательский удар по голове? – спросил он, не скрывая скепсиса.

Мирослава ничего не ответила, продолжая внимательно смотреть на парня.

– Да нет, не может того быть, – покачал он головой через некоторое время, вероятно взвесив все «за» и «против», – кто угодно, только не Виталик.

– Ваши слова «кто угодно» можно трактовать широко.

– Я не это хотел сказать.

– А что?

Кушнарёв пожал плечами.

– Насколько я понимаю, супругов Калитовских вы из числа подозреваемых исключаете?

– Исключаю, – подтвердил Кушнарёв.

– Вы не верите в то, что с вашим дядей мог поквитаться за сына Игнат Варфоломеевич?

– Я вам уже сказал, что не верю. И объяснил почему!

– Только потому, что он был рад тому, что его сын не женится на Снежане?

– В первую очередь.

– А во вторую?

– Если бы дядя Игнат был виноват, они не обратились бы за помощью к вам.

– Тут вы не правы, – едва заметно улыбнулась Мирослава.

– Это ещё почему? – удивился Олег.

– Потому что я не говорила, что работаю именно на супругов Калитовских, это всего лишь ваша догадка, а во-вторых, ради спасения сына родители могут пожертвовать не только своей свободой, но и жизнью.

– Пустое всё это, – отмахнулся Кушнарёв, – дядя Игнат не убивал моего дядю, и уж тем более к убийству не причастна тётя Ида.

– А Анфиса могла убить отца?

– Не порите чушь! – ответил он грубо.

– Ведь иногда бывают такие обстоятельства…

– Вы и сами знаете, что безвыходных не бывает, – не дал он ей договорить, – притом что, если бы Анфисе понадобились деньги, отец тотчас выдал бы ей любую, даже самую заоблачную сумму.

– Даже так?

– Даже так! – твёрдо заверил Кушнарёв.

– Однако муж Анфисы мог выступить против.

– Если бы, как вы говорите, безвыходные обстоятельства подпёрли Анфису, то она не посмотрела бы на возражения мужа.

– Вы настолько уверены в этом?

– На сто процентов. Мне ли не знать свою двоюродную сестричку, – ответил Олег. При этом слово «сестричка» прозвучало у него не с иронией, а просто с невероятной нежностью.

– На этом же основании, как я понимаю, вы исключаете из списка подозреваемых и мужа Анфисы Тихона Позднякова.

– Правильно понимаете, – согласился он.

– Хорошо. Уговорили. Тогда предположим, что мужа убила Снежана.

– Вздор!

– Почему? Насколько мне известно, ваш дядя сомневался, что она родила сына от него, и собирался провести экспертизу.

– Ну и что? – скептически спросил Кушнарёв.

– Если бы его подозрения подтвердились, Снежана осталась бы и без мужа, и без денег.

– Вот за Снежану вам волноваться-то как раз и не стоит.

– Почему же так?

– Потому что неправильно называть её Снегурочкой, – усмехнулся Кушнарёв.

Мирослава посмотрела на него удивлённо, и он пояснил свою мысль:

– Она не Снегурочка, а Белоснежка, в окружении которой всегда найдётся семь гномов. И один из них, едва она потеряет обручальное кольцо первого мужа, нацепит ей своё и потащит под венец.

– Интересная гипотеза.

– Это не гипотеза, а реальность. И я даже догадываюсь, кто из гномов уже приготовил для неё обручальное колечко.

– Может быть, поделитесь своей догадкой?

– Нет, – покачал он головой, – я пока не уверен, что она верна.

– Короче, гадаете на кофейной гуще, – усмехнулась детектив.

– Смейтесь, смейтесь, – подзадорил он, – потом посмотрим, кто окажется прав.

– В таком случае у нас остаётесь вы…

– Мне-то уж точно дядю убивать незачем.

– Ваша невеста…

– Лиза даже не была знакома с дядей до вечера 31 декабря.

– А с другими членами вашей семьи?

– Разумеется, нет.

– Вы и с Анфисой её не знакомили?

– Сначала я должен был познакомить её с дядей.

– Разумно, – согласилась Мирослава.

– Надеюсь, вы не собираетесь приплести к убийству тётю Лушу? – спросил он, не скрывая сарказма.

– Лукерью Самсоновну я пока не подозреваю, – невозмутимо отозвалась Мирослава.

– Пока, – хмыкнул Кушнарёв.

– Итак, – не обращая внимания на его иронию, проговорила Мирослава, – подведём итоги, методом исключения у нас остаётся один подозреваемый – Эдуард Твердохлёбов.

– Да, Эдик, конечно, не подарок, – согласился Олег, – но я не могу представить его в роли убийцы собственного отца.

– Может, сказывается недостаток воображения? – вернула ему Мирослава иронию, которую он недавно изливал на неё.

Кушнарёв посмотрел на детектива сердито и проговорил:

– Такими вещами не шутят.

– Согласна. Приношу свои извинения.

– Принято, – кивнул он, – но моя уверенность в том, что Эдик не причастен к убийству отца, остаётся непоколебимой.

– Несмотря на то что Снежана и горничная слышали, как ваш брат и дядя исступлённо ссорились в тот вечер?

– Да они постоянно ссорились! – резко вырвалось у Кушнарёва. – И смею вас заверить, всякий раз исступлённо.

– И что же получается?

– Получается то, – почти прокричал он, – что на протяжении десяти лет они уже должны были тысячу раз поубивать друг друга! Но как видите, нет!

– Я вижу, что да, – твёрдо произнесла Мирослава.

– Да не он это! Не он! Голову даю на отсечение!

– И не боитесь остаться без головы? – усмехнулась она грустно.

– Представьте себе, не боюсь!

– Что ж, порешить вашего дядю мог кто-то и из прислуги.

– Чушь! Во-первых, зачем им это надо? А во-вторых, они к этому времени уже все были отпущены домой.

– Но могли и не уйти.

– Я сам лично запирал ворота!

– Вы?

– А чего вы так удивляетесь? Меня попросил дядя. И раньше я не раз это делал.

– Тогда остаётся только любовник Снежаны…

– Какой ещё любовник?! – вырвалось у него.

– Тот самый, на которого вы намекали.

– Ни на кого я не намекал.

– Не отпирайтесь. Вы прямым текстом сказали, что догадываетесь о том, кто является любовником Снежаны.

– Если этот тот, о ком я думаю, то он не убивал дядю.

– Почему же?

– Потому что ему незачем было это делать!

– Обоснуйте.

– Он намного моложе дяди, хорош собой. Не менее богат. И если сын Снежаны именно от него, то она бы ещё немного повыёживалась и сняла хомут брачных уз с дяди, надев его на шею нового избранника.

– Вы говорите об этом так, словно не сомневаетесь в том, что вопрос о разводе вашего дяди со Снежаной был делом решённым.

– Это так и есть. Просто герои этой мелодрамы ещё не отдавали себе в этом отчёта.

– А если ребёнок Снежаны является сыном вашего дяди?

– То тогда какое-то время Снежана ещё продолжала бы цепляться за дядю, но в конце концов всё-таки ушла бы.

– Но тогда она лишилась бы значительной суммы денег. А со смертью вашего дяди она главная приобретательница.

– В любом случае, – буркнул Кушнарёв, – у Снежаны кишка тонка.

– И тут мы опять возвращаемся к любовнику Снежаны. Он мог убить вашего дядю не из-за денег, а чтобы избавиться от соперника.

– Думайте что хотите, – отмахнулся Кушнарёв.

– Лукерья Самсоновна предложила мне возложить вину за убийство вашего дяди на посторонних, проникнувших в дом.

– Ерунда! И украдено ничего не было.

– Тогда вы, как я понимаю, предлагаете мне поверить в привидение?

– Я? – вытаращил он глаза. – В какое ещё привидение?

– Мне и самой хотелось бы об этом узнать. Во всяком случае, спасибо, что уделили мне время.

– Вы уже уходите?

– А разве вы имеете ещё что-то сказать мне? – спросила она со скрытой иронией.

И он ответил ей в той же манере:

– Увы, сударыня.

– У меня к вам напоследок маленькая просьба.

– Какая? – насторожился Кушнарёв.

– Дайте мне адрес и телефон своей невесты.

– Зачем? – насупился он.

– Хочу побеседовать с ней.

– Но Лиза-то тут с какого боку?!

– Я обязана поговорить со всеми свидетелями.

– А если я откажусь? – спросил он.

– То я всё равно узнаю её адрес, но мне придётся затратить на это какое-то время, и моё впечатление о вас заметно ухудшится.

– Ладно, – ответил он и продиктовал ей требуемые координаты. – Но учтите, – предупредил он, – я позвоню Лизе и предупрежу её.

– Не возражаю, – отозвалась Мирослава и пошла в прихожую.

* * *

Когда Мирослава вернулась домой, то первым делом она подхватила на руки кота, потёрлась лбом о его мягкий лоб и сказала:

– Уф!

Дон понимающе вздохнул и, в свою очередь, потёрся о хозяйку и успокаивающе замурлыкал.

– Я тоже вам сочувствую, – улыбнулся Морис, – и готов вас обоих накормить обедом.

– Это было бы очень кстати, – отозвалась Мирослава. За чаем она спросила: – Ты посмотрел в интернете зарисовки о действующих лицах нашего расследования?

– Посмотрел, – ответил он, – но ничего интересного не нашёл. На всякий случай сделал распечатки, вот посмотрите, – он положил на край стола бумаги.

– Да, действительно ничего занимательного, – вздохнула она, просмотрев бумаги. – Даже на фирме Твердохлёбова, судя по всему, всё вполне благопристойно. Хотя если там есть криминал, то он надёжно спрятан от посторонних глаз.

Морис кивнул:

– Однако я почему-то не думаю, что убийство Твердохлёбова как-то связано с его бизнесом.

– Я тоже так не думаю, – согласилась Мирослава.

– Как сказал бы Шура, печёнкой чую, что змея, нанесшая удар, скрывается в его семейном гнезде.

– Скорее всего, но в офис его фирмы я завтра всё-таки наведаюсь.

– А что рассказал племянник?

– Можно сказать, что ничего, изо всех сил постарался обелить всех присутствующих в доме Твердохлёбова в ту ночь.

– Вы думаете, что он искренне верит в их невиновность?

– Я почти уверена в этом. Хочу ещё пообщаться с его невестой. Она человек новый, может быть, незамыленным взглядом подметила какую-то деталь, которую остальные упустили.

– Дай-то бог. Значит, координаты Лизы Кушнарёв вам дал?

– Конечно, он же понимает, что я их всё равно раздобуду. Зачем же обострять ситуацию?

Глава 13

Утром следующего дня, как и запланировала, Мирослава отправилась в город, в офис Твердохлёбова. Небо напоминало разбухшее старое ватное одеяло, из которого непрерывно сочилась влага, так что дождь нельзя было назвать сильным, зато дорога мгновенно покрывалась тончайшей ледяной коркой. Все, кто мог себе это позволить, либо не высовывали носа из дома, либо пересели на общественный транспорт, так что дорога была почти свободной. Однако поездка от этого не становилась комфортнее. У Мирославы времени ушло почти вдвое больше, чем она обычно затрачивала на поездку в город.

Полиция побывала на фирме на день раньше детектива и, хотя ничего полезного для себя не узнала, панику посеяла. Стоило Волгиной сказать, что она детектив и расследует дело об убийстве Никифора Лаврентьевича Твердохлёбова, как сразу раздались вопли:

– Опять?! Сколько можно? Мы вам уже вчера всё сказали!

Насилу успокоив сотрудников и помахав перед их носом удостоверением частного детектива, она узнала, где находится кабинет заместителя владельца фирмы. Оказалось, что сам факт того, что она детектив частный, успокоил персонал.

– Так вас родственники наняли, – обрадованно произнёс кто-то.

Мирослава не стала переубеждать народ и послушно отправилась за девушкой, которая вызвалась её проводить до кабинета зама.

– Вот, – остановилась она перед тяжёлой дверью с табличкой, – замдиректора Пётр Константинович Кречетов. – И, постучав, приоткрыла дверь, просунула в неё голову. – Пётр Константинович, к вам девушка.

– Какая ещё девушка? – спросил густой бас из-за двери.

– Детектив, – пискнула сопровождающая.

– Так девушка или детектив?!

– И то, и другое.

– Валентина! Не морочь мне голову! Пусть входят оба.

– Но она одна, – растерянно проговорила девушка.

Чтобы прервать бестолково затянувшийся диалог, Мирослава отодвинула девушку Валю в сторону и заглянула в кабинет.

– Здравствуйте, Пётр Константинович, – сказала она, – я частный детектив Мирослава Волгина, вот моё удостоверение.

– Понятно, полиция не справляется, – буркнул мужчина, – и у родственников тоже сдали нервы. Я Пётр Константинович Кречетов – замдиректора.

Мирослава не стала разубеждать Кречетова в его заблуждении, потом опять же почему бы не посчитать старого друга родственником погибшего.

– Вы проходите, садитесь, – проговорил тем временем хозяин кабинета.

– Спасибо, – Мирослава села поближе к начальственному столу. – Пётр Константинович, я хотела бы узнать у вас, не получал ли Никифор Лаврентьевич в последнее время каких-либо угроз по телефону или письменно.

– Ничего такого не было, – уверенно ответил Кречетов.

– Не досаждали ли вашей фирме конкуренты?

– Нет, всё было как обычно.

– Может, вы выиграли какой-то тендер, и вам должны были выделить большие деньги на исполнение какого-либо проекта.

– К сожалению, нет.

– Почему – к сожалению?

– Потому что какой же дурак откажется от региональных или федеральных денег? Но нам ничего не перепадало.

– А на какие-либо личные неприятности Никифор Лаврентьевич вам не жаловался?

– Нет, Никифор вообще был человеком не слишком разговорчивым, не любитель плакать в жилетку. Хотя я краем уха слышал, что у него не всё гладко было с женой и сын, как пылесос, деньги из отцовского кармана сосал. Но сыну он вроде бы объяснил, что он уже большой мальчик и сам должен о себе позаботиться.

– А от кого вы всё это слышали, если не секрет? – спросила Мирослава.

– Да какой уж тут секрет, если Никифора больше нет. – Кречетов задумался, а потом сказал: – Вот только я не могу указать вам на одну конкретную личность. Просто слушок проползал то там, то тут. А кто его пустил, неизвестно. Все перешёптываются, гудят, честное слово, как в улье, в который забрался воришка, а описать его лицо никто не может.

«Какое же у пчёл и их воришек может быть лицо?» – хотела спросить Мирослава, но передумала, боясь застрять в ещё большей абстрактности.

Но тут Пётр Константинович неожиданно заёрзал на стуле и, немного помявшись, сказал:

– Тут такое дело… – Кречетов замолчал.

– Да? – подбодрила его Мирослава.

– Понимаете, наш бухгалтер Роза Фёдоровна дружила со второй женой Твердохлёбова Розалией Павловной. Подозреваю, что эти две Розы и теперь продолжают общаться, – замдиректора хихикнул, наверное, сочтя свою шутку удачной.

– И где мне найти Розу Фёдоровну? – спросила Мирослава.

– Так в бухгалтерии и найдёте. Это через три двери от моего кабинета.

– Я могу с ней поговорить?

– На здоровье! И сколько вам угодно!

Мирослава уже поняла, что Кречетову хочется, чтобы она как можно скорее отстала от него самого, а кого она потом будет расспрашивать о личных передрягах шефа, ему было всё равно.

– Пётр Константинович, подскажите мне, пожалуйста, как фамилия Розы Фёдоровны?

– Орехова её фамилия, – ответил Кречетов, в то время как глаза его вопрошали – «ну что, до свиданья?».

И Мирославе ничего не оставалось делать, как озвучить то, что он хотел услышать от неё: «До свиданья, Пётр Константинович».

Волгина нашла дверь бухгалтерии, постучала и, не дожидаясь ответа, вошла. В комнате сидели двое – молоденькая девушка и дама лет сорока.

– Здравствуйте, – приветливо проговорила она, – замдиректора посоветовал мне переговорить с Розой Фёдоровной Ореховой.

Девушка сразу уткнулась в компьютер, а женщина постарше ответила:

– Роза Фёдоровна Орехова – это я. А о чём Пётр Константинович посоветовал вам поговорить со мной?

– О вашем шефе, – не моргнув глазом произнесла Мирослава.

– О Никифоре Лаврентьевиче? – Орехова схватила ртом воздух. – Так его же убили!

– Именно поэтому. У вас есть свободная комната, где мы могли бы поговорить наедине?

Орехова задумалась на миг и решилась:

– У нас тут на первом этаже кафе, давайте спустимся туда, если вы, конечно, не возражаете, – её тёмные глаза встретились с глазами Мирославы.

– Я не возражаю, – ответила детектив.

Орехова поднялась и, обращаясь, как догадалась Мирослава, к своей подчинённой, проговорила:

– Люда, я отлучусь. А ты пока продолжай работать над тем же документом.

– Хорошо, Роза Фёдоровна, – отозвалась девушка, не отрывая взгляда от монитора.

Кафе, в которое привела Орехова детектива, вопреки ожиданиям Мирославы оказалось довольно уютным и, главное, немноголюдным. Они заняли угловой столик, который был как бы на отшибе.

Подошла официантка, улыбнулась обеим женщинам и спросила:

– Вам как обычно, Роза Фёдоровна?

Орехова кивнула.

– А вам? – обращаясь к Мирославе, спросила официантка.

– Мне то же самое, – не заморачиваясь, ответила Мирослава.

– Вы даже не знаете, что я обычно заказываю, – невольно улыбнулась Орехова.

– Да это и неважно, – дружелюбно улыбнулась женщине Волгина.

– Вы из полиции? – спросила Роза Фёдоровна.

– Нет, я частный детектив.

– Понятно, – кивнула женщина, видимо решив, как и все остальные сотрудники, что за помощью к частному детективу обратились родственники Твердохлёбова.

Прошло несколько минут, во время которых Орехова исподтишка изучала детектива. Мирослава не мешала ей это делать. Вскоре появилась официантка и поставила на стол тарелки, на каждой из которых лежала куриная котлетка с овощным гарниром. – Творожная запеканка вот-вот дойдёт, – сказала девушка, – тогда и чай принесу.

Роза Фёдоровна благосклонно кивнула и бросила на Мирославу взгляд, спрашивающий – ну и как?

Мирослава молча ответила ей таким же красноречивым взглядом – отлично.

Волгина не торопилась обрушивать на свою визави град вопросов, она хотела, чтобы женщина привыкла к её присутствию и расслабилась.

Дамы принялись за котлеты, по-прежнему не проронив ни слова. Тем не менее это молчание не было тягостным, скорее естественным, по русской поговорке – «пока я ем, я глух и нем». Запеканка тоже была съедена. И вот, после первого глотка из второй чашки чая, Мирослава поняла, что удобный момент настал.

– Я понимаю, что эта трагедия затронула вас сильнее, чем других сотрудников вашей фирмы, – проговорила детектив сочувственно.

– И не говорите, – с тихим вздохом отозвалась Роза Фёдоровна, – ведь я узнала о случившемся раньше остальных, – доверительно сообщила женщина детективу.

– Понимаю, – отозвалась Мирослава вполголоса, – Эдуард, наверное, позвонил матери.

– Да, сразу же, как его перестали мучить эти ужасные полицейские.

– Увы, – обронила Мирослава, – им просто необходимо было опросить всех присутствующих.

– Я понимаю всю неотвратимость этой процедуры, – Роза Фёдоровна взмахнула белой пухлой рукой, – но вы только представьте, что пережил бедный мальчик за время учинённого ему допроса!

Мирослава старательно удерживала на лице серьёзное выражение, хотя при словах дамы о бедном мальчике ей хотелось расхохотаться…

Меж тем Орехова продолжала:

– Полицейские же такие жестокие люди! У них нет души! Вы сами подумайте, – призвала она к разуму и сердцу детектива, – разве добрый человек пойдёт работать в полицию?

– Я тоже в некотором роде занята расследованием, – напомнила ей Мирослава.

– Вы другое дело, – воскликнула Роза Фёдоровна, – вы же помочь хотите! А этим только бы кого-нибудь посадить, дело закрыть и новые звёздочки обмыть! Фи! – Орехова презрительно наморщила носик.

В это время Мирослава, глядя на Розу Фёдоровну, думала о Розалии Павловне Твердохлёбовой: «Всё-таки прав был Еврипид, когда говорил – скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты. Жаль только, что ни мудрость, ни талант древнего грека не помогли ему стать счастливым в семейной жизни. Или это указывает на то, что человеку даётся только одно – успех в профессии или в любви? Интересный вопрос. Но сгубило древнегреческого драматурга и поэта всё-таки не женское непостоянство, а суровая зима Македонии. Теплолюбивому греку была незнакома любовь русского классика к морозным зимам России». И тут Мирослава представила удивление Пушкина, если бы вдруг случилось чудо, и Александр Сергеевич оказался сейчас в нашем времени. Уже миновала середина января, а за окном дождь. Только и остаётся признать, несмотря на маловерие, что «неисповедимы пути господни».

Несмотря на мысли, мелькающие в её голове, Мирослава внимательно прислушивалась ко всему, что говорила ей в это время Роза Фёдоровна. Хотя весь её монолог состоял из одних сплошных стенаний и жалоб на жестокосердие Никифора Лаврентьевича и загубленную судьбу Розалии Павловны, которая всю себя отдала «выведению» в люди сына. Орехова так и сказала – выведению. Что именно она имела в виду, для детектива оказалось загадкой, то ли Розалия Павловна, в понимании подруги, вывела сыночка своего, как птенчика из яйца, то ли она пыталась создать нечто более совершенное по отношению к имеющимся в этом мире мужчинам. Но в любом случае эксперимент не удался, так что уточнения были излишни. Заключительным аккордом этого эпохального плача был вывод, сделанный Розалией Фёдоровной: Твердохлёбов получил по заслугам.

– Вам нисколько не жаль своего начальника? – не смогла удержаться от вопроса Мирослава.

– Как начальника мне Никифора Лаврентьевича, конечно, жаль, – ни минуты не раздумывая, ответила Орехова, – навряд ли наследники смогут вести дела так же хорошо, как он. И, значит, мы все потеряем в зарплате. Но как человек он не вызывает у меня жалости! Вот Розалия и Эдик другое дело…

Мирослава не на шутку испугалась того, что Роза Фёдоровна пошла на второй круг оплакивания горькой судьбины подруги и её отпрыска, поэтому поспешила перебить Орехову:

– После того как Твердохлёбов оставил семью, на что жили его вторая жена и сын?

– Материальное содержание Твердохлёбов положил оставленной семье неплохое, – сухо признала Орехова, но тотчас попыталась затянуть прежнюю волынку, – но ведь деньги – это не главное!

– Да? – сделала вид, что удивилась, Мирослава.

– Ах, конечно! – всплеснула на этот раз обеими руками Роза Фёдоровна и, покосившись на Мирославу, сделала заключение: – Вы ещё слишком молоды, чтобы испытать это на своей шкуре.

– И не говорите, – с улыбкой согласилась Мирослава.

Эта мимолётная улыбка насторожила женщину, и она замолчала, попытавшись разобраться, на чьей же стороне детектив.

– Я только хотела сказать, – поспешила заверить её Мирослава, – что без денег поднять на ноги ребёнка довольно трудно.

– В этом я вынуждена с вами согласиться, – важно кивнула Орехова, – но ведь мальчику требуется отцовское участие.

– Совершенно верно. Хотя я слышала, что когда Твердохлёбов расстался с Розалией Павловной, Эдуард уже вырос.

– Он учился в институте, – сухо прокомментировала Орехова и спросила: – А вы знаете, где в это время находилась Розалия?

– В больнице?

– Вот именно! – темперамент Розы Фёдоровны вспыхнул с новой силой.

– Розалии Павловне остаётся только посочувствовать, – осторожно заметила Мирослава.

– Плюс к этой несправедливости, вы хоть знаете, на кого он её променял?

– На женщину с низкой социальной ответственностью.

– Мягко сказано! – выпалила Орехова. – Она была настоящей шлюхой! Впрочем, ею и осталась!

– Роза Фёдоровна, а вы не знаете, почему Твердохлёбов не вернулся к жене, после того как расстался со своей любовницей?

– Понятия не имею! – повела та полными плечами.

– Может, Розалия Павловна не захотела простить мужа и принять его обратно?

– Ну что вы! – воскликнула бухгалтерша. – Розалия святая женщина! Она бы всё простила своему вероломному мужу. Но я так думаю, что вернуться ему мешали его рога!

– Рога?

– Конечно! Они после его отношений с этой распутницей так разрослись, что мешали ему приблизиться к порядочной женщине!

– Но ведь в конце концов он женился на Снежане Матвеевне.

– И вы считаете эту девицу порядочной женщиной? – скривилась Орехова.

– Затрудняюсь вам ответить.

– Вот то-то и оно, – хмыкнула Роза Фёдоровна, – эта девица тоже пустилась во все тяжкие. И к моменту смерти Никифор Лаврентьевич имел ещё более кустистые рога, – она презрительно фыркнула.

– Однако, насколько мне известно, несмотря на все свои недостатки, Твердохлёбов продолжал материально поддерживать вторую жену и уже совсем взрослого сына.

– Это было его долгом! – безапелляционно заявила Орехова.

Мирослава подумала про себя, что нет такого закона, по которому разведённые мужчины обязаны содержать своих молодых трудоспособных жён и давно выпавших из гнезда детей. Но вслух она этого говорить не стала, прекрасно понимая, что её справедливое высказывание только распалит Розу Фёдоровну и настроит её против детектива. Мирославе же нужно было задать женщине ещё несколько вопросов, поэтому она оставила её вывод без внимания и спросила:

– А Розалия Павловна после развода с мужем работала где-то?

– Он оставил её больную! – укоризненно напомнила Роза Фёдоровна.

– Но потом, к счастью, Розалия Павловна ведь поправилась?

– Если это можно считать поправкой, – неохотно согласилась Орехова. – Но вы должны иметь в виду, что Розочка актриса! И притом очень талантливая! Однако как устроиться в театр после того перерыва, который она вынуждена была сделать в то время, когда положила всю себя на алтарь своей любви! – Женщина театрально воздела руки вверх.

«Да вы, уважаемая Роза Фёдоровна, тоже актриса», – подумала про себя с иронией Мирослава и сказала:

– Значит, с работой у вашей подруги не заладилось?

– Не заладилось, – печально кивнула Орехова.

– А где после института трудился Эдуард?

– У Эдика плохое здоровье, – попыталась отделаться короткой фразой Роза Фёдоровна.

– У него инвалидность?

– Ну что вы! – В голосе женщины прозвучало возмущение и опасение.

– Тогда почему же…

– Ему не везло! – перебила детектива Орехова. – Мальчик старался изо всех сил! Несколько раз он пытался начать своё дело! Но вы же знаете, что вокруг столько акул!

– Так и Эдуард, судя по всему, тоже не карась, – позволила себе съязвить Мирослава.

– Он ещё ребёнок! – укоризненно воскликнула Орехова.

– Во всяком случае, он мог бы обратиться за помощью к отцу.

– Вы что же думаете, что он не обращался?

– Не знаю.

– Вот именно, что не знаете! – сердито выпалила бухгалтерша. – Сколько раз Эдик просил у отца денег, а тот если и давал сначала, то вечно укорял, а потом и вовсе перестал давать!

– Под обращением за помощью я имела в виду не деньги, – сказала Мирослава.

– А что же? – искренне удивилась Орехова.

– Отец мог помочь ему устроиться на работу. Хотя бы даже в свою фирму.

– А вы хоть знаете, чем занимается наша фирма? – фыркнула Роза Фёдоровна.

– Насколько мне известно, пластиковыми окнами.

– Вот именно! Пластиковыми окнами! – Орехова воздела указательный палец в направлении потолка.

– Не понимаю, что в этом плохого, – пробормотала Мирослава.

– В том, что это занятие никак не годится для перспективного, умного мальчика!

– Почему?

Роза Фёдоровна даже не попыталась скрыть своего раздражения по поводу непонимания детективом, с её точки зрения, простейших истин, но она всё же снизошла до объяснения:

– Эдик всю жизнь мечтал заниматься инвестициями.

– Чем? Чем? – переспросила Мирослава, думая, что ослышалась.

– Ин-вес-ти-ци-ями, – по слогам повторила женщина.

– И куда же он хотел инвестировать? – спросила Волгина.

– В газовую или нефтяную промышленность, – ответила Роза Фёдоровна таким тоном, словно говорила об обыденном занятии, доступном каждому рядовому россиянину, имеющему на руках хотя бы пару сотен рублей.

Мирослава с большим трудом удержалась от того, чтобы не расхохотаться во весь голос. Если честно, то ей хотелось не просто смеяться, но ржать. Тем не менее она спросила с постной миной:

– Отец, насколько я поняла, отказался спонсировать мечту сына.

– Категорически!

– Жаль… – пошутила Мирослава.

Но Орехова приняла её сожаление за чистую монету и поведала:

– После отказа отца Эдик сам решил заработать деньги.

– Как? Он устроился всё-таки работать?

– Где вы видели работу, за которую платят хорошие деньги?

– Ну… – протянула Мирослава.

– Вот именно! Такой работы нет. Поэтому Эдик стал играть. – Вздохнув, она печально добавила: – По-крупному. Но ему не везло. Он увяз в долгах! Мальчику начали угрожать! Розалия уже продала все свои драгоценности, но денег на то, чтобы расплатиться по долгам, всё равно не хватает. Кредит Эдику не дают!

– А Розалии Павловне?

– Только под залог квартиры! Но дело в том, что квартира оформлена на Никифора Лаврентьевича!

– То есть? – удивилась Мирослава. – Все говорят, что квартиру и одну из машин он оставил жене.

– Оставил! Но числится она за ним.

«То есть папа уже тогда опасался, что сыночек может продать квартиру и оказаться вместе с матерью на улице. И решил подстраховаться», – подумала Мирослава с уважением о прозорливости Твердохлёбова.

– А к кому теперь перейдёт эта квартира? – спросила она.

– Всё выяснится только после оглашения завещания, – вздохнула бухгалтерша.

– Получается, что Эдуард поехал к отцу не столько для того, чтобы встретить Новый год в кругу семьи, сколько для того, чтобы выпросить деньги на покрытие долгов? – спросила она прямо.

– Да, – кивнула Орехова. – Розалия сказала сыну, чтобы он не таился от отца и рассказал ему, что его жизнь находится в опасности.

– Но ведь отец так и не дал ему денег?

– Не дал, – вздохнула женщина, – я же говорю вам, что Твердохлёбов был жестоким человеком.

– Так, может быть, Эдуард от отчаяния и убил отца? – осторожно спросила Мирослава.

– Ну что вы! – возмутилась такому вероломному, с её точки зрения, предположению Роза Фёдоровна. – Эдик мухи за всю свою жизнь не обидел! А вы говорите такие ужасные вещи! Убить отца! Как это вообще могло прийти вам в голову?!

– Действительно, – пробормотала Мирослава, решив немного сдать назад, – а вы сами, Роза Фёдоровна, кого подозреваете?

– Кого я могу подозревать, – всплеснула руками Роза Фёдоровна, – я там не была. Но думаю, что полиции виднее! Того, кого они задержали, тот и виноват.

– Да?

– Конечно! Посудите сами! Никифор Лаврентьевич украл у молодого человека невесту! Буквально похитил девушку из-под венца!

– Вроде дело было не совсем так, – попыталась прийти к более точной формулировке Волгина.

– Неважно, как это кому-то представляется со стороны, – решительно пресекла её попытку Орехова, – но факт остаётся фактом! Твердохлёбов женился на чужой невесте! И в том, что после свадьбы он не стал жить-поживать и добра наживать, заслуга только господа бога!

– Вы думаете? – не удержалась Волгина. Она всегда была категорически против того, чтобы впутывать бога в дела мирские.

– Если вам не нравится вмешательство бога, – тотчас отреагировала Орехова, – будем считать, что против Никифора Лаврентьевича ополчилась судьба! Устала она терпеть его выкрутасы! Вот и наказала его!

– Приговорив к убийству?

– Нет! Сначала не дав ему наслаждаться любовью молодой жены!

– Я думаю, что судьба тут ни при чём, – заметила Мирослава.

– Вы что же, не верите в сверхъестественные силы? – обиделась Роза Фёдоровна.

– Простите, но нет, – холодно отозвалась Мирослава.

– Хорошо, пусть будет по-вашему, – Орехова топнула ногой под столом, – будем считать, что парень сам решил поквитаться с обидчиком!

– Спустя два с половиной года?

– А почему нет? Я вот видела один фильм…

– Где была во время убийства бывшего мужа Розалия Павловна?

– В гостинице, – слетело с языка Розы Фёдоровны, прежде чем она успела сообразить. Женщина покраснела и вскочила со стула. – Вы! Вы! – закричала она.

– Не надо так волноваться, – примирительно проговорила Мирослава, – возможно, ваша подруга и её сын тут ни при чём.

– Вы на кого работаете? – завопила бухгалтерша.

– На Фемиду, – вздохнув, ответила Мирослава, положила на стол деньги за обед и, дружелюбно кивнув официантке, направилась к выходу.

– Стойте! – догнала её на улице запыхавшаяся Орехова. – Да подождите же! Вы что, хотите, чтобы я себе шею свернула на скользком тротуаре? – набросилась она на детектива, едва Волгина замедлила шаг.

– Ну, что вы, Роза Фёдоровна, я не такая кровожадная особа, как вам могло показаться.

– Надеюсь, – пробурчала женщина. – Так вот слушайте! У меня есть что вам сказать!

Мирослава остановилась:

– Говорите, я вся внимание.

– Вы, наверное, спрашивали Петра Константиновича, не было ли у Твердохлёбова каких-либо неприятностей по работе? – она уставилась на детектива, не отрывая глаз от её лица.

– Спрашивала, – кивнула Мирослава, – и Кречетов мне ответил, что не было.

– Он вам соврал, – уверенно проговорила Орехова.

– Но зачем?

– Или запамятовал, – смягчила формулировку Роза Фёдоровна. – Но факт остаётся фактом. Неприятности у Никифора Лаврентьевича были с одним из наших сотрудников.

– Да?

Расслышав недоверие в голосе детектива, женщина подошла к ней почти впритык и зашептала:

– Как вам уже известно, наше предприятие выпускает пластиковые окна, и ставят их наши мастера!

– И что?

– Один из наших самых старейших мастеров, не в смысле возраста, а в плане опыта и продолжительности работы у нас, два года назад застал свою жену с хозяином.

– Где?

– В кабинете! Они думали, что все уже ушли. А у Савелия возник производственный вопрос, вот он и влетел, не постучавшись, в кабинет хозяина. А там! Сами представляете, что он там увидел! Был жуткий скандал. Рабочий уволился. А потом запил.

– Они оба работали на вашем предприятии?

Орехова кивнула:

– И я сама слышала, как Савелий обещал поквитаться с Никифором Лаврентьевичем.

– А что стало с женой Савелия?

– Она тоже уволилась.

– Вы знаете их домашний адрес?

– Знать не знаю, но могу сейчас же посмотреть в отделе кадров.

– Буду вам бесконечно благодарна. – Мирослава заботливо подхватила Розу Фёдоровну под руку и, следя за тем, чтобы она не поскользнулась, бережно, в целости и сохранности, довела её до дверей.

– Подождите здесь, – указала Орехова на стул в коридоре.

Мирослава присела и приготовилась ждать. Но не прошло и десяти минут, как Роза Фёдоровна вышла из кабинета и сунула ей в руку листок.

– Вот.

– Спасибо.

– Не за что!

Бухгалтерша, не оглядываясь, пошла в сторону бухгалтерии, а Мирослава направилась к лестнице, ведущей вниз.

Глава 14

На улице моросил мелкий, противный, холодный дождь.

Мирослава села в машину и развернула лист бумаги, вручённый ей Ореховой.

Мария и Савелий Звягинцевы жили в одном из спальных районов города, и Мирослава подумала, что, несмотря на неприятную погоду, стоит навестить супружескую пару сегодня, чем потом снова ехать в город. Конечно, надежды на то, что это Савелий пробрался в новогоднюю ночь в дом Твердохлёбова и убил хозяина, отомстив ему, таким образом, за двухлетней давности соблазнение жены, не было никакой. Но сработала профессиональная привычка отрабатывать все версии до конца. За час с небольшим Волгина добралась до места жительства супругов Звягинцевых. Дверь ей открыла невысокая круглолицая женщина.

– Здравствуйте, – сказала Мирослава, – могу я видеть Марию Артемьевну Звягинцеву?

– Вы уже видите её, – спокойно ответила женщина.

– Я детектив Мирослава Волгина и хотела бы поговорить с вами о Никифоре Лаврентьевиче Твердохлёбове.

– Я слышать о нём не желаю, – сказала женщина, сердито посмотрела на Мирославу и попыталась закрыть дверь.

– Его убили, – тихо обронила Мирослава.

– Что? – удивилась женщина.

– Вашего бывшего директора убили в новогоднюю ночь.

– Господи! – воскликнула женщина и прикрыла рот фартуком. – Как же это так? – спросила она минуту спустя.

– Ударили бутылкой по голове.

– В пьяной драке?

– Нет. Он спустился за вином в свой подвал, и преступник, видимо, спустился следом за ним.

– Вы проходите, – неожиданно пригласила Звягинцева.

И Мирослава прошла за ней на кухню.

– Я тут пирожки затеяла печь, – сказала женщина, – сына хочу порадовать.

– Муж, наверное, тоже любит пирожки, – вскользь заметила Мирослава.

– Любить-то он их любит, – печально отозвалась хозяйка, – только Савелий с нами больше не живёт.

Женщины помолчали, и Звягинцева, не выдержав, заговорила первой:

– Вам ведь, наверное, рассказали о нас с Никифором? Вот и адрес дали, – добавила она, не дожидаясь ответа детектива. – Только я ведь не была его любовницей. Сама не знаю, как бес попутал. А тут, как на грех, Савелий в кабинет вошёл и застукал нас. После этого мы и уволились из компании, и с мужем сразу разошлись. Не простил меня Савелий, – вздохнула женщина.

– Значит, он здесь больше не живёт?

Мария Артемьевна покачала головой.

– Он сначала к своим родителям съехал, потом устроился на другую работу, снял квартиру. Но продержался там недолго, запил. С работы и с квартиры его выгнали, так он опять к родителям вернулся. Но я его давно уже не видела.

– Вы не пробовали попросить у мужа прощенья?

– Просила, сколько раз, – вздохнула женщина, продолжая лепить пирожки, – но он сказал, что видеть меня после всего случившегося не может. – Она пожала плечами. – Насильно мил не будешь, я и отступилась.

– Вы мне дадите адрес родителей вашего мужа?

– Да, конечно. Только сами запишите, у меня руки в муке.

Мирослава достала записную книжку и ручку.

Мария Артемьевна продиктовала адрес. И Мирослава чуть не присвистнула: свекровь Звягинцевой жила на другом конце города.

– А телефон? – спросила Волгина.

– От стационарного они уже давно отказались, – ответила Мария Артемьевна, – ведь за него платить надо, даже если он просто стоит. А у стариков денег лишних нет. Был у свекрови старенький сотовый телефон, но номера его я не знаю.

– А у вашего мужа разве не было телефона?

– Как не быть, был, – тихо вздохнула женщина, – да только он его пропил.

– Хорошо. Спасибо вам, Мария Артемьевна. Извините, что потревожила. Я пойду.

– Погодите, – встрепенулась хозяйка, – вы, что же, думаете, что это Савелий убил Твердохлёбова?

– Пока мы ничего не думаем. Но должны проверить все версии.

– Зря только время потратите, – сказала Звягинцева. – Не мог Савелий его убить.

– А кто мог, как вы думаете? – осторожно спросила Мирослава.

– Думаю, что сын его мог убить. Ещё когда я работала на фирме, он часто к отцу на работу являлся, деньги в долг без отдачи просил, а Никифор Лаврентьевич даже охранников не раз просил вывести сына из офиса.

«Ну, дела, – подумала Мирослава, – а Роза Фёдоровна об этом ни гугу. Впрочем, чего можно было ожидать от подруги его матери». Тем не менее, распрощавшись с Марией Артемьевной, она всё-таки решила поговорить и с её бывшим мужем Савелием Ипполитовичем. Выйдя от Звягинцевой, Мирослава набрала номер сотового Мориса.

– Алло, – отозвался он почти мгновенно.

Надо было позвонить ему раньше, укорила себя Мирослава, небось сидел как на иголках, а позвонить ей первым не решался. Ведь она так не любила, когда ей звонили во время работы. И Миндаугас это прекрасно знал.

– Морис, – проговорила она в трубку, – мне придётся пробыть в городе дольше, чем я запланировала. Нужно съездить ещё в одно место. Когда приеду, расскажу.

– Но у вас всё хорошо? – В его голосе прозвучала тревога, которую он постарался скрыть.

– Да, конечно, – уверенно ответила она.

Мирослава услышала, как у него из груди вырвался вздох облегчения, и быстро попрощалась:

– Пока, солнышко, пока.

Родители Савелия Звягинцева жили почти на самом краю города в двухэтажном деревянном доме, явно построенном в начале прошлого века. В доме было три подъезда. На каждом этаже, судя по дверям на площадках, жили четыре семьи. Звягинцевы жили в первом подъезде на втором этаже в угловой квартире. Когда Мирослава нажала на кнопку звонка, то раздался такой скрипучий звук, что Мирослава решила, что звонок состарился вместе с домом и его жильцами.

Дверь ей открыла сухенькая старушка среднего роста в аккуратном, чисто выстиранном халатике горчичного цвета в мелкую белую крапинку. Она спокойно смотрела на Мирославу своими светло-голубыми, почти прозрачными глазами, вероятно ожидая, что она скажет, зачем пришла.

– Я детектив Мирослава Волгина, – проговорила Мирослава, с трудом удержавшись от желания объяснить женщине, как в наше время опасно распахивать двери перед незнакомыми людьми. Вместо этого она спросила: – Вы, наверное, мама Савелия Звягинцева?

– Она самая, – кивнула женщина.

– Ваш адрес мне дала ваша бывшая сноха Мария Артемьевна.

– Машенька? – обрадовалась старушка.

Мирослава кивнула.

– Как она там?

– По-моему, нормально, – ответила Мирослава, слегка удивившись оживлённой реакции женщины.

Старушка, заметив это по лицу Волгиной, объяснила:

– Соскучилась я.

– Так съездите к ней. В чём же дело?

– Адреса я её не знаю, – вздохнула старушка, – как они с Савушкой расстались, так мы с дедом и внучка не видели, – старушка смущённо смахнула с уголка глаза скатившуюся слезинку.

– Вы что же, никогда раньше у них не были?

– Были пару раз, так сам Савушка нас возил. Адрес я и не спросила. Они там недолго живут, до этого жили от нас близёхонько, – старушка тихо вздохнула.

Мирослава подумала о том, что Мария Звягинцева, пожалуй, не будет возражать против приезда к ней свекрови. А там, глядишь, и с мужем помирятся. Не может же Савелий столько времени таить на жену обиду. Она достала записную книжку и ручку, написала на листке адрес и телефон Марии, вырвала листок и протянула женщине.

– Ой, спасибо! – искренне обрадовалась та.

– Извините, а как вас зовут? – спросила Мирослава.

– Анна Степановна я.

– Анна Степановна, мне бы поговорить с вашим сыном.

– Так Савушка здесь не живёт, – растерянно произнесла женщина.

«Неужто женился шельмец, – пронеслось в голове Мирославы, – а я тут распинаюсь, пытаюсь скрепить родственные узы».

Точно угадав её мысли, женщина печально улыбнулась.

– Савушка до сих пор Машу любит. Из-за ссоры с ней он запил сильно.

Мирослава заметила, что Анна Степановна старательно избегает темы измены Марии. Ссора, и всё.

– Но потом он, слава тебе господи, – женщина перекрестилась, – образумился и уехал в деревню к двоюродному брату.

– Зачем? – спросила Мирослава.

– Чтобы бросить пить.

– Странно. Я почему-то думала, что в деревне пьют сильнее.

– Э, милая, это смотря какая деревня. Брат же Савушкин, племянник моего мужа, живёт в деревне староверов. Там ни-ни. У них не забалуешь. Савушка нам с мужем письма пишет бумажные по два раза в месяц, как у них там почта бывает.

– А что, деревня эта далеко? – спросила Мирослава.

– Не так чтобы, – ответила Анна Степановна, – за рекой она, от берега тридцать километров. Деревня ещё в конце прошлого века обезлюдела, стояли там одни пустые дома. Вот староверы её и облюбовали. Теперь там у них хозяйство хорошее, поля распаханы, луга зелёные, даже теплица есть и молочная ферма. Они часть продуктов в город поставляют.

– Это хорошо, – ответила Мирослава. – А обычным людям въезд в эту деревню не воспрещён?

– Ну что вы, милая! Мы с мужем летом ездили. Нас приняли хорошо, избу выделили. Мы там две недели прожили. Дед мой даже молодость вспомнил и на сенокос ходил.

– А как называется деревня?

– Хорошо называется, – улыбнулась Анна Степановна, – Топлёное Молочко.

– Так и называется? – искренне удивилась Мирослава.

– Так и называется, – снова улыбнулась старая женщина.

– Что ж, спасибо вам, Анна Степановна, – проговорила Мирослава и быстро сбежала по ступенькам скрипучей лестницы вниз.

На улице стало немного холоднее, и вместо дождя пошёл снег. Мирослава, задумавшись на минуту, повернула «Волгу» не в сторону выезда из города, а поехала по направлению исторического центра, именуемого Старым городом. Доехав до знакомого автосервиса, она остановилась и набрала номер, по которому не звонила давно. Правда, ей с этого номера звонили 31 декабря, чтобы поздравить с наступающим Новым годом.

– Слава? – отозвался удивлённо знакомый мужской голос.

– Привет, Кеша!

– Так это всё-таки ты! А я глазам своим побоялся верить.

– А ушам? – рассмеялась она.

– Что – ушам? – не сразу понял он.

– Ушам ты своим веришь?

– Ах, это, – рассмеялся он, – теперь верю.

– Кеша! У тебя не найдётся немного свободного времени?

– Для тебя – всегда и сколько угодно.

– Тогда выходи!

– Биться? – хмыкнул он.

– Нет, поедем в «Старую мельницу», посидим немного в уютном месте.

– Минут десять подожди, ладно?

– Ладно, – улыбнулась она и отключила связь.

Иннокентий не вышел, а принесся ровно через десять минут.

– Я боялся, что ты уже уехала, – проговорил он, усаживаясь рядом с ней в машину.

С Иннокентием Колосветовым они познакомились, когда расследовали дело о Влюблённом убийце[1], и с тех пор Мирослава время от времени обращалась к парню за помощью, так как он работал в автосервисе и был мастером с золотыми руками. При этом у Колосветова и голова была умной, можно сказать, и золотой.

Морис не был в восторге оттого, что Мирослава поддерживает дружеские отношения с Иннокентием. Он не сомневался в том, что парень по уши влюблён в Мирославу. В свою очередь, и Иннокентий относился к Миндаугасу, мягко говоря, сдержанно.

– Ты одна? – спросил он на этот раз.

– А с кем я должна быть? – спросила она, в свою очередь, пряча улыбку в уголках рта.

– Со своим литовским князем.

– С князем? – сделала она вид, что удивилась.

– Ну да, Миндаугасом.

– А кто тебе сказал, что Морис князь?

– Кто, кто! Ясный перец, что Наполеонов!

– Слушай Шуру больше, он тебе ещё и не такое расскажет!

Иннокентий отмахнулся.

– Хорошо, что он ещё не утверждает, что сам происходит от Пипина Короткого, – продолжила Мирослава, зная, что Иннокентий увлекается историей Франции.

– Пипин Короткий, король франков, – уточнил Колосветов. – Именно франков, а не французов.

– Угу, – согласилась Мирослава.

– Франция, вернее, её часть входила в империю Каролингов наравне с Германией, Италией и территориями некоторых других европейских государств, – Колосветов сел на своего любимого конька.

– Кеш, отстань, а, – ласково попросила Мирослава, которая уже была не рада, что подбросила ему эту тему, – а то мы сейчас, как всегда, дойдём до Киевской Руси.

– Так в том-то и дело, – воодушевился Иннокентий, – что империя Каролингов называлась также Франкской империей, и чего бы современным французам не претендовать…

– Кеш, мне «Нива» нужна, – проговорила Мирослава.

– Какая «Нива»? – изумился он.

– Обычная.

– Зачем?

– В деревню съездить.

– Просьба, конечно, странная, – проговорил Иннокентий, – но если надо, то надо. Когда и куда пригнать?

– Завтра утром к моему коттеджу. И ещё я хочу, чтобы ты сам на ней поехал с Морисом.

– С Морисом? – Карие горячие глаза Иннокентия стали круглыми, и в их глубине заплясали странные огоньки. – Что ты ещё удумала? – спросил он задумчиво.

– Ничего, просто нужно опросить одного человека. На «БМВ» ехать в деревню не комильфо, а Морис именно к такой машине и привык.

– Ну, да – они же князь, – хмыкнул Иннокентий.

– Кеш, – проговорила она укоризненно, – ты опять за своё?

– Ладно, молчу, молчу. Сделаю всё, что велишь.

– Я не велю, а прошу, – поправила она его.

– В нашем случае это всё одно.

Мирослава пожала плечами и остановила «Волгу» на стоянке возле кофейни, в которой они провели полтора часа, просто дружески беседуя ни о чём и обо всём на свете. Потом Мирослава отвела Иннокентия обратно в автосервис, а сама поехала в коттеджный посёлок.

Когда она въехала в ворота, уже стемнело. Миндаугас включил освещение, но не на всю мощность, и поэтому тени близко растущих деревьев имели возможность дразнить пытающийся оттеснить их как можно дальше искусственный свет. Из глубины неба, казавшегося тёмным и далёким, со снисходительной улыбкой смотрела на это состязание луна.

– Как вы сегодня долго, – невольно вырвалось у Мориса.

– Извини. – Она поставила машину в гараж и направилась к крыльцу, на верхней ступени лестницы которого сидел взъерошенный, сердитый кот. Мирослава хотела взять его на руки, но он, вильнув пушистым хвостом, ускользнул в дом.

– Обиделся, – улыбнулась она.

По завершении ужина она рассказала Миндаугасу о своих дневных приключениях. А потом сказала:

– По-моему, ты засиделся дома.

Миндаугас промолчал в ответ.

– Съездишь к Звягинцеву.

– Вы думаете, что ему может быть что-то известно? – удивлённо спросил Морис.

Она неопределённо пожала плечами.

– Но если Звягинцев давным-давно живёт в деревне, что он может знать о случившемся в новогоднюю ночь в доме Твердохлёбова? – спросил Миндаугас.

– Может быть, истоки преступления уходят в прошлое?

– Не понимаю, – признался Морис.

– Вот съездишь, поговоришь с Савелием и узнаешь. – И тут она внимательно посмотрела на него.

– Если вы опасаетесь за сохранность «БМВ», – расценив её взгляд по-своему, проговорил Миндаугас, – то не волнуйтесь, я поеду осторожно и не угроблю вашу машину.

– А кто тебе сказал, что ты поедешь на «БМВ»? – спросила она с затаённой иронией.

– То есть? – удивился он.

– Я не думаю, что разумно ехать на «бумере» в заброшенную деревню, – сказала Мирослава будничным тоном, – только и всего.

– Вы хотите доверить мне свою «Волгу»? – не поверил он.

– Нет, ты поедешь на «Ниве»

– На какой такой «Ниве»? У нас же нет такой машины!

– Ничего, утром Иннокентий подгонит.

– Иннокентий? – изумился Морис.

– Да, Колосветов.

– Только этого не хватало, – пробормотал себе под нос по-литовски Морис.

– У нас, где больше двух, говорят вслух, – улыбнулась Мирослава.

– Я просто хотел спросить, а без Иннокентия нельзя обойтись?

– Нет. Тем более что он поедет с тобой.

– Что?!

– Не могу же я отпустить тебя одного неизвестно куда, – ответила Мирослава.

– Это ещё почему? – продолжая сердиться, спросил Морис.

– Потому что ты мне дорог!

– Как память? – съязвил он.

– Нет, как близкий человек. Именно для того, чтобы ты не превратился в память, я и посылаю с тобой Иннокентия.

Морис тем временем уже не слышал второй половины её объяснений, он полностью растворился в первой и тихо спросил:

– Как близкий человек?

– Ну, конечно, – подтвердила она серьёзно.

– Хорошо, если вы хотите, чтобы я ехал с Колосветовым, то я поеду с ним, – ответил Морис, – хоть на край света.

– Вот и чудесно! – обрадовалась Мирослава. – Хотя так далеко тебе ехать не придётся.

Миндаугасу даже показалось, что она от радости готова захлопать в ладоши. Но Мирослава воздержалась. И он стал думать о спутнике на время своего завтрашнего путешествия. Иннокентий Колосветов был не так прост, как могло показаться с первого взгляда. Он работал в автосервисе простым мастером. Но за плечами у него уже был институт. К тому же он был разносторонне развитым самоучкой. Выучил, посещая курсы, два языка. Неплохо знал историю. Сам он шутил, что мировую историю он знает гораздо лучше истории страны, в которой родился, так как наше прошлое непостоянно, как капризная женщина.

Иннокентий не был красавцем: шатен невысокого роста, правда, пропорционального сложения, мог считаться симпатичным малым. Особый шарм ему придавали карие глаза, которые были способны пылать изнутри, как пламя. Портил его немного большой рот. Правда, когда Иннокентий улыбался, а улыбался Колосветов часто, этот недостаток терял свою актуальность, так как улыбка у Иннокентия была светлой, как июньский полдень. И ещё он умел дружить и быть ответственным, что ценили не только его друзья, но и клиенты автосервиса, которые стремились доверить свои автомобили именно рукам Иннокентия Колосветова. За глаза его звали доктором машин. И прислушивались к его советам не просто как к советам мастера, а именно врача, исцеляющего их четырёхколёсных членов семьи.

Когда Иннокентий на следующее утро прибыл в дом Мирославы, Морис, глядя на него не слишком приветливо, спросил:

– Чаю хочешь?

– От чая не откажусь, – ослепительно улыбнулся Иннокентий.

За столом Мирослава ещё раз обговорила с парнями план действия. Они в основном слушали и кивали.

Когда настала пора загружаться в «Ниву», Колосветов спросил Миндаугаса:

– Надеюсь, ты не возражаешь, что за руль сяду я?

– Нисколько, – отозвался тот, не улыбнувшись.

Поездка оказалась не такой быстрой, как планировалась ими сначала. Все трое были уверены, что Морис и Иннокентий вернутся в коттедж засветло. Но приехали парни только в первом часу ночи. С дороги они несколько раз звонили Мирославе и, не объясняя причин, информировали, что задерживаются. В глубине души в минуты слабости, которые время от времени накатывали на неё, она даже раскаивалась, что отправила их в это путешествие. Но как только они, усталые и голодные, ввалились в дом, она поняла, что всё сделала правильно.

– Мальчики, вы в душ, а я сейчас быстро накрою на стол.

– У меня кусок в горло не полезет, – обрадовал её Иннокентий.

– И я только чаю, – проговорил Морис.

– Идите мойтесь, а там посмотрим, – решила она и занялась сервировкой стола.

Плюхнувшиеся на стулья парни навернули всё, что она наложила в их тарелки – котлеты, цветную капусту, запеченные куриные окорочка и остатки яблочного пирога.

– Уф, – сказал Иннокентий, приглаживая свои густые, ещё не просохшие после мытья волосы, – я сейчас лопну.

– Для этого случая у нас имеются наготове игла и суровые нитки, – ответила Мирослава.

– Что, зашивать будете? – усмехнулся он.

– А как же! У нас опыт имеется, Шура часто собирается лопнуть, поэтому всё держим наготове.

– Я, кажется, тоже много съел, – признался Морис.

– Ничего, я сейчас приготовлю мятный чай, – улыбнулась Мирослава, – и все кусочки в ваших животиках улягутся так, как им следует.

Пока хозяйка дома возилась с чаем, она всё время тихо улыбалась и довольно мурлыкала себе под нос. С первого взгляда на них по возвращении Мирослава поняла, что уезжали они чуть ли не неприятелями, а вернулись закадычными друзьями. Её не интересовало, что именно происходило с ними в дороге, главное, она получила результат, к которому стремилась. Нет, её, конечно, интересовало, что же сказал Савелий Звягинцев Морису, но об этом она поговорит с Миндаугасом завтра. Троица просидела за столом ещё минут сорок, был выпит весь мятный чай, но о деле никто не сказал ни слова.

Наконец Мирослава сказала:

– Всё, мальчики, время позднее, всем пора баиньки.

– Точно, – зевнул Иннокентий, – у меня глаза просто слипаются.

– Морис, покажи Кеше комнату, где он будет спать.

– Пошли, – сказал Морис.

И парни ушли и не вернулись. Мирослава догадалась, что Морис сразу ушёл в свою комнату. На столе осталась стоять грязная посуда. Это было столь несвойственно Морису, что Мирослава только сейчас оценила степень их усталости. Она решила не оставлять беспорядок на столе до утра и потихоньку убралась сама. А потом сладко потянулась и отправилась в свою комнату. С дивана спрыгнул кот, который всё это время наблюдал за ней одним полуприкрытым глазом, и зашагал следом за хозяйкой, подняв свой пушистый хвост, точно флаг на башне.

Глава 15

На следующее утро сразу после завтрака Иннокентий Колосветов на «Ниве» уехал в город. Прощаясь, он галантно раскланялся с Мирославой и озорно подмигнул Морису.

– Ну как съездили? – невинно спросила Мирослава Миндаугаса, когда они остались одни.

– Эта милая деревенька у чёрта на куличках, – вздохнул Морис, начиная свой рассказ.

– Только умоляю тебя, – сразу же остудила его энтузиазм Волгина, – не надо живописать мне, с какими трудностями вы преодолевали водные барьеры, пробирались сквозь чащу леса и как вам удалось отделаться от домогательств хозяйки избушки на курьих ножках.

– Примерно так всё и было, – рассмеялся Морис.

– Начни с того места, когда ты увидел Савелия Звягинцева.

– Если бы не Кеша, я бы его и не увидел никогда.

– Верю, – отозвалась Мирослава, отмечая про себя то, что Морис назвал Иннокентия не по фамилии и даже не полным именем, а Кешей.

– Короче, добрались мы по колдобинам до деревеньки Топлёное Молочко и спросили в первой же избе, где найти Савелия Звягинцева. Надо сказать, что там «обрадовались» нашему появлению, хорошо ещё, что сразу не погнали в шею.

Выяснилось, что живёт Звягинцев с большой семьёй своего двоюродного брата. Узнав, кто мы и по какому поводу приехали, он согласился поговорить с нами.

Но в избу нас не пригласили. Разговаривали мы в машине. Вопреки моему ожиданию Савелий вовсе и не обрадовался смерти того, по чьей вине распалась его семья. Он довольно подробно рассказал мне всё, что знал о семье своего работодателя. Кстати, сослался на некую Розу Фёдоровну Орехову, которая работала в бухгалтерии и являлась близкой подругой второй жены Твердохлёбова.

– Она и сейчас там работает и по-прежнему дружит с Розалией.

Морис кивнул.

– Я не стал говорить Савелию, что на них с Марией нас и навела эта приснопамятная Роза Фёдоровна.

– Не припомнил ли чего-нибудь интересного Звягинцев о своём бывшем начальнике?

– Нет. Так и сказал – я бы рад вам чего-нибудь рассказать про него, но, увы, клеветать не хочу, бизнес он вёл, не нарушая закона, платил сотрудникам нормально, за женщинами не волочился, соблазнил только мою жену.

– И никто не угрожал Твердохлёбову?

– Вот на этот вопрос ответить сложно, – задумчиво проговорил Миндаугас. – Никаких угроз со стороны не было. Зато сын директора нередко являлся к нему на работу, чтобы выпросить у отца денег, а когда Никифор Лаврентьевич отказывал, Эдуард начинал угрожать отцу. Случалось, что его даже выводили охранники.

– И Савелий думает, что Твердохлёбова убил сын?

– Он в этом сомневается.

– Почему?

– Говорит, что мальчишка, скорее всего, просто истерил.

– Может, до поры до времени и истерил, а потом исполнил свою угрозу, – предположила Мирослава.

– Может, конечно, и так, – согласился Морис, – но мне не даёт покоя другой вопрос.

– Какой?

– Почему Орехова, будучи близкой подругой матери Эдуарда, навела нас на Звягинцевых?

– Это как раз легко объяснимо, – улыбнулась Мирослава, – Орехова была уверена, что Савелий уже спился и, разговаривая с нами, будет орать и нести всякую околесицу, чем, как она надеялась, вызовет наше усиленное подозрение.

– Но ведь рано или поздно мы бы и со спившимся Звягинцевым разобрались.

– Так далеко Роза Фёдоровна не просчитала, – улыбнулась Мирослава.

– Разве что так, – обронил Морис и вдруг улыбнулся.

– Чему ты улыбаешься? – удивилась Волгина.

– Представляете, абсолютно неожиданно для меня Кеша оказался превосходным психотерапевтом.

– В смысле?!

– Он, как мне кажется, убедил Савелия, что семья – это самое дорогое, что есть у человека, и ему следует простить свою оступившуюся жену и вернуть её в лоно семьи, как пастух возвращает под родной кров заблудшую овцу.

– Ты прямо как пастырь говоришь!

– Так это не я, а Кеша! – рассмеялся Морис.

– И что Савелий?

– Сказал, что подумает и по весне съездит к своей жене, а там, дай бог, они и воссоединятся.

– Надо же! – восхитилась Мирослава. – Ещё один неожиданный плюс от вашей поездки.

– А какой ещё? – заинтересовался Морис.

– Информация, – сразу же вывернулась Мирослава, которая вовсе не собиралась признаваться Миндаугасу, что её целью было подружить их с Иннокентием.

– Но толку-то от этой информации, – пожал плечами Миндаугас. – На деле у нас как не было, так и нет подозреваемого.

– Пока подозреваемым номер один для меня остаётся Эдуард Твердохлёбов.

– Но полиция так не думает, – напомнил Морис.

– Это проблема полиции.

– И что вы собираетесь делать?

– Понаблюдать за Эдуардом. Он нигде не работает, но я уверена, что и дома в четырёх стенах он не сидит. Наверняка куда-то ездит и с кем-то встречается. Вот и прощупаю его связи.

– Вам нужна моя помощь?

– В наблюдении пока нет. Но зато я хочу, чтобы ты попытался узнать как можно больше о всевозможных подпольных держателях игорных заведений.

– Хорошо.

Ночью пошёл снег. Когда Мирослава увидела утром занесённый снегом двор, то вздохнула облегчённо, хотя и понимала, что навряд ли это улучшило ситуацию на дорогах. Когда она выехала из дома, уже было светло. Волгина почему-то предполагала, что Эдуард Твердохлёбов не относится к породе жаворонков и не выйдет из дома слишком рано. Её предположения полностью оправдались, Эдуард вышел из подъезда около двух часов пополудни и, сев в машину, проехал пару кварталов, прежде чем остановиться возле супермаркета. Мирослава решила не ходить за ним и осталась поджидать Твердохлёбова-младшего в машине. Он пробыл в магазине тридцать пять минут, видимо, купил только самое необходимое, скорее всего, еду. По крайней мере, сумка, с которой он вышел из дверей, не была такой уж объёмной. Вопреки ожиданиям детектива Эдуард не поехал ни к кому из знакомых, а вернулся домой. Зато возле подъезда, судя по реакции вышедшего из машины Эдуарда, его ждал неприятный сюрприз. И была им девушка в серой шубке из искусственного меха, в коротких красных сапогах и красной же вязаной шапочке. Она подбежала к Эдуарду и замолотила кулачками без перчаток по его куртке.

– Ты? – спросил он. – Как ты узнала мой адрес?

Мирослава не расслышала, что именно она ответила ему сквозь слёзы. Твердохлёбов кивнул в сторону своей машины, и по тому, как девушка поспешила забраться в кабину, она догадалась, что Твердохлёбов намеревается её куда-то отвезти. Но куда и зачем? Сначала машина ехала прямо, пересекая один квартал за другим, потом направилась по направлению из города. Мирославе эта ситуация не понравилась, и она уже подумывала о том, чтобы вызвать на подмогу Мориса. Но когда он ещё приедет сюда? И успеет ли вообще. Автомобиль Твердохлёбова вылетел на трассу, пролетел несколько километров и, свернув на грунтовку, остановился. Мирослава сняла пистолет с предохранителя и приготовилась к самому неприятному. Вот Эдуард выбрался из машины, открыл дверь со стороны пассажира, вытащил оттуда упирающуюся девушку и с силой швырнул её в снег. Не переставая сквернословить, Твердохлёбов вернулся в машину, развернулся и так газанул, что чуть не зацепил автомобиль Мирославы. Она решила, что догонять его не имеет никакого смысла. Выбралась из автомобиля, подбежала к лежащей в снегу девушке, спросила:

– Вы целы?

– О господи, – воскликнула та, – вы кто?

– Раз есть силы задавать вопросы, значит, вы в порядке, – облегчённо вздохнула Мирослава. Подняв девушку на ноги и осмотрев её, хмуро добавила: – В относительном. – Так как почти всю щёку девушки занимал отпечаток мужской пятерни, надо думать, что Твердохлёбов не поскупился на силу удара.

– Как вас зовут? – спросила детектив.

– Лена.

– При других обстоятельствах я бы сказала «очень приятно», – пробормотала Волгина, – а пока скажу только, что я Мирослава Волгина.

– А я Пивоварова. Лена.

– Садитесь в машину, поедем.

– Куда? – испуганно спросила девушка.

– Домой.

– Домой? – Девушка, ничего не понимая, таращилась на неё.

– Лена, – сказала Мирослава, – вы хотите остаться здесь?

– Нет, нет, – девушка испуганно затрясла головой.

– У вас есть дом?

– Да.

– Вы живёте с родителями?

– Нет. Одна.

– Садитесь в машину.

Лена Пивоварова всхлипнула и покорно забралась в машину детектива.

– Назовите свой адрес, – попросила Мирослава, когда они въехали в город.

Девушка покорно его назвала.

Остановившись у её подъезда, Мирослава спросила:

– Вас проводить?

– Да, пожалуйста, – ухватилась Лена за её предложение.

Пивоварова жила в однушке на третьем этаже старой «хрущёвки».

– Квартира мне от бабушки досталась, – пояснила девушка, когда они вошли в прихожую, – всё лучше, чем снимать жильё.

Мирослава с ней мысленно согласилась и сделала вид, что собралась уйти.

– Погодите! – схватила её за рукав Пивоварова. – Пожалуйста, я совсем одна и просто не знаю, что мне делать. – Девушка тихо заплакала.

– А где ваши родители?

– Я не знаю. Никогда их не видела. Меня бабушка воспитывала.

– Вы где-нибудь работаете?

– Да.

– Где?

– Официанткой в кафе. Вы проходите. Я сейчас кофе сварю.

– Если можно, то чай, – попросила Мирослава.

И когда девушка почти бегом побежала на кухню, детектив последовала за ней, вошла, огляделась. Всё было очень скромным – и старый стол, и допотопные табуретки, и плафон советских лет, и вылинявшие шторы, и побледневшая от многоразового мытья клеёнка. Но всё было чистым. Даже висевший на гвоздике заштопанный ситцевый фартук говорил только о бедности, но никак не о неряшливости хозяйки.

– Понимаете, – сказала Лена, поставив на стол две чашки горячего чая и вазочку с вареньем, – я ведь сначала хотела аборт сделать, но испугалась. А потом подумала, как я одна буду ребёночка растить? Эдик и слышать о нём не хочет! Сегодня я у него попросила денег хотя бы на приданое ребёнка, он велел мне садиться в машину, а потом повёз за город, вытащил из машины, ударил и сказал, что убьёт, если увидит ещё хоть раз.

– Где вы с ним познакомились?

– В кафе, где я работаю.

– Долго встречались?

– Две недели.

– А потом?

– Потом он сказал, что я ему надоела.

– И вы перестали его доставать?

– До той поры, как не обнаружила, что беременная. Я позвонила ему и всё рассказала.

– А он?

– Сказал, что ребёнок не его. Но я-то знаю, что его! У меня никого, кроме Эдика, не было.

– Что вы сделали после того, как он дал вам от ворот поворот?

– Я пошла в церковь.

– ?

– Рассказала всё батюшке и спросила, нет ли у него знакомого семинариста, который согласится жениться на девушке с ребёнком.

– А он?

– Только руками развёл.

– Интересно, с чего вам пришла в голову мысль выйти замуж за семинариста?

– Ну как же! Будущие священники ведь должны помогать несчастным, оказавшимся в беде.

– В принципе да, – невольно улыбнулась Мирослава, представив растерянное лицо батюшки. – Так священник дал вам хоть какой-то совет?

– Да. Он посоветовал мне обратиться к родителям отца моего ребёнка.

– И вы воспользовались его советом и отправились к Никифору Лаврентьевичу Твердохлёбову?

– А вот и не угадали, – вздохнула Лена, – к отцу идти я побоялась и пошла к его матери, она всё-таки женщина, и к тому же я знала, где она живёт.

– Откуда? – удивилась Мирослава.

– Однажды мы проезжали мимо её дома, Эдуард остановился и сказал, что ему нужно на минутку забежать к матери, а мне велел посидеть в машине. Его не было более получаса. Когда он сел в машину, то лицо его было сытым и довольным, как у кота, объевшегося деревенской сметаны. Я поняла, что он пообедал. А у меня от голода в животе урчало. Но я не стала укорять Эдика, чтобы не молчать, спросила, как зовут его маму. И он ответил, что у его матери очень красивое имя Розалия. А отчество, спросила я. Он ответил, что Павловна. И ещё сказал, что раньше она была знаменитой актрисой. Я о такой актрисе ни разу не слышала и спросила, а чем его мама занимается теперь. Он буркнул, что она домохозяйка. Я не очень хорошо поняла, где и для кого она домохозяйничает. Ведь раньше мне Эдик говорил, что его родители разошлись и из родных у него только сводная сестра, которая замужем, и двоюродный брат. Сам Эдик живёт на съёмной квартире. Вот и получалось, что Розалия Павловна живёт одна, – девушка беспомощно взглянула на Мирославу.

– И вы направились со своей проблемой к матери Эдуарда?

– Да, я надеялась, что она, как женщина и как мать, поймёт меня и обрадуется появлению будущего внука.

– А она не обрадовалась?

– Совсем нет, – покачала головой Лена, – набросилась на меня, как коршун, того и гляди разорвёт в клочья, как цыплёнка. И обзывала меня при этом самыми обидными словами. Я, не помня себя, вырвалась от неё и убежала без оглядки. И лишь когда оказалась дома, расплакалась от обиды и несправедливости.

– Лена, Эдуард называл вам номер квартиры своей матери?

– Нет. Но я же видела, в какой подъезд он заходил, поэтому позвонила в первую попавшуюся квартиру и спросила, где мне найти Розалию Павловну Твердохлёбову, мне сразу же и сказали.

– После негостеприимного приёма у матери Эдуарда вам не захотелось попытать счастья у его отца? Всё-таки Твердохлёбов-старший был далеко не бедным человеком.

– Так я же ничего не знала про его отца! – воскликнула девушка и добавила смущённо: – Да если бы и знала, то не решилась бы идти к нему.

– Почему?

– Он же мужчина!

– Так что с того?

– Бабушка всегда говорила, что беременность и дети – это сугубо женская проблема, – пояснила девушка.

– При всём моём глубоком уважении к вашей бабушке, она всё-таки была не права.

– Теперь-то я это осознала, – вздохнула Лена. – Но не судите мою бабушку строго, она ведь рассуждала с позиции того, ушедшего поколения.

– Я и не сужу вашу бабушку. У меня нет на то ни прав, ни полномочий.

– О! Если бы все так рассуждали, как вы. А то все и всех судят! Иногда мне кажется, что все люди поголовно заняты перемыванием костей ближним и не очень.

– С чего вы это взяли?

– А вы вот включите телевизор.

– Нечего включать, – улыбнулась Мирослава, – у меня его нет.

– Совсем? – удивилась девушка.

– Совсем, – с улыбкой подтвердила Мирослава. – Он мне без надобности.

Девушка не нашла что возразить, только посмотрела на Мирославу с изумлением, наполовину смешанным с восхищением. А потом неожиданно для Волгиной решительно заявила:

– А я вот осуждаю Розалию Павловну!

– За что? За то, что она вас выгнала?

– Не только! Моего ребёнка ей не жаль и на помойку выбросить, как она мне сама сказала. И даже думать запретила о её сыне! А сама изо всех сил цеплялась за бывшего мужа!

– Откуда вы это знаете? – удивилась Волгина.

Девушка вскинула голову, как норовистая лошадка, и призналась:

– Я следила за её подъездом. Думала, что Эдик на Новый год придёт к матери и я с ними с обоими поговорю! Если что, кричать стану, чтобы все соседи сбежались!

– На Новый год стоит такой шум, что мало кто кого слышит, – заметила Мирослава.

– Ничего, меня бы услышали, – уверенно сказала Лена.

– И что?

– Эдик не приехал. Зато вышла из подъезда Розалия Павловна, села в свою машину и поехала в сторону шоссе. Я кинулась следом, стала махать руками всем проезжавшим мимо машинам, и, на моё счастье, одна остановилась. Я попросила шофёра следовать за машиной Розалии Павловны. На его вопросительный взгляд пояснила, что в той машине любовница моего отца. Сказала, что моя мать в больнице при смерти, а отец отправился на встречу с любовницей. Его я упустила, хочу выследить расположение их любовного гнёздышка с помощью любовницы.

– И водитель согласился?

– Да, он сказал, что мать – это святое дело. Только спросил, есть ли у меня деньги. Я открыла кошелёк и показала ему свою наличность. Он в ответ только кивнул. Розалия Павловна доехала до небольшой деревушки, как я потом узнала, это сельцо было когда-то районным центром. Там даже гостиница имелась. Правда, деревянная. Когда Розалия Павловна поставила машину на стоянку и пошла в эту гостиницу, я расплатилась с водителем и юркнула следом на ней, надвинув шапку на самые глаза.

– Вы не боялись, что она уедет, а вы застрянете в этой глухомани?

– Сначала такая мысль не пришла мне в голову, а когда я это осознала, то подумала: эх, была не была!

«Отчаянная девушка», – подумала про себя Мирослава.

Лена Пивоварова между тем продолжала:

– Но Розалия Павловна не собиралась никуда уезжать, она сняла номер в этой гостинице. Когда она поднялась к себе, я подошла к девушке, что была вместо портье, и стала слёзно умолять её позволить мне перекантоваться в холле. Она пожалела меня. Сказала, не гнать же вас на ночь в чистое поле. Даже кресло дала удобное и денег не взяла.

– И вы всю новогоднюю ночь просидели в кресле?

– А вот и нет! – воскликнула Лена. – Вскоре после двенадцати Розалия Павловна вышла из гостиницы и пешком по едва заметной дорожке вдоль шоссе направилась, как мне показалось, в сторону леса. И мы действительно на очень короткое время оказались в тёмном сосновом бору. Мне стало так страшно, что сердце у меня в груди застучало так громко, как молот. Но ещё больше я испугалась того, что этот стук услышит Розалия Павловна и, повинуясь своему извращённому материнскому инстинкту, придушит меня прямо тут в лесу. Помню, как, вся дрожа, я прижалась спиной к стволу ближайшей ели. Но мать Эдуарда ни разу не обернулась. И я, набравшись смелости, снова последовала за ней. Вскоре я услышала собачий лай и почувствовала запахи человеческого жилья. А потом и увидела огромные дома, выплывающие из темноты, как трансатлантические корабли. Это было завораживающее зрелище! Я так увлеклась, любуясь этой чудесной картиной, что чуть не упустила Розалию Павловну. Она уже скользнула к одному из домов. Я представления не имела, как она собирается пробраться на территорию чужой усадьбы, и только кралась следом за ней. И тут я увидела тоненький пролом в живой изгороди, точно кто-то специально расчистил путь, по которому можно пробраться из леса на участок.

– Интересно, – обронила Мирослава.

– Ещё как! – подхватила Лена. – Вскоре Розалия Павловна и я оказались внутри усадьбы, позади дома, и обе прижались к живой изгороди, пытаясь слиться с ней. Какое-то время мы обе так и стояли, стараясь не двигаться, хотя, несмотря на относительно тёплую погоду, лично я уже стала мёрзнуть. До нас стали доноситься весёлые голоса людей, которые, наверное, резвились где-то во дворе перед парадным входом.

– Вы заметили ещё какой-то вход в дом, кроме главного?

– Нет, – покачала головой девушка. – Но зато вскоре почти одновременно показались две фигуры – одна со стороны леса. Это был мужчина, он прошёл так близко от меня, что я почувствовала запах его туалетной воды. В это же время откуда-то со стороны освещённой части двора появилась женщина в белой пушистой куртке, напоминающей мех песца. На голове у неё была белая вязаная шапочка, а на ногах высокие белые сапоги.

«Снежана», – пронеслось в голове Мирославы.

– И тут мужчина, – сказала Лена, – позвал её: Снежана! Она побежала ему навстречу и сразу кинулась на грудь. Они стали о чём-то шептаться, но я не расслышала о чём. Отчётливо разносились только звуки их поцелуев.

– А что делала в это время Розалия Павловна? – спросила Волгина.

– По-моему, скрежетала зубами, – усмехнулась девушка, – но я не уверена.

Мирослава тоже в этом сомневалась, ведь вторая жена Твердохлёбова застала соперницу с любовником, можно сказать, на месте преступления, значит, должна была радоваться.

– А что было дальше? – спросила Мирослава.

– Дальше оттуда же, откуда появилась женщина, появилась мужская фигура и застыла на месте. Мужчина, который обнимался с девушкой, воскликнул: «Кто это?» Девушка спросила: «Где?», обернулась, прижала руку ко рту, вырвалась из объятий мужчины и убежала. А её приятель бросился ко второму мужчине, схватил его за грудки и стал шипеть: «Кто ты? Тебя Твердохлёбов послал за нами шпионить?» Тот, другой, отбивался от него, обзывал его дураком и уверял, что оказался здесь совершенно случайно. Наконец первый мужчина отпустил его и стал грозить: «Если ты скажешь кому-нибудь хоть слово о нас со Снежанкой, я задушу тебя собственными руками», – и стал трясти перед его лицом своими ручищами.

– А что второй?

– Второй снова обозвал его дураком и ушёл.

– Первый не пытался его задержать?

– Нет, – покачала головой девушка.

– А что всё это время делала Розалия Павловна?

– Я не знаю, – призналась Пивоварова, – я так увлеклась разыгравшейся передо мной сценой, что о Розалии Павловне забыла напрочь. Когда я спохватилась, её уже не было. Я еле-еле нашла дорогу обратно в гостиницу. Хорошо ещё, что светила луна и не шёл снег. Наши следы были отчётливо видны.

– В таком случае она могла заметить, что за ней кто-то следил, – задумчиво проговорила Мирослава.

– Я думаю, что нет.

– Почему?

– Потому что, когда она бежала назад, то навряд ли смотрела под ноги.

– С чего вы взяли, что она бежала, а не шла спокойно?

– Следы её ног были слишком глубокими, а в некоторых местах были видны отпечатки колен. Розалия Павловна, наверное, несколько раз оступалась и падала. Протоптанная тропинка была очень узкой и занесённой шедшим до этого снегом.

– Вы не заметили, не было ли на ней ещё чьих-нибудь следов? – спросила Мирослава.

– Когда я спешила туда за Розалией Павловной, то не особо смотрела под ноги и ничего не заметила. А когда шла оттуда, то следы уже все были перепутаны. Я же не следопыт. Да и не присматривалась особо. Тоже спешила и боялась заблудиться.

– Что же вы сказали девушке в гостинице?

– Сказала, что ходила прогуляться. Мол, ночь очень красивая. И Новый год всё-таки.

– Она вам поверила?

– Не знаю. Только она рассмеялась и сказала, что одна их постоялица тоже гулять ходила и только что вернулась назад вся взмыленная, точно в лесу на лешего наткнулась. А я ей ответила, что такого быть не может. Она, как и вы, удивилась, спросила почему. Я объяснила ей, что лешие зимой спят.

Мирослава не выдержала и расхохоталась.

– Правда, правда, – заверила её Лена, – мне ещё бабушка об этом рассказывала. Правда, девушка-портье тоже, как вы, рассмеялась, не поверила мне, значит. Ума не приложу, что она обо мне подумала, только сказала, что через десять минут у них машина отходит в город за продуктами и они на ней могут меня подбросить. Я сразу согласилась с превеликой благодарностью. А девушка добавила, что пока моя мамаша будет у них тут в гостинице отсыпаться, я успею не только доехать до дому, но и привести себя в порядок. Я не стала её ни в чём переубеждать, только поблагодарила сердечно.

– Лена, – прямо спросила Мирослава девушку, – вы рассказали Эдуарду о том, что следили за его матерью?

– Что вы, – перепугалась Пивоварова, – он бы тогда точно убил меня!

– Вы правильно сделали, что промолчали, – одобрила Мирослава и задала ещё один, очень волновавший её вопрос: – Вы запомнили лица той троицы?

– Только девушки, пожалуй, – проговорила неуверенно Лена, – понимаете, лунный свет как раз ей на лицо падал. Первый мужчина всё время ко мне спиной стоял. Я только заметила, когда он мимо проходил, что на нём тёмная куртка и рукава оторочены каким-то рыжим мехом.

– Лисы?

– Нет, гладким.

– Норки?

– Может быть, но не уверена. Мех вроде длиннее был и блестел.

«Скорее всего, нутрии, – подумала Мирослава, – или вообще искусственный».

– Больше всего я запомнила исходивший от него запах. Он терпкий и горьковатый, напоминает аромат хризантем и костра одновременно.

– А лицо мужчины, который за ними следил, вы не запомнили?

– Мне показалось, что он не следил за ними целенаправленно, просто как будто хотел узнать, куда пошла эта женщина. Лицо его я описать не смогу…

– А узнать его вы сможете?

– Если только по фигуре…

– Он высокий?

– Ниже того, с которым целовалась женщина.

– Во что он был одет?

– Кожаная куртка и чёрная вязаная шапочка. Да, ещё шарф!

– Что шарф?

– Он был яркий! То ли красный, то ли оранжевый.

– Спасибо, – сказала Мирослава, подумав: «Хотя бы что-то».

– Что же мне теперь делать? – спросила между тем Лена и, посмотрев на Мирославу, задала второй вопрос: – Вы думаете, что мне нужно съездить к отцу Эдуарда? Тем более что теперь я знаю, где он живёт.

– Почему вы решили, что Розалия Павловна ездила к дому бывшего мужа?

– Догадалась, я же не совсем дурочка, – пожала плечами Лена и снова спросила: – Так мне съездить к нему?

– Пока не стоит, – проговорила с расстановкой Мирослава.

– Почему? – удивилась девушка. – Вы же сами…

– Обстоятельства изменились, – перебила её Мирослава. Ей пока не хотелось информировать девушку о гибели отца Эдуарда.

Елена сникла и, кажется, собиралась заплакать.

– Ну, ну, – потрепала её по плечу Мирослава, – я попытаюсь помочь вам иначе.

– Как?

– Я скажу вам об этом позднее. – В голове Мирославы крутились два варианта облегчения судьбы девушки и ребёнка, но она пока не решила, какой из них выбрать. Вместо этого она спросила: – Лена, у вас есть деньги?

Девушка отрицательно затрясла головой.

Мирослава положила перед ней на стол две купюры и сказала:

– Это вам на первое время.

– Что вы, – испугалась Лена, – не надо.

– Надо! – отрезала Мирослава.

– Я вам отдам с зарплаты, – твёрдо пообещала Пивоварова, пряча деньги.

– Думаю, что из кафе вам следует уволиться.

– Я там и так неофициально работаю, – призналась Пивоварова.

– Тем более.

– Но на что мы будем жить?

– У вас есть компьютер?

– Есть. Правда, старенький.

– Он в рабочем состоянии?

– Да, не жалуюсь.

– А текст вы умеете набирать?

– Конечно, – даже улыбнулась её вопросу девушка.

– Грамотно?

– У меня в школе по русскому была пятёрка! – похвасталась Пивоварова.

– Тогда мы найдём вам работу, – облегчённо вздохнула Мирослава. – Мне сейчас нужно уйти. Вот вам моя визитка. В случае острой необходимости позвоните по этому телефону и попросите позвать Мирославу Волгину.

– Тут написано, – округлила глаза Елена, – что «Мирослава» – это детективное агентство.

– И что с того? – пожала плечами Мирослава. И добавила: – Ни о чём не беспокойтесь. Думаю, что вам не придётся мне звонить, так как я свяжусь с вами раньше, чем вы захотите услышать мой голос.

– Надеюсь, – тихо отозвалась Лена и улыбнулась. – Спасибо вам.

– Пока не за что.

Глава 16

Мирослава позвонила Миндаугасу.

– Морис, ты меня ещё не потерял?

– Уже начал беспокоиться.

– Я тут познакомилась с одной из девушек Эдуарда Твердохлёбова. И она рассказала мне много интересного.

– Да?

– Угу. Только это не телефонный разговор. Приеду и всё расскажу.

– Я смею надеяться, что вы находитесь по пути домой?

– Нет, дорогой, – усмехнулась она, – я собираюсь заглянуть на огонёк к матери Эдуарда Розалии Павловне.

– Она вас ждёт?

– Нет. Я надеюсь преподнести ей своим визитом сюрприз, – усмехнулась детектив.

– Что ж, вам виднее. Но помните, что Дон скучает.

– А ты? – спросила она насмешливо.

– Я что, – отозвался он со вздохом, – моё дело служивое.

– Тогда ладно, служивый, пока, а то я уже подъезжаю к дому Твердохлёбовой.

Адрес Розалии Павловны детектив получила от Калитовских вместе с адресами других причастных к семье Твердохлёбовых лиц. Звонить по домофону матери Эдуарда она не стала, нажала на цифры квартиры ниже.

– Кто это? – спросил голос какой-то старушки.

– Почта, – отозвалась Мирослава.

– Извещение на посылку?

– Нет, газеты.

– Газеты тоже дело нужное, заходи, – сказал голос, и дверь подъезда, скрипнув, отворилась.

Поднявшись на нужный ей этаж, Волгина нажала на кнопку звонка, заиграла негромкая мелодия. «Розалия Павловна и впрямь артистическая натура», – с улыбкой подумала Мирослава.

Послышались мягкие шаги, и красивый женский голос спросил:

– Кто там?

– Детектив Мирослава Волгина.

– Детектив? – Судя по дрогнувшему голосу женщины, она не только удивилась, но и испугалась.

– Да, детектив, мне нужно поговорить с вами о вашем сыне.

– Об Эдике? Но что случилось?!

– Убили вашего мужа.

– Ну и что?!

– Ничего, кроме того, что ваш сын был на месте убийства, и алиби у него нет, – громко проговорила Мирослава и тотчас услышала, как кто-то подошёл изнутри к двери соседней квартиры и, вероятно, приник к глазку.

Об этом, скорее всего, подумала и Розалия Павловна, потому что она рывком распахнула дверь и спросила шипящим шёпотом:

– А тише вы не можете говорить?

– Могу, – улыбнулась Мирослава, разглядывая женщину, – но разговаривать через дверь, согласитесь, не слишком удобно.

– Заходите! – нетерпеливо притопнула ногой Твердохлёбова.

Мирослава не заставила себя упрашивать. Идя следом за хозяйкой, детектив думала о том, что Розалия Павловна отлично сохранилась и вполне способна увлечь не только ровесника, но и мужчину более молодого. Непонятно, почему Никифора Лаврентьевича Твердохлёбова потянуло на сторону. Хотя для этого и не нужно особой причины.

Пройдя сквозь широкий короткий коридор, женщины оказались в уютной гостиной, обставленной недорогой, но качественной современной мебелью. Любуясь картиной на противоположной стене, Мирослава отметила, что полотно написано несколько лет назад. Это явно был подлинник хорошо известного местного художника.

– Садитесь, – предложила хозяйка.

Детектив опустилась на одно из кресел, обтянутых светло-зелёными чехлами. Хозяйка села в другое точно такое кресло и только тут спохватилась:

– Я могу видеть ваш документ?

– Да, конечно, – ответила Волгина и протянула ей удостоверение частного детектива.

– Так вы частный детектив? – удивлённо протянула женщина.

– Совершенно верно, – улыбнулась Мирослава.

– В таком случае я не обязана с вами разговаривать.

– Не обязаны, – согласилась Мирослава.

– Тогда, – начала Твердохлёбова, делая попытку подняться с кресла.

– Тогда, – проговорила Мирослава, – мне придётся отправиться в полицию и рассказать, что в ночь убийства вашего бывшего мужа вы находились на территории его участка, куда пробрались тайком, то есть незаконно.

– Вы не посмеете! – воскликнула Твердохлёбова и приложила обе ладони к вспыхнувшим пунцовым румянцем щекам.

– Уже хорошо, – одобрила Мирослава.

– Я не понимаю! – вырвалось у Розалии Павловны с недоумением.

– Хорошо, что вы не отрицаете своего нахождения на месте преступления.

– Но я не была в подвале!

– Откуда вы знаете, что вашего мужа убили в подвале?

– Мне Эдик позвонил и всё рассказал, – тихо сказала женщина.

– И зачем, если не секрет, вы отправились на подворье к бывшему мужу?

– Я хотела открыть ему глаза на его шлюшку!

– Вы имеете в виду его жену Снежану?

– Кого же ещё! – презрительно скривилась Розалия Павловна.

– Откуда вы узнали, что Снежана встречается позади дома со своим сердечным другом?

– Сердечным другом! – фыркнула женщина.

– Так откуда же вы узнали?

– У меня свои источники! И я не обязана их раскрывать.

– Таким образом, своим вторжением вы устроили алиби Снежане, её возлюбленному и ещё одному человеку. Кто же был третьим?

– Эдуард! – выкрикнула Розалия Павловна.

– Не лгите, – улыбнулась Мирослава.

– Я не лгу! Попробуйте доказать обратное!

– Мне стоит только спросить об этом у Снежаны.

– И вы думаете, что она вам скажет?

– Почему бы и нет?

– Потому что это будет равносильно признанию в том, что она изменяла мужу. А эта девка не такая дура, чтобы сознаться в прелюбодеянии накануне вскрытия завещания.

Мирослава подумала о том, что Твердохлёбова права, но решила всё-таки сбить с неё спесь:

– Ведь Снежана была одной из троих присутствующих там, и я уверена, что двое мужчин захотят иметь алиби.

– А я в этом совсем не уверена, – рассмеялась Розалия Павловна, – вы сначала попробуйте их найти, а потом ещё заставить говорить.

– Что ж, – сказала Мирослава, поднимаясь на ноги, – именно этим я и займусь в ближайшее время.

Твердохлёбова высокомерно вздёрнула подбородок и не удостоила детектива ответом. Женщины молча дошли до двери, и уже когда Мирослава перешагнула порог, Розалия Павловна не сдержала гнева, душившего её, и с силой захлопнула за ней дверь. А Волгина, спускаясь по лестнице, уже примерно знала, как она будет искать мужчин. Однако поездку в посёлок, где находился загородный дом Твердохлёбова, она решила отложить на следующий день.

О том, что у Мирославы нет желания делиться своими планами на завтра, Морис понял с первого взгляда на неё, поэтому накормил ужином и оставил в покое до утра. А за завтраком сообщил:

– Я выполнил ваше задание.

– Что? – рассеянно переспросила она.

– Вас интересовали подпольные игорные заведения.

– И что?

– Я приготовил список.

– Ты просто чудо! – внешне обрадовалась Мирослава, но он догадался, что мыслями своими она где-то далеко. Его догадки подтвердились, когда она встала из-за стола, поблагодарила за ужин и сказала, что ей нужно бежать.

Он не стал спрашивать куда. Зато она взяла листок бумаги и быстро записала на нём, как он сразу понял, адрес электронной почты.

– Вот, – сказала она, пододвигая ему лист бумаги, – сбрось на этот адрес всю информацию, которую накопал.

– А кому принадлежит этот адрес? – позволил он себе поинтересоваться.

– Посреднику.

– Но…

– Не беспокойся, информация попадёт туда, куда нужно.

– И что это даст нам?

– Ничего особенного, – пожала плечами Мирослава, – всех этих деятелей накроют, и Эдуард Твердохлёбов поживёт ещё, пока не наделает крупных долгов в других местах.

– Эти тоже могут достать его и из мест не столь отдалённых, – с сомнением проговорил Морис.

– Не исключено, – согласилась Мирослава.

– Если только он расплатится, получив наследство отца.

– При том образе жизни, который ведёт Эдуард, наследства ему хватит ненадолго.

* * *

В коттеджный посёлок Мирослава приехала с целью найти любовника Снежаны Твердохлёбовой. Только этот человек может подтвердить алиби Виталия Калитовского. А в том, что тогда за домом был Калитовский-младший, она не сомневалась. Но как его найти? В лицо любовника знала Розалия Павловна, но она ни за что не признается, кто этот человек, так как по её замыслу следствие должно считать, что это был Эдуард. Хотя само следствие и не догадывалось о том, что трое выясняли отношения за домом примерно в то время, когда убивали Твердохлёбова, а ещё двое присутствовали незамеченными при этом выяснении.

Мирослава практически ничего не знала о любовнике Снежаны. Только то, что он был одет в куртку, рукава которой оторочены рыжим гладким мехом. Спрашивать о чём-либо у Снежаны было делом бесполезным. Кто ещё мог знать, во что одеваются обитатели коттеджного посёлка? Возможно, Лукерья Самсоновна. Но не факт. А вот от зоркого взгляда такой проныры, как горничная Варвара Метёлкина, навряд ли что укроется. Именно с ней и решила поговорить Мирослава. Ворота ей открыл пожилой мужчина. По его одежде, обуви и главное – по лопате в руках она поняла, что он чистил снег. Мужчина насупился и объявил:

– Хозяева никого не принимают.

– Да и не нужны мне вовсе ваши хозяева, – отозвалась Мирослава дружелюбным тоном.

– А кто же вам нужен? – спросил мужчина.

– Я до вашей горничной, Вари.

– Так вам Варька нужна? – переспросил мужчина.

Мирослава кивнула. Мужчина вытащил телефон и, когда абонент отозвался, проговорил:

– Варюш, выйди! Тут тебя человек спрашивает.

Видимо, Варвара поинтересовалась, кто именно спрашивает, так как мужчина недовольно пробухтел:

– Откуда я знаю кто! Девушка какая-то! Выходи давай! Чего? – переспросил он. И, обернувшись к Мирославе: – Не хочет она выходить на улицу. Сами пройдите к ней в холл.

– Хорошо. Спасибо! – обрадовалась Мирослава.

Волгина зашла в тепло натопленный холл. Почти на входе, поёживаясь, стояла Варвара Метёлкина.

– Это вы, – удивилась она, увидев Мирославу, и заторопилась: – Я вам уже всё сказала! И…

– Да мне ничего от вас особенного и не надо. Я просто хотела спросить, не носит ли кто из ваших соседей куртку, рукава которой оторочены рыжеватым мехом.

– Так у Максима Гурьевича Гаранина такая куртка, – ответила Метёлкина, прежде чем успела подумать. А потом, спохватившись, спросила: – А зачем вам?

– Своему другу хочу такую купить, – улыбнулась Мирослава.

Варвара посмотрела на неё недоверчивым взглядом.

– А где находится дом Гаранина?

Варвара сжала губы и молчала.

– Ну что ж, – сказала Мирослава, – не хотите говорить, не надо, я сама это лёгко выясню, а Максиму Гурьевичу передам, что вы рассказали мне о том, что он является любовником вашей хозяйки.

– Неправда! – завопила Варвара. – Ничего подобного я вам не говорила!

– Надо же, – делано удивилась Мирослава, – наверное, мне послышалось. Но это не имеет значения.

– Он живёт через два дома от нас. Второй выход из его дома прямо в бор. – И Варвара заговорила тонким умоляющим голосом: – Только, ради всего святого, не говорите ему, что это я рассказала, где он живёт.

– Не скажу, – пообещала Мирослава, – у меня вообще нет нужды упоминать о вас.

– Вот спасибо, – обрадовалась девушка и принялась оправдываться: – Мы ведь люди подневольные.

– Не крепостные же, – улыбнулась Мирослава.

– Почти что! – буркнула Варвара и побежала к лестнице.

Дом Гаранина Мирослава нашла легко. Был велик соблазн подойти с чёрного входа, прогулявшись по сосновому бору. Но Волгина решила этого не делать, чтобы не настраивать хозяина против себя. Она позвонила в звонок на парадных воротах.

– Кто там? – спросил её строгий мужской голос.

Мирослава догадалась, что это охранник, и ответила как можно более любезно:

– Мне нужно поговорить с Максимом Гурьевичем Гараниным. Я детектив.

– Там вы по поводу убийства Твердохлёбова, что ли? – спросил охранник, видимо, решив, что она из полиции.

– Совершенно верно, – ответила Мирослава, не собираясь лишать его заблуждения.

– Счас! Спрошу у хозяина.

До слуха Мирославы донёсся тяжёлый топот. Потом мужчина протопал в обратном направлении, открыл ворота, внимательно осмотрел Мирославу, зачем-то спросил:

– Какой у вас чин?

– Что? – удивилась она.

– Звание какое?

– Капитан, – ответила Волгина честно. Именно в этом звании она ушла из следственных органов.

– Молодая, да ранняя, – с ноткой неодобрения проворчал охранник, вероятно, считавший, что женщинам и сержантского звания за глаза хватит, – идите за мной.

– Иду, – отозвалась Мирослава.

Они поднялись по ступеням и оказались в холле, который делил пополам здание. Охранник повёл её к лифту, поднял на второй этаж, провёл по небольшому коридору до двери, обитой морёным дубом, и сказал:

– Тут он. – Постучал в дверь и доложил: – Максим Гурьевич, по вашему приказанию детектив доставлен. Но предупреждаю, что она баба! То есть дама, – поспешно поправился мужчина.

Мирославе невольно представилось, что сейчас из-за двери донесётся – введите! Но спокойный и, как показалось Мирославе, насмешливый голос произнёс:

– Пусть войдёт.

Охранник толкнул дверь, и Мирослава шагнула вовнутрь. Яркий свет ударил ей в лицо с такой силой, что она на миг зажмурилась.

– Может, закрыть шторы? – спросил всё тот же голос.

– Не надо, – отозвалась Мирослава и слегка отвернула голову от окна. Она не ожидала, что яркое солнце в эту зиму способно так заиграть на свежем снегу.

– Тогда проходите, здравствуйте. Макар сказал, что вы хотите меня видеть.

– Макар ваш денщик? – улыбнулась Мирослава, разглядев в хозяине кабинета бывшего военного.

– Можно сказать и так, – улыбнулся мужчина. И пояснил: – Макару хочется выглядеть солидно, вот он и пыжится, вы уж простите его.

– Ничего страшного. Давайте знакомиться. Я Мирослава Волгина. Частный детектив.

– Я уже и так понял, что вы не из полиции, – улыбнулся мужчина. – Но мне и представляться нечего, ведь вы знаете, что я Гаранин Максим Гурьевич.

– Недавно узнала, – призналась Мирослава.

– И зачем же я понадобился частному детективу? – весело спросил Гаранин.

– Вы встречаетесь со Снежаной Твердохлёбовой, – начала Мирослава, но мужчина, сразу став хмурым, перебил её:

– Это наше сугубо личное дело.

– Не совсем так, – возразила Мирослава.

– После смерти Никифора Лаврентьевича, – отрезал он, – именно так.

– Если бы от этого не зависела судьба другого человека, – тихо проговорила Мирослава.

– Какого ещё человека? – повысил голос Гаранин. – Если вы имеете в виду моего сына…

– Нет! Не вашего сына! – Мирослава, как и хозяин кабинета, заговорила громче.

– Тогда объяснитесь!

– То, что мужа вашей возлюбленной убили, вам, конечно, известно.

– Естественно! Это известно всему посёлку!

– И Снежана сказала вам, что полиция увезла с собой предполагаемого убийцу её мужа?

– Сказала, – кивнул Гаранин.

– А то, что этот человек не мог убить её мужа, она вас тоже проинформировала?

– Не понимаю, – пробормотал он растерянно и потребовал: – Что вы хотите сказать?

– То, что именно с этим человеком вы выясняли отношения в то время, как убивали её мужа.

– Этого не может быть!

– Почему?

– Потому что в ту ночь за нами подглядывал некий Виталик! Как объяснила мне потом Снежана, её бывший женишок. Всё никак не мог угомониться, – проворчал Гаранин.

– Именно Виталия и задержала полиция.

– Но как же так? – Гаранин посмотрел на детектива недоумённо. – Вы хотите сказать, что Снежана не сообщила полиции, что он не мог быть убийцей?

– Как вы догадливы! – произнесла Мирослава голосом, полным сарказма.

Гаранин хлопнул себя по лбу:

– Всё понятно! Вечные бабские страхи! Побоялась признаться, что спит со мной. – Гаранин тут же повернулся к Мирославе. – Я понимаю, почему промолчала Снежана. А что же молчит наш юный герой?

– Так вы же просили его никому не говорить, что он застукал вас со Снежаной…

– Но я не имел в виду чрезвычайную ситуацию. Я же не знал, что Никифора убьют!

– А Виталий продолжает держать слово и молчит.

– Он что, идиот? – озадаченно поинтересовался Гаранин.

– Просто очень честный человек.

– Эх, правильно моя бабка говорила: «Заставь дурака богу молиться, он и лоб разобьёт». – И снова устремил свой взгляд на Мирославу: – А от меня-то вы чего хотите?

– Как чего?! – удивилась она его недогадливости. – Чтобы вы подтвердили алиби Виталия Калитовского.

– Это само собой! – с энтузиазмом откликнулся Максим Гурьевич. – Насколько я понимаю, сделать это надо немедленно?

– Правильно понимаете.

– Тогда пошли! – скомандовал он.

– Куда?

– В отделение полиции.

– Желательно, чтобы Снежана так же подтвердила ваши слова.

– Не волнуйтесь, – заверил её Гаранин, – сейчас заеду за ней и по пути в полицию обломаю.

– Вы уверены?

– Абсолютно, – заверил он её. И добавил задумчиво: – К тому же пора нам с ней перестать прятаться. Я люблю эту дурынду. И хочу на ней жениться. К тому же я подозреваю, что и сынок Снежанкин от меня.

– А если не от вас? – осторожно поинтересовалась Мирослава.

– Всё равно женюсь! Мальчишку усыновлю, – решительно заявил Гаранин. И добавил: – Завтра же!

– Завтра не получится, – вздохнула Мирослава.

– Это ещё почему? – ощетинился он.

– Потому что Снежане ещё предстоят похороны, поминки, и для приличия стоит поносить траур хотя бы несколько месяцев.

– Тут вы правы, – он почесал подбородок, – я как-то в горячке об этом не подумал.

– Ничего, – успокоила его Волгина, – время летит быстро.

– Это уж точно, – пробурчал он.

Мирослава внимательно рассматривала лицо и фигуру мужчины – «молодой, красивый, говорят, обеспеченный», – думала она.

Гаранин заметил, что она его рассматривает, и усмехнулся:

– Смотрите не влюбитесь.

– Постараюсь, – пообещала она.

– Вы со мной? – спросил он, кивнув на свою машину.

– Нет, я лучше на своей. И подожду вас возле отделения.

– Как знаете, – пожал он плечами, уже хотел сесть в машину, но вдруг обернулся, – а само здание-то полиции найдёте?

– Найду, – заверила она его.

– Тогда ладно.

По понятным причинам Мирослава добралась до полиции раньше, чем Гаранин и Снежана. Она остановила свою «Волгу» на отдалении, так, чтобы не светиться. Но Гаранин, проезжая мимо, заметил её, опустил окно и помахал ей рукой. На сиденье рядом с ним сидела насупленная, рассерженная Снежана.

Прошло томительных три часа, прежде чем на крыльце здания, где располагалось отделение полиции, появились Максим Гурьевич и Снежана. Оба взлохмаченные, в расстегнутых куртках, без шапок и перчаток.

– Бюрократы чёртовы! – проорал, оглянувшись на дверь, Гаранин и погрозил кулаком.

Снежана тянула возлюбленного за рукав и что-то тихо говорила ему.

Мирослава, наблюдая эту сцену, начала волноваться и еле-еле удержала себя от желания выбраться из салона машины и побежать им навстречу. Но она всё-таки дождалась, когда Гаранин запихнул любимую женщину в салон, плюхнулся сам на водительское место и нажал на газ. Вот только он чуть не проехал мимо поджидавшей его серой «Волги». Мирославе пришлось посигналить, и тогда машина Гаранина, заскрипев тормозами, резко остановилась. Он собрался распахнуть дверцу и вывалиться наружу, но детектив остановила его жестом, сама подошла к автомобилю Гаранина, забралась в салон и села сзади. Снежана недовольно покосилась на неё в зеркале, но сжала губы и не проронила ни слова.

– Ну что? – спросила Волгина.

– Всё ок! – ответил он, поднимая большой палец. – Правда, пришлось проваландаться с ними. – К тому же они набросились на мою Снежанку, почему, мол, сразу всё не сказала. Главный их вообще смотрел на неё волком! Не иначе как от него от самого жена гуляет, – сказал Гаранин и громко загоготал.

«Прежде чем над людьми смеяться, – с некоторым сожалением подумала Мирослава, – лучше бы приготовился следить за своей Снежаной. Не факт, что на её горизонте в недалёком будущем не нарисуется новый любитель Снегурочек». Конечно, вслух она ничего Гаранину говорить не стала, только поинтересовалась, приложены ли их показания к делу.

– Я же говорю, не волнуйтесь, – нетерпеливо ответил он, – Гаранин сказал, Гаранин сделал. У меня всё с гарантией, – на этот раз он засмеялся, развеселившись от собственного каламбура.

– Что же, мне остаётся только поблагодарить вас и распрощаться с вами, – сказала Мирослава и уже начала открывать дверцу, как Максим Гурьевич проговорил неожиданно серьёзно: – Благодарить нас не за что. Мы просто выполнили свой гражданский долг. Правда, Снежана? – он толкнул локтем свою подругу. И та в ответ молча кивнула.

«А ведь родители Виталия правы, радуясь тому, что их сын избавился от этой замороженной девицы. Сначала она бросила Виталия ради денег Твердохлёбова, а потом чуть не посадила его за решётку всё из-за тех же денег, вернее, из-за опасения лишиться наследства, если подтвердится факт её измены.

Глава 17

Прямо из машины по пути к своему дому Мирослава позвонила адвокату Яну Белозёрскому.

– Ян, привет!

– Привет, Слава!

– Как там твой подзащитный?

– Он явно что-то упорно скрывает. Я стараюсь изо всех сил. А сам он не мычит и не телится. Хотя я нутром чую, что он кого-то покрывает. Я уже всю голову сломал, – пожаловался Белозёрский, – по идее, человек может покрывать только отца, мать или любимого человека. Неужели Виталий Калитовский знает, кто убийца?

– Нет, о том, кто убил хозяина дома, как я думаю, Виталий не догадывается. Но ты прав, он покрывает одного человека, но совсем по другой причине. Я тебе всё объясню при встрече. А пока ты скажи ему, что следствие склоняется к тому, что мужа убила Снежана Твердохлёбова и на неё указывают многие улики.

– Это правда? – удивился Ян.

– Нет, конечно. Но это лучший способ заставить Виталия Калитовского заговорить.

– Хорошо, я попробую, – не слишком охотно согласился адвокат.

– Янчик! Ты меня просто обяжешь этим.

– Что ж, будь по-твоему. Вечно я иду у тебя на поводу, – проворчал он недовольно.

– Только не говори об этом Ванде! – весело рассмеялась она.

– Ну и шуточки у тебя, – укорил он, – Ванда – это святое!

– Всё, всё, Янчик, я молчу. Пока.

– Пока.

Настроение Мирославы после общения с Гараниным и звонка Яну Белозёрскому значительно улучшилось. Теперь она была уверена в том, что у следствия не останется никаких сомнений, и Виталия Калитовского освободят, а это значит, что их обязательства перед заказчиками будут считаться выполненными.

Правда, оставалось неизвестным, кто же убил Никифора Лаврентьевича Твердохлёбова. Но эта головная боль пусть останется достоянием полиции. По приезде домой Мирослава изложила свои соображения Морису.

– А вам самой совершенно не интересно, кто же убил в новогоднюю ночь хозяина дома?

– Интересно, не интересно, это вопрос десятый, – ответила Мирослава. – За раскрытие преступления деньги нам на данный момент никто платить не собирается. А бесплатно наше агентство, как тебе известно, не работает.

– Может, полиция заплатит, – пошутил Морис.

– Вот когда заплатит, тогда и поговорим, – серьёзно отозвалась Мирослава.

В ожидании результатов проделанной агентством работы Волгина решила полениться. Искусству того, как лениться правильно, она училась у своего кота. Вот и теперь решила взять ещё парочку уроков. А чтобы никто им не мешал, подхватила Дона на руки и скрылась в своей комнате. Морис с улыбкой посмотрел им вслед.

Но лениться долго им не пришлось. Вечером на сотовый, который она на этот раз не отключила и положила рядом с собой, позвонил Белозёрский.

– Хочу тебя порадовать, – сказал он.

– Неужели Калитовский заговорил?

– Не то слово! – рассмеялся Ян. – Когда я изложил ему твою импровизацию, он буквально заорал: Снежана не виновата! Она в это время находилась на заднем дворе! И это может подтвердить ещё один человек! При этом он столь подробно описал любовника Твердохлёбовой, что впору не фоторобот составлять, а писать портрет маслом.

– Ага. Надеюсь, ты проинформировал следователя?

– Обижаешь! Следователь собирается пообщаться с моим подопечным завтра с утра.

– Спасибо, Янушка, что позвонил! Доброго тебе вечера и привет твоим девочкам.

Под девочками Мирослава, как всегда, имела в виду красавицу жену Белозёрского Ванду и любвеобильную боксёриху Паулину.

– Твоим мальчикам тоже привет, – усмехнулся в трубку Ян.

– Одному мальчику могу прямо сейчас передать, – отозвалась Мирослава и нежно погладила растянувшегося рядом с ней Дона. – А Морису скажу за ужином.

– Кстати, если Шура забежит, ему тоже от нас привет.

– Шуры давно не было, – зевнула Мирослава, – заработался он у нас совсем.

– Ты, чувствую, тоже заработалась, спишь на ходу.

– Извини.

Мирослава завершила звонок с мыслью о том, что они с Морисом выполнили свою часть работы, а в дальнейшем пусть разбирается следствие.

Через день поздно вечером позвонили супруги Калитовские и попросили разрешения приехать утром. Морис уже знал, что Виталия освободили, но на всякий случай спросил:

– Что, уже есть результаты?

– Да, наш сын освобождён, и с него сняты все подозрения.

«Быстро, однако, сработали правоохранительные органы», – подумал про себя Миндаугас, отлично понимая, что результатом освобождения Калитовского была работа, проделанная Мирославой.

– Так мы подъедем? – напомнила о себе Аделаила Сергеевна.

– Вы хотите окончательно рассчитаться? – решил уточнить цель их приезда Миндаугас.

– Не совсем, – с какой-то странной интонацией в голосе проговорила Аделаида Сергеевна и быстро добавила: – Но об этом мы хотели бы поговорить не по телефону, а во время личной встречи.

– Хорошо, – отозвался несколько заинтригованный Морис, – когда бы вы хотели подъехать?

– Завтра в десять утра. Это не слишком рано? – спросила Калитовская.

– В самый раз, – ответил Морис, – мы будем вас ждать.

Мирослава в это время всё ещё ленилась в своей спальне на постели с книгой в руках и в обнимку с котом. Морис поднялся на второй этаж и постучал в дверь.

– Входите!

– Кто входите, – спросил он, – у нас же в доме больше никого нет.

– Это так, для спецэффекта, – улыбнулась она.

– Понятно. Я хотел вас проинформировать.

– Информируй. Может, сядешь?

Морис опустился в кресло:

– Звонила Аделаида Сергеевна. Они с мужем хотят приехать к нам завтра к десяти утра. Я согласился.

– Правильно, – одобрила она.

– Только у Аделаиды Сергеевны голос был какой-то странный, – осторожно проговорил Морис.

– Что значит странный?

– У меня сложилось такое впечатление, что Калитовские не совсем удовлетворены нашей работой.

– Но ведь Виталия отпустили! – воскликнула Мирослава, захлопнув книгу и уронив её на кровать. Дон недовольно мяукнул.

– Отпустили, – подтвердил Морис.

– Может, их смущает подписка о невыезде, но ведь это обычная практика, – задумчиво проговорила Мирослава.

– Она ничего не говорила ни о какой подписке.

– Ладно, – сказала Мирослава, поднимая книгу и открывая её на нужной странице, – не будем гадать на кофейной гуще. Приедут и сами всё скажут.

– Я только хотел вас предупредить.

– Ага.

– Не хотите спуститься к камину?

– Хочу! Но мне лень, – улыбнулась она обезоруживающе.

– Я могу отнести вас в гостиную на руках, – предложил Морис.

– Лучше не надо, – проговорила она, продолжая улыбаться, – сейчас дочитаю главу и спущусь.

– Вы мне не доверяете? – вдруг спросил он.

– С чего ты взял? – удивилась она.

– Вы думаете, что я вас уроню!

Мирослава весело рассмеялась, потом сказала:

– Что ты, солнышко! Дело вовсе не в этом.

– А в чём?

– В том, что ты меня возбуждаешь, – она облизнулась и посмотрела на него взглядом голодной тигрицы.

– Вечно ваши шутки, – проговорил он, – вы можете быть серьёзной?

– Ещё как, – заверила она. – И если тебе так уж хочется оставаться серьёзным, то, может быть, попьём чаю?

– У меня в духовке лимонник доходит, – сообщил он.

– Ой как здорово, – обрадовалась Мирослава, – через полчаса мы будем в гостиной.

– Не торопитесь, я пока на стол накрою, – ответил он, обволакивая её ласковым взглядом.

– Всё, – сказала Мирослава коту, – сейчас сервирует стол королевским сервизом и тончайшим хрусталём. А оно нам надо?

– Мяу! – протяжно протянул кот.

– Считаешь, что надо, – вздохнула Мирослава и проговорила притворно жалобно: – Вот что значит мужская солидарность. В итоге два против одного, и мне остаётся только подчиниться.

Когда Мирослава с котом на руках спустилась в столовую, в камине потрескивало пламя, на столе трепетали свечи, посверкивали блики, отбрасываемые хрустальными бокалами и корзиночками, в фарфоровых чашках дымился чай, на блюде лежал красиво нарезанный лимонник.

– Морис! Ты чудо! – воскликнула Мирослава, уронила недовольно мяукнувшего кота на кресло, обвила руками шею Мориса и чмокнула его в нос.

– Озорница вы, – пробормотал он смущённо.

– Ничего подобного, – не согласилась она, – я пай-девочка, давай пить чай и есть твой лимонник.

Но Морис, прежде чем сесть за стол, положил на блюдце аккуратно нарезанные кусочки куриного мяса и поставил его на журнальный столик перед креслом. Кот, сидя на кресле, стал аккуратно есть курицу.

Глава 18

На ветках деревьев качался иней. Раздуваемый ветром, он превращался в мелкую снежную пыль и кружился в воздухе. Калитовские позвонили в коттедж детективов, когда часы в холле показывали без десяти десять утра. Морис нажал на автоматическое устройство, отпирающее ворота, набросил лёгкую куртку и пошёл встречать автомобиль клиентов.

– Вы извините, что мы немного раньше, – проговорила Аделаида Сергеевна, выбираясь при помощи Мориса из салона.

– Ничего страшного, – отозвался он, поздоровавшись с обоими супругами. – Проходите в дом.

Мирослава встретила Калитовских в кабинете, обменявшись с ними приветствиями, жестом пригласила садиться. Когда все расположились на выбранных местах, в кабинете воцарилась тишина. Мирослава, проинформированная Морисом, что супруги как бы не согласны с результатами их работы, решила сперва послушать их. Быть может, Морис не совсем верно понял Аделаиду Сергеевну.

Не выдержав затянувшейся паузы, Игнат Варфоломеевич сначала крякнул, а потом подтолкнул жену:

– Ну, что же ты, Ида!

– Да, – Аделаида Сергеевна тщательно разгладила юбку на своих коленях, – понимаете, какое дело… – она посмотрела на детектива.

Мирослава выжидающе молчала, и тогда Аделаида Сергеевна решилась:

– Мы обращались к вам по поводу Виталия и безгранично благодарны вам за то, что вы спасли нашего сына от тюрьмы. Но мы тут посоветовались с мужем, – супруги многозначительно переглянулись, – и решили обратиться к вам ещё с одной просьбой.

– С какой же? – спросила Мирослава.

– Видите ли, уважаемая, – не выдержав, вклинился в разговор Игнат Варфоломеевич, – хоть наш Виталик и на свободе, но дело остаётся незавершённым.

– Полиция над этим работает, – невозмутимо ответила Мирослава.

Но Игнат Варфоломеевич нетерпеливо отмахнулся от этого её утверждения:

– Знаем мы, как она работает… Короче, – подытожил он, – мы с женой хотим, чтобы вы нашли убийцу Никифора.

Мирослава что-то хотела возразить, но он перебил её:

– О деньгах не беспокойтесь!

– Дело не в деньгах, – наконец удалось вставить слово и Мирославе.

– А в чём же? – удивился Игнат Варфоломеевич.

– В том, что моё расследование может привести к результатам, которые вас не обрадуют.

– Это в каком же смысле? – прищурился Калитовский.

– В том, что посторонних в ту ночь в доме не было и убил вашего друга кто-то из своих.

– Это мы понимаем, – тяжело вздохнул Игнат Варфоломеевич, – не дурные, чай. Но и оставлять дело нераскрытым не хотим. Для того, чтобы жить дальше спокойно, нам нужно знать точно, кто убил Никифора.

– Хорошо, – согласилась Мирослава, – если вы всё тщательно взвесили и понимаете возможные последствия и тем не менее настаиваете…

– Да, мы настаиваем, – уверенно проговорил Игнат Варфоломеевич.

Его жена согласна кивнула.

– Так как даже частному агентству не избежать толики бюрократии, – слегка улыбнулась Мирослава, – вам придётся подписать приложение к ранее заключённому с нами договору.

– Это мы всегда пожалуйста, – ответил Игнат Варфоломеевич, первым поднялся со стула и зашагал в сторону приёмной.

Аделаида Сергеевна немного задержалась, она посмотрела на Мирославу глазами, полными слёз, и тихо произнесла:

– У меня нет слов, чтобы выразить вам мою безграничную благодарность за помощь нашему сыну.

– Не нужно никакой благодарности, – ободряюще улыбнулась ей Мирослава. Она не стала говорить Калитовской, что если бы её сын не поддался ложному благородству и сам рассказал полиции, что в момент убийства хозяина дома в присутствии двух человек находился на заднем дворе, родителям не пришлось бы нервничать и тратить деньги. Но сейчас её слова никому не принесли бы пользы, а скорее, наоборот, могли бы поссорить сына с родителями. Именно поэтому она и промолчала.

Проводив супругов Калитовских, Морис вернулся в дом и, застав Мирославу на кухне, поставил на плиту чайник, потом проговорил:

– Кажется, это дело не хочет нас отпускать.

– Точно, – согласилась Мирослава, – не хочет.

– У вас есть подозреваемые?

– Всё тот же Эдик, – невесело усмехнулась она. – Хотя…

– Что хотя?

– Тебя ничего не удивляет в этой истории?

– Меня в ней всё удивляет, – ответил Морис.

– Например?

– Например, ни жена, ни дети убитого не волнуются о том, кто и зачем убил их отца. И только друзья пытаются помочь следствию.

Мирослава улыбнулась:

– Во-первых, ты не знаешь, волнуются дети Твердохлёбова или нет, может быть, они слепо доверяют родной полиции, а во-вторых, например, Снежане это особо и не нужно. Как, впрочем, и Эдику. Об Анфисе пока сказать ничего не могу. А в-третьих, Калитовские…

– С Калитовскими-то что не так? – удивился Морис.

– С Калитовскими всё так. Они порядочные люди. Но помочь они хотят не следствию. А себе.

– Как так?

– Очень просто! Они же сами сказали, что не может человек жить спокойно, не зная, кто виновен в гибели его близкого друга. Если, конечно, это настоящий друг.

– Я, собственно, именно это и хотел сказать, – тихо промолвил Морис.

– Но мне, Морис, не даёт покоя то, что племянник Твердохлёбова выглядит белым и пушистым.

– Я, в отличие от вас, не вижу в этом ничего странного, – улыбнулся он.

– Ты так думаешь?

– Угу. Но если вы беспокоитесь на его счёт, то почему бы вам не поговорить с ним ещё раз?

– Я только сейчас как раз об этом и подумала, навещу-ка я ещё раз Олега Кушнарёва, сообщу ему, что освободили Виталия Калитовского.

– И порадуете тем, – иронично проговорил Миндаугас, – что вам срочно требуется новый подозреваемый.

– Что-то типа того, – улыбнулась Мирослава.

Однако застать на следующий день дома Олега Кушнарёва ей не удалось. Соседка Кушнарёва по лестничной площадке, добродушная старушка лет восьмидесяти с небольшим, сообщила ей, что Олега на «Скорой» увезли в больницу.

– Что так? – спросила Мирослава.

– Сердце прихватило, – ответила женщина и добавила доверительно: – У него дядю убили.

– А что, Олег был сильно привязан к нему?

– Не то слово! Почитал так, как теперь мало кто родного отца почитает.

– Тогда понятно. Вы не знаете, в какую именно больницу его увезли?

– Как не знать! Лиза вчера приходила и попросила говорить всем, кому он понадобится, что он лежит в отделении кардиологии Звягинцевской больницы.

– А Лиза – это кто? – с невинным видом поинтересовалась детектив.

– Как кто, – всплеснула руками старушка, – невеста его! Они жениться собрались. Вот Олег и повёз Лизу под Новый год с роднёй знакомить. А тут такая беда возьми да приключись, – старая женщина сокрушённо покачала головой.

– Да, смерть дяди большое испытание, но я думаю, что Олег поправится.

– Конечно, – охотно согласилась старушка, – организм у него молодой, крепкий, даст бог, скоро на ноги встанет. А там и женится на своей Лизе, дети пойдут, и горевать о дяде будет некогда, только помнить.

– Вы совершенно правы, – сказала Мирослава, поблагодарила старую женщину и поехала в названную ею больницу.

– Мне в кардиологию, – сказала Мирослава, предъявляя удостоверение.

Сестричка, сидевшая на рецепшене, глянув на предъявленные корочки, не стала глубоко вникать в их содержание, только спросила:

– Вы к кому именно?

– К Олегу Кушнарёву.

– Тогда почему в кардиологию? – удивилась девушка.

– То есть?

– Его сначала привезли с травмой в приёмное отделение, а теперь он лежит в общей палате, – ответила она сухо и назвала номер палаты.

– Простите.

– Ничего. Только узнавать надо точнее.

– В следующий раз непременно, – заверила её Мирослава и поспешила к лестнице.

А сестричка пробурчала ей недовольно вслед:

– Полиция ещё называется. Тоже мне, работнички.

Мирослава нашла палату и, тихонько постучав в дверь, заглянула вовнутрь. В палате лежали трое. Возле одного сидела девушка. Мирослава догадалась, что это Лиза.

Она тихо подошла, взяла стоявшую неподалёку маленькую табуреточку и присела рядом:

– Как он?

Девушка оглянулась, внимательно оглядела Мирославу и ответила:

– Сейчас лучше.

– Вы Лиза?

Девушка кивнула.

– А я Мирослава Волгина, частный детектив.

Лиза никак не отреагировала на её признание.

– Соседка сказала, что Олег в кардиологии…

– Это я ей соврала, – призналась девушка, – не хотела, чтобы в доме все знали.

– Что с ним случилось? – Мирослава кивнула на спящего Кушнарёва.

– Я не знаю, – Лиза тихо всхлипнула, и тут же зажав рот ладошкой одной руки, другой стала вытирать слёзы. Немного успокоившись, она проговорила: – Я пришла раньше домой и ждала, а Олег задержался на работе, потом позвонил мне и сказал, что он входит в подъезд. А потом его всё нет и нет, я выбежала в подъезд, а он лежит! Я сразу вызвала «Скорую».

– А в полицию вы звонили?

– «Скорая» звонила.

– И полиция приезжала?

– Да, – кивнула девушка.

– Тогда почему соседи поверили, что Олегу стало плохо с сердцем? Разве никто не видел приезда «Скорой» и полиции?

– Так нападение случилось в моём подъезде! – почти воскликнула Лиза.

– Вот оно что, – обронила Мирослава.

Выходило, что нападение было случайным, например, с целью грабежа.

Трудно представить, что Олега караулили в подъезде его девушки. Хотя и этого исключать нельзя.

– У Олега что-то пропало? – спросила Мирослава.

– Да, сотовый, бумажник, что ещё, не знаю.

– Ключи?

– Ключи вроде на месте, – неуверенно проговорила Лиза.

– А что вам сказала полиция?

– Сказала, что это хулиганьё.

– И по горячим следам задержать преступника не представилось возможным? – спросила Мирослава.

Лиза в ответ только покачала головой, и из её глаз снова потекли слёзы.

«Бедная Лиза», – почему-то подумала Мирослава, и сердце её тревожно ёкнуло.

Когда, вернувшись домой, она обо всём рассказала Морису, тот ответил с сочувствием:

– Не везёт беднягам. – И спросил: – Значит, вам не удалось поговорить с Кушнарёвым, и он не узнал об освобождении Калитовского?

– Какой там с ним разговор, – отмахнулась Мирослава, – он на лекарствах.

– Вы верите в то, что это обычное ограбление?

– Не очень, – призналась она. Перед её внутренним взором снова всплыл Эдуард Твердохлёбов собственной персоной.

Глава 19

Телефон Эдуарда не отвечал ни вечером, ни утром. Мирослава сначала намеривалась позвонить заказчице и сообщить ей о нападении на племянника убитого Твердохлёбова. Но потом передумала и позвонила Розалии Павловне Твердохлёбовой. Узнав, что ей звонит детектив, мать Эдуарда сразу же хотела отключить связь, но Волгина успела предупредить её, что делать этого не стоит, если она, конечно, хочет избежать больших неприятностей с полицией.

– Что вам от меня нужно? – зашипела Твердохлёбова.

– Розалия Павловна, где ваш сын?

– Какой сын?

– У вас их много? – сыронизировала Мирослава.

– Вы издеваетесь, что ли? – закричала женщина.

– Ни в коем случае, – заверила её Волгина и проговорила: – Меня интересует Эдуард.

– Эдика нет в городе!

– А где он?

– Я не знаю! Я правда не знаю! Он сказал, что вернётся через неделю.

– Вы знаете, что совершено нападение на племянника вашего бывшего, ныне убитого, мужа?

– Не знаю! И знать не хочу! Какое мне до всего этого дело? И при чём здесь Эдик?

– Ваш сын является наследником вашего мужа.

– Эдик да! А Олег нет! Так что кому понадобилось на него нападать?

– Пока это остаётся неизвестным. Но меня всё ещё интересует, зачем вы в день убийства мужа ездили в посёлок?

– Я вам уже говорила, что хотела открыть глаза Никифору на его нынешнюю жёнушку!

– Правда? А не за тем ли, чтобы состряпать алиби сыну?

– Да как вы смеете! – искренне разъярилась Розалия Павловна. – Я понятия не имела о том, что моему бывшему мужу грозит опасность! Я уже до этого ездила в посёлок, жила в гостинице, собирала информацию.

– Сплетни, – вставила Мирослава.

– Называйте как хотите! Но я знала, что у Снежаны есть любовник! Я хотела открыть мужу глаза! И вернуть его в семью!

– Тем не менее ваш бывший был женат.

– Его брак вот-вот должен был развалиться.

– Откуда вы узнали об этом, прежде чем бросились собирать сплетни?

– Мне сын сказал, – нехотя призналась Розалия Павловна.

– А ему откуда это стало известно?

– Я не знаю.

– Вы встречались с бывшим мужем?

– Нет, но я звонила ему, сказала, что нам серьёзно нужно поговорить о сыне, и он обещал прийти первого, но не пришёл, – она многозначительно замолчала.

– И вы, узнав от сына о смерти мужа, сразу уехали?

– Естественно, – ответила женщина.

– Вот только у меня есть другая информация, – сказала Мирослава.

– Какая?

– Вы сорвались из гостиницы, не дожидаясь наступления дня. Вы уже тогда знали об убийстве бывшего мужа?

– Нет! Конечно, нет! – закричала Розалия Павловна. – Я же была в это время на заднем дворе!

– Почему же вы уехали?

– Потому что увидела, что за мной следит одна идиотка! Испугалась и убежала.

И Мирослава почему-то поверила ей. Она наконец решила позвонить Анфисе Поздняковой и назначить ей свидание. По телефону обсуждать с ней убийство её отца и другие, связанные с этим, вопросы детектив считала неприличным.

Анфиса ответила на звонок Мирославы так, словно нисколько и не удивилась тому, что с ней хочет поговорить частный детектив.

– Хорошо, я готова встретиться с вами, – спокойно проговорила она. – Назначайте время и место встречи.

– Анфиса, я приеду туда и во столько, во сколько удобно вам.

– Хорошо, тогда в одиннадцать часов дня, в скверике возле нашего дома. Вы ведь знаете, где я живу?

– Да, – не стала лгать Мирослава.

– Это хорошо, – почему-то удовлетворённо сказала женщина, – скверик вы увидите сразу. Я буду гулять там с детьми, а для того, чтобы нам с вами спокойно поговорить, я прихвачу соседку. Мы с ней дружим, и она присмотрит за детьми.

– Поступайте, как вам удобно, – сказала Мирослава.

– Тогда до встречи.

– Да встречи.

Приехав к месту за десять минут, Мирослава действительно легко нашла небольшой, запорошённый снегом скверик, расположенный между двух двенадцатиэтажных домов. Войдя в него, она увидела двух сидящих на скамейке женщин и целую стайку ребятишек.

– Здравствуйте, – сказала детектив, подойдя поближе, – я Мирослава Волгина.

– Здравствуйте, – отозвались обе женщины.

Одна из двух тут же встала и сказала второй:

– Анфиса, я пойду поиграю с детьми.

– Ага, – кивнула другая.

– У вас, я смотрю, целый детский сад, – проговорила Мирослава, усаживаясь на место ушедшей.

– Так это соседские, мы обычно присматриваем за детьми друг друга. Так удобно, а то кому надо в магазин, кому домашние дела успеть бы переделать. Но вы ведь пришли меня не о моём житье-бытье расспрашивать? – Анфиса вопросительно посмотрела на Мирославу.

– Вы правы, – согласилась та и спросила прямо: – Вы знаете, что случилось с вашим двоюродным братом?

– С Олегом? – искренне удивилась Анфиса. – Нет. А что с ним случилось?

– На него напали.

– Но он бы мне позвонил. Мы с ним дружим, – призналась она смущённо, – у него и с Тихоном хорошие отношения.

– Олег не может вам сейчас позвонить.

В глазах Анфисы заметалось неподдельное беспокойство.

– Почему не может?

– Он в больнице. И пока большую часть времени спит под воздействием лекарств.

– Я сейчас же поеду к нему! Где он лежит?

– Погодите, – Мирослава остановила её за руку. – Возле вашего брата дежурит его невеста.

– Лиза?

– Да.

– Я не успела с ней как следует познакомиться, – с сожалением в голосе произнесла Анфиса, – но к Олегу я всё равно сегодня поеду.

– Конечно, – и Мирослава объяснила Поздняковой, где именно лежит её брат. – А пока, пожалуйста, ответьте ещё на некоторые мои вопросы.

– Спрашивайте, – вздохнула молодая женщина.

– Какие отношения у вашего мужа с вашим родным братом?

– Можно сказать, что никаких, – вздохнула Анфиса.

– Почему?

– Потому, что с ним невозможно дружить.

– Но вы ведь с ним всё-таки общались?

– Приходилось. Он же как-никак мой брат.

– Эдуард просил у вас денег?

– А у кого он их не просил?! – вырвалось у Поздняковой.

– Вы дали?

– Раньше понемногу давала, но потом мы из-за этого поссорились с мужем, и я перестала одалживать брату. Тем более что он никогда не возвращал долги.

– А какие у вашего брата были отношения с отцом?

– Плохие, – понуро опустила голову Анфиса и стала внимательно рассматривать узоры на своих вязаных перчатках.

– Из-за денег?

– Из-за них и из-за образа жизни, который вёл брат.

– Он играл?

– Да, и много проигрывал. Ещё бесконечная череда девиц.

– Лёгкого поведения?

– Разных. Ему было всё равно, лишь бы подцепить девчонку на ночь. Но проституток он снимал редко, так как постоянно нуждался в деньгах.

– Ваш брат мог убить отца ради денег?

– Нет, ну что вы! – возмутилась Анфиса.

– Вы знали, что ваш отец собирался разводиться с третьей женой?

– Да, знала.

– Откуда?

– От брата.

– А он откуда?

Анфиса смутилась и вся покраснела.

– Я очень прошу вас назвать мне источник информации вашего брата. Вы ведь хотите узнать, кто убил вашего отца?

Молодая женщина утвердительно кивнула, помялась ещё немного и, кусая губы, проговорила:

– Варвара ему наушничала.

«Знакомое имя», – отметила про себя Мирослава, но на всякий случай спросила:

– А Варвара – это кто?

– Да горничная в доме отца! Брат ей приплачивал, и, по-моему, у них даже роман был.

– А как фамилия Варвары?

– Метёлкина. Варвара Валентиновна Метёлкина. Она из местных. Её отец и мать в теплице трудятся. Они там выращивают огурцы, помидоры, зелень.

– Они – это Метёлкины?

– Да что вы! Местные фермеры. А Метёлкины просто там работают.

– Почему же Варвара не пошла туда работать?

– Она говорит, что не любит копаться в земле.

– Понятно. Но Снежана призналась мне, что Варвара Метёлкина рассказала полиции, что подслушала накануне убийства ссору вашего брата с отцом. Как это расценивать?

– Значит, Эдик на такой беспросветной мели, что и Варваре задолжал. Вот она обозлилась и сдала его.

– То есть оболгала вашего брата?

– Почему же оболгала, – пожала плечами Анфиса. – Брат с отцом постоянно ссорились. Так что нет ничего удивительного, что Варя подслушала кусочек их ругани.

– И ещё один вопрос, Анфиса, у вашего брата были друзья?

– Да какие там друзья, одни шалопаи! Такие же, как он, прожигатели жизни!

– Вы кого-нибудь из них знаете?

– Никого. Думаю, такие, как мой брат, в любом ночном клубе тусуются с себе подобными, а потом разбегаются.

– А нормальные друзья у него когда-нибудь были?

– Были, но очень давно.

– Вы кого-нибудь из них помните?

– Если только Саню Алфёрова. Но не думаю, что они сейчас общаются.

– Почему?

– Саня недавно женился, у него ребёнок. Он работает на заводе механиком и никакого отношения к так называемой золотой молодёжи не имеет.

– А ваш брат имеет?

Анфиса пожала плечами:

– По крайней мере, сам он именно так считает.

– Вы не могли бы дать мне адрес или телефон Алфёрова?

– Только адрес, – сказала Анфиса. – Телефона я его не знаю, мы ведь не общаемся, а домой как-то к нему приходила, когда искала брата по просьбе Розалии Павловны. Я вам продиктую, а вы запишете его?

– Говорите, я запомню, – улыбнулась Мирослава.

Анфиса пожала плечами и назвала улицу, номер дома и квартиры бывшего друга своего брата.

– Спасибо вам большое за то, что уделили мне время.

– Не за что. Вас ведь тётя Ида наняла? – спросила Анфиса.

– Ида?

– Ну да, Аделаида Сергеевна Калитовская. Мы её с детства тётей Идой называли.

– И вы хорошо знаете её сына?

– Виталика? – удивилась Анфиса. – Конечно. Росли, можно сказать, вместе, пока мои родители не развелись и мать не увезла меня.

– И вы поверили, что он мог убить вашего отца?

– Да ни на йоту! – воскликнула Анфиса. – Я и полиции об этом говорила. Хотя мотив у него, конечно, был, – добавила она, тихо вздохнув.

Мирослава промолчала.

И тогда женщина сказала:

– Мне тётя Ида звонила, сказала, что Виталика отпустили. Я, наверное, виновата перед ним.

– В чём?

– Что не стала добиваться его освобождения. Но я растерялась, и вот, – она широко развела руками в стороны. И неожиданно слёзы градом полились по её лицу.

– Анфиса, – прикрикнула Мирослава, – теперь-то чего реветь?

– Как чего, – ответила женщина, перчатками вытирая слёзы, – папу убили, Олега избили. И чего ждать дальше?

– Прекратите тереть глаза грязными перчатками, – сердито проговорила Мирослава и, достав из сумки платок, протянула его Анфисе, – возьмите вот!

– Спасибо, не надо, – покачала та головой, – у меня есть свой, – достала из кармана платочек и потрясла им перед Мирославой, – вот!

– Тогда и вытирайтесь им.

– А перчатки у меня не грязные, – обиженно добавила Анфиса.

– Ага, чистые, – передразнила её детектив, – вы при мне ими и за скамейку хватались, и снег трогали, и пальто своё поправляли.

– Ладно, ваша взяла, – сдалась Анфиса. – Я же мать, мне детей надо воспитывать, к чистоте приучать.

Мирослава невольно улыбнулась и хотела уже попрощаться, как Анфиса ухватила её за руку.

– Погодите ещё минутку, – попросила она.

Мирослава кивнула.

– У меня к вам просьба! Я очень прошу вас, найдите того, кто убил моего отца. Мы с Тихоном к деньгам тёти Иды ещё и от себя добавим.

– У вас же, насколько я знаю, сейчас сложности с деньгами, – осторожно проговорила Мирослава.

– Я могу продать серёжки, которые мне папа подарил. Они дорогие.

– Ничего не надо продавать, Анфиса. Тем более что скоро вы получите наследство.

– Ой, я даже и не думаю об этом, – простодушно призналась женщина.

– Отчего же?

– Потому что неизвестно, оставил ли мне отец хоть что-то.

– Вы были в ссоре?

– Нет, никогда. Просто папе мой Тихон был не по душе. Так что мог и не оставить ничего.

– А внуков он любил?

– Вроде любил.

– Так разве он мог их обделить?

Анфиса пожала плечами, а потом призналась:

– У Тихона мама заболела, так он запретил мне деньги у отца просить. Деньги Тихону дал его крёстный. Но он их семье даже и не родственник.

– Как же не родственники, если крёстный?

– Я имею в виду, не кровный родственник. Ещё часть денег сотрудники на работе у Тихона собрали. Его там все любят. Но мы уже выставили на продажу дом, что матери Тихона от её троюродной бабушки по наследству достался. Мы сначала там хотели хорошую дачу отстроить, чтобы летом на ней с детьми жить. Но, видно, не судьба.

– Анфиса, – Мирослава осторожно погладила руку женщины, – я бы на вашем месте посоветовала мужу повременить с продажей дома, у меня нет сомнения, что отец ваш разделил своё добро между наследниками и вас он точно не обделил.

– Я попробую сказать мужу, – нерешительно проговорила женщина, – но мой Тихон, он очень щепетильный и ранимый.

– Ничего, – улыбнулась Мирослава, – пора вашему Тихону шкуркой потолще обрастать.

Волгина уже вышла из сквера, а молодая женщина всё сидела и смотрела ей вслед, а потом спохватилась.

– Ой, чего же я сижу? Мне же к Олегу в больницу бежать надо, – и её как вихрем снесло со скамейки.

Сама Мирослава после общения с Анфисой испытала облегчение. Всё это время где-то в глубине души у неё оставались смутные сомнения относительно нее и Тихона. Но теперь они растворились без остатка.

Глава 20

Мирослава решила, что раз она уже в городе, то лучше поговорить сначала с Александром Алфёровым, а потом уже ехать в посёлок и вытрясать информацию из Варвары Метёлкиной.

Дома у Алфёрова оказалась только его мать, которая приходила по будням сидеть с ребёнком. Когда Мирослава рассказала ей, что интересуется Эдуардом Твердохлёбовым в связи с убийством его отца, пожилая женщина долго охала и сокрушалась. Она подтвердила, что её сын в подростковом возрасте и даже позднее общался с Эдиком. Сначала, по словам матери Александра, у Твердохлёбовых была замечательная семья, вот только Розалия Павловна сильно баловала сына, чем и испортила его. Потом семью оставил отец, и Эдик совсем с катушек слетел. Тут-то Саша и перестал с ним общаться. Общих интересов у них к этому времени уже не было. Саша учился, работал, потом нашёл себе хорошую девушку и женился.

– Теперь я им с Оленькой помогаю за детьми присматривать, – проговорила женщина. – Но если вы непременно хотите поговорить с Сашей, я могу дать вам его телефон. Не сомневаюсь, что он согласится поговорить с вами.

– Буду вам очень благодарна, – сказала Мирослава.

Александру Алфёрову она позвонила из машины, объяснила, кто она и зачем он ей нужен.

– Мы, конечно, можем встретиться, – удивлённо проговорил Александр, – но я так давно не видел Эдика, что даже и не знаю, чем могу вам помочь, а дядю Никифора мне жаль. Моя мать считает, что это он виноват, что судьба Эдика пошла под откос, но я с ней не согласен.

– Почему?

– Потому что Розалия Павловна с самого детства во всём потакала сыну, вот он и вырос таким.

– Каким?

– Считающим, что ему все всё должны. А жизнь устроена совсем иначе. Я пытался образумить Эдика, говорил ему, что он уже большой мальчик и пора думать своей головой и самому строить свою жизнь. Но он разозлился, заявил, что не желает горбатиться всю жизнь на чужого дядю, как некоторые идиоты, имея, конечно, в виду меня. Я тоже обиделся и сказал, что стыдно такому лоботрясу сидеть на шее у отца с матерью, ноги-то уже по полу возятся. Тогда Эдик послал меня куда подальше, и больше мы с ним не виделись.

– Что ж, спасибо вам, Александр, – сказала Мирослава.

– Не за что, если понадоблюсь ещё зачем-нибудь, звоните.

И они распрощались, вполне довольные друг другом.

Мирослава решила отложить разговор с Метёлкиной на завтра. Начиналась метель, и она решила вернуться домой, пока совсем не распогодилось. Пока она ехала по дороге в направлении из города, ветер ударял в бок автомобиля, а когда выехала на шоссе, он принялся бросать пригоршни снега на лобовое стекло. Мирослава смотрела на непрерывную работу дворников и думала о том, что к вечеру шоссе завалит снегом. Если метель прекратится хотя бы к середине ночи, то техника к утру расчистит дорогу. А если нет, то, пожалуй, она и завтра не доберётся до Варвары Метёлкиной.

Въехав на свою территорию, Волгина заметила следы от шин, уже полузанесённые снегом. «Кого это принесло, – подумала она, – в такую погоду». Новых клиентов они не ждали, так как не брались за новое дело, пока полностью не раскрывали прежнее. Тётя с дядей и друзья о своём приезде предупреждали заранее. Даже если они не могли дозвониться до неё, Морис всегда был в курсе и умудрялся найти возможность предупредить её. Только войдя в дом, она поняла, почему он ей не позвонил – потому, что приехал Шура Наполеонов. А Шура был не просто другом, а почти что частью их странного семейного союза. Так что предупреждать о его появлении было не принято так же, как оповещать о заходе или восходе солнца.

Но Мирослава всё-таки решила выразить своё удивление:

– Ты не на работе?

– Где твоё здравствуй, мой любимый и родной?! – выразил своё возмущение Наполеонов.

– Здравствуй, Шурочка, – улыбнулась Мирослава.

– Здравствуй, Славочка, – буркнул Наполеонов в ответ.

– Так почему ты не на работе?

– Я что, каторжный, что ли? – вознегодовал Шура. – Я и так без выходных пахал, как папа Карло, целую неделю.

– Бедняжка, – она подошла к нему, прижала к себе его голову и чмокнула в макушку.

– Пусти! Задушишь, – завозился он в её объятиях.

Освободившись, плюхнулся на диван и обратился к коту, призывая его к солидарности.

– Слышь, лохматый! Если ты маленький, то тебя может хватать, таскать и тискать любая дылда.

Дон зевнул, показывая всем своим видом, что он не разделяет его взглядов.

– Да чего с тобой разговаривать, – обиженно отмахнулся от кота Шура.

Морис и Мирослава одновременно фыркнули и переглянулись.

– Вы вместо того, чтобы хихикать, – проговорил Наполеонов укоризненно, – лучше бы помнили о безукоризненном соблюдении принципа Бабы-яги.

Принцип Бабы-яги Наполеонов, естественно, трактовал в своём русле – Шуру следовало напоить, накормить, в баньке парить необязательно, хотя он и не отказался бы от этой дополнительной услуги. «Спать уложить» несколько откладывалось, хотя сегодня Наполеонов собирался заночевать в коттедже подруги. Из прейскуранта услуг, предлагаемых в сказках Бабой-ягой, исключалось только сажание на лопату и запихивание в печь. Печи у Мирославы не было, а из духовки уже вкусно пахло запечённым мясом, на сковороде соблазнительно скворчала поджаривающаяся картошечка. Салат из свежих овощей Морис закончил резать только перед самым приходом Мирославы. Солёные огурчики, помидорчики, грибочки, капустка уже лежали на тарелке. А в холодильнике (Шура проверил) на противне стоял торт «Наполеон». С точки зрения Шуры, он был, конечно, маловат, но душу Наполеонова грело то, что хозяева если и съедали по кусочку торта, то по микроскопическому. Всё остальное доставалось ему. «Сегодня эти злыдни, – любовно думал Шура о Морисе и Мирославе, – конечно, не дадут мне съесть весь торт, но зато останется на завтра. А то, что не доем и завтра, прихвачу с собой».

После ужина Мирослава спросила:

– Шур, а ты чего в такую погоду примчался из города?

– Соскучился, – буркнул Наполеонов.

– А, – отозвалась Волгина.

– Не «а», – передразнил он её, – а убийство!

– Эко удивил! У тебя все дела связаны с убийствами.

– Так-то оно так, – неохотно согласился Наполеонов, – но на этот раз дело вырисовывается заковыристое.

– И что же в нём такого особенного?

– Посудите сами, ударом ножа в спину убит молодой парень.

Видя, что Мирослава хочет что-то сказать, он замахал на неё руками – не перебивай!

– До этого в собственном загородном доме бутылкой по голове был убит его родной отец.

– А вот это уже интересно, – вырвалось у Мирославы.

– Так я тебе про что толкую!

– Только я не пойму, как связаны эти убийства.

– Отец и сын, – пожал плечами Наполеонов.

– Но способы убийства разные.

– Разные, – с некоторым сожалением признался Наполеонов. – Но я печёнкой чую, что обоих убил один и тот же человек.

– Похоже на то, – согласилась Волгина.

– Так на меня теперь оба этих дела повесили. Представляешь? Мрак!

– Шура, ты же сам только что признался, что твоя печёнка уверена, что убийца один и тот же, так что нечего удивляться, что тебе передали оба дела.

– Спасибо, благодетельница! Утешила, – проворчал Шура.

Но Мирослава, давно привыкшая к его ворчанью, не обратила на недовольство друга детства никакого внимания и спросила:

– Вы проводили опрос свидетелей?

– Проводили, – сокрушённо вздохнул Наполеонов. – Соседи говорят, что парень к себе постоянно разных девчонок водил. А ведь Минздрав предупреждал об опасности случайных связей, – Наполеонов поднял указательный палец кверху.

– Я что-то слышала об этом краем уха, – усмехнулась Волгина.

Наполеонов вдохновился:

– Лучше бы эти золотенькие мальчики брали пример с романтичных японцев.

– А что там с японцами? – неожиданно заинтересовался Миндаугас. Мирослава посмотрела на него укоризненно – мол, не время проявлять любопытство.

Но Наполеонов уже ухватился за его вопрос:

– Как что? Ты разве не слышал, что японцы теперь женятся на силиконовых куклах! И живут с ними счастливо, не имея никаких проблем.

– А как же дети? – спросил Морис.

– Какие ещё дети?

– Обыкновенные. Кукла же не может подарить ребёнка.

– У нашей куме одно на уме, – фыркнула Мирослава, – заканчиваем прения о любовных предпочтениях японцев и возвращаемся к убийствам.

– «Грубый век, грубые нравы, романтизма нету. Не дают человеку спокойно жить», – проговорил Наполеонов голосом Георгия Вицина.

– Шура, ты хочешь раскрыть убийства? – строго спросила Мирослава.

– Ещё как хочу! – мгновенно вернулся к реальности Наполеонов.

– Фамилия парня и его отца, если я не ошибаюсь, Твердохлёбовы?

– А ты откуда знаешь? – удивился Наполеонов.

– Сорока на хвосте принесла! – отрезала Мирослава.

– Да, Твердохлёбовы.

– Тогда давай подробнее о девицах.

– Никаких подробностей соседи не знают. Водил парень домой девушек, все делали вид, что им до этого нет никакого дела.

– Думаю, что и в реальности никому никакого дела до похождений Эдуарда не было, если только не устраивались вакханалии с громкой музыкой и ором.

– Вот, как раз про ор, – проговорил Шура, – соседи слышали, как накануне Твердохлёбов сильно ссорился с одной из своих пассий.

– Описание есть?

– Ха, – сказал Наполеонов, – хорошенькая молодая блондинка, среднего роста. Глаза то ли голубые, то ли серые. А сейчас ведь все блондинки! – воскликнул он в отчаянии.

– Не преувеличивай!

– За исключением тебя и Дона, – хмыкнул Наполеонов. – Даже мы с Морисом блондины.

– Предположим, что тебя блондином никак назвать нельзя, – сказала Мирослава, – так что не примазывайся.

– А кто же я? – удивился Шура.

– Рыжик! – рассмеялась Волгина.

– Ну, я же не рыжий! – рассердился Наполеонов и обратился к Морису: – Скажи ей!

– Конечно, не рыжий, – встал на защиту друга Миндаугас. – Он блондин с лёгким рыжеватым оттенком, который заметен только при солнечном свете.

– Поняла? – спросил подругу Наполеонов. – С лёгким оттенком! Но блондин.

– Блондин с лёгким оттенком, – саркастически проговорила Мирослава, – ты лучше скажи, что ты предпринял для поиска этой девушки?

– Мы просмотрели камеры, расположенные рядом.

– И что?

– Засекли несколько девушек, которые могут считаться блондинками. Некоторые из них без головного убора, некоторые в шапках. Предъявили соседям распечатки, они сказали, что её среди них нет.

– Может, девушка вошла в подъезд в капюшоне, а потом сняла его.

– Нет, скорее всего, она не попала ни на одну из камер. Ведь камер на самом доме нет. Мы просмотрели те, что располагались на ближайших магазинах, банке, парковке.

– Скорее всего, так и есть, – вынуждена была согласиться Мирослава. – У меня, правда, есть одна идея.

– Какая?

– Я скажу тебе об этом потом. Сначала я должна проверить эту версию сама, чтобы не подставлять невиновного человека.

– Но я же следователь! – гордо выпятил грудь Наполеонов.

– Вот и ищи, раз сам следователь, – усмехнулась она.

– Я и ищу, но ты, как частный детектив, обязана сотрудничать с полицией.

– Шура! Не занудствуй, а? – попросила его Волгина.

И Наполеонов уткнулся в чашку с остывшим чаем. Он прекрасно понимал, что Мирослава сделает всё, чтобы раскрыть убийства. И если он рассчитывает на её помощь, то лучше её не доставать.

Волгина тем временем проговорила:

– Я хочу подкинуть тебе к твоим убийствам ещё одну, как мне кажется, важную деталь.

– Какую деталь? – заранее напрягся он.

– Накануне был сильно избит и ограблен двоюродный брат Твердохлёбова-младшего и племянник Твердохлёбова-старшего. Олег Георгиевич Кушнарёв.

– Где он сейчас?

– В травматологии Звягинцевской больницы. При нём его невеста Елизавета Журавко.

– Разберёмся, – невесело проговорил Наполеонов.

Метель стихла только к утру. На дорогах заработала техника. Детективы представления не имели, как добрался до работы выехавший из посёлка ещё затемно Наполеонов. Всё, что было в их силах, это посочувствовать ему.

Мирослава вывела «Волгу» из гаража, когда солнце уже высоко стояло в небе. И направилась она не как планировала вчера, в особняк Твердохлёбова, а в город, к Елене Пивоваровой.

Глава 21

Основные трассы были ко времени приезда детектива в город расчищены, зато дворы утопали в снегу. Поэтому Мирослава оставила машину на пятачке между маленькой булочной и газетным киоском. Во двор, утопая почти по колено в снегу, она отправилась пешком. «Интересно, – думала она, – из подъездов до сих пор никто ещё не выходил или метель успела занести снегом следы людей, отправившихся утром на работу?» Вокруг стояла такая тишина, словно весь город обложили слоем ваты. Ветви деревьев согнулись под тяжестью снега. На месте стоянки для местных автолюбителей возвышался огромный сугроб. «Интересно, как народ будет откапываться», – промелькнуло в голове у Мирославы. Сегодня жильцы дома предпочли добираться общественным транспортом. И самым комфортабельным и безотказным из них было метро. Жаль, что нет линий метро до коттеджных посёлков. Иначе она бы тоже поехала на метро.

Добравшись до подъезда, в котором жила Пивоварова, Мирослава набрала по домофону номер её квартиры. Долгое время никто не отзывался, потом сонный, слегка охрипший голос спросил:

– Кто там?

– Лена, доброе утро, это Мирослава Волгина. Откройте, пожалуйста.

– Заходите, – отозвался голос. Мирослава услышала звук открывающейся металлической двери. Несмотря на то что над подъездом был козырёк, под него тоже намело снегу. И Мирослава, прежде чем войти в подъезд, потопала на месте, чтобы не нести с собой размокшую снежную массу. Когда она приблизилась к двери девушки, та была уже открыта.

– Заходите, – донёсся голос из глубины квартиры, – гостевые тапочки под вешалкой.

Мирослава сняла куртку, тапочки искать не стала, но на сапоги натянула бахилы. Она переняла эту деталь у оперативника Рината Ахметова. А его научила надевать бахилы в чужих домах, которые муж посещал по долгу службы, жена Гузель. Она была уверена, что надевать чужую обувь негигиенично, а топтать полы грязной обувью в чужом доме неприлично, зато бахилы легко разрешали обе эти проблемы. Хозяйку дома Мирослава обнаружила на кухне. Девушка сидела закутанная в тёплый халат и пила горячий чай с малиной.

– Что случилось? – спросила Мирослава.

– Я, кажется, немного простыла, голова болит и знобит.

– Температура есть?

– Нет. И лекарств никаких не пила. Боюсь навредить ребёнку.

– Врача вы, конечно, не вызывали?

– Нет, с моими симптомами они меня далеко пошлют, – сказала Лена.

– Вы беременны, и это должно учитываться.

– Щас! – усмехнулась девушка.

– Хорошо, – сказала Мирослава, – если завтра вам не станет легче, я вам привезу врача.

– Что вы! Не надо.

– Это обсудим завтра. А пока скажите мне, когда вы видели Эдуарда в последний раз?

– Тогда и видела, когда вы меня подобрали и домой привезли.

– Это точно?

– Склероза у меня нет.

– Так, может, девичья память? – улыбнулась Мирослава.

Пивоварова картинно развела руками.

– Тем не менее мне нужна ваша фотография.

– В гостиной на журнальном столике лежит альбом. Выберете любую.

– И вы не хотите спросить, зачем мне ваша фотография? – приподняла бровь Мирослава.

– Нет, – покачала головой девушка, – я вам доверяю.

– Вообще-то в наше время нельзя быть слишком доверчивой, – предупредила Мирослава.

– Должна же я хоть кому-то в этом мире доверять, – грустно ответила Лена, – на данный момент, кроме вас, мне довериться некому. И если вы захотите меня подставить, то бог вам судья.

Мирославу ошарашил этот ответ, полный безысходности, и она, чтобы хоть как-то сгладить обстановку, прикрикнула шутливо:

– Отставить разговорчики в строю!

– Слушаюсь, товарищ майор, – охотно подхватила её тон Лена.

– Вообще-то я всего-навсего капитан, – продолжая дружелюбно улыбаться, отозвалась Мирослава.

– Ух ты! Целый капитан! – восхитилась Лена. – Не думала, что частным детективам тоже звания присваивают.

– Частным не присваивают, просто я сначала служила следователем.

– А почему ушли?

– Подчиняться не люблю, – честно призналась Мирослава.

– Я тоже, – вздохнула девушка.

– Лена, я сейчас должна уйти. Но если вы почувствуете себя хуже, сразу позвоните мне.

– Позвоню, – пообещала Пивоварова.

О том, что Эдуарда убили, Волгина сообщать ей не стала. Оставив девушку лечиться, она отправилась предъявлять её фотографию соседям Твердохлёбова-младшего. И у неё отлегло от сердца, когда соседи, глядя на неё, качали головой. Одни отвечали, что не видели эту девушку ни разу, а пара пенсионерок сообщила, что видели, но давно. Женщину, которая утверждала, что хорошо разглядела девушку, с которой накануне своей смерти ссорился Эдуард, звали Ольгой Фёдоровной. Фамилия её была Погодина. Посмотрев на фотографию Пивоваровой, Ольга Фёдоровна сразу заявила:

– Да что вы! Ничего общего нет! Это простушка какая-то, а та особа явно ухоженная.

Мирослава задумалась о том, как же отыскать эту ухоженную незнакомку. Женщина в это время в таких мельчайших подробностях живописала её портрет, что Волгиной пришла в голову неожиданная идея. Она предложила свидетельнице поехать в городской парк, в котором даже в зимнее время можно было найти в павильоне художников, рисующих карандашные портреты всех желающих.

– Поедемте, конечно, – обрадовалась Погодина, – заодно на лошадях покатаемся!

– На каких лошадях? – опешила Мирослава.

– Так в парке же сейчас на тройках катают! С бубенцами! – добавила обрадованно Ольга Фёдоровна.

– Хорошо, – согласилась Мирослава, – можно и на тройке покататься, но прежде дело.

Пенсионерка оказалась лёгкой на подъём и собралась почти моментально. Приехав в парк, они сразу же отправились к павильону и обнаружили там одного-единственного скучающего художника.

– Поработать хотите? – спросила Мирослава.

Художник сразу оживился:

– Кого рисовать будем, девочки?

От обращения «девочки» Ольга Фёдоровна буквально расцвела и готова была начать немедленно позировать такому галантному мужчине, но Мирослава улыбнулась и заявила:

– Рисовать будем незнакомку, – после чего спросила: – Вы можете нарисовать портрет со слов?

Лицо мужчины удивлённо вытянулось, он с интересом оглядел обеих женщин, почесал в затылке, крякнул, потом махнул рукой в том смысле, что, мол, была не была. И, заговорщицки подмигнув, спросил:

– Соперницу, что ли, разыскиваете?

– Типа того, – не стала разочаровывать его Мирослава.

– Это влетит вам в копеечку, – предупредил художник.

– Рисуйте!

– Ладно, начнём с лица. Какое оно у вашей красавицы? Овальное, круглое, треугольное, квадратное?

– Овальное, – сразу выпалила женщина, – вы угадали, – сказала она художнику, – девушка, которую вы должны нарисовать, на самом деле красавица!

– Это облегчает мою задачу.

– Чем же? – подозрительно спросила Ольга Фёдоровна.

– Красивую женщину всегда приятнее рисовать, чем кикимору какую-нибудь, – пошутил художник.

Погодина сердито поджала губы и велела:

– Не отвлекайтесь! Вон, вы брови ей совсем не те нарисовали!

– Вы же сказали, изогнутые?

– Изогнутые, – согласилась Ольга Фёдоровна, – но не до такой степени! Они у неё слегка приподняты, а вы нарисовали луки какие-то! Хоть стрелы в них вставляй!

– Так у красавицы брови и есть луки амура, а ресницы – стрелы, – попытался развеселить Погодину художник.

– Ничего подобного! – не согласилась Ольга Фёдоровна. – Луки у восточных красавиц, а эта женщина тип северной красавицы.

– Северной так северной, – решил не препираться художник и перерисовал брови.

Но угодить Ольге Фёдоровне оказалось делом весьма сложным. Мужчина уже сообразил, что с него семь потов сойдёт, пока он выполнит заказ, за который сдуру взялся, польстившись на обещанные деньги. Мирослава в их спор не влезала. Она вполуха прислушивалась к тому, как Ольга Фёдоровна препирается с художником, вполглаза следила за тем, что рисует на бумаге его карандаш, и думала тем временем о своём. Наконец спустя два с половиной часа Ольга Фёдоровна сказала, что портрет очень похож на женщину, которую она видела. Только тут Мирослава пристально вгляделась в карандашное изображение и обомлела. Это была Снежана Твердохлёбова!

«Что могла делать Снежана у своего пасынка, – промелькнуло в голове у Мирославы, – из-за чего они могли ссориться? Ответ только один – из-за наследства. Но ведь завещание ещё не было оглашено! Надо срочно ехать в твердохлёбовский особняк и всё выяснять на месте. Заодно и с Варварой побеседую, – решила Мирослава и уже чуть было не бегом помчалась к своей машине, как вспомнила об Ольге Фёдоровне.

Погодина тем временем стояла рядом и наблюдала за выражением лица детектива. Когда Волгина аккуратно скатала в трубочку портрет, пенсионерка схватила её за рукав, радостно приговаривая точно ребёнок:

– А теперь кататься! Кататься на тройке! – И попыталась увлечь её в сторону кассы, где продавались билеты на катание на тройках.

– Ольга Фёдоровна! Миленькая! – взмолилась Мирослава. – Давайте покатаемся в следующий раз.

– Но вы же обещали, – тихо проговорила женщина, и по её щекам покатились крупные слёзы.

«Правду народ говорит, что старый, что малый», – вздохнула Мирослава и уже собралась смириться с обстоятельствами, как вдруг ей в голову пришла новая идея. Она подошла к художнику и спросила:

– Скажите, пожалуйста, как вас зовут?

– Василий, – ответил он, уставившись на неё удивлённым взглядом.

– А по отчеству?

– Петрович!

– Замечательно! – воскликнула Мирослава.

– В смысле? – недоумённо спросил художник, а потом сказал: – Мне тоже моё имя-отчество нравится.

– А кому оно может не понравиться, – воскликнула Мирослава, – Василий Петрович! У меня к вам ещё одна просьба!

– Какая?

– Вы видите эту даму? – Мирослава кивнула на Ольгу Фёдоровну.

– Я уже устал на неё глядеть, – признался художник, с опаской покосившись на Погодину.

– Правда, симпатичная? – подмигнула ему Мирослава.

– Да как вам сказать, – ответил Василий Петрович и нерешительно добавил: – Если только внимательней присмотреться.

– Вот! – одобрила его слова Мирослава. – А я смотрю, вы обручальное кольцо не носите… Рисовать мешает?

– Вообще-то я вдовый.

– Сочувствую.

– Ничего, жены уже десять годков нет.

– Наверное, сложно без женщины?

– Я с сыном живу и с его семьёй.

– Сноха достаёт?

– Иногда, – улыбнулся художник.

– Тогда точно стоит присмотреться к Ольге Фёдоровне. Она женщина во всех отношениях положительная.

– Как-то это всё неожиданно, – испуганно отозвался Василий Петрович.

– А вас никто и не торопит. Значит, так, – перешла она к делу, – Ольга Фёдоровна хочет покататься на тройке, я ей это в некотором роде обещала, но мне очень некогда. Василий Петрович! Умоляю вас, выручите меня! Вот деньги! Вот моя визитка! А вон Ольга Фёдоровна!

– Да куда столько? – Художник потряс купюрами, вручёнными ему Мирославой. – Тут же много!

– Ничего! Сначала вы покатаетесь, потом покормите даму в каком-нибудь кафе, а потом отвезёте на такси домой.

– На такси, – удивлённо проговорил художник.

– Ну не на трамвае же такую интересную женщину везти? – подмигнула ему Мирослава.

– Вообще-то у меня на стоянке возле парка машина стоит, – растерянно сообщил Василий Петрович.

– Так это вообще здорово!

– Только это «Жигули» – девятка.

– Отлично!

Тут вмешалась Ольга Фёдоровна:

– О чём это вы там шепчетесь? Ведь портрет готов! Пойдёмте, – она снова собралась ухватить за рукав Мирославу.

Но тут Василий Петрович неожиданно даже для детектива проявил себя истинным кавалером, он откашлялся и произнёс:

– Уважаемая Ольга! Пардон, Ольга Фёдоровна! Разрешите представиться. Вася, то есть Василий Петрович! Я в некотором роде приглашаю вас провести сегодняшний день со мной! – При этом он галантно поклонился.

– С вами? – изумилась Погодина, но вдруг, присмотревшись к Василию Петровичу, раскраснелась, как шестнадцатилетняя барышня прошлого века на первом свидании, и смущённо проговорила: – Можно просто Оля. Хорошо, Вася?

– Просто прекрасно! – воскликнул художник, кивнул Мирославе на прощанье и, подхватив под руку свою даму, поволок Ольгу Фёдоровну к кассам.

Мирослава облегчённо перевела дух и направилась к своей «Волге».

Глава 22

Дороги к этому времени уже расчистили, и Мирослава за час с небольшим добралась до коттеджного посёлка, в котором находился особняк Твердохлёбова. В этот раз она не стала церемониться и настояла на свидании со Снежаной Матвеевной.

Вдова спустилась вниз заспанная, сердитая и с покрасневшими глазами. Не здороваясь, она сразу кинулась в атаку.

– Я вовсе не обязана с вами разговаривать! Вы не имеете никакого права!

– Не обязаны и не имею, – резко прервала её Мирослава, – и если вы, Снежана, не хотите беседовать со мной, то я немедленно отправляюсь в полицию вот с этим шедевром самобытного искусства, – при этом Мирослава раскатала скатанный в трубочку портрет.

– Что это? – изумлённо вырвалось у Снежаны.

– Вы перестали узнавать себя, – усмехнулась детектив, – сочувствую.

– Нет! Я узнаю себя! Но я хочу знать, откуда у вас мой карандашный портрет! Я никому не позировала!

– Он написан уличным художником со слов свидетельницы, которая видела вас незадолго до того, как был убит Эдуард Твердохлёбов, ваш пасынок.

– Эдуард убит?! – воскликнула Снежана и как куль осела на стоявшую в холле тахту. В глазах женщины плескался ужас.

– Разве вы этого не знали? – спросила Мирослава.

– Нет, – выдавила из себя Снежана и расплакалась.

– Полно, – проговорила Мирослава, – до весны ещё далеко, так что ручьи отменяются.

– Что? – не поняла молодая женщина, но плакать перестала.

– Нам нужно серьёзно поговорить с вами, Снежана Матвеевна, а пореветь вы успеете и после того, как я уйду.

– А вы уйдёте? – недоверчиво спросила женщина.

– Оставаться жить у вас в доме я точно не собираюсь, – едва заметно улыбнулась Мирослава.

– Тогда пойдёмте в гостиную. Я бы пригласила вас к себе, но у меня там не прибрано, – оправдываясь, проговорила Твердохлёбова.

– Мне без разницы, в каком помещении состоится наш разговор. Лишь бы вы были откровенны со мной.

– Я буду, – пообещала Снежана, открывая перед детективом дверь гостиной.

Когда они расположились друг против друга в двух тяжёлых креслах под старину, Мирослава спросила:

– Итак, вы ездили к Эдуарду?

– Ездила, – кивнула Снежана.

– Зачем?

– Он сам мне позвонил и просил приехать, – опустила глаза Снежана.

– И вы не могли ему отказать? – спросила Волгина не без иронии.

– Я пыталась! Но он проявил настойчивость. А я не умею долго сопротивляться, – призналась женщина.

– Хорошо. Вы приехали к нему. Что дальше?

– Эдуард стал просить у меня денег.

– И вы дали их ему?

– Нет, – женщина отрицательно покачала головой, – с собой у меня денег не было. Карты я оставила дома.

– Боялись, что он их отнимет у вас?

Снежана утвердительно кивнула:

– Притом денег на них не так уж много. Обычно деньги мне ежемесячно перечислял Никифор. А когда его не стало… – женщина обхватила себя обеими руками.

– Ну-ну, – успокаивающе проговорила Мирослава, – от бедности вы не умрёте. Так что не стоит переживать.

– Наследство ещё не скоро, – проговорила Снежана, – до этого времени мне нужно как-то прожить.

Мирослава могла бы напомнить ей про богатого любовника, но делать этого не стала.

– После того, как вы отказались дать Эдуарду в долг без отдачи, он предложил вам продать драгоценности?

– Откуда вы знаете? – удивилась женщина.

– Логика подсказывает мне именно такое развитие событий, – пожала плечами детектив.

– Да, он потребовал отдать ему мои драгоценности. Эдуард знал, что его отец часто дарил их мне.

– Продавать драгоценности он собирался сам?

– Да, сказал, что у него есть знакомые.

– Вы снова отказали ему?

– Не совсем, я обещала подумать, – уклончиво отозвалась женщина.

– Пасынок удовлетворился вашим ответом?

– Нет. Он принёс бумагу и ручку и потребовал, чтобы я написала собственноручно отказ от своей доли наследства в его пользу.

– И вы сделали это?

– Я сказала ему, что эта филькина грамота ничего не будет значить в суде. Но он стал настаивать. Глаза его при этом налились бешенством, я испугалась и бросилась к двери!

– А он за вами?

– Да! Но я успела свалить на него вешалку, и, пока он выпутывался изо всех этих пальто, я выбежала на лестничную площадку. Он потом вынесся за мной. Но я почувствовала свою безопасность и высказала ему всё, что думаю о нём. Он в ответ стал по-всякому обзывать меня и моего сына и даже пригрозил.

– Чем?

– Сказал «я придушу твоего щенка». Я очень испугалась. Но меня успокаивало то, что он не знал адреса моих родителей.

«Как будто это так трудно узнать», – подумала Мирослава, но вслух ничего говорить не стала, зачем пугать и без того перепуганную женщину. Хотя Эдуарда и нет больше в живых.

– Вы поехали домой? – спросила Мирослава.

– Да, когда я уже отъехала от его дома, он позвонил мне.

– И вы взяли трубку?

– Да, – кивнула Снежана, – сама не знаю зачем, но взяла. Из неё снова посыпались угрозы, и тогда я и выложила ему, что никакого наследства не будет. Он на какое-то время даже дар речи потерял. А потом демонически расхохотался. То есть не поверил мне. Но я ему поклялась, что Никифор сам сказал мне, что он все свои деньги и имущество разделил между дочерью, племянником и нашим малышом, если он окажется его сыном. А если нет, то и он ничего не получит.

– Вам муж не оставил никаких денег?

– Я точно не знаю, – проговорила Снежана, – но Никифор говорил, что я буду ежемесячно получать определённую сумму до тех пор, пока снова не выйду замуж, – женщина грустно усмехнулась, – он почему-то был уверен, что я недолго буду одна.

«И оказался прав», – подумала Мирослава.

Между тем Снежана продолжала:

– Тут-то он, кажется, и поверил мне, потому что по его голосу я слышала, что он буквально обезумел от ярости. Потом я услышала какой-то грохот, и связь сразу прервалась. Скорее всего, он разбил свой аппарат о стену.

– Скорее всего, – согласилась Мирослава и направилась к выходу.

– Вы уже уходите? – удивлённо произнесла Снежана.

– Я же вам сказала, что поселяться у вас не собираюсь. Но прежде чем покинуть ваш дом, я хотела бы ещё раз поговорить с вашей горничной Варей.

– С Метёлкиной? – удивилась Снежана.

– Разве у вас есть ещё одна горничная?

– Нет. Но вы с ней вроде бы уже говорили. И полиция её трясла.

– У меня возникли к ней новые вопросы.

– Тогда оставайтесь здесь, – предложила Снежана. – А Варю я сейчас вам пришлю.

Волгина не стала спорить и снова опустилась в кресло, с которого только что встала.

Горничная появилась минут через пять. По раскрасневшемуся лицу девушки и учащённому дыханию Мирослава догадалась, что она очень спешила, может быть, даже бежала.

– Здравствуйте, Варя! Проходите, садитесь, – Волгина жестом указала на кресло, из которого ещё не успело улетучиться тепло Снежаниного тела.

– И вам здравствуйте, – не слишком-то дружелюбно отозвалась горничная, но покорно села туда, куда ей указали.

– Я хотела бы задать вам ещё несколько вопросов.

– Задавайте, – удручённо отозвалась девушка.

– Варя, вы ведь были дружны с Эдуардом? – прямо спросила Мирослава.

И Метёлкина решила не лгать, придя к умозаключению, что ложь может выйти ей боком, поэтому она призналась.

– Он приплачивал мне за то, чтобы я рассказывала ему, что происходит в доме, по возможности велел подслушивать их разговоры.

– И вы согласились шпионить за домочадцами?

– А что в этом особенного, – вздохнула девушка, – к тому же мне были нужны деньги.

– И долго это продолжалось?

– Скорее нет, чем да.

– Отчего же? Вас стала мучить совесть?

Варвара стала пунцовой, но всё-таки не ухватилась за спасительную версию о совести.

– Нет, – выдавила она из себя, – просто Эдуард перестал мне платить.

– И уже не требовал новых сведений?

– Ещё как требовал! – усмехнулась девушка.

– Но вы сказали, нет.

– Естественно, что я, дура, за спасибо на него горбатиться.

– И он оставил вас в покое?

– Не сразу, – призналась девушка, – даже удавить грозился. Но я не из пугливых. Я ему сразу заявила, мол, расскажу обо всём его отцу. И Никифор Лаврентьевич мне поверит, а не ему.

– Варя, вы знаете, что Эдуарда убили?

– Да вы что? – Девушка широко раскрыла рот, потом перекрестилась и спросила: – Кто?

– Полиция ищет.

– Не найдут, – безнадёжно отмахнулась девушка.

– Я думаю, что вы не правы. Вы, в свою очередь, тоже могли бы помочь выявить преступника.

– Я? – удивилась Варвара. – Да я сиднем в этом доме сижу, изредка только выбираюсь к родителям, как я могу знать, кто убил Эдика?

– Может быть, это сделал кто-то из живущих в этом доме?

Варвара ненадолго задумалась, а потом покачала головой:

– Нет, не думаю, даже уверена, что нет.

– Но ведь Эдуард ни с кем здесь не ладил?

– Ни с кем, – согласилась девушка. – Как только приезжал, так начинал грызться с отцом, иногда со Снежаной Матвеевной. Он её на дух не переносил. Умудрялся ругаться даже с Лукерьей Самсоновной. Он и в тот раз успел со всеми перессориться.

– Вы имеете в виду предновогодний вечер и ночь, когда убили Твердохлёбова?

– Да. Он приехал раньше всех и давай собачиться!

– С кем?

– Да я же говорю, со всеми! И с сестрой, и с зятем, и с мачехой. Дольше всех ругался с отцом. А потом ещё заперся в комнате с невестой брата, и они там переругивались вполголоса, слова разобрать не удалось.

– А вы ничего не путаете? – удивилась Мирослава.

– В смысле? – удивлённо уставилась на детектива горничная.

– Вы имеете в виду невесту его двоюродного брата Олега Кушнарёва, Елизавету?

– Её самую, – кивнула Варвара.

– А где же в это время был сам Олег?

– Он помогал разжигать камин дяде, в смысле хозяину, ну, Никифору Лаврентьевичу, – совсем запуталась горничная.

– Я поняла, кого вы имеете в виду, – кивнула Волгина, – но тем не менее вы, Варя, наверное, ошибаетесь.

– Это ещё почему? – набычилась Варвара.

– Потому что Эдуард и Лиза ведь не были знакомы до этого вечера. Олег привёз её именно для того, чтобы представить как свою невесту родне, в первую очередь дяде.

– Может, и не были знакомы, – отозвалась девушка, – этого я знать никак не могу! Но я слышала, как они ругались. Может, Эдик начал приставать к ней, а она стала грозить рассказать обо всём жениху.

– Скорее всего, – тихо обронила детектив.

– Но только он ей сказал насмешливо: «Да ты, Лизка, как я погляжу, как была дурой набитой, так ей и осталась».

– Вы уверены, что он произнёс именно эти слова? – уточнила Мирослава.

– Я не глухая! – отрезала Варвара.

– Что ж, благодарю вас за помощь, оказанную следствию. До свиданья.

– Прощевайте, – отозвалась горничная и первой стремительно направилась к дверям.

У Мирославы появилась необходимость снова вернуться в город, поездку можно было бы отложить на завтра. Но, несмотря на усталость, она решила, что в данном случае поговорка «не надо откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня» была как никогда кстати.

Новые пазлы начали менять сложившуюся в голове Мирославы картину убийств отца и сына. А также связанного с ними нападения на Кушнарёва.

Глава 23

Однако прежде, чем возвращаться в город, Волгина позвонила на сотовый Наполеонову.

Он, как всегда, с места в карьер:

– Слав, тебе чего?

– Мне тебя, – ответила она, – ты будешь на месте?

– Да. У тебя что-то срочное?

– У меня кое-что важное для тебя.

– Приезжай! Жду! – Наполеонов отключился.

– Поросёнок, – беззлобно обругала его Мирослава вслух.

По пути она заехала в старую-престарую кулинарию, которую помнила ещё с детских времён. В ту пору она была одной из безымянных кулинарий, разбросанных по всему городу, а после того, как её приватизировали, она стала называться «Бабушкиной» и, к первоначальному удивлению Мирославы, настолько преобразилась, что пирожки и пироги, испечённые в ней, в действительности стали напоминать по вкусу бабушкины шедевры. Но к хорошему, как известно, привыкают быстро, привыкла к качеству печёностей «Бабушкиной» кулинарии и Мирослава вместе со всеми живущими поблизости людьми. Но и те, кто жил далеко, если хоть раз попробовал пироги и пирожки из этой кулинарии, время от времени приезжали сюда за покупками специально или забегали в «Бабушкину», когда проезжали мимо. Вот и Мирослава зашла в кулинарию и набрала пирожков, беляшей, пончиков и кексов в расчёте на то, что часть они съедят с Наполеоновым, часть он припрячет, как запасливый хомячок, а что-то всё-таки перепадёт оперативникам, работающим над этим делом вместе со следователем Наполеоновым. Так оно и случилось, но позже. Сначала же, как только она появилась в кабинете следователя с увесистым пакетом, Наполеонов отобрал его у неё и попросил Эллу приготовить три чашки чая.

– А третью кому? – спросила секретарь.

– Третью тебе, кому же ещё, – пробурчал Наполеонов.

Мирослава подмигнула девушке.

Волгиной хватило для утоления голода одного беляша и одного пирожка с картошкой, Элла тоже много не съела. Сколько проглотил Наполеонов, Мирослава считать не стала, чтобы потом не переживать за его пищеварение. Когда они покончили с импровизированным обедом, Волгина сказала:

– Сейчас мы поедем к нотариусу.

– Ты шутишь? – спросил следователь.

– Нет.

– Никакой нотариус не раскроет тебе тайну завещания без предъявления ордера. А у меня на данный момент его нет.

– Мы не будем просить его раскрывать нам тайну завещания, – успокоила следователя детектив.

– Тогда зачем мы к нему заявимся?

– Шура! Не мне тебя учить! Ты придашь своей физиономии умильное выражение и попросишь нотариуса только об одном!

– О чём же?

– Если то, что ты скажешь ему, верно, то пусть он промолчит, а если неверно, то пусть скажет, что это чепуха!

– И ты думаешь, что он клюнет на эту удочку?

– Почему бы нет, – ответила Мирослава, – молчанием он не нарушает своего долга перед клиентом.

– А если он вынужден будет сказать, что это чепуха, то как это будет расцениваться с точки зрения нотариальной этики?

– Никак! – отрезала Мирослава.

Наполеонов тяжело вздохнул:

– Вечно ты меня в трясину тащишь, а я как дурак…

– Шура! Ты, как умный, раскроешь дело.

– Ладно, говори, что именно я должен буду наплести бедному нотариусу.

– Шура, – хмыкнула Мирослава, – я уверена, что он не бедный. Теперь к делу. Ты скажешь ему: Твердохлёбов завещал всё своё движимое и недвижимое троим – дочери, племяннику и младшему сыну с условием, что экспертиза докажет, что он на самом деле его сын. Клиент не забыл упомянуть в завещании свою тётку.

– Это всё? – ухмыльнулся Наполеонов.

– Всё. Хотя про тётку Снежана, когда делала свои предположения, не упомянула, это я добавила от себя, так как не мог Никифор Лаврентьевич обделить свою старую тётку.

– Он мог подумать, что она умрёт первой.

– Неважно, что он мог подумать. Будем исходить из того, что Твердохлёбов был деловым человеком.

– А до этого военным, – добавил Шура.

– Вот именно.

Они поехали к нотариусу. Мирослава осталась сидеть в коридоре, а следователь зашёл в кабинет. Его не было так долго, что Мирослава уже начала беспокоиться. Но вот наконец Шура вышел из кабинета нотариуса и, чуть ли не шатаясь, поплёлся по коридору к стулу, на котором она сидела. Дошёл и плюхнулся рядом.

– Шура, – шёпотом проговорила Мирослава, – ты выглядишь так, словно он выпил из тебя все соки.

– Этот старый хрен, – проговорил Наполеонов тихо, – похлеще любой разрекламированной соковыжималки.

– Что он тебе сказал?

– Сначала отбояривался от меня по-всякому, но я его дожал! – гордо заявил Наполеонов.

– Так что же всё-таки он тебе сказал? – допытывалась Мирослава.

– Как и было оговорено условием предложенной нами ему игры, он мне ничего не сказал!

– Даже до свиданья не сказал? – усмехнулась Мирослава.

– И до свиданья не сказал, – хмыкнул в ответ Наполеонов, – только глазами на дверь указал и совершил не совсем пристойный жест, призывая меня убраться как можно скорее вон.

– Отлично, – улыбнулась Мирослава. – Получается, что Твердохлёбов сказал Снежане о своём завещании правду, и она передала её мне.

– Получается, – согласился Наполеонов. – А теперь послушай, что скажу тебе я.

– Давай уйдём отсюда, и ты мне расскажешь в машине.

Но когда Мирослава села за руль «Волги», Шура предложил:

– Давай лучше расскажу в кабинете.

– Почему?

– Мне надо глаза твои видеть.

– В зеркале ты их не видишь? – улыбнулась детектив.

Наполеонов скорчил презрительную гримасу.

– Ладно, – согласилась она.

Когда они вернулись в кабинет следователя, Наполеонов первым делом попросил Эллу сделать чай и крикнул вдогонку:

– Давай сюда весь чайник!

Секретарь лишь пожала плечами и вскоре принесла Наполеонову чашки и чайник. Получив горячий напиток, следователь начал свой рассказ:

– Мы сняли отпечатки пальцев в подъезде невесты Олега Кушнарёва. Конечно, там всё заляпано, подъезд, он и есть подъезд, но что интересно, пальцы и биологические следы совпадают с ДНК Эдуарда Твердохлёбова. А при проведении обыска в квартире убитого Эдуарда Твердохлёбова мы обнаружили бумажник и сотовый его двоюродного брата Кушнарёва.

– Теперь понятно, кто напал на Олега, – сказала Мирослава, – осталось выяснить, кто же избавился от него самого.

– Ага, осталось решить пустяковую задачку, – вздохнул Наполеонов и сказал: – Забыл тебе сказать, что у Кушнарёва, кроме травмы головы, ещё сломано два ребра. Его били ногами, когда он уже потерял сознание. На ботинках Эдуарда Твердохлёбова осталась кровь Кушнарёва.

– Вот зверюга! – вырвалось у Мирославы.

– Притом тупая зверюга. Он даже не подумал о том, как наследил и что его легко отыщут.

– Ты прав.

– Слав, – спросил Наполеонов, – ты думаешь, он выместил на брате злость из-за того, что, по мнению Эдуарда, Олегу достались его деньги?

– Не знаю, – ответила Мирослава. – Всё может быть после его разговора со Снежаной.

– Тогда, может быть, самого Эдуарда убила мачеха?

– Не говори глупости, – отмахнулась детектив.

– Но почему?

– У неё алиби.

– Ты проверяла?

– Досконально нет.

– Тогда почему ты так уверена?

– Не знаю…

– Вот, – взвился Наполеонов, – опять отошлёшь меня к своей интуиции?!.

– Погоди, – сказала Мирослава, – не ори. Лучше скажи, нож, которым зарезали Эдуарда, вы нашли сразу?

– Ну да, в мусорном контейнере возле дома. Видимо, кому-то он так сильно жёг руки, что его тотчас выбросили.

– Отпечатков нет?

– Нет.

– Послушай, Шура, почему преступник выбросил нож, но унёс одежду?

– Какую одежду?

– Ту, в которой он убивал.

– Так это как раз понятно, – ответил Наполеонов, – нож бандит брал в перчатках, и потом, он не был ножом преступника. Мать убитого подтвердила, что это нож из его кухни, а на одежде обязательно должна была остаться кровь.

– Вы не спрашивали бомжей, может, они что-то подобрали?

– Увы! Прошерстили все дворы. Ничего не нашли.

– И если снова вернуться к ножу, то почему преступник не оставил его на месте преступления?

Наполеонов пожал плечами:

– Скорее всего, орудовал дилетант. Наверное, от растерянности впопыхах прихватил нож с собой и только потом спохватился и выбросил.

– Ага.

– И ты представления не имеешь, кто бы это мог быть?

– Пока нет.

– Может, его сестра? Хотя навряд ли. Скорее всего, её муж.

– Тихон?

– Ну да, теперь не надо делить наследство.

Мирослава представила Тихона в роли убийцы и фыркнула. А потом сказала:

– Так Эдуарду отец ничего не оставил.

– Но Тихон этого не знал.

– Значит, ты считаешь, что потом он напал бы и на мачеху жены?

– Не знаю.

– Из-за наследства как раз брат мог напасть на брата. Может быть, Эдуард надеялся, что, убив Олега, заставит Анфису с ним поделиться? Или и её хотел убить.

– Ты меня окончательно запутала!

– Женских отпечатков в квартире Эдуарда много?

– Выше крыши! Эксперты просто вне себя.

– Прекрасно.

– Что же прекрасного в том, когда у экспертов едет крыша? – удивился Наполеонов.

– Я не в том смысле.

– Подруга, по-моему, ты стала заговариваться. Ты, часом, не пьяна?

– Разве только от любви, – улыбнулась она.

– К коту! – фыркнул Наполеонов.

– А кот что, не человек, что ли? – возмутилась Мирослава.

Наполеонов отмахнулся от её слов и, налив себе всклень чаю в чашку, отрезал большой кусок пирога.

– Ты бы разрезал пополам, – предложила она, – есть же неудобно.

– Ничего, управлюсь. Так что не переживай за меня.

– Ладно, Шура, – сказала Волгина, поднимаясь со стула, – здесь я тебе пока больше не нужна, так что поеду-ка я домой.

– Езжай, – великодушно разрешил он.

Но Мирослава, прежде чем отправиться к себе домой, решила навестить в больнице Олега Кушнарёва и посмотреть, не пришёл ли парень в себя.

Олег по-прежнему находился в полусонном состоянии, возле него дежурила Лиза.

– Как он? – спросила Мирослава.

– Врачи говорят, что Олег идёт на поправку. Я даже сегодня решила не ночевать в больнице, поеду домой, помоюсь, приведу себя в порядок. А за Олегом присмотрит сестричка.

Мирослава подумала, что Лиза дала девушке деньги, и не догадалась, что Лиза имела в виду двоюродную сестру Олега Анфису…

– Вы уже вызвали такси? – спросила она Журавко.

– Какое такси? – удивилась Лиза.

– Я знаю, что вам далеко ехать…

– Ах, это. Нет. Я пробегу две остановки пешком и прекрасно доберусь до дома на метро.

– В таком случае давайте я вас подвезу, – предложила Мирослава.

Она подумала, что девушка с радостью ухватится за её предложение, но Лиза смутилась и стала отнекиваться:

– Что вы, не надо! Мне неудобно навязываться вам.

– Вы и не навязываетесь, – дружелюбно улыбнулась Мирослава, – тем более что меня это нисколько не затруднит.

– Ну если только не затруднит, – нерешительно проговорила Лиза и стала собирать свои вещи в сумку.

По тому, как Журавко посмотрела на неё, Волгина догадалась, что Лиза хочет попрощаться с женихом, но стесняется сделать это при ней, поэтому она сказала:

– Я подожду вас внизу.

Журавко с готовностью кивнула. Вниз она спустилась минут через десять и извинилась за задержку.

– Ничего страшного, – отозвалась Волгина.

По взгляду, которым Лиза окинула её машину, Волгина догадалась, что невеста Олега предполагала, что детективы ездят на иномарках.

Сначала девушки ехали молча. Потом Мирослава осторожно спросила:

– А из родственников кто-нибудь приходил к Олегу?

– Да. Приезжала его сестра Анфиса с полными сумками. Я ей сказала, что Олег пока ничего не ест, и она щедро оделила привезёнными продуктами не только больных из нашей палаты, но и из тех палат, что рядом. А вчера она приехала вместе со своим мужем и с бабушкой. Бабушка сильно плакала, и они быстро вывели её из палаты.

– Бабушка – это Лукерья Самсоновна?

– Да, она.

– А вы были раньше знакомы с кем-нибудь из родственников Олега?

– Нет, – покачала головой Лиза.

– Но Олег, наверное, рассказывал вам о своих родных?

– Да, немного, – кивнула девушка.

– Мне очень жаль, что ваше первое знакомство с родственниками жениха обернулось кровавой трагедией.

– Лишь бы Олег поскорее поправился, – тихо прошептала Лиза, – а больше мне ничего не надо.

– Вы так сильно его любите? – так же тихо спросила Мирослава.

Девушка в ответ только кивнула, и на глазах её выступили слёзы. Мирослава почувствовала, что Лиза Журавко искренне любит своего жениха. Больше она ни о чём её не спрашивала. Довезла до самого подъезда, пожелала набраться сил и, глядя в зеркало, стала пятиться, чтобы вывести машину из не полностью расчищенного от снега двора. Зато шоссе было расчищено, и до дома она добралась без неприятных задержек на дороге.

– Наконец-то! – вырвалось у Мориса, когда её автомобиль въехал в ворота.

– Морис! Дорогой! Если бы ты только мог представить, как я устала, – призналась она, – буквально падаю с ног.

– Почему же не могу представить, – отозвался он, – с воображением у меня всё в порядке. Сейчас накормлю вас, и отдохнёте.

– Спасибо тебе, солнышко!

Дон на этот раз не пытался запрыгнуть на плечо хозяйки или забраться на руки, просто шагал след в след, не забывая при первой же представившейся возможности потереться об её ноги.

– Шура сегодня не звонил, – обронил Морис, когда они допивали после ужина чай.

Мирослава кивнула:

– Я была сегодня у него.

Миндаугас не спросил зачем, не поинтересовался, как продвигаются дела по раскрытию преступления, просто пожелал ей спокойной ночи, когда она собралась подняться к себе. Она благодарно улыбнулась ему:

– Спокойной ночи.

Глава 24

Утром Мирослава проснулась раньше обычного. За окном только начинало светать. Притом светало как-то неохотно, точно новый день никак не мог проснуться, приоткроет один глаз, и из него выскользнут несколько лучей, но глаз тотчас снова закрывается, и утренний свет становится блёклым. Потом день, преодолевая себя, открывает второй глаз, и из него вырывается несколько лучей, затем та же самая картина. Наконец не выдержала утренняя заря, она взмахнула своим алым платком, день и проснулся, широко распахнул свои голубые глаза, и солнце стало подниматься ввысь. Мирослава на цыпочках прошла мимо комнаты Миндаугаса, стараясь его не разбудить, спустилась вниз и направилась на кухню. Но, ещё не доходя до неё, она услышала тихое шкворчание масла на сковороде и почувствовала дразнящий запах поджаривающихся сырников.

– Морис, – удивлённо проговорила она, – ты уже встал? Доброе утро!

– Доброе утро! Просто я ещё вчера догадался, что вы надумали удрать в город пораньше. Не голодной же вам ехать.

– Я могла бы доесть вчерашнюю рисовую кашу или сделать пару бутербродов.

– Нет, так не годится, – решительно заявил он, – завтрак должен быть горячим, свежим и вкусным.

Мирослава развела руками и весело рассмеялась. В город она приехала, когда люди только-только начали выходить на работу, большинство из них уже выглядели бодрячками, а кто-то откровенно зевал и спал на ходу.

В принципе не обязательно было приезжать к дому Лизы Журавко в такую рань. Но Мирослава не знала, во сколько именно девушка отправится в больницу к жениху. Прежде чем подняться на её этаж и позвонить в квартиру, Мирославе нужно было быть уверенной на сто процентов, что Лизы дома нет. И вот она наконец увидела вышедшую из подъезда Журавко. Девушка быстро зашагала в сторону автобусной остановки. Видимо, на этот раз она решила не идти до метро пешком, а доехать на автобусе. Мирослава на всякий случай выждала двадцать минут и только после этого направилась к подъезду, набрала номер квартиры на четвёртом этаже, а когда звонкий детский голос спросил, кто там, ответила невозмутимо: почта. Дверь подъезда открылась, и Мирослава по лестнице поднялась на этаж, где находилась квартира Лизы Журавко. Нажала на звонок. Было естественным, что никто не поспешил к двери и не поинтересовался, кто же это пришёл в такую рань. Зато тихо щёлкнул замок двери напротив и в щель, приоткрывшуюся на ширину цепочки, выглянул один глаз, потом появилась половина лица, и наконец старческий голос спросил:

– Девушка, вам кого?

– Лизу Журавко.

– Так Лизочка, скорее всего, уже ушла к жениху в больницу.

– Ой, а мы договорились, что я к ней сегодня забегу! – натурально воскликнула Мирослава.

– Так вы позвоните ей на сотовый.

– Звоню! Телефон не отвечает.

– Она, наверное, спустилась в метро, – задумчиво проговорила старушка и спросила: – А Лиза вам не говорила, что у неё жених в больнице лежит?

– Вроде бы обмолвилась, – Мирослава сделала вид, что пытается припомнить слова Журавко, – но я как-то не придала этому значения, – с виноватым видом призналась она и попыталась объяснить свою невнимательность, – ведь теперь многие попадают в больницу. Так что мало ли.

– Лизиного жениха избили до полусмерти, – сердито произнесла старушка.

– Боже мой! – воскликнула Мирослава. – Я же опоздала на пятнадцать минут! Наверное, поэтому Лиза меня и не дождалась.

– Надо приходить вовремя, – наставительно проговорила старушка.

– Я знаю! – вырвался из груди Мирославы крик раскаяния. – Но это всё автобус! – Про себя она подумала, что ни в чём не повинный автобус начал икать, и, представив себе это феерическое зрелище, едва не улыбнулась. – Что же мне теперь делать? – состроила она скорбную мину.

И старушка, сжалившись над безалаберной, по её мнению, девицей, сказала:

– Зайдите в «Ватрушку»!

– В «Ватрушку»? – удивилась Волгина.

– Ну да, здесь за углом. Чайная, – пояснила старушка, – там продают самые разные ватрушки. Хозяйка «Ватрушки» Тося Князева – Лизина задушевная подружка. Она уж точно знает, где Лиза. И в случае чего подскажет вам, как добраться до больницы, где лежит Лизин жених. Если, конечно, Лиза нужна вам настолько срочно, что вы решите тащиться в такую даль, – проворчала старушка и собралась закрыть дверь.

Но Мирослава успела спросить:

– А как отчество Тоси?

– Георгиевна вроде, – донеслось из щели, которая уже сузилась до сантиметровой ширины…

– А полное имя – это Татьяна?

– Скорее всего, но только её все Тосей зовут.

– Спасибо вам большое!

Дверь закрылась, но Мирослава надеялась, что любопытная старушка всё-таки услышала слова её благодарности и уж непременно следила за ней в глазок до тех пор, пока могла её видеть, а там небось поспешила к окну.

«Ватрушку» Мирослава нашла быстро. И ей не составило никакого труда добиться расположения её хозяйки Тоси – Татьяны Георгиевны Князевой.

Татьяна Георгиевна даже «вспомнила», что однажды видела их вместе с Лизой в магазине одежды.

– В каком? – вскользь спросила Мирослава, которая, естественно, никогда ни в какой магазин вместе с Лизой Журавко не ходила…

– Так в «Одежде» же на Ленинской, весной! – задорно воскликнула Тося.

– Точно! Мы там были, – подыграла ей Мирослава.

– Поэтому я вас сразу и узнала, – раскраснелась от удовольствия Князева и спросила: – А вы давно знаете Лизу?

– Не так чтобы, – уклончиво отозвалась Мирослава.

– Тогда вы, наверное, не знаете, сколько ей всего пришлось пережить, – вырвалось у Тоси.

– Лиза о своей прошлой жизни говорила мне только намёками, – обронила детектив.

– Ещё бы! Конечно, кому захочется вспоминать о прошедших горестях.

– Вроде бы у неё была несчастная любовь, – осторожно проговорила Мирослава.

– Не то слово, – вздохнула Князева, – даже представить страшно, сколько кровушки попил из неё этот гад.

– Гада вроде бы звали Эдуардом, – по наитию назвала имя Мирослава, вовремя вспомнив о подслушанном Метёлкиной разговоре.

– Точно! Мало того нервы мотал, издевался всяко над ней, так ещё и деньги сосал из неё похлеще пылесоса.

– Хорошо, что она его бросила, – вздохнула сочувственно Мирослава.

– Кабы она! Он её чуть не сгубил, когда ребёночка ей заделал, Лиза в больницу попала, а он смылся. И уже года два от него нет ни слуху ни духу. А она так тяжело болела, после больницы почти полгода в себя прийти не могла.

– Ну и хорошо, – сказала Мирослава, – что его больше нет.

– Лизочке только сейчас и повезло. Встретила, наконец, человека порядочного. Олежка золотой парень! Я как увидела его, сразу это поняла.

– То есть она познакомила вас со своим женихом?

– Познакомила, – улыбнулась Тося, – он тогда ей ещё и женихом не был. Просто встречались они. Но Лиза так расцвела! До этого нападения на Олега она вся светилась от счастья!

– А с родными жениха она знакома?

– Ой! И не говорите! – Тося прижала пухлую ладошку ко рту, потом скосила глаза, точно желая убедиться, что их никто не подслушивает, и только после этого доверительно сообщила: – Олег повёз её знакомить с дядей и с остальными родственниками как раз под Новый год.

– По-моему, это неплохо, – осторожно заметила Мирослава.

– Это было бы замечательно, – сказала Князева, – если бы дядю не убили в новогоднюю ночь! – глаза женщины расширились от возбуждения.

– Какой ужас! – воскликнула Мирослава.

– И не говорите, – кивнула Татьяна Георгиевна, – и ведь не успели ещё от этого отойти, как тут на Олежку напали и чуть не убили его, изверги!

Мирослава согласно кивнула. И Князева неожиданно предложила:

– Съешьте ватрушечку! Не пожалеете.

Детектив решила не огорчать словоохотливую женщину, съела ватрушку, выпила предложенный чай, несмотря на то, что он был сладким. А Волгина сладкий чай терпеть не могла. Но ради дела…

Прихватила пару ватрушек для Мориса и Дона. Хотя и знала, что коту все эти излишества есть нельзя, но успокаивала себя тем, что крохотный кусочек можно. И уже почти дойдя до двери, вернулась и попросила положить в отдельный пакет дюжину ватрушек. Тося посмотрела на неё расширенными от удивления глазами, и Мирослава поспешила объяснить:

– Решила заехать по пути к друзьям и попотчевать их вашими волшебными ватрушками.

Князева от её слов буквально на глазах расцвела как маков цвет от удовольствия и, одобрительно кивая головой, собственноручно упаковала заказанные Мирославой ватрушки.

До вечера у Мирославы был вагон времени. В том, чтобы возвращаться домой, она не видела смысла. Можно было пойти в кино, в котором она не была сто лет, посидеть с Кешей в «Старой мельнице» или навестить подругу детства Людмилу Стефанович в её автосервисе и попить чаю из пивных кружек с её отцом дядей Пашей. Мирослава даже зажмурилась от удовольствия, представив кабинет дяди Паши, стилизованный под советский гараж, и на столе горку конфет «Мишка косолапый».

Всё это было чудесным, но у неё не было никакой гарантии в том, что вечером Лиза Журавко уедет домой, а не останется ночевать в палате жениха. Поэтому нужно было что-то придумать. Доехав до Звягинцевской больницы, Волгина остановила свой автомобиль так, чтобы он не бросался в глаза и в то же время сама она могла видеть парадное крыльцо. После чего она решилась, вынула из сумки «левый» сотовый, который она много лет назад выкупила у пожилого гастарбайтера, вернувшегося на родину. Пользовалась она им очень редко. Вот и теперь, достав аппарат, детектив набрала номер сестринского поста, который находился недалеко от палаты Олега Кушнарёва. Когда сестричка взяла трубку, Мирослава взволнованным голосом попросила срочно сообщить Елизавете Журавко, что сидит с Олегом Кушнарёвым, что из-под её двери идёт дым, приехали пожарные, и тотчас отключилась. Она знала, что стационарный телефон не отражает номер сотового, но, как говорится, «бережёного бог бережёт».

Через несколько минут она увидела выскочившую на улицу Журавко. Девушка бросилась к дороге и замахала рукой. Возле неё остановился частник. И Журавко юркнула в салон автомобиля.

Итак, путь был расчищен. Мирослава поднялась на этаж, увидевшая её сестра приветливо улыбнулась:

– Что-то вы к нам зачастили. – И спросила: – Всё расследуете?

– Расследуем, – отозвалась Мирослава. – Как Кушнарёв?

– Уже лучше, – порадовала её медсестра.

– Я тут соки и минералку принесла. Лиза в палате?

– Нет, там у неё что-то случилось.

– Где? – сделала вид, что удивилась, Мирослава.

– Позвонила какая-то соседка и сообщила, что в квартире Журавко то ли проводку замкнуло, то ли утюг Лиза не выключила.

Про себя она улыбнулась тому, как медсестра интерпретировала сказанные ею по телефону слова.

– То, что принесли, поставьте на тумбочке, – между тем сказала ей девушка, – Лиза придёт и разберёт.

– Хорошо, спасибо вам.

Волгина вошла в палату и поняла, что ей несказанно повезло – в палате никого не было, кроме спящего Олега. Детектив выложила на тумбочку привезённые ею соки, яблоки. Бутылку же с водой она поставила в тумбочку, вынув предварительно точно такую же, стоявшую в ней. Название минералки Мирослава успела запомнить в прошлый раз, когда Лиза доставала её из тумбочки. Спрятав бутылку в сумку, Мирослава очень надеялась, что её принесла Лиза и на ней остались отпечатки пальцев девушки. Заменила она и стоявший на тумбочке стакан точно таким же, принесённым с собой. «Как хорошо, – подумала она, что Вера Мухина ваяла не только монументальные скульптуры, ту же «Рабочий и колхозница», но и создала привычные всем гранёные стаканы».

И в это время в палату вошла медсестра. Девушка выглядела настороженной. «Не заподозрила ли она чего-нибудь?» – промелькнуло в голове у Мирославы. Отвлекая внимание девушки от себя, детектив быстро подошла к окну и воскликнула:

– А вон, кажется, и Лиза возвращается.

– Где? – спросила подошедшая следом сестричка.

– Да вон же!

Девушка посмотрела в окно и покачала головой:

– Вы ошибаетесь. Та девушка на Лизу нисколько не похожа. Да к тому же она не могла воротиться так быстро.

– Пожалуй, вы правы, – легко согласилась Мирослава, – тогда я не буду её ждать, – и, не дожидаясь, пока медсестра сообразит что-то и остановит её, быстро вышла из палаты и покинула больницу.

– Странная она какая-то, – между тем пробормотала медсестра, закрывая за собой дверь палаты.

Так совпало, что как раз приближался обеденный перерыв, и Мирослава спешила, боясь, что Наполеонов ускользнёт от неё, отправившись в какое-нибудь кафе. Она даже собралась позвонить ему на сотовый, но потом передумала и немного прибавила газу, надеясь, что не превысила скорость, дозволенную в этом месте.

Снова повалил снег, и Волгина, невольно улыбаясь, подумала о том, что на этот раз Матушке Метелице повезло и её перину выбивает трудолюбивая девушка, а не ленивица какая-нибудь.

Горожане радовались снегу только тогда, когда надеялись, что он прикроет грязь, в то время как полям, лугам, лесам и садам снег был жизненно необходим. Снеговая вода напоит их весной и даст силы для цветения и плодоношения.

Глава 25

В кабинет к Наполеонову Волгина буквально влетела.

– Ты чего, подруга? – спросил он опасливо. – За тобой гонится, что ли, кто?

– Ага. Время!

– В смысле? – не понял он.

– Боялась, что ты улизнёшь у меня из-под носа, отправившись на обед.

– А позвонить не могла?

– Могла. Ладно, не ворчи! Смотри, что я тебе принесла! – Она вытащила пакет со стаканом и бутылкой.

– Что это? – удивился он. – Я пить не хочу! Я хочу есть!

– Шура! Не трогай! Там отпечатки.

– Чьи?

– Пока не скажу, а то ты опять топать ногами будешь.

– Не буду! Я должен знать.

– Много будешь знать, скоро состаришься.

– Славка!

– Будь другом! В первую очередь себе. Отдай немедленно на экспертизу и сравни эти отпечатки со всеми, что обнаружены в квартире Эдуарда Твердохлёбова.

– Ты хочешь сказать, – он потряс пакетом, – что здесь отпечатки убийцы?

– Да, я так думаю.

– Ты шутишь! К тому же на ноже отпечатков нет! Это значит, что убийца был в перчатках.

– А я думаю, что убийца просто вытер нож.

– Откуда такая уверенность?

– Посуди сам! Эксперты установили, что замок в квартире открывали только родным ключом. Значит, дверь убийце открыл сам Эдуард.

– Ну и что? Сейчас зима, и убийца мог войти в перчатках, не удивив этим хозяина.

– Шура! Лично я бы очень удивилась, если б люди, пришедшие ко мне в гости, расхаживали в помещении в перчатках! Я бы ещё поняла, если б Эдуард был убит в прихожей. Но нет, убийца и хозяин прошли в квартиру, и только там Твердохлёбова ударили ножом.

– В спину!

– В спину, – согласилась Мирослава, – точно так же, как его отца, сзади.

– Бутылкой!

– И что? – пожала она плечами.

– Ты хочешь сказать, что их убил один и тот же человек?

– Мы уже говорили с тобой об этом!

– Допустим, Твердохлёбова-старшего он убил, когда тот наклонился за вином, но младшего…

– Ой, Шурочка, – воскликнула Мирослава, – что это у тебя ползёт по стене?!

– Где? – повернулся Наполеонов и тут же почувствовал у себя между лопатками твёрдый предмет.

– Ты с ума сошла?! – прошипел он.

– Нет, – предмет исчез.

Наполеонов обернулся и увидел в руках Мирославы телефон.

– Просто я показала тебе, как легко можно заставить человека отвернуться.

– Даже если убийца был без перчаток, он вытер все отпечатки своих пальцев!

– Убийца не был профессионалом и поэтому мог допустить ошибку. Шура, не будем спорить, отдай бутылку и стакан на экспертизу.

– Ладно, – отмахнулся он, – с тобой спорить бесполезно.

– Вот, хороший мальчик, – похвалила Мирослава и положила на стол пакет с ватрушками.

– Что это? – спросил Наполеонов, опасливо косясь на свёрток.

– Открой и увидишь.

Но Шура уже шевелил своим острым, как у лиса, носом и пропел:

– Ой, чую! Чую!

Прошли сутки. Наполеонов позвонил Мирославе и спросил:

– Чьи это отпечатки?

– Елизаветы Журавко.

После этого следователь отключился, ничего не объясняя подруге.

Прошло ещё двое суток, прежде чем Наполеонов позвонил Мирославе и сказал:

– Приезжай!

Она сразу села в автомобиль и помчалась к нему.

– Да, такие отпечатки есть. Большая часть из них старая. Такое впечатление, что Твердохлёбов-младший годами ничего у себя не протирал. Есть и совсем свежие отпечатки. Но это ни о чём не говорит, – мрачно произнёс Наполеонов вместо приветствия.

– Говорит!

– О чём?

– Хотя бы о том, что Журавко лжёт, что не была ни с кем из родни Олега знакома и не была в квартире Эдуарда.

– Припереть её к стене только этими отпечатками нереально. Она может выдумать любое объяснение.

– Если она не выбросила сразу испачканные вещи, – задумчиво проговорила Мирослава, – то они, скорее всего, где-то хранятся.

– Ага, на антресолях, – невесело усмехнулся он.

– Может быть.

– Вздор!

– Пожалуй.

– Мне никто не даст ордер на обыск её квартиры.

– Мне нужна фотография убитого Эдуарда, но прижизненная, – внезапно сказала Мирослава.

– Зачем?

– Если получится, то потом скажу.

– Хорошо, поехали.

– Куда?

– Я возьму фотографию Эдуарда у его матери. Она хочет, чтобы мы нашли убийцу её сына во чтобы то ни стало, поэтому отдаст мне не только одну фотографию, а и весь альбом.

– Поехали!

– Ты подождёшь меня в машине.

– Договорились.

Наполеонов был прав, Розалия Павловна позволила ему взять любую фотографию.

Спустившись вниз, Шура передал фотографию подруге.

– Ты думаешь, что из этого что-то получится?

Она кивнула и сказала:

– Шура, у меня теперь к тебе только одна просьба.

– Какая?

– Пусть твои сотрудники весь день не упускают из вида Елизавету.

– Ты шутишь?

– А ты хочешь раскрыть двойное убийство?

– Ну.

– Тогда последите за ней, пожалуйста.

– Ладно, – Наполеонов вышел из «Волги» Мирославы, остановил проезжавшее мимо такси и уехал в комитет.

Спустя два часа на сотовый Мирославы поступил звонок.

– Да, Шура, – отозвалась она.

– Мы взяли её под наблюдение, – буркнул он и отключился.

Мирослава набрала в грудь побольше воздуха, крутанула руль и поехала в сторону «Ватрушки».

Князева явно обрадовалась, увидев её снова.

– Ну что, понравились мои ватрушки вашим друзьям? – весело спросила она.

– Все поголовно в восторге от ваших кулинарных шедевров, – рассмеялась Мирослава. Вскоре женщины уже самозабвенно болтали, словно две закадычные подружки.

– Я хотела бы записать ваш телефон, – сказала Мирослава.

– Запишите, – согласилась Тося.

Волгина стала доставать записную книжку. Князева, слегка удивившись, уже хотела спросить, почему она не хочет сразу забить её номер в телефон, но не успела. Из книжки, как бы случайно, выпала фотография Эдуарда.

– Откуда это у вас? – удивлённо спросила Тося.

– Да так, один знакомый подарил, – небрежно ответила Мирослава и подняла фотографию, – встречалась с ним некоторое время назад. Потом разбежались.

– Надеюсь, он вам не заделал ребёнка? – сразу став серьёзной, спросила Князева.

– С чего бы это? – в свою очередь, удивилась Мирослава.

– Потому что Лизе его заделал именно он!

– Что вы говорите? А вы уверены? – воскликнула детектив.

– На сто процентов! Хоть на Библии присягну. И как таких подлецов только земля носит!? – вырвалось у Князевой.

– Уже не носит, – тихо обронила Мирослава.

– Что вы хотите этим сказать? – насторожилась Татьяна Георгиевна.

– Убили его, – проговорила Мирослава.

– Кто убил? – Князева смотрела на Мирославу ничего не понимающим взглядом.

– Да подружка ваша и убила, – непритворно горько вздохнула Волгина.

– Что за бред сивой кобылы? – придя в себя, не на шутку рассердилась женщина.

– Это, к сожалению, не бред, – ответила Мирослава и покинула «Ватрушку».

Едва за ней закрылась дверь, как Татьяна Георгиевна вытащила свой сотовый и принялась звонить Лизе Журавко. Когда Журавко отозвалась, она принялась сбивчиво объяснять ей, что только что произошло.

– Это детектив, – тихо пискнула Лиза.

– Кто детектив? – не поверила своим ушам Тося.

– Мирослава Волгина!

– Разве она не твоя подруга? – удивилась Князева.

– Да какая она мне подруга! – Лиза отключилась и, выскочив из палаты, помчалась ловить такси.

Олег Кушнарёв, пришедший в сознание два дня назад, кричал вслед невесте с удивлением:

– Лиза! Ты куда? Лиза!

Но она не слышала его, поймав первую попавшуюся машину, Журавко добралась до дома. Бдительно следившие за ней сотрудники полиции услышали, что Журавко не поднимается наверх в свою квартиру, а спускается вниз, в подвал. Они не пошли сразу за ней, подождали, пока щёлкнет ключ, которым Лиза отперла свой отсек в подвале. После чего один стал медленно спускаться, другой остался на лестнице.

Перепуганная Лиза вытащила из какого-то замшелого шкафчика довольно объёмистый пакет. Сначала она хотела направиться с ним к двери. А потом бросила пакет прямо на пол в подвале и щёлкнула зажигалкой. Оперативник, находящийся внизу, крикнул напарнику и бросился к девушке. Когда они вытащили наверх и Журавко, и почти не повреждённый пакет, один из оперативников сказал:

– Какой же надо быть наивной, чтобы попытаться сжечь всё это в подвале с помощью зажигалки.

– Я бы сожгла! Я бы сожгла! – заплакала девушка и вдруг вся сникла. Сил отпираться и оправдываться у Журавко уже не было, и она повторяла только одно: – Теперь Олег узнает обо всём! Он никогда не простит меня!

В кабинете у следователя она рассказала, что в течение полугода встречалась с Эдуардом Твердохлёбовым и была настолько зависима от него эмоционально, что прощала ему буквально всё. А он в конце концов бросил её, глубоко беременную. Лиза решилась на аборт, хотя делать его было поздно. В результате после неудачного внебольничного вмешательства возник ряд осложнений и она тяжело и долго болела. С Олегом Лиза познакомилась случайно и даже не догадывалась о том, что Эдуард его двоюродный брат. Бывшего любовника она, к своему неописуемому ужасу, увидела в доме дяди Олега, куда привёз её жених в предновогоднюю ночь. Тогда же она узнала, что он родной сын хозяина дома. Сначала Эдуард только посмеялся над ней. Но когда отец отказался дать ему денег, стал требовать их у Лизы, угрожая, что обо всём расскажет Олегу и, как выразился Твердохлёбов-младший, этот чистоплюй бросит её в ту же минуту.

Сказать, что Елизавету просто напугала его угроза, было бы не сказать ничего. У неё от горя едва не помутился разум. Она умоляла Эдуарда, взывала к его совести, объясняла, что денег у неё нет и взять их ей неоткуда. Но он только смеялся в ответ и называл её потаскушкой. Тогда она и приняла решение убить его.

Елизавета услышала, как Эдуард вызвался спуститься за вином в подвал, она видела, как он снял с вешалки пальто. Но она не слышала, как зазвонил телефон Эдуарда и он стал отвечать на звонок, как Никифор Лаврентьевич проворчал, что не дождётся его. И, не пожелав ждать, пока сын наговорится по телефону, вырвал у него пальто и решил спуститься в подвал сам, потому что Елизавета в это время уже притаилась в тёмной половине холла. Она заметила мужскую фигуру, подошедшую к двери и отпершую её. Ключ при этом остался торчать в замке.

Девушка, подождав, пока мужчина начнёт спускаться, крадучись последовала за ним. Оказавшись в подвале, она схватила впопыхах первую попавшуюся бутылку и ударила ею по голове ненавистного мучителя. Она ни секунды не сомневалась, что убила именно Эдуарда. Журавко почти взлетела вверх по лестнице из подвала, дверь она заперла. Потом вместе со всеми вышла во двор и забросила ключ подальше в снег. Когда она узнала, что убила не сына, а отца, то едва не рухнула в обморок.

Позднее, в городе, Эдуард, сложив два и два, догадался, кто и почему убил его отца. Но он не обратился в полицию, просто потребовал, чтобы Лиза продала свою квартиру и отдала ему деньги. Девушка в ответ бросила трубку. После этого было совершенно нападение на Олега. А на Лизин телефон пришла глумливая эсэмэска, что её жених легко отделался и если она не одумается, то в следующий раз ему повезёт меньше. Тогда Лиза и сообщила Эдуарду, что собрала половину требуемой им суммы и готова принести её ему домой хоть сегодня. А вторую отдаст позже. Эдуард назначил ей время, впустил её в квартиру, а когда, отвернувшись, стал разворачивать принесённый ею свёрток, в котором будто бы находились деньги, она ударила его ножом. Вместе с ножом выбежала на улицу. Ей повезло, было темно, и никто её не заметил. Нож она вытерла и выбросила, а придя домой, переоделась и спрятала куртку, на которую попала кровь, в подвале.

На вопрос, почему она не выбросила и не сожгла одежду, Журавко ответила, что боялась привлечь к себе внимание, в то же время она была уверена, что её никто не заподозрит и она успеет избавиться от куртки позднее.

После того как дело было передано в суд, Наполеонов спросил Волгину:

– Когда ты её заподозрила?

– Когда Варвара Метёлкина, горничная в особняке Твердохлёбовых, рассказала мне, что Олег и Лиза сильно поругались. Я тогда и подумала, с чего бы это? Ведь они только что познакомились?! Но потом эта мысль как бы отошла на второй план, пока я не познакомилась с хозяйкой «Ватрушки» и она не рассказала мне о бывшем подлом любовнике Елизаветы, и я не удостоверилась в том, что его зовут Эдуард.

– Тогда ты решила подсунуть Князевой фотографию Эдуарда Твердохлёбова?

– Решила. Иного выхода удостовериться в том, что это именно он мучил Лизу, у меня тогда не было.

– Бедная Лиза! – искренне воскликнул Наполеонов.

– Бедная, – согласилась с ним Мирослава, – но в своих бедствиях она сама виновата.

– Почему?

– Во-первых, не разглядела, что Эдуард не тот парень, с которым можно встречаться.

– А во-вторых?

– Во-вторых, нужно было не убийство планировать, а рассказать обо всём Олегу. Я почему-то уверена, что он бы её понял и защитил.

– Может, ты и права, – согласился Наполеонов.

За окном тем временем падал и кружился густой снег, словно надеялся закрыть своей первозданной чистотой все чёрные краски земного мира и пролить белый свет в души всех тех, кто следит за полётом по-ангельски белоснежных и легкокрылых снежинок.

Эпилог

Лена Пивоварова родила здорового крепкого мальчика, почему-то совсем не похожего на Эдуарда Твердохлёбова. Тем не менее Мирослава позвонила Анфисе Поздняковой и попросила её о встрече. Анфиса неожиданно для Волгиной обрадовалась её звонку и чуть ли не пропела в трубку:

– О да, конечно!

Мирослава догадалась, что Наполеонов рассказал женщине о решающем участии детектива в деле по раскрытию убийства отца и брата Анфисы.

Встретились они всё в том же маленьком скверике, только на этот раз Позднякова была без детей. Заметив вопросительный взгляд Мирославы, Анфиса пояснила:

– У Тихона сегодня свободный день, и они с детьми уехали к его родителям.

– Как мама Тихона? – осторожно спросила Мирослава.

– Слава богу, поправилась, – облегчённо проговорила женщина.

– Анфиса, а я к вам, можно сказать, по делу.

– По делу? – удивилась Позднякова.

– Да. Понимаете, – начала она, не сводя внимательного взгляда с лица женщины, – ваш брат Эдуард встречался с девушкой Леной Пивоваровой. И совсем недавно у неё родился малыш.

– Мой племянник? – удивилась Анфиса.

– Да, но для полной уверенности можно сделать экспертизу по установлению отцовства, я думаю, Лена с радостью согласится.

– А она знает, что вы пошли ко мне?

– Нет, – покачала головой Мирослава.

– Что ж, – сказала Анфиса, – мы с Тихоном не оставим нашего племянника без помощи, и я с удовольствием познакомлюсь с Леной и малышом. Вы дадите мне их адрес?

– И адрес, и телефон, – обрадовалась Мирослава.

Спустя полмесяца ей позвонила Пивоварова и защебетала в трубку звенящим от переполняющего её счастья голосом:

– Мирослава! Благодаря вам у Лёвушки, – сына Лена назвала Львом, – теперь есть тётя Анфиса, дядя Тихон, братик Дима и сестрёнка Танечка. А ещё бабушка Луша и дядя Олег, – Лена радостно рассмеялась.

Мирослава уже знала, что Лукерья Самсоновна отказалась жить одна в огромном особняке убитого племянника. Анфиса и Тихон настойчиво зазывали её к себе, но Лукерья Самсоновна ответила:

– Нет, мои детушки! Вам и без меня неплохо, а я сейчас нужнее Олегу, – и переехала жить к Кушнарёву, который после выписки из больницы ещё долгое время приходил в себя, страдая не столько физически, сколько морально, считая себя виновником смерти дяди. Ведь это именно он привёз Елизавету Журавко в дом дяди.

Лукерью Самсоновну он принял к себе не только с радостью, но и с большой благодарностью. Она, в свою очередь, разделила наследство, которое оставил ей брат, между детьми Анфисы и Олега. Детей у Кушнарёва пока не было, и сам он уверял бабушку, что никогда не женится, она же отмахивалась и шутливо грозила, что будет жить с ним до той поры, пока у него не появятся хотя бы двое детишек. Немалую часть записала она и на Лёвушку.

А вот Розалия Павловна внука не приняла и продолжала жить в гордом одиночестве.

Снежана Твердохлёбова почти сразу вышла замуж за отца своего ребёнка Максима Гурьевича Гаранина.

Виталий Калитовский тоже вскоре встретил свою судьбу. И родители на этот раз одобрили выбор сына и благословили молодых.

Notes

1

Подробнее об этом деле читайте в романе Н. Антоновой «Влюблённый убийца». – М.: Эксмо, 2019. – 320 с.

Content

Наталия Антонова
Гость без приглашения

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Эпилог

Notes