Екатерина Островская

Открой глаза, Фемида!

© Островская Е., 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

* * *

Предисловие

У жизни своя, неподвластная большинству людей математика: как бы она ни складывалась, получается не сложение, а сплошные потери. Оттого, наверное, многие сводят счеты с жизнью. У Владимира Васильевича Высокова потерь особых не было, если не считать того, что в возрасте десяти лет он лишился отца, о чем вспоминать не любил, зато потом были сплошные приобретения. Но это тоже всего лишь фигура речи, ведь просто так ничего не дается – всего надо добиваться, все приходится завоевывать. Окончил школу с золотой медалью – добился, стал чемпионом города по биатлону среди школьников – завоевал. Был призером страны среди юниоров. Правда, потом со спортом все сложилось не очень хорошо – Володя начал быстро расти, что само по себе и неплохо. Но он вымахал за полтора года почти на двадцать сантиметров, а сердце почему-то не успевало за такими изменениями организма. Он стал задыхаться уже на первой половине дистанции, а на огневых рубежах сердце стучало так, что винтовка прыгала в руках. Да и на спусках ему трудно было устоять, его выносило в сторону – в рыхлый снег или в рекламный щит, на котором какая-нибудь красотка в бикини рекомендовала всем отдыхать на пляжах Турции.

Про спорт пришлось забыть, зато к окончанию школы Высоков полностью оправдывал свою фамилию – рост его перевалил за метр девяносто. Мама тихо радовалась и часто повторяла, глядя на сына: «Пожалуй, ты будешь выше папы». Отец Володи был народным судьей и, несмотря на свое звание, добрым и необидчивым человеком. Друзья называли его Васей, разумеется, и обращались к нему шутливо: Вася Высочество. Например, Вася Высочество, а не соблаговолите ли пойти сегодня с нашей компанией на футбол? Больше футбола отец Володи любил только сына и жену. А потом его убили: застрелили дома – в квартире, где они жили дружной семьей. Однажды Володя вернулся из школы, а на площадке и в квартире было полно полицейских. Потом примчался папин друг Колодин и забрал сына друга к себе на пару дней.

Это была первая и самая большая потеря в жизни Владимира Васильевича. Были, конечно, и неудачи, но особых огорчений они не приносили – скорее разочарования. На предпоследнем курсе он собрался было жениться на сокурснице Варе Коробейник. Она жила в студенческом общежитии, и Володя несколько раз оставался у нее ночевать. В одну из таких ночей он сделал ей предложение, и утром Варя приняла его. В выходные они отправились знакомиться с Еленой Александровной – мамой Володи. Мама была очень любезна, но потом посоветовала Володе подумать хорошенько: ей не понравилось, что будущая невестка курит и громко смеется. Не то что мама плохого не посоветует, но Высоков передумал жениться. Передумал внезапно: зашел к Варе в общежитие, толкнул дверь комнаты, в которой проживала его будущая жена, и обнаружил ее в постели с Гурамовым. Увидев жениха, она даже не вскрикнула от ужаса ситуации, а, посмотрев в его глаза, переполненные гневом, объяснила: «Ну, ты же не пришел вчера, а я грустила». Она потом вернулась в родной город, а Гурамов никуда не уехал: он стал майором полиции и даже дослужился до заместителя начальника районного отдела по уголовному розыску. Потом его уволили по служебному несоответствию.

Конечно, у Высокова были после другие девушки и женщины, но не настолько много, чтобы считать себя сердцеедом. Последние полтора года он встречался с мировым судьей Алисой Никифоровой – разведенной и любящей поговорить в постели. Обычно она рассказывала истории из жизни своих подруг, по большей части неизвестных Владимиру. И каждое повествование заканчивалось одной и той же странной для судьи фразой: «Я ее не осуждаю, конечно».

Высоков понимал, что Алису он не любит, но других женщин не знал, а потому приходил к ней с цветами и подарками. Но чаще она приезжала к нему, потому что Высоков жил один в старом доме с толстыми стенами и можно было, не таясь никого, рассказывать ночью разные истории с интимными подробностями. И хотя истории были разные, Владимира Васильевича, если честно, они уже достали.

А вообще любовь в жизни Владимира Васильевича была – еще в школе. Но школьная любовь, как все знают, всегда проходит.

Глава первая

Высоков вышел из здания городского суда. Над парком Авиаторов светило солнце, проплывали облака и птицы. Владимир Васильевич хотел уже двинуться к своему автомобилю, но тут к нему подскочил бывший сокурсник Словоерсов.

– Привет, сигареткой не угостишь? – начал он и вспомнил: – А-а, ведь ты не куришь… Ну, тогда ладно…

Он хотел отойти, но что-то удержало его.

– Борьку Лифшица помнишь? – поинтересовался Словоерсов. – Маленький такой был. А сейчас…

– Неужели подрос? – пошутил Высоков.

– Нет, конечно, хотя пузо наел приличное. Он уже восемь лет живет в Штатах. Работает по специальности… Говорит, что поднялся хорошо. Лифшиц мне позвонил вчера по старой памяти, пригласил в субботу в кабак. Может, вместе сходим?

– Так я с ним не дружил.

– А я разве дружил? С ним, по-моему, никто…

– Не знаю, смогу ли, – начал сомневаться Владимир Васильевич.

– А чего знать? – наседал бывший сокурсник. – Бери с собой Никифорову, она какую-нибудь подружку прихватит… Или ты боишься, что тебя – судью – увидят в обществе адвоката и невесть что подумают? Так у тебя в производстве нет моих дел, к тому же мы университетские друзья.

Друзьями они никогда не были, но Высоков спорить не стал.

– С чего ты взял, что у меня с Никифоровой что-то есть?

– Ой, ой! – изобразил смущение Словоерсов. – Да все знают. Она же была на два курса младше нас и на тебя уже тогда заглядывалась. Потом это ведь она жила в общаге в комнате вместе с Коробейник, а после замуж выскочила и освободила жизненное пространство.

Словоерсов, судя по всему, знал все. Вероятно, и про Гурамова тоже.

– Послушай, Дима, – начал оправдываться Владимир Васильевич, – про Никифорову – это сильное преувеличение. А что касается ресторана, то я подумаю.

– А чего думать? Ресторан «Строганофф» на Невском. К семи вечера и подходи.

Субботний вечер Высоков собирался провести как раз с Алисой, но накануне та позвонила сама и сказала, что у дочки день рождения и вместо того, чтобы отправиться к бабушке, дочь будет отмечать дома. Бабушка, само собой, притащится праздновать и останется ночевать.

– Так что извини, милый, – закончила свой доклад мировой судья Никифорова, – вот такая у меня мама!

– Я ее не осуждаю, – пошутил судья Высоков.

И теперь понял, что отправится в ресторан «Строганофф».

Глава вторая

В зале играла музыка. Столики были застелены скатертями, на них стояли подсвечники со свечами. Те, правда, не горели, но все равно все выглядело очень пристойно. Высоков отыскал глазами стол, за которым сидели Дима Словоерсов и невысокий лысеющий человек, в котором трудно было узнать Борю Лифшица: в годы обучения Боря был кудряв и у него на подбородке красовалась растительность, мало похожая на бороду. Теперь он был гладко выбрит и одет в черный смокинг с галстуком-бабочкой.

Владимир Васильевич подошел к ним и поздоровался. Лифшиц поднялся со своего стула, но ростом выше не стал. Он посмотрел на бывшего сокурсника снизу вверх и удивился:

– Ты что, до сих пор растешь?

Незаметно опустился на стул и тут же продолжил разговор, который они вели:

– Короче, открыл я свою контору. На Брайтоне, разумеется. Маленький офис – одна тесная комнатка, рядом с моим столом, в шаге – вход в туалет. Никакой секретарши, разумеется, – платить-то ей нечем. Вывеску повесил «Борис Лифшиц. Разводы, раздел имущества, наследственные дела». Клиентов не было, а если кто и приходил, то с порога предупреждал: «Я – человек бедный, у меня даже страховки нет». Потом часть вывески у меня упала и раскололась. Осталась только часть: «…наследственные дела». Коротенькая, как вы понимаете. Я взял и приписал «в России». И ровно через два дня ко мне пришла старушенция – семьдесят восемь лет. Долго мне рассказывала, как трудно жить – мол, у нее много болезней, а недавно умер муж, которому было восемьдесят восемь и он до последнего дня работал… А теперь она и сама скоро. Короче: наследников у нее нет, разве что в России – троюродная племянница, которой тоже лет семьдесят и живет она в Ленинграде. Клиентка попросила составить завещание в пользу племянницы, пожелав оставить ей свою квартиру, ювелирную лавку, банковский счет, автомобиль «додж» и украшения… Всего, по ее подсчетам, наследство составляло около десяти миллионов долларов. Заработал я на оформлении ее наследства совсем немного. И вдруг старушенция умирает.

Лифшиц откинулся на спинку стула.

– Я узнал об этом чисто случайно. И сразу стал действовать согласно условиям нашего контракта. Начал искать ее племянницу, указанную как проживающую в Санкт-Петербурге Мара Давидовна Меергольц. Таких в нашем славном городе не оказалось. Слава богу, я обратился в одно разыскное агентство, которое выполнило всю работу.

– Агентство «ВЕРА», – уточнил Словоерсов.

– Ну да, – подтвердил Лифшиц, – именно его мне рекомендовали как надежное. Нашли они эту племянницу, сейчас ей шестьдесят два и зовут ее Иванова Мирослава Давыдовна, урожденная Маргелова. Моя американская клиентка все перепутала, но родство было подтверждено документально… Я связываюсь с родной дочерью ее сестры, той самой Мирославой Давыдовной, объясняю ей все. Говорю, прилететь не могу, мол, пандемия. Я, конечно, могу деньги вам отправить, имущество продать и еще немного отправить, но учтите, это процедура долгая, и вы должны сами вступить в права наследования на территории Соединенных Штатов, подождать там полгода, потом отдать тридцать пять процентов налога, перевести деньги в Россию, заплатить полтора процента за перевод, потом еще в российский бюджет тринадцать процентов подоходного. «Сколько же мне всего достанется?» – спросила бабка и начала объяснять, что у них с мужем двухкомнатная квартира, в которой живет дочка с мужем и двумя детьми, а сами они с супругом круглый год на маленькой даче, где холодно и нет ни водопровода, ни канализации. И тут мне пришла в голову замечательная мысль.

Лифшиц посмотрел на стоящую на столе перед ним бутылку вина и предложил:

– А давайте выпьем!

Бутылка стояла перед ним, но взял ее Словоерсов, начал разливать. А Лифшиц продолжил:

– И тут мне в голову пришла ну просто замечательная мысль. «Вы даете мне доверенность на представление ваших интересов на всей территории Соединенных Штатов и за их пределами, а также возможность распоряжаться наследством, с правом продажи имущества… А я все здесь, то есть в Штатах, реализую, и чтобы не платить налоги, покупаю вам в Петербурге трехкомнатную квартиру и загородный дом со всеми удобствами. У вас еще и деньги останутся, хватит на два автомобиля и не только. Бабка, естественно, обрадовалась. Я выполнил все, что им обещал. Вся операция мне обошлась в один миллион долларов, вместе с двумя автомобилями «шевроле каптива», которые я приобрел здесь – в России. Мало того, я еще им на два счета перевел по восемь миллионов рублей. Они так были обрадованы, плакали от счастья и целовали меня… Честно скажу, я тоже плакал.

– Ты-то сам что-то заработал? – поинтересовался Словоерсов. – А то столько трудов положил.

– Ну так, сущую мелочь, – признался Борис. – На счетах у старушки нашлось семь с лишком миллионов, драгоценности потянули на четыре… муж-то у нее не просто ювелиром был, который спаивал разорванные цепочки, замочки на сережках ремонтировал – он полвека скупал у репатриантов вывезенные из СССР уникальные вещи. Короче, общий мой доход после завершения контракта составил двенадцать с половиной мильонов таки баксов. Штаты, ребята, – это страна возможностей. Боже, благослови Америку! За это выпьем!

– Да, всем бы таких тетушек, – вздохнул Словоерсов.

– А у меня была как раз троюродная, – признался Владимир Васильевич, – только она была тетушкой не мне, а отцу. А для меня, стало быть, троюродной бабушкой. Незадолго до того, как папы не стало, она умерла, оставив нам дом в Сестрорецке.

– Так мы бывали там! – обрадованно вспомнил Словоерсов. – Мы к тебе ездили постоянно. То есть не к тебе, а на пляж – там до него ходу минуты три…

Последние слова были обращены уже к американскому другу.

– Да я же там тоже бывал, – признался Лифшиц.

Вот как раз его Высоков и не помнил.

Он посмотрел в сторону и увидел женскую спину за соседним столиком. Стройная девушка. Лица Владимир не видел. Она сидела с молодым мужчиной, и пара о чем-то негромко беседовала. Девушка с каштановыми волосами была в черном облегающем платье с разрезом на спине. Хотя, скорее, волосы были цвета темного ореха. Сидела она прямо, выгнув немного спину и положив ладони на колени, словно ожидая, когда к ним подойдет официант и принесет заказанные блюда. Официант с подносом и в самом деле тут же появился, и Владимир Васильевич отвернулся.

– Ты женат? – поинтересовался Словоерсов.

– Как раз нет, – ответил американский миллионер. – Сейчас думаю на эту тему, но кандидатуры пока нет. Меня, правда, теперь все знакомые пытаются познакомить со своими молодыми и не очень одинокими родственницами: все как будто пронюхали, что у меня появились деньжата.

– Это точно, – согласился Словоерсов, – от богатых людей совсем иной запах исходит.

Он взял со стола бутылку и начал разливать.

Высоков обернулся, чтобы снова посмотреть на девушку, и столкнулся с ней взглядом, но она продолжила разговор со своим визави. Девушка была хороша. Так красива, что у Владимира Васильевича защемило сердце от зависти к чужому счастью. На соседнем столике приглушенно охнула бутылка шампанского.

– Ребята, – торжественно произнес Лифшиц, – сейчас конец апреля. Уже травка на газонах, деревья скоро начнут распускаться. Давайте замутим что-нибудь!

– В каком смысле? – не понял Владимир Васильевич.

– Устроим пати на твоей даче. Пригласим девушек, поставим музычку, потанцуем…

– У меня там мама постоянно проживает.

– Так отвези ее в город на пару-тройку дней.

– Я подумаю, – ответил Высоков, точно зная, что ничего этого он не хочет, потому что наверняка Лифшиц, а скорее всего, Дима Словоерсов, обзвонит всех сокурсников и объявит, что Володя приглашает всех оттянуться по полной в своем загородном доме.

– Хороший ход ты придумал, – вернулся к прежнему разговору университетский приятель, обращаясь к Борису, – раз, раз и в дамки! А я тут уголовными делами занимаюсь. Да были бы дела! Если бы я защищал какого-нибудь олигарха, взяточника губернатора или народного артиста, который кого-нибудь задавил по пьяни?! А то какая-то мелочевка все время: кто бабушку обокрал, кто соседку по пьяной лавочке изнасиловал у нее же в доме после совместного распития. Сам он и не помнит ничего, а шесть лет ему корячиться.

– Шесть лет? – не поверил Лифшиц. – Гуманное у вас законодательство. У нас в Штатах просто посмотрел на девушку, так она сразу полицию вызывает. А если собственную подчиненную в бар пригласил, то… Один мой знакомый, у которого своя, заметьте, юридическая фирма, вышел из туалета и не заметил, что у него ширинка расстегнута. Так все его сотрудницы тут же стали снимать это на свои телефоны. Но он-то молодец, догадался, что к чему, и сразу помчался к своему портному и при двух свидетелях составил акт, что у него сломалась молния. Время, естественно, указал в акте и причину поломки – китайская, мол. Вернулся в свой офис, а там все бабы хихикают, радуются, что в харасменте обвинят своего работодателя и снимут с него по полной…

С соседнего столика на пол упал бокал и разбился. Все сразу обернулись и стали смотреть на парочку.

– Как вы смеете мне такое предлагать? – с возмущением начала шептать девушка в черном платье. – Что я могу о вас подумать?

Она хотела выскочить из-за стола, но молодой человек удержал ее за руку, и схватил он ее, очевидно, очень крепко, потому что девушка поморщилась.

– Отпустите! Мне больно!

Но мужчина продолжал ее держать.

Высоков поднялся и шагнул к соседнему столику.

– Отпустите! – произнес он спокойно. – Если вы этого не сделаете, сейчас я вызываю наряд. Вас задержат и предъявят обвинение по сто тридцать третьей статье. А я уж прослежу, чтобы наказание было максимальным – один год лишения свободы.

– Базара нет, – ответил молодой человек и отпустил девушку.

Она бросила на Владимира Васильевича быстрый взгляд.

– Спасибо.

Схватила свою сумочку и бросилась к выходу.

– Я вас предупредил, – сказал Высоков молодому человеку и поспешил за девушкой.

Она получала в гардеробе пальто. Высоков подошел, взял пальто и помог девушке надеть его.

– Спасибо еще раз, – сказала девушка, заглядывая в его глаза, – если бы не вы…

Владимир Васильевич достал из кармана визитку и протянул девушке.

– Если это еще повторится, звоните в любое время – помогу! Я этого так не оставлю. Ведь, насколько я понял, это ваш работодатель.

Девушка кивнула и сказала:

– Теперь он меня точно уволит, но я и сама уже не хочу работать в его компании.

Она еще раз заглянула в его глаза:

– Меня зовут Настя.

Высоков вернулся к друзьям.

– Так это правда, что тебя хотят назначить заместителем председателя городского суда? – негромко поинтересовался Лифшиц.

– Болтовня! – отмахнулся Владимир Васильевич.

– Никакая не болтовня, – уверенно возразил Словоерсов, – городская коллегия судей рекомендовала его еще неделю назад, а, судя по всему, уже в ближайший понедельник последует назначение.

– А чем там история с ширинкой закончилась? – напомнил Высоков, чтобы закрыть тему.

– Замечательно закончилась! – рассмеялся Борис. – На следующий день две дамы написали заявления и приложили фотографии, а он выставил им встречный иск о вмешательстве в личную жизнь, потому что ширинка – это интимное пространство. Обе они уволились, попросили о мировом соглашении, а мой знакомый потребовал вернуть ему все полученные от него в качестве заработной платы деньги. Не знаю сколько, но они заплатили, потому что знали: у их босса в друзьях как раз заместитель прокурора штата.

Глава третья

В понедельник Владимира Васильевича вызвали в здание городского суда на Бассейной улице и объявили о новом назначении. В тридцать пять лет он стал самым молодым заместителем председателя городского суда и, соответственно, членом президиума городского суда. Он оказался самым молодым судьей в городе, назначенным на такой высокий пост. Даже его отец получил эту должность в сорок лет.

Конечно, Высоков знал, что он рекомендован, надеялся, что назначение состоится. Но старался не думать об этом, чтобы потом не было ненужных разочарований. Его назначили, поздравили, а председатель суда Николай Степанович Сперанский сказал, что верит: Владимир Васильевич проявит себя на новой должности таким же принципиальным и грамотным профессионалом, каким был в свое время старший Высоков.

– Мы с твоим папой учились вместе, – сказал Николай Степанович. – Но я и у него научился многому; таких порядочных и честных людей мало можно было встретить в жизни. Его убийство стало ударом для всего нашего судейского корпуса. В том, что ты будешь его достойным, я и не сомневаюсь.

Два дня – понедельник и вторник – Высоков передавал дела своему преемнику в районном суде. Во вторник вечером собрал весь коллектив в своем уже бывшем кабинете, где на столе стояли несколько бутылок сухого вина и тарелки с легкими закусками. Народу набилось много, и все его поздравляли и давали напутствия. Мобильный телефон надрывался: звонили с поздравлениями коллеги, бывшие сокурсники и, конечно, Алиса Никифорова. В городскую квартиру он решил не возвращаться, а направился к маме в Сестрорецк на служебном «вольво» с личным водителем. Елена Александровна была счастлива куда больше, чем ее сын, и плакала от радости. Вдвоем они пили чай с тортом и вспоминали отца.

Утром он вышел из калитки, где его поджидал «вольво», сел на переднее сиденье, и почти сразу раздался звонок.

– Доброе утро, простите, что в такую рань, – услышал Высоков нежный женский голос, – это Настя. Помните, в ресторане в субботу вы мне дали визитку? Еще сказали, что можно звонить вам в любое время…

– Да, да, – подтвердил Владимир Васильевич, чувствуя, как волна тепла разливается в его груди, – надеюсь, у вас все хорошо.

– Нет, совсем не хорошо. Я подала заявление об увольнении без отработки, чтобы побыстрее. А начальник… Ну, вы его видели, он сказал, что не заплатит мне за прошедший месяц. А мне платили и без того сущие копейки: я же на испытательном сроке без малого полтора месяца отработала, засиживалась допоздна… За съемную квартиру платить надо… простите, что звоню со своими проблемами, но мне просто не к кому обратиться: я совсем недавно в Петербург перебралась…

– Правильно сделали, что позвонили. Нам надо встретиться, чтобы я понял, в чем суть дела… Хотя и так понятно, однако нужны подробности.

Он замолчал, пытался что-то придумать и удивлялся тому, как гулко и быстро бьется сердце: такое было в далекой юности, когда он бежал, внезапно подросший, десятикилометровку, задыхаясь и уставая непонятно от чего, от работы, которую проделывал много раз.

– Сегодня я буду свободен после восьми вечера, – сказал он, – постараюсь пораньше, но обещать не могу… Но в любом случае подъеду туда, куда скажете.

– Мне так неудобно… Вы такой занятой человек… А я живу на самой окраине, на Пороховых, в старенькой пятиэтажке…

– А давайте встретимся в том же месте, где мы уже виделись, – предложил он. – Я закажу столик, поговорим о вашем деле, а заодно поужинаем: я в конце дня обычно страшно голодный…

Трубка ответила молчанием, и Высоков понял: девушка сейчас откажет, потому что тет-а-тет в шикарном ресторане уже не просто встреча, а свидание.

Было слышно, как она вздохнула, а потом ответила неуверенно:

– В ресторане не могу, потому что это уже похоже на свидание.

– Тогда в любом другом месте…

– Ну ладно, – вдруг согласилась девушка, – я приду туда, но ненадолго, потому что мне с утра надо работу искать.

День тянулся долго, перегруженный работой, встречами и новыми знакомствами. Хотя некоторых судей он уже знал немного, встречался с ними до этого, фамилии других были известны ему, а кого-то он знал только в лицо. Но все теперь были приветливы с ним и желали успешной работы. Под самый конец рабочего дня в кабинет заглянул сам председатель городского суда Сперанский. Он оглядел кабинет и удивился:

– Да ты ничего здесь не поменял.

– Были дела поважнее, да и стоит ли.

– Ну да, мне уже доложили, что ты с самого начала с головой в работу. Даже на обеде сегодня не был. Дома хоть ужин есть? – Николай Степанович наверняка знал, что Владимир не женат, а потому уточнил: – Есть кому для тебя готовить?

– Мама иногда приезжает, но чаще я сам, когда время есть…

– А времени у нас никогда ни на что не хватает, – вздохнул Николай Степанович, задумался на пару секунд. – Слушай, а почему тебе не жениться? Хороших девушек полно… Вот у моей племянницы дочка… Моя двоюродная внучка, стало быть, очень симпатичная, воспитанная. В прошлом году экономический окончила, теперь работает в банке. У вас разница всего ничего – тринадцать лет, а это для брака самое то. Короче говоря, приглашаю тебя к себе на дачу. Племянница подъедет с дочкой – вот и познакомитесь. Ты – парень видный и с перспективами. Я еще пару-тройку лет просижу в своем кабинете и – на пенсию. Буду рекомендовать тебя на свое место… Я думаю, никто возражать не будет. Только ты и сам себя проявить должен… Кстати, я потому к тебе и зашел… Хочу поручить тебе рассмотрение одного дела: надо одну нехорошую личность определить по двести десятой…

– Организация преступного сообщества или участие в нем, – уточнил Высоков, – от двенадцати до двадцати лет строгого режима. В чем проблема? Если он вор в законе, то отрицать ничего не будет, иначе раскоронуют его такие же воры, и он из уважаемых в преступном мире людей превратится в обыкновенного урку.

– Чего ты объясняешь? Но когда его задержали, суд выносил решение о мере пресечения… Никто не сомневался, что его оставят под стражей, а вот судья Кочергина решила иначе и отпустила под подписку о невыезде… Прокуратура обжаловала это решение, а Валентина Ивановна объяснила, что недостаточно доказательств его преступной деятельности, обвинение не предоставило поименный список участников преступной организации и не указало хотя бы одно преступление, совершенное кем-нибудь из этих людей.

– Достаточно лишь его признания в том, что он вор в законе. А вор, как все знают, должен сидеть в тюрьме.

Сперанский кивнул, задумался и еще раз кивнул.

– Я в тебе не ошибся, – произнес он, – ты всё правильно понимаешь… А тебе вместо напутствия скажу, что фамилия этого негодяя – Качанов. В преступном мире известен как Каро Седой. Это не тайна, но тебе я скажу то, чего почти никто не знает. Четверть века назад именно этого гада подозревали в организации покушения на моего друга… Короче, на твоего отца, Володя. Так что для тебя это не акт мести, ни в коем случае. Это будет торжество справедливости… Я хотел тебя с самого начала на это дело поставить. И видишь, как вышло. Потом посоветовался с кем надо, сказал, что тебя поставлю, тем более тебя нужно поднимать… Две недели мы это обсуждали… Ну вот тебя и назначили. А ты оправдаешь доверие, ведь так?

Теперь уже кивнул Высоков. Про то, что к убийству отца причастен Каро Седой, он не знал, да и откуда бы. Кто бы ему – десятилетнему – сказал. И потом не стали говорить, потому что возникли бы вопросы: почему этот человек на свободе?

– Тогда он ушел от ответственности, – словно прочитав его мысли, начал объяснять Сперанский. – Он понес наказание за другое преступление, за которое ему светило пожизненное, но в наших рядах отыскался ренегат, который… Ты понял, о ком я говорю… Дал ему всего двенадцать, а потом срок вообще сократили… Отсидел всего-то семь годков… Вот если бы тогда его обвинили в убийстве Васи, то сейчас ты бы не мог председательствовать на процессе: защита потребовала бы твоего отвода на законном основании – дескать, конфликт интересов. А сейчас никто и не подумает этого сделать.

– Я все понял, – негромко, но очень уверенно произнес Высоков, – не подведу.

– Ну, вот и славненько, – сказал Николай Степанович, поднимаясь, – пойду к себе. Договорюсь с племянницей, чтобы они с дочкой на выходные приезжали, ну и ты, само собой, подскакивай. У меня домик в Комарово, у тебя – в Сестрорецке: ехать-то всего ничего.

Оставшись один, Владимир Васильевич уже не смог думать ни о чем другом, кроме как о порученном ему деле. Процесс как процесс – ничего сложного, но зато у него будет возможность поквитаться с убийцей своего отца, хотя какие могут быть счеты между судьей и подсудимым: ведь преступник противопоставил себя закону, который Высоков будет представлять во время заседания.

И еще он понял, что тот самый судья-ренегат не кто иной, как Олег Ильич Колодин – лучший друг его отца.

Глава четвертая

Он подъехал к ресторану на четверть часа раньше назначенного срока и сразу увидел ее. Настя стояла у входа и ежилась от вечерней свежести, смотрела на него, виновато улыбалась, словно именно она – причина этого внезапно наступившего похолодания.

– Что же вы внутрь не зашли? – спросил Владимир Васильевич, давя в себе желание обнять ее и согреть. – Столик заказан на мою фамилию.

– Неудобно как-то, – ответила она.

– Неудобно спать на потолке: одеяло на пол падает, – пошутил Высоков и понял, как это пошло звучит.

Их проводили к столику, на котором стоял подсвечник с тремя свечами. Услужливый официант тут же зажег их.

– Я есть не хочу, – предупредила девушка.

Владимир Васильевич не стал ее уговаривать, заказал бутылку сухого вина и закуски к нему. После чего приступил к делу:

– На прежнюю работу вы возвращаться не желаете? Хотите просто, чтобы вам выплатили все положенное?

Настя кивнула.

– Теперь по поводу домогательств. Заявление у вас примут, только вряд ли что-то удастся сделать, потому что убедительных подтверждений ваших слов нет. И свидетелей, судя по всему, не будет.

Она снова кивнула.

– Что хоть за предприятие, на котором вы трудились?

– Они занимаются размещением рекламы на улицах и в средствах массовой информации. Коллектив молодой. Я туда и пришла, потому что мне сказали, что это сплоченный коллектив молодых талантливых единомышленников. Там действительно все молодые, особенно девушки. Начальник в первый же день приказал мне носить юбки покороче, чтобы не быть белой вороной. Они проводят вместе выходные, ездят за город… – Настя оглянулась и перешла на шепот. – Потом девочки мне сказали, что все вместе ходят в баню, которую Артем Викторович – это начальник – снимает на вечер и целую ночь. Мне предложили тоже ходить, но я сказала, что пока не готова. Потом начальник сам предлагал мне… Я отказывалась, он уже чуть ли не приказывал… А потом пригласил меня в ресторан, чтобы в спокойной, как он сказал, обстановке поговорить о моей дальнейшей карьере в их фирме… Дальше вы видели сами.

– Как у них с финансовой дисциплиной?

– Я не знаю… Я к бухгалтерии никакого отношения не имела. Но за первый месяц мне выдали зарплату в конверте, и в ведомости я не расписывалась. А за второй вообще не заплатил. А еще я знаю, что Артем Викторович хранит в сейфе оружие.

– Откуда знаете?

– Я стояла в коридоре, а он зашел в офис, увидел меня и говорит: «Пойдем!» Зашли в кабинет, он сразу достал из-за пояса пистолет, положил на стол, а потом открыл сейф и спрашивает меня: «Видела такой прежде? Это «беретка».

– «Беретта», – поправил Высоков, – не сказал, откуда он у него?

– Сказал, что по случаю купил и что дома у него почти десяток стволов… А этот пистолет он купил, чтобы и на работе был на всякий случай. Он якобы коллекционирует пистолеты.

Владимир Васильевич достал из кармана записную книжку и протянул ее девушке.

– Напишите название фирмы, адрес офиса, фамилию директора и номер его телефона.

Пока она писала, Высоков оглядел полупустой зал, на небольшую эстраду в этот момент начали выходить музыканты. Показался официант с подносом. Он поставил на стол бутылку с вином и тарелочки с сырным ассорти, оливками и тарталетками с икрой.

– Ой, – растерялась девушка, – я не хочу есть вовсе…

– Цветы у вас есть? – обратился Владимир Васильевич к официанту. – Поставьте букет на наш столик.

– О делах поговорили, – продолжил он, глядя, как официант разливает вино по бокалам, – теперь расскажите коротко о себе, а то получается, что я ужинаю с прекрасной незнакомкой.

Рука официанта при этих словах дрогнула, но он не пролил ни капли.

– Простите, – произнес молодой человек, – а цветы я сейчас принесу.

Он быстро удалился, а Настя нагнулась над столом, улыбаясь, заговорщицки шепнула Высокову:

– У него было такое лицо, как будто он не сомневался, что вы начнете прямо сейчас читать стихи.

– Какие стихи? – не понял Владимир Васильевич.

– Стихи Блока. Медленно пройдя меж пьяными, всегда без спутников, одна, дыша духами и туманами, она садится у окна…

– Ну да, – согласился Высоков, поднимая свой бокал, – такое тоже случается в жизни, правда не со всеми. Давайте выпьем за случай, который нас свел… то есть познакомил…

– И за хороших людей, – улыбнулась девушка.

– То есть за нас, – согласился он, – но это уже следующий тост.

Настя улыбалась так ослепительно, что у Высокова сжималось сердце, когда он смотрел на нее. Вероятно, она что-то видела в его глазах и от его взгляда смущалась и улыбалась еще прекраснее. Они разговаривали, увлеченные друг другом, потом танцевали… Свечи на столе догорали, вечер таял, благоухали алые розы в стеклянной вазе, сквозь плотные шторы пробивались полоски лимонного света уличных фонарей.

Девушка взглянула на часы и вздохнула:

– Ровно через пятнадцать минут карета превратится в тыкву.

– Как? – не поверил Владимир Васильевич. – Уже полночь? Не может быть, ведь только что пришли! Ну что делать?

Он не стал упрашивать ее остаться еще, подозвал официанта, мельком взглянул на счет и рассчитался. Официант вынул из вазы букет роз, стряхнул воду со стеблей, протер их бумажной салфеткой, а потом завернул в тканевую.

– Будем рады видеть вас еще. Вы ведь у нас первый раз.

– Второй, – одновременно, не сговариваясь, произнесли Высоков и Настя.

И засмеялись.

Они вышли на Невский, и почти сразу рядом с ними остановилось такси. Высоков открыл дверь, усадил девушку в салон и протянул водителю пятитысячную:

– Отвезите девушку до дома, но только осторожно, а то я номер ваш запомнил.

– Владимир Васильевич, вы очень много дали! – попыталась остановить его Настя.

– Я сдачу дам, – повернулся к ней водитель, – сколько скажете, столько и дам.

– А я проверю, – кивнул ему Высоков, а девушке сказал: – Позвоните, когда доберетесь.

Машина отъехала, Владимир Васильевич увидел, как обернулась его новая знакомая и помахала ему рукой. В ответ он помахал тоже. Тут, как по сигналу, рядом остановилась еще одна машина.

Он сел на переднее сиденье.

– На Васильевский, – произнес устало.

На самом деле он не устал, ему хотелось, чтобы этот вечер продолжался и никогда не заканчивался – лучший вечер в его жизни.

Добрался он быстро, вошел в квартиру и стал ожидать звонка. Но его не было. Высоков включил телевизор. На экране разворачивались ужасные действия: зомби бились с вампирами… Хотел сменить канал и тут же услышал сигнал своего мобильного, который он почему-то забыл в кармане пальто. Бросился в прихожую и ответил.

– Я только что вошла, – прозвучал нежный голос девушки, – таксист довез меня за тысячу, так что четыре верну вам при первой же встрече. А вообще спасибо вам за сказочный вечер: у меня в жизни никогда такого не было.

Высоков положил телефон на стол, взглянул на экран. Зомби разваливались на куски, а вампиры превращались в черную пыль.

– Эх, ребята, – вздохнул Владимир Васильевич, продолжая глядеть на телевизионный экран, – мне бы ваши проблемы.

В эту ночь он долго не мог заснуть. Лежал, смотрел в темный потолок и вспоминал Настю: как она говорит, улыбается, смотрит на него. Вспоминал то, что она рассказала о себе, и придумывал, как бы увидеть ее еще раз.

Ей двадцать три года, родилась в Приднестровье, в семье военного, правда, он уже не служил, когда российскую часть вывели, он не поехал со всеми, потому что в России у них не было ничего. На аренду самого дешевого жилья денег тоже не имелось, а в Молдавии у них оставался дом. Отец занялся ремонтом квартир, потом перебрался в Москву, чтобы уже там заниматься тем же самым. Дома бывал редко, а когда мама выбралась к нему сама, оказалось, что у папы уже другая женщина… Настя окончила университет в Кишиневе, училась на кафедре романских языков, но работы на родине для нее не было, и потому она приехала в Петербург, чтобы устроиться переводчиком или гидом. Подробностями ее личной жизни Высоков, разумеется, не интересовался, понимая, что если бы у нее кто-то был, то любимый человек вступился бы за нее. Но она живет одна, следовательно, ее сердце свободно. Именно так и подумал Владимир Васильевич в радостном предвкушении продолжения такого приятного для него знакомства – даже более чем просто приятного.

А еще она очень любит природу: лесов, конечно, в Молдавии немного, зато лучшие воспоминания детства – это когда отец брал ее с собой на Днестр, где они вдвоем ловили рыбу.

Глава пятая

Высоков шел по коридору здания городского суда, направляясь к своему кабинету, машинально отвечая на приветствия, но думая совсем не о служебных делах. А потому, когда к нему подошел судья Иванов, он даже не понял суть обращенного к нему вопроса.

– Какой пистолет? – переспросил Владимир Васильевич.

– Твое личное оружие.

– Так он не мой: пистолет и выданные патроны являются федеральной собственностью согласно Постановлению правительства номер сто семьдесят.

– Это понятно, – согласился Иванов, – просто я хочу спросить, когда ты в последний раз сдавал нормативы. А то нас уже вторую неделю гоняют на сдачу. Вчера и я сподобился. Судью Кочергину знаешь? Ей за шестьдесят – так и ее загнали на сдачу. Она так сопротивлялась, говорила, что боится всякого оружия, тем более его применять… Сказала, что если на нее и нападут, то она тут же умрет со страху, а про револьвер не вспомнит. Она даже разницы не понимает между пистолетом и револьвером… Я подошел и за нее отстрелялся, выбил двадцать семь очков, чему удивился. В ведомости у нее будут «27», а у меня только «20». Потом еще меня заставили предъявить выданные патроны на предмет их сохранности. А у меня одного не хватало. Хотели акт составить…

Этот разговор был неинтересен Высокову, но он стоял и слушал: Иванова он знал по юридическому факультету: тот учился на два курса старше, был отличником и председателем студенческого совета.

– …На самом деле у меня не хватало целой обоймы: на рыбалку ездил, место пустынное, вот я и потренировался по деревьям. Нарушил, признаю. Потом пришлось просить у брата двоюродного – он заместитель командира батальона Росгвардии… Брат принес только семь… Обещал потом дать еще, но как-то забылось…

– Мне вообще-то надо спешить, – напомнил Высоков, – у меня сегодня приемные часы.

– Да, да, – согласился Иванов и спросил: – А как ты сам к рыбалке относишься? Может, как-нибудь в выходные смотаемся: я классные места знаю.

– Нормально отношусь, только давно не выбирался. А в детстве с отцом часто ездили… – И тут Владимира Васильевича осенило: – Сергей, раз у тебя брат в Росгвардии, значит, он в любом случае связан с разрешительной системой. У меня появилась информация, что директор одной рекламной фирмы хранит в своем служебном сейфе незарегистрированное оружие.

– Без проблем, – обрадовался бывший председатель студкома, – брательник с радостью все сделает: ведь это тоже ему по службе зачтется. Давай координаты фирмы, фамилию руководителя. Но с тебя услуга за услугу: после, как этого рекламиста возьмут, мы с тобой отметим это дело на рыбалке.

– Договорились, – пообещал Высоков.

Достал из кармана записную книжку, открыл на нужной страничке и показал запись, сделанную рукой Насти.

– Какой ты каллиграф! – удивился Иванов и сфотографировал запись на камеру своего мобильного телефона.

Высоков взял из его руки книжку, хотел продолжить движение, но Иванов еще раз его остановил:

– Ты помнишь такого судью Колодина? Тут я вчера рассматривал в суде дело гражданки Кузякиной… смешная фамилия – Кузякина, да она еще Элеонора. Ты представляешь?

– При чем здесь Колодин?

– А ты слушай. Смотрю я на подсудимую, а ей вменяют несколько статей: вымогательство и прочее… ей сорок пять лет или даже больше: перетянутая вся, насиликоненная… наглая – не то слово. И вдруг у меня появляется ощущение, что видел я ее раньше. Вспоминал, вспоминал и наконец… Она, оказывается, накатала в свое время телегу на мирового судью Колодина…

– А разве Олег Ильич был мировым судьей?

– Ну да. Когда ушел из городского суда, попросился мировым на какой-то участок. Так вот эта дама заявляла, что Колодин у нее вымогал взятку за благоприятное для нее решение… Еще он домогался ее. Короче говоря, вызвали его на коллегию. Разумеется, ничего не подтвердилось, а Колодину все равно с сердцем плохо стало. Оказывается, от этой стервы ушел муж, оставив ей свою квартиру, доставшуюся ему от родителей еще до брака с ней, всю мебель… А она требовала с него половину всех его доходов, потому что, по ее словам, за пятнадцать лет совместной жизни потеряла ровно половину своего здоровья. Сейчас она владелица нескольких кафешек. На нее пожаловались администраторы и официанты, будто бы она установила для каждого норму чаевых, половину из которых они должны возвращать ей…

– Я слышал похожую историю.

– Короче, есть видео с моментами передачи средств, где она вопит, что ей мало дают, да с таким матом орет… есть запись, как она передает взятку налоговику. Ну там еще много чего… Даже совершенно скотские сцены с подчиненными ей мужчинами. Влепил я ей два года общего.

– Сережа, – взмолился Высоков, – давай в другой раз: сегодня без того день тяжелый.

– Да, да, – тут же согласился старый знакомый, – конечно. А брату прямо сейчас позвоню.

Олег Ильич Колодин был лучшим другом отца, дружили они еще со студенческих лет. Он был и лучшим другом семьи. Мама даже как-то сказала Владимиру, что сначала Олег начал ухаживать за ней, но очень скоро познакомил ее с другом Васей, а потом пожалел об этом. А может, и не пожалел, остался другом для обоих. Он часто бывал в доме Высоковых, Владимир Васильевич его хорошо помнил, хотя подробности давних встреч с годами стерлись в памяти. А когда мама перебралась жить за город, он продолжал навещать ее и там, только уже гораздо реже – так, по крайней мере, утверждала мама, а сам Высоков уже и не помнил, когда он видел в последний раз друга отца. То, что Сперанский назвал его ренегатом, покоробило, тем более что когда-то Владимир Васильевич уже слышал подобное высказывание в адрес Колодина, и тогда тоже говорили, что он выносит слишком мягкие приговоры преступникам, а просто так такого не бывает. То есть кто-то откровенно намекал, что судья получает взятки. Но если бы это было так, то Олег Ильич перестал бы быть судьей, с него сняли бы неприкосновенность, а дальше суд, позор… Но он ведь не просто так перешел в мировые судьи, где ответственность поменьше, да и дела скучные, как под копирку: разводы, раздел имущества, бытовые ссоры и драки…

Высоков заглянул в список мировых судей, но фамилии «Колодин» не нашел в нем. Подумал и позвонил матери.

Мама, конечно, обрадовалась, стала говорить, что вчера хотела приехать к нему, чтобы навести порядок в квартире и приготовить что-нибудь, но не решилась, потому что теперь садится за руль редко и только для поездок на небольшие расстояния, а теперь такое движение… После этого, по обычаю, разговор должен был переключиться на то, что Володенька не женат, а ей так хочется понянчить внуков, может, зря она тогда отвадила его сокурсницу…

– Она, конечно, не очень воспитанная была, но мы бы ее…

– А где сейчас Колодин? – поинтересовался Высоков, меняя неприятную для себя тему.

– Олег? – переспросила мама, как будто речь могла идти о другом каком-то Колодине. – Так он сейчас трудится юрисконсультом в какой-то фирме. Видела его недавно, он сказал, что не может просто так сидеть на пенсии: скучно ему, да и полезным хочет быть людям. Он же специалист высшего уровня. Хотя с виду некультяпистый какой-то, на нем даже мантия сикось-накось сидела. А почему ты спросил?

– Просто вспомнил. Прости, но у меня посетители.

Дверь открылась, и вошли не посетители, а судья Иванов.

– Я брательнику сразу позвонил, и он сказал, что очень интересно и он сейчас начнет этим заниматься… – Иванов обвел взглядом кабинет, потом обернулся на дверь: – Уже начал, я думаю. Володя, а почему у тебя приемная пустая? Где секретарь, а еще лучше секретарша? Привез бы ту, что была у тебя в районном суде.

– Она решила на пенсию уйти, а здесь пока никого не предлагали.

– Не надо ни в какой административный отдел обращаться. Сам найдешь! Неужели у тебя никого нет на примете?

Высоков молча покачал головой.

– Да, ладно! – не поверил Иванов. – А вообще по жизни?

Высоков снова покачал головой.

– Ну ты даешь! – удивился бывший приятель. – Такой красавец и вдруг… Я понимаю: весь в работе, времени на личную жизнь нет. Так надо совмещать приятное с полезным, как все делают…

– Подумаю, – пообещал Высоков, давая понять, что разговор закончен.

Он так сказал, хотя на самом деле подумал об этом еще до появления в кабинете бывшего председателя студенческого комитета. Настя ищет работу, он ей предложит должность своего помощника с неплохим, кстати, окладом. И она всегда будет при нем.

Иванов не думал уходить, вероятно, он пытался навести мосты с новым начальством.

– С делом гражданина Качанова уже ознакомился?

– С чего ты взял, что я буду им заниматься?

– Так все знают: ты же у нас самый принципиальный.

С бывшим сокурсником пришлось еще провести весь обеденный перерыв. Иванов предложил пообедать в кафе на Московском проспекте, где по его уверению, прекрасная европейская кухня. Мол, у него в этом кафе большая скидка, и он уже заказал там сегодня обед на две персоны. Пришлось идти.

Кафе поразило своим интерьером. А вообще судья Иванов немного поскромничал, потому что над входом висела вывеска, где было указано, что это ресторан, чего бывший председатель студкома не мог не заметить прежде. Зал оказался просторным, в нем было пусто, что очень удивило Высокова. Но его спутник объяснил, что здесь вообще-то не очень дешево. Но самое главное Иванов оставил на десерт. Когда их обед подходил к концу, он вдруг вспомнил:

– Брат отзвонился, сказал, что они уже прибыли на место. Осмотрели сейф директора и обнаружили в нем незарегистрированную «беретту» и коробку с патронами. Кроме того, там находилась внушительная сумма наличности в рублях и валюте. Директор не нашел ничего лучшего, как сказать, что эти деньги приготовлены на выплату зарплаты. На выходе задержали бухгалтера, которая пыталась проскользнуть, пряча в сумочку еще изрядную сумму… Директора повезли по его месту проживания и там нашли еще дюжину стволов. Все незарегистрированные, само собой, кроме одного травматического пистолета. Как прокомментировал брат, влип очкарик.

Высоков сделал вид, что эта информация его интересует мало. Но когда вернулся в кабинет, тут же позвонил Насте, чтобы сообщить ей новость.

– А я только-только вам собиралась позвонить. Сегодня произошло нечто очень странное. Я приехала на работу, чтобы в последний раз попросить выплатить мне хоть что-то, потому что кроме вчерашних ваших четырех тысяч у меня практически ничего. Странности начались сразу, потому что у входа стоял человек с автоматом, который спросил, что мне надо. Я сказала, что работаю здесь, и он меня пропустил. И тут же встретила главбуха, которая так обрадовалась, увидев меня, а прежде в упор не замечала: «Ой, Настенька, а я два дня уж тебе названиваю! Чего же ты за зарплатой не приезжаешь?» Пошли мы с ней в бухгалтерию, а там уже люди в штатском работают. Подсунула мне бухгалтер ведомость. Люди в сером проверили мои документы. Я расписалась, и вдруг мне выдают сто тысяч рублей! Вы представляете? Я смотрю на бухгалтера, а та ласково объясняет: «Это тебе, Настенька, зарплата плюс премия за хорошую работу!» А у самой рот скривило от ненависти ко мне или от жадности. И теперь я не понимаю, что это было.

– У вашего директора в квартире при обыске еще кучу незарегистрированного оружия нашли, так что его до суда уже не выпустят.

– Это все вы сделали, – прошептала Настя.

– Сделали это специально обученные люди, – объяснил Высоков: – А я только попросил вам помочь.

– Спасибо, – прошептала девушка с такой нежностью, что Владимиру Васильевичу показалось, что она вот-вот заплачет.

– Не стоит, – бодро произнес он. – Вы работу не нашли еще? Если нет, то я, вероятно, смогу предложить вам ответственную должность… Правда, на нее объявлен конкурс.

– Что за должность? – осторожно поинтересовалась Настя.

– Должность моего помощника, если она вас, конечно, устроит. Но зарплата неплохая: не сто тысяч, разумеется, но на жизнь должно хватать.

– А вдруг я конкурс не пройду?

– Пройдете. Только в нашем ведомстве проверяют всех поступающих на работу сотрудников на предмет судимости…

– Этого нет.

– Алкоголизма и наркомании.

– Тоже не ко мне.

– Прочих нехороших излишеств.

– Тогда я не пройду по конкурсу, потому что я очень люблю помечтать.

– Страшный грех, – согласился Высоков. – Но я тоже люблю мечтать, однако мне это не помешало…

Включился селектор, и женский голос произнес:

– Владимир Васильевич, если не трудно, зайдите в канцелярию и получите дело Качанова.

– Сейчас, – ответил Высоков, а когда селектор отключился, сказал Насте: – Ну все, надо работать. Вечерком созвонимся и поговорим.

– Обязательно, – сказала Настя, – я буду очень ждать вашего звонка.

Глава шестая

На следующее утро она дожидалась его у здания городского суда, как они и договорились накануне. Он постарался подъехать пораньше, но девушка уже стояла там, высматривая его автомобиль, щурясь от бьющего ей в лицо яркого майского солнца. В руках у Насти был маленький портфельчик, в котором она принесла свои документы, необходимые для приема на работу.

Они вошли в здание вместе с другими сотрудниками, и Высоков замечал восхищенные взгляды, которые бросали на его спутницу мужчины; обращали на девушку внимание и женщины, но смотрели как-то изучающе-недоуменно.

Настя сдавала документы, и сразу начались вопросы. Вы окончили Кишиневский университет? А где трудовая книжка? Так вы гражданка чего? Приднестровской Республики?..

Сотрудница отдела кадров посмотрела на Высокова.

– Но вы же знаете, что мы принимаем на работу только граждан Российской Федерации.

– Я думаю, что вопрос с гражданством можно решить быстро, – ответил он.

Сотрудница взяла другой документ.

– А это что?

– А это мое резюме. Я работала в адвокатской конторе Петреску – это один из самых известных в Румынии адвокатов, потом была полицейским переводчиком в Италии…

– Каким переводчиком?

– Я неправильно выразилась. В Италии пять разных полиций: государственная полиция, пеницитарная, корпус карабинеров, финансовая и лесной корпус. Меня приглашали в качестве переводчика, когда задерживали человека, не знающего итальянского, но говорящего по-русски. Чаще всего меня вызывала Polizia di Stato, то есть государственная… Но и с финансовой я сотрудничала часто.

– И много вам платили?

– Там почасовая оплата. А поскольку вызывали не каждый день… Но однажды я участвовала в двенадцатичасовом допросе и мне заплатили почти восемьсот евро.

– Ничего себе! – удивилась инспектор отдела кадров. – Так и разбогатеть недолго.

– Мне не удалось, потому что все ушло на операцию для мамы. Мы хотели делать операцию в России, но здесь… то есть в Москве, когда узнали, что мы не граждане, заломили такую цену, что в Италии оказалось дешевле.

– Здоровье, конечно, вещь очень дорогая, – вздохнула кадровичка, – помогло хоть?

– Нет. Мама умерла через полгода. А того, что я зарабатывала, все равно не хватило: даже продали свой дом. А вообще переводчицей я была от случая к случаю, а так работала в ресторане на улице Данте. Это в Милане, совсем рядом с соборной площадью. Почти каждый день по двенадцать часов на ногах – присесть было некогда, а потом еще надо было мчаться в полицейский участок, когда какую-нибудь украинку задерживали за воровство в дорогом бутике…

– Сочувствую, – вздохнула кадровичка и посмотрела на Высокова: – Но, к сожалению, вам откажут.

– Я попрошу лично Николая Степановича.

– Сперанский, к сожалению, не решает. У нас, вы сами знаете, своя служба безопасности. Я приму, конечно, документы, но на всякий случай не надейтесь.

– Я поняла, – улыбнулась Настя, – я уже привыкла к отказам.

Они подошли к кабинету, Владимир Васильевич открыл дверь и пропустил девушку в небольшую приемную.

– Вот здесь будет твое рабочее место. Работы будет немного: обычная секретарская.

– Мне знакома эта работа. Мне придется принимать звонки, переводить их на вас, если потребуется, составлять для вас распорядок дня, вести учет посетителей и звонков, готовить кофе…

Высоков взглянул на часы:

– В десять совещание у председателя городского суда Сперанского. Вы посидите пока здесь, в приемной, если вдруг будут звонить – отвечайте, что в одиннадцать тридцать я буду на месте.

Вернулся он через час и застал в своей приемной бывшего председателя студенческого комитета. Иванов сидел возле неизвестно откуда появившегося низкого столика и пил кофе. Он едва повернул голову, посмотрел на вошедшего Высокого и продолжил свой рассказ.

– …Я предоставляю последнее слово обвиняемому, и тот, волнуясь и смущаясь, обращается непосредственно ко мне: «Ваша честь, я безмерно уважаю вашу неприкосновенность, а потому прошу вынести мне наказание, не связанное с лишением свободы…»

Настя поднялась со своего стульчика и улыбнулась Владимиру Васильевичу:

– Я тут прибралась немного.

– А кофеварка откуда?

– Заходила судья Кочергина и сказала, чтобы я о вас получше заботилась. Ушла, но потом вернулась и принесла кофеварку, сказала, что на время отдает свою, пока мы не обзаведемся собственной.

– А кофе я притащил, – радостно доложил Иванов, – и сахар.

– Вам звонили, – продолжила девушка и, взяв со столика тетрадь, начала перечислять, – адвокат Словоерсов…

– Дмитрий, – уточнил Иванов, – прощелыга еще тот. Ты с ним осторожнее.

– Потом Борис Львович Лифшиц, он хочет пригласить вас на свою отвальную. Так и сказал.

– Лифшиц, – наморщил лоб судья Иванов, вспоминая, – а-а, кудрявенький такой шибздик. Тоже с вашего курса. А ты что, поддерживаешь отношения со всеми? С адвокатами советую не встречаться. А то потом придется оправдываться… Объясняй потом, что дела не обсуждали и ни о чем не договаривались.

– Из городской прокуратуры звонили, спрашивали, когда можно с вами поговорить о деле Кочанова.

– Качанова, – поправил Настю бывший председатель студкома.

– А еще ваша мама. Мы с ней минут пять разговаривали. Она спросила, сколько мне лет, что я окончила, замужем ли. А потом сказала, что вчера разговаривала со Сперанским и тот пригласил ее вместе с вами к себе в Комарово на шашлыки. У вашей мамы очень приятный голос.

– На шашлыки в другой раз как-нибудь, а в эти выходные я хочу отдохнуть.

Настя бросила быстрый взгляд на Иванова: догадался ли? И продолжила:

– Из отдела кадров еще был звонок. Я ответила, что вы на совещании, и там не стали ничего объяснять.

– Будем надеяться, что все срослось, – кивнул Высоков.

– Если честно, – очнулся вдруг судья Иванов, – я боялся, что дело Качанова на меня спихнут.

– Дело как дело, никакой сложности: двести десятая чистой воды.

– Я не о том, – покачал головой бывший председатель студсовета, – просто по слухам, когда он… В общем, на судей обычно наезжают и ставят перед выбором – сам понимаешь каким.

– Не понимаю, – ответил Высоков.

Иванов поднялся молча и вышел из приемной. В этот день они уже не обедали вместе. Владимир Васильевич отправился в рекомендованный Ивановым ресторанчик в компании Насти, а после обеда посадил ее на такси и отправил домой. А на прощание сказал:

– Будем надеяться, что с вашей работой… то есть с нашей совместной работой вопрос будет решен положительно… Мне кажется, что в следующий понедельник вы уже выйдете на работу… Только что мне делать все эту неделю без вас… Да еще выходные…

– А давайте вместе съездим на рыбалку, – предложила девушка и улыбнулась.

Но вопрос с работой не был решен положительно. Настю не взяли, но Высокову сообщили об этом только в пятницу вечером. А накануне в четверг он вместе, как он считал, со своим секретарем ездил покупать спиннинг, две удочки, донку, палатку, два складных стульчика и маленький складной столик, подвесные светодиодные фонарики, котелок и топорик – все, что необходимо для рыбалки. И два теплых спальных мешка Владимир Васильевич тоже приобрел.

И тогда же, вечером в четверг, когда он отвез Настю к ее дому и уже возвращался домой в своем внедорожнике с багажным отделением, переполненным покупками, ему кто-то позвонил на мобильный. Владимир Васильевич не собирался отвечать, но потом подумал, что вечером могут беспокоить только по очень важному делу, и потому поднес мобильный к уху.

– Побыстрее, пожалуйста, я за рулем, – сказал он.

– Вас беспокоит старший советник юстиции Марьянов из городской прокуратуры. Я буду представлять обвинение…

– Зачем вы мне звоните? Хотите оказать давление?

– Нет, я просто хочу предупредить вас о…

Высоков прервал разговор, так и не узнав, о чем его хотел предупредить прокурор. Да он и не хотел этого знать, потому что вся голова его была забита мыслями на тему более приятную, чем предстоящее судебное заседание.

Глава седьмая

Он заехал за Настей в субботу в половину шестого утра, рано, конечно, но для того чтобы успеть к зорьке, другими словами, к утреннему клеву. Солнце уже высунуло свой красный бок над крышами домов, но улицы были тихи и пустынны. Настя по договоренности вышла на улицу, чтобы он не заезжал в узкие дворы, плотно заставленные автомобилями жильцов. На ней была красная куртка-плащовка с капюшоном и узкие джинсики. А в руках большая спортивная сумка. Двушка села в машину и, когда автомобиль тронулся, обернулась и посмотрела на заваленное багажное отделение, словно проверяя, все ли купленное накануне на месте. После чего сказала весело:

– Теперь точно – вся рыбка наша!

Маршрут наметили накануне по карте навигатора. Сначала Настя отыскивала на карте озера и обнаружила одно, название которого ей понравилось – Волоярви. Она даже отзывы рыбаков о нем нашла: рыба там есть всегда, в основном окуни, плотва, подлещики и не очень крупные щуки. От Кольцевой дороги ехать придется чуть менее часа, недалеко, но место там пустынное.

Сначала автомобиль пролетал мимо дачных поселков, потом они закончились, дорога нырнула в лес… И очень скоро Высоков свернул на прилегающую бетонку, и сразу под днищем колеса застучали по стыкам плит.

– Как на поезде едем! – удивилась девушка.

Высоков немного сбавил скорость, чтобы не стучало так часто и громко. Ехали еще четверть часа, за это время не встретили ни одной машины, да и дорога выглядела так, словно транспорта на ней не было давно: сквозь трещины в бетоне вылезала к солнышку зеленая травка, а на обочинах лежали сваленные ветрами деревья.

Озеро чуть не пропустили. В самый последний момент Владимир Васильевич, разглядев сквозь придорожные сосны голубую гладь, притормозил, и почти сразу открылся спуск с дороги. Съезд был разбит, словно по нему прошлись трактора и танки, даже на своем внедорожнике Высоков спускался медленно, машина раскачивалась из стороны в сторону.

– Как на лодке плывем! – радовалась Настя.

Наконец выехали к берегу, на котором остались следы костров и срубленные деревья. Высоков остановился и хотел выйти, но его спутница сказала, что тут вряд ли много рыбы, раз все ловят именно здесь, и предложила подыскать другое место. Он согласился и осторожно поехал дальше, приминая ивовые кустики и высокую осоку. Ехали еще минут пять или шесть, Владимир Васильевич следил за дорогой, а Настя восхищалась озером.

– Какое огромное! Тут даже чайки есть!

Наконец въехали на небольшой пригорок, на котором росли сосны – они стояли так плотно, что Высоков понял – дальше дороги нет. Он остановился. Вышли из машины, Настя начала спускаться к воде, сверкающей солнечными бликами.

– Здесь дно вязкое, – крикнула она, да так звонко, что ее крик спугнул уток. Захлопав крыльями, они вылетели из густого тростника и понеслись над самой поверхностью огромного озера, едва не касаясь крыльями воды.

Высоков начал доставать из машины привезенные вещи. Потом снял с себя куртку, потому что в ней уже было жарко. Подошла Настя и остолбенела.

– Что это? – спросила она, глядя на кобуру.

– Личное оружие, – объяснил он, – ты же вчера волновалась по поводу того, что здесь могут быть дикие звери или разбойники. Вот я и взял: люди одного вида пистолета испугаются и убегут, а зверей выстрелом в воздух отпугнуть можно. Хотя звери вряд ли нападут. Они людей боятся.

– А можно посмотреть?

Она протянула руку, Высоков достал «ПМ», вынул из него обойму и подал девушке.

– Никогда не видела, – тихо сказала она, – в руке даже не держала. Ты из него стрелял?

– Стрелял, когда норматив сдавал.

– А мне можно?

Владимир Васильевич покачал головой:

– Лучше не стоит.

– Ну ладно, – согласилась Настя, возвращая пистолет, – нельзя так нельзя. Просто вдруг так захотелось попробовать разочек…

Высоков вдруг вспомнил разговор с Ивановым, который расстрелял целую обойму, и никто не стал разбираться, куда тот дел патроны.

– Хорошо, – сказал он, вставляя обойму в рукоять и протягивая пистолет девушке, – разочек стрельни. Все патроны считаные, но я придумаю что-нибудь. Стреляй только в сторону воды. Вон в то дерево.

Встал за ее спиной, показал, как снять с предохранителя.

– Медленно поднимай руку, прицеливайся так, чтобы мушка оказалась на уровне прорези…

Внезапно пистолет выстрелил. Грохнул так оглушительно, что эхо пронеслось над водой.

– Я случайно нажала, – начала объяснять Настя, – даже прицелиться не успела, – она протянула пистолет. – Все, больше не хочу – не мое это дело.

Высоков убрал пистолет в кобуру, посмотрел на девушку, вглядывающуюся в прибрежный тростник, который был за соснами.

– Ой, – прошептала она, – там кто-то был… Мне показалось, что там кто-то упал…

Он повернулся и стал всматриваться туда, куда был направлен взгляд Насти. Потом направился туда, начал спускаться к воде… Вошел в тростник и замер…

Лицом вниз распростерся человек в высоких болотных сапогах, лежал и не шевелился. Владимир Васильевич бросился к нему и, подойдя близко, сразу понял: мужчина мертв. Пуля попала ему в затылок. Рана была сквозная.

Настя тоже начала спускаться.

– Что там? – крикнула она.

– Не ходи сюда!

Но она уже увидела, вскинула руки, чтобы прикрыть лицо, и тут же осела на землю. Очевидно, ноги ее не держали. Высоков подбежал к ней, попытался помочь подняться и увидел, как дрожат его собственные руки. Но все же поднял ее, взял на руки и понес к машине. Продолжая держать Настю на руках, открыл дверь и усадил ее в кресло. Девушка дрожала и не убирала руку с его шеи.

– Это я?.. – прошептала она и повторила: – Это сделала я?

Он не знал, что ей отвечать, снял ослабевшую руку со своей шеи и побрел к берегу. Зашел в тростник, надеясь на то, что все ему привиделось и ничего этого не было. Мысль была отчаянная и глупая, но он цеплялся за нее, как ребенок, который, закрыв глаза, пытается спрятаться от окружающего его мира. Солнце скрылось почти внезапно, бликов на воде уже не было, только ветер гнал к берегу быструю рябь.

Человек лежал все так же неподвижно, впрочем, это был уже не человек, а тело. Высоков подошел, но не решился осмотреть его: и без того было все ясно. Он отвернулся, бросил взгляд в сторону машины, словно боялся, что девушка вылезет из нее и опять придет сюда. Он снова стал подниматься на невысокий пригорок, думая о том, что надо сейчас предпринять. Определенно надо звонить в полицию… позвонить, потом дождаться, когда приедет группа, и объяснить, что доставал из кобуры пистолет, спуск которого по нелепой случайности не стоял на предохранителе, и произошел самопроизвольный выстрел… Звучит нелепо, конечно, но поверят или сделают вид, что поверили… Зачем ему убивать незнакомого ему человека? Поверят, разумеется. Но все равно: это статья сто девятая. Максимального срока он не получит, даже ограничения свободы не назначат, дадут исправительные работы… С должности его погонят, как и из судейского корпуса. Жизнь не кончится, конечно, можно, как бывший судья Колодин, устроиться в какую-нибудь фирму юрисконсультом, а потом и в адвокатуру уйти… Все можно, но это будет уже другая жизнь, а не та, к какой он шел долгие годы. Хуже всего, что все окружающие будут считать его убийцей…

Он вернулся к автомобилю, увидел на водительском сиденье свой телефон и взял его, чтобы набрать 112. Посмотрел на Настю, которая глядела на него испуганными глазам.

– Что теперь со мной будет? – прошептала она.

– При чем тут ты? Пистолет мой, значит, я и стрелял.

– Тебя не посадят? – с надеждой спросила она. – Ведь ты – судья, у тебя неприкосновенность.

– Это суду решать.

– Не надо, – взмолилась она, – а вдруг посадят? А как я без тебя? Я буду тебя ждать, а как жить, зная, что я всему виной…

Он наклонился над водительским креслом, обнял девушку, привлек ее к себе. Прижал, успокаивая, потом опустил взгляд и увидел подставленные губы. Осторожно поцеловал Настю и шепнул:

– Не бойся, все будет хорошо.

Это был первый их поцелуй.

Мобильный аппарат по-прежнему был у него в руке. Владимир Васильевич смотрел на него, не решаясь набрать номер.

– Не надо, – тихо попросила Настя, – не надо никуда звонить. Того человека этим мы не вернем, а жизнь себе сломаем. Мою жизнь и твою… тебя будут считать убийцей… Хотя убийца – я. Как нам дальше жить с этим, когда на нас смотреть будут как на преступников…

Она не договорила, но ведь это то, о чем думал он сам… Но даже не это главное, главное, что она впервые сказала «мы». А ведь ничего между ними не было, кроме этого робкого поцелуя…

– Не бойся ничего, – повторил он.

Продолжая размышлять, начал складывать вещи обратно в машину… Если все получится, то их не найдут: пуля, пробив голову того мужчины, ушла в воду, а дно там вязкое, так что ее не найдут, а ведь только по пуле можно определить ствол… Возможно или даже наверняка сделают слепки отпечатков шин, но по протектору определят только производителя, в худшем случае марку автомобиля. Но таких «паджеро», как у него, в городе множество… Если найдется свидетель, который скажет, что видел на лесной дороге светлый внедорожник, то это не доказательство… А вот если у свидетеля установлен видеорегистратор, то это уже хуже… Это плохо, конечно, но доказать убийство все равно не удастся, потому что нет пули…

Высоков осторожно прикрыл дверь багажного отделения, оглядел небольшую полянку, увидел гильзу, подошел и поднял ее. Обошел автомобиль, наклоняясь к земле, чтобы удостовериться в том, что на хвойной подстилке нет отпечатков. Они были, но незначительные – до первого хорошего ливня.

Сел за руль, пристегнулся ремнем безопасности и посмотрел на девушку:

– Возвращаемся в город. Возможно, ты права: нам не нужны разбирательства.

Когда подъезжали к городу, их нагнал дождь. Сначала редкие крупные капли упали на стекло, а потом небо разверзлось. А после загромыхала первая в этом году майская гроза.

Он привез Настю в свою городскую квартиру, потому что она сказала, что не может сейчас оставаться одна. А он и не хотел, чтобы девушка оставалась одна – он желал только одного, чтобы она всегда была рядом. Настя отказалась от завтрака и от чашки чая… Временами ее начинало трясти, и тогда он достал бутылку коньяка и, налив полстакана, приказал выпить. Девушка не стала спорить. После коньяка она совсем ослабла, и он отвел ее в спальную комнату, положил поверх постели, укрыл пледом. Она не сопротивлялась, лежала тихо, как ребенок, который набегался за весь день и хочет поскорее уснуть. Он наклонился и коснулся губам ее щеки. А потом вышел. Отправился в прихожую, осмотрел свои кроссовки, затем обувь Насти, особенно тщательно подошвы – мой их хоть с мылом, но микрочастицы почвы все равно останутся. Сложил обе пары в пакет и вышел из квартиры.

Кроссовки он выбросил в мусорный контейнер в соседнем дворе. И поехал покупать новые. А еще заехал за продуктами, набил ими два больших пакета, прихватив зачем-то еще по бутылке коньяка и «мартини».

Осторожно вошел в тихую квартиру, на кухне разложил по полочкам холодильника привезенную снедь, бесшумно прошел в спальную. Настя лежала на кровати, но уже не под пледом, а под одеялом, из-под которого высунулось ее голое плечо. Он взглянул на это плечико, беззащитное и такое притягательное, а потом снова очень тихо вышел.

Глава восьмая

Утром он проснулся, не понимая, ночь сейчас или уже день. Шторы в спальне плотно прикрывали окна, в комнате было темно. Владимир Васильевич вспомнил, что было накануне, и зажмурился. Вспомнил не день: то, что произошло ранним утром на лесном озере, осталось далеко – в той прежней жизни, в которой не было Насти и счастья, переполнявшего его сейчас.

Накануне он, оставив ее в спальне, вернулся на кухню и попытался приготовить хоть что-то на обед. Но по своей холостяцкой привычке набрал замороженных полуфабрикатов, начал их размораживать, потом раскладывал по тарелкам нарезки колбасы и сыров… Настя неожиданно и очень тихо подошла сзади, обняла его и прижалась молча. Он боялся обернуться, но она сама отстранилась и спросила:

– Почему меня не позвал? Я бы все приготовила.

Он обернулся и увидел ее в широкой спортивной майке и тонких лосинах, обтягивающих ее стройные ноги.

– Откуда все это? – удивился Высоков.

– Так мы же собирались там в палатке ночевать, вот я и прихватила…

И тут же лицо ее стало печальным: вероятно, она вспомнила все, что произошло на озере. Но все равно она открыла дверцу холодильника и заглянула внутрь:

– Посмотрим, что тут у нас еще есть?

Дальше она готовила уже одна. Владимир Васильевич наблюдал за ее действиями и восхищался, а девушка рассказывала, как она работала в миланском ресторане, где заходила на кухню и внимательно следила за работой поваров, хотя они и сами не скрывали своих секретов, все рассказывали и показывали. Для Высокова она приготовила ризотто и тортеллини[1]. А на первое – суп минестроне[2], но на этом решила не останавливаться и попросила Владимира принести пармезана, оливок и вина, желательно итальянского… Что он и сделал, купив заодно и колбас: пеппероне, салями…

Обед удался на славу. Они не просто наслаждались едой, а вели неторопливую беседу на разные темы, старательно обходя лишь одну… Сидели за столом долго, обед плавно перешел в ужин… Пили вино, а потом еще и танцевали… То, что случилось ночью, произошло не вследствие внезапно вспыхнувшей страсти, но по любви, которая уже давно сжигала и его, и ее…

Он проснулся в своей постели, вспомнил то, что было ночью… Зажмурился, но тут же открыл глаза, чтобы удостовериться, что все, что было между ними, – не сон, а сладостное обещание новой жизни, в которой не будет унылых дней и тягостных ночей, переполненных одиночеством, – теперь будет все иначе. Он повернул голову и не увидел ее. Прислушался, и ему показалось, что слышит голоса, но откуда они доносились – понятно не было: то ли с кухни, то ли из квартиры соседей за стеной. Высоков поднялся, отыскал на полу свои брюки и рубашку… Кто-то разговаривал в его квартире, но он не мог понять, кто именно: понятно, что Настя, но с кем… Он вышел из спальни, прошел по коридору и заглянул на кухню. Девушка сидела за столом и разговаривала с его мамой.

Елена Александровна выглядела совершенно счастливой. Увидев входящего сына, она тут же стала объяснять.

– Решила к тебе без предупреждения нагрянуть, а то ты, как обычно, отговаривать начнешь. Думала, приготовлю что-нибудь, чтобы ты не губил свое здоровье в общепите, а тут у тебя такие разносолы.

– Настя постаралась, – объяснил Высоков.

– Да я уж поняла. Как жаль, что ее к тебе референтом не утвердили! Был бы под надежным наблюдением… Хотя…

Мама улыбнулась со значением и посмотрела на девушку:

– Вы уж, Настенька, постарайтесь, чтобы он питался получше… Чтобы высыпался, а не работал по ночам…

– Как же я это смогу? – смутилась девушка.

Елена Александровна не ответила и посмотрела на сына.

– Сперанский мне звонил, в гости приглашал вместе с тобой к себе в Комарово. Говорил, приезжайте, мол, на шашлыки в субботу, а вчера с утра такой ливень, такая гроза! Какие тут шашлыки! Он сам и позвонил, дескать, чего уж ехать – давайте в воскресенье – вроде солнце обещали… – мама посмотрела за окно, – солнце и есть: не обманули. Мне позвонить Николаю Степановичу, узнать, ехать ли?

– Не надо звонить – мы здесь отдохнем.

– Езжайте обязательно, – посоветовала Настя, – ведь Сперанский – начальник, мало ли что! А вдруг обидится? А я здесь порядок наведу: тут давно уже никто не делал большую уборку.

– Какая ты умная, Настенька! – обрадовалась Елена Александровна. – И в самом деле. Только нечего тебе вкалывать в выходной день. Поедем-ка в Комарово втроем.

Но этому воспротивился Высоков: уж он-то знал, зачем его приглашал на свою дачу председатель городского суда. Там будет его племянница со своей дочкой, которую станут сватать Владимиру Васильевичу. Мама этого, конечно, не знала и, подумав немного, согласилась. Она набрала номер Сперанского, и тот подтвердил, что мясо уже маринуется, а вино будет грузинское. Все равно Высокову не хотелось оставлять Настю даже на непродолжительное время. Смотрел на нее, и она улыбалась ему.

– Езжайте, Владимир Васильевич, а я вас дождусь – обещаю.

Снова обратилась к нему на «вы», демонстрируя свое воспитание, а может, просто для того, чтобы понравиться Елене Александровне.

Ехать пришлось на мамином «опеле корса», в который с трудом влез Высоков. Мама молчала, чтобы не отвлекать его от дороги, Владимир Васильевич перебрал в памяти события вчерашнего утра. Только сейчас он подумал о том, что убитый человек, возможно, был не один: кто же приезжает на рыбалку в пустынное место без приятелей? Да и машины, на которой он прибыл, ни Высоков, ни Настя не заметили. Может, где-нибудь неподалеку скрытно стояла машина, палатка или шалаш. И там же были спутники несчастного мужчины. Владимир Васильевич не видел его лица, разглядел лишь, что тот был седым, гладко выбритым и виски его были обработаны не в домашних условиях, а скорее всего, в парикмахерском салоне. Следовательно, это не местный деревенский житель с вечной щетиной на щеках, а горожанин, который следит за своей внешностью. А если убитый был не один, а вместе хотя бы с одним своим приятелем, который мог видеть «паджеро», запомнить номер? В таком случае придется доказывать свою невиновность – не сваливать же все на девушку, тем более он сам несет ответственность наравне с ней, потому что пуля была выпущена из его пистолета… Будут проведены необходимые следственные действия… И хотя утренний ливень с грозой наверняка смыл все следы, все равно образцы почвы остались на колесах, а следовательно, надо поменять резину, а от старых колес, которые на самом деле не такие уж и старые, срочно избавиться. И еще: сразу по возвращении домой надо вычистить пистолет, маслом протереть внутреннюю часть ствола… У него наверняка будут проверять одежду, руки на предмет присутствия микрочастиц порохового заряда, но, скорее всего, анализ подтвердит, что он не стрелял в тот день. А для надежности сходить в тир на сдачу стрелкового норматива… И ни в коем случае не говорить никому, что он ездил куда-то вместе с Настей… Именно вместе с Настей. А то могут проверить и ее. Да еще пуля… вернее, недостача одного патрона… Но это не прямое доказательство… Так что не следует принимать это в расчет… Но патрон надо на всякий случай возместить, попросить о содействии бывшего председателя студенческого совета…

За спиной раздался голос Елены Александровны, разговаривающей по телефону:

– Коля мы уже въехали в Комарово, а я забыла, где надо сворачивать к тебе.

– Я помню, – успокоил ее Владимир.

Николай Степанович встретил их у раздвинутых ворот, за которыми росли сосны и стоял старый еще финской постройки дом с большой верандой. Во дворе дымил мангал, возле него стояли две женщины, одна средних лет, а вторая молодая – очевидно, внучатая племянница Сперанского. Она была высока ростом, о чем Николай Степанович не предупреждал, но для Владимира это было не так важно – он все равно был почти на голову выше этой девушки…

Стол был уже накрыт, шашлыки поспели через несколько минут. Хозяин вынес из дома бутылку вина и, направляясь к столу, подтолкнул гостя:

– Подсаживайся к моей внучке, – шепнул он, – поухаживай за ней. Срастется – не срастется у вас, но тебя такое ухаживание ни к чему не обязывает. А у нее никого – не всякий решится заводить роман с серьезной девочкой, у которой еще и рост метр восемьдесят два. Может, некоторые ухажеры и готовы, но боятся ее отца. Генерал полиции, заместитель начальника ГУВД Корнеев. Слыхал про такого? Так что приглядись к девочке.

Владимир Васильевич сидел рядом с Викой и даже разговаривал с ней на какие-то интересующие ее темы, но думал не о ней – не о своей соседке по столу, а об оставшейся в его квартире Насте. Елена Александровна часто поглядывала на них, словно сравнивала эту девушку с той, с которой сегодня утром познакомилась в своей городской квартире.

В гостях пробыли не более двух часов, пообедали только и поговорили. Но Сперанский остался доволен. Он тоже наблюдал за своей молодой родственницей.

– Ну как тебе Виктория? – спросила Елена Александровна, когда они возвращались, – вполне симпатичная, скромненькая. Настя, конечно, эффектнее, раскованнее немного и очень рассудительная. Тебе выбирать, конечно, но если для карьеры, то…

– А чем моей карьере может помочь генерал полиции? – удивился Высоков. – У них своя епархия, у нас своя.

– Смотри сам, – не стала спорить мама, – тебе с женой жить, но Вика пристроена в солидном банке, где ее ждет своя карьера. Не скажу, что это хорошо для семейной жизни, но о детях она пока не думает, как мне показалось. А Настя…

– Ты и об этом с ней говорила? – удивился Владимир Васильевич.

– А как же? Для меня это очень важно. Я говорила об этом не напрямую, разумеется, а намеками. Я живу одна в большом доме, ты знаешь. Мне надоела тишина: я даже радио включаю на целый день, чтобы не так скучно было. Но сейчас разве радио – музыку одну передают. А вот раньше транслировали радиоспектакли и развлекательные юмористические передачи, аналитические программы… Если у вас с Настей будут дети, то я буду настаивать, чтобы вы перебрались ко мне. За городом детям только лучше будет. А если ты женишься на Виктории, то я стану всего-навсего приходящей бабушкой – наверняка у них своя дача…

И тут Высоков понял, что мама уже сделала свой выбор, который совпал с его собственным…

Они доехали до их загородного дома, но внутрь заходить Владимир Васильевич не стал. Вызвал такси и, ожидая машину, стоял возле крыльца, поглядывая на знакомые с детства яблони и сосны. С близкого пляжа ветер доносил смех отдыхающих людей и запах выброшенных на берег водорослей и тины.

Глава девятая

Дом в Сестрорецке на второй от берега залива линии семье Высоковых достался неожиданно. Не случайно конечно. Просто они все даже не предполагали, что у Василия Николаевича есть дальняя родственница, которая была замужем за известным ученым, ему и принадлежал этот дом. Ученый давно умер, даже имя его научная общественность давно забыла, потому что он продвигал вперед марксистско-ленинскую науку, являясь специалистом по сталинской диалектике, доказывая вместе с вождем, что всеобщих законов не три, а всего два. Женился ученый поздно на своей аспирантке, впоследствии оказавшейся троюродной теткой матери Василия Николаевича, да и то не по крови, а по каким-то запутанным схемам. После смерти столпа обществоведения она долгое время жила одна, не давая о себе знать никому из родственников. Хотя таковых у нее совсем оказалось немного – одна лишь семья Высоковых, и потому она отписала свой дом Василию Николаевичу – заместителю председателя городского суда. Дом был старый, с башенкой, внутри на стенах висели картины классиков социалистического реализма: «Сталин с матерью осматривает чайные плантации в Гори», «Демонстрация студентов, радостно приветствующих выход в свет статьи И. В. Сталина «Марксизм и вопросы языкознания», «Ленин на лодке переправляется через озеро Разлив» и другие шедевры.

Мебель в доме была из мореного дуба, даже шкафы в библиотеке были дубовыми, за стеклянными дверцами выстроились ряды книг с золочеными корешками. Диваны и кресла старые, с кожаной обивкой, укрытой белыми полотняными чехлами. Все было здорово, кроме одного: отца убили через месяц после того, как семья Высоковых получила этот дом.

Озеро Разлив находилось неподалеку. Володя, прихватив удочки, мотался туда на велосипеде и возвращался всегда с добычей: окуни, плотва, подлещики… Все хорошо, но было бы еще лучше, будь рядом отец.

Двадцать пять лет назад в теплый майский день в школе был праздник последнего звонка. Сначала линейка, а потом концерт школьной самодеятельности. Володя спешил домой, чтобы показать подаренную ему за успеваемость книгу: «Белый Бим Черное ухо». У подъезда стояли милицейские машины, на площадке курили незнакомые люди в форме и без. Его не хотели пускать домой, и Володя заплакал, предчувствуя что-то ужасное. Он зашел, увидел маму, возле которой стояли врачи. Елена Александровна была неподвижной, она посмотрела на сына отсутствующим взглядом и не узнала его. Очень скоро появился Олег Ильич Колодин и увез Володю к себе. Там он сообщил ему, что папы больше нет.

Следствие было долгим, но не дало никаких результатов: убийц не нашли. По официальной версии в обеденный перерыв Василий Николаевич выехал из городского суда – еще из старого здания на Фонтанке, в котором когда-то размещалось Третье отделение канцелярии его императорского величества. Он приехал в свой дом на Наличной улице, вошел в квартиру, очевидно, за документами, которые хранил в домашнем сейфе… А следом в квартиру проникли убийцы. Они напали на него, но Василий Николаевич успел достать пистолет, произошла схватка… Убийцы пытались отобрать у него пистолет, но Высоков был очень рослым и сильным… Прозвучал первый выстрел – пуля попала в стену, но потом бандитам удалось повалить его на пол и выстрелить в голову судьи из его же пистолета. Оперативно-следственная бригада нашла в кабинете хозяина квартиры открытый сейф, разбросанные по полу документы, след от пули на стене и саму сплющенную пулю, отрикошетившую в книжный шкаф. На голове убитого была обнаружена ссадина, нанесенная тяжелым предметом, полученная, очевидно, во время борьбы с нападавшими… Убийство связали с профессиональной деятельностью Высокова – он вел только самые сложные дела, но выяснить, какое из них стало причиной убийства, не удалось…

После похорон Елена Александровна с сыном перебралась на дачу, в квартире был сделан ремонт. Боль утраты постепенно притуплялась, но возвращаться в старую школу Володя отказался… На самом деле он не хотел жить в квартире, в которой убили его отца. Но мама все же настояла. И тогда же Володя твердо решил, что обязательно станет судьей. Засел за учебники, зачитывался научной юридической литературой, старался… Окончил школу с золотой медалью, а потом с красным дипломом университет…

Пенсия за отца была приличной, неплохо зарабатывала мама, но все равно Елена Александровна продала пятнадцать соток – ровно половину участка – за огромную сумму, которую положила в банк и теперь жила на проценты с капитала.

Высоков-младший, естественно, обследовал не только книжные шкафы, но и огромный письменный стол ученого-обществоведа, где все было аккуратно уложено. Нашел в ящиках стола пару подготовленных рукописей, которые по известным причинам нельзя было издать ни в сталинские, ни в последующие за ними времена. Одна книга называлась «Нулевой элемент». Высоков прочитал эту рукопись много раз. В ней говорилось о гениальности Менделеева, который создал совсем другую периодическую таблицу, а не ту, что нам подсовывает академическая наука. У Менделеева перед водородом стоит нулевая группа с элементами, у которых удельный вес меньше веса атома водорода, а возглавляет эту группу нулевой элемент – «мировой эфир», который сам Дмитрий Иванович назвал «ньютонием»…

Высоков перечитывал рукопись и удивился, как апологет марксистско-ленинской философии мог решиться на такую ересь. А потом понял, что неизвестный ему далекий родственник двигал официальную науку для того только, чтобы можно было прокормить семью и заниматься тем, что он считал истиной. Владимир Васильевич среди книг на полках обнаружил старый журнал «Вопросы философии» с той статьей о двух законах диалектики, на последней странице статьи выцветшими фиолетовыми чернилами, скорее всего, рукой самого автора было аккуратно написано:

«Ха-ха! Закон диалектики всего один – Бог! А частный случай из него – закон Ломоносова – Лавуазье. Хотя Лавуазье просто примазался. Проклятый компиляторщик!»

Высоков возвращался из Сестрорецка на такси и думал почему-то только об этом. Не о Насте, которая воспринималась теперь как данность, как то, что подарено судьбой на века. Плохо, конечно, что подарок был связан с неприятностью – даже с преступлением. Но как говорил все тот же Ломоносов, «если в одном месте убудет, то в другом прибудет столько же».

У бывшего хозяина дома была и другая статья: «О множестве пространств», в которой утверждалось, что мы живем в пространстве многих миров, существующих параллельно, – миров возможности событий, происходящих в силу одних и тех же причин, но развивающихся по-разному, потому только, что время и пространство материальны и бесконечны, в отличие от материи известной нам конечной Вселенной.

Он вошел в сверкающую чистотой квартиру. Насти не было. На кухонном столе лежала оставленная ею записка:

Я должна все обдумать. Если позовешь, вернусь сразу же. Навеки твоя.

Владимир Васильевич взял телефон и набрал ее номер. Но аппарат Насти был не в сети.

И тогда он отправил СМС-сообщение.

Возвращайся скорее, а то время разнесет нас по разным пространствам. Люблю.

Она позвонила в дверь ровно через полтора часа. Приехала с чемоданом, в котором были ее вещи.

Ночью опять была гроза, ливень бил в стекла окна спальни, но они не обращали никакого внимания на бурю, потому что бушевавшее в них пространство, переполненное светом и любовью, было куда мощнее.

Глава десятая

Утром Владимир Васильевич поднялся пораньше, не стал дожидаться, когда Настя приготовит завтрак, выпил чашку кофе с бутербродом, спустился во двор, сел в «паджеро» и поехал на станцию автосервиса. Там он попросил поменять комплект резины, чем вызвал недоумение у работника шиномонтажа.

– У вас практически новые «гуди ир». Зачем менять на что-то иное? Новых колес у нас нет, только бэушные. Все, конечно, в хорошем состоянии, но они простенькие совсем – корейские.

– Очень деньги нужны, – признался Высоков, – если заплатите тыщонку-другую, буду весьма благодарен.

После чего поехал на работу на общественном транспорте. И опоздал на полчаса. Зато в вагоне метро, когда поезд подходил к «Парку Победы», Владимир Васильевич направился к дверям и вдруг увидел судью Кочергину, которая с удивлением рассматривала его.

– А почему вы, Владимир Васильевич, не на персональном автомобиле? – спросила она.

– Хотел на своем личном сегодня, но он неисправен, как выяснилось, а водителя решил не вызывать… Пока он доберется, пока доедем с ним до суда: посчитал, что на метро быстрее.

– И просчитались, – обрадовалась Кочергина.

Вдвоем, не говоря друг другу ни слова, они поднялись на эскалаторе, вышли на Московский проспект, и только потом коллега спросила:

– Дело хорошо изучили?

– От корки до корки. Понимаю вашу принципиальность, но не принимаю вынесенное решение. Речь ведь не о сроке заключения шла, а только о мере пресечения. Хорошо разве, чтобы известный преступник остался под домашним арестом, когда лучше было отправить его в родной для него дом – в следственный изолятор?

– Вы правильно сказали «в родной ему дом». Если бы не двести десятая статья, которую ему, простите за выражение, шьет прокуратура, я бы так и сделала. Но прокурор Марьянов утверждал на заседании суда, что гражданин Качанов возглавляет преступное сообщество, однако убедительных доказательств того не предоставил: не смог назвать преступления, совершенные членами этого сообщества. Кроме того, не предоставил список членов этого сообщества. Те же, кто выступал в суде, кого обвинение назвало членами банды, наотрез отказались называться преступниками. Все заявили, что официально трудоустроены: кто в автосервисе, кто по снабжению, кто таксистом… Представили справки с работы. Только один из них имел условный срок за нанесение особо тяжких при смягчающих обстоятельствах.

– Некий Трухин, – вспомнил Высоков, – во время заседания представитель обвинения назвал его личным телохранителем Каро Седого и его правой рукой[3].

– Ну и что? Я должна была только из этого его утверждения выносить решение, которое тут же обжалуют адвокаты Качанова?

– А кто его защищает?

– Берман и Пашинян. А сейчас к ним, как мне сообщили, присоединился и адвокат Словоерсов, который не только ваш бывший сокурсник, но и хороший приятель. Как он говорит всем и каждому.

– Это правда, – признал Высоков, – но только наполовину. Словоерсов действительно мой сокурсник, но никогда не был приятелем, тем более хорошим. А кто вам сообщил это?

– Прокурор Марьянов.

– А-а, тогда понятно. Он и со мной пытался связаться по телефону, но я не стал слушать. Мне он успел сказать только, что хочет меня предупредить…

– О чем?

– Я не стал уточнять и оборвал разговор.

– Может быть, правильно поступили. Марьянов и на заседании вел себя не совсем адекватно. Чуть ли не кричал, что для Качанова и пожизненного срока мало, потому что широко известный в криминальных кругах Каро Седой – хладнокровный убийца, на руках которого кровь десятков жертв, он убивал лично и приказывал другим убивать.

– Без доказательств это только эмоции.

Они шли по Бассейной улице, беседовали, а Высоков все это время пытался вспомнить, как зовут его собеседницу. Только когда подошли ко входу в здание городского суда, вспомнил.

– Валентина Ивановна, а почему вы затеяли весь этот разговор?

– Я? – с притворным удивлением переспросила Кочергина, словно вспоминала самое начало их беседы, – просто у вас такое счастливое лицо… Вы светитесь весь.

Высоков обедал в общем зале столовой, когда к нему подсел Николай Степанович.

– Что не заходишь ко мне? – поинтересовался он.

– Не вызываете, вот и не захожу.

– А вот так запросто – слабо? – улыбнулся Сперанский. Посмотрел по сторонам. – Мне, кстати, племянница сегодня уже звонила. Ты произвел на Викочку неизгладимое впечатление. Она вчера, когда домой вернулась, чуть не плакала: сказала даже, что такой мужчина на нее даже не посмотрит.

– И смотрел, и разговаривал. Можете передать племяннице или даже самой Вике, что она мне понравилась: симпатична, умна, образованна… – Высоков хотел добавить, что наверняка девушка найдет себе достойного спутника жизни, но не успел.

– Значит, тебе она понравилась, – шепнул Николай Степанович заговорщически, – тогда что я буду передавать – почтальон, что ли? Ты сам можешь ей это сказать. Телефон я тебе сейчас продиктую. Девушка она перспективная, да и генерал Корнеев идет на повышение: через месяц-другой он перебирается в Москву начальником управления безопасности лиц, подлежащих государственной защите. Невесть какое, скажем прямо, повышение, но все же: лишняя звезда на погонах не помешает. Зато оттуда прямая дорога в заместители министра МВД, что вполне вероятно: Корнееву пятьдесят лет еще не скоро, так что он по всем меркам молодой и перспективный. Да и мужик он очень компанейский!

– Давайте не будем гнать лошадей, – предложил Владимир Васильевич. – То есть вы сами можете позвонить, кому считаете нужным, и сказать, что считаете нужным, а я при личной встрече сделаю девушке пару теплых комплиментов, чтобы она не плакала дома.

– Может, ты прав, – согласился Сперанский, – но тогда в следующие выходные жду вас с мамой у себя. Только на этот раз не на пару часиков заскакивайте, а на полдня хотя бы. Можем теплой компанией посидеть до темноты, а потом мой водитель отвезет вас, куда скажете. А потом пригласишь Викочку с ее мамой Ирочкой к себе с ответным визитом. У вас ведь дача тоже очень даже впечатляющая.

– Приглашу обязательно, – кивнул Высоков, – но пока не знаю, когда буду свободен. Надо с мамой об этом поговорить, потом, у меня были планы съездить на рыбалку с судьей Ивановым. Люблю это дело, а уже много лет не рыбачил.

– Так давайте не тяните с этим. Ты и Викочку сможешь на рыбалку пригласить, поедешь… могу и я с вами в качестве свадебного генерала. Но с другой стороны, Иванов еще невесть что подумает, решит вдруг, что он вхож в ближний круг…

– А я вхож? – осторожно поинтересовался Высоков.

– Ты, дорогой, вхож самым естественным образом, – улыбнулся Николай Степанович, – как говорится, по праву рождения. Так что лучше судью Иванова с собой на это мероприятие не брать. А вот генерала Корнеева прихватить с собой можно. Тебе такое знакомство тоже не помешает. И мой совет тебе… – Сперанский посмотрел на Владимира Васильевича внимательно, словно хотел разглядеть его насквозь. – Ходят слухи, что ты пытался устроить к нам на работу какую-то западную супермодель. Во-первых, это не то место, куда надо составлять протекции, тем более гражданам какого-то непризнанного государства, а во-вторых, оставь все свои симпатии у себя дома в своей спальне. Все, что там происходит, – дело твое личное, коллективизацию в сексе в нашей стране пока никто не объявлял…

– Я не совсем понял… – начал было Высоков, но Сперанский не дал ему договорить.

– Все ты прекрасно понял! – сказал он, перестав улыбаться. Николай Степанович обернулся, чтобы удостовериться, что поблизости никого нет, и продолжил: – Ты человек молодой, холостой. Я, может быть, тоже по молодости позволял себе кое-какие шалости, но никогда не смешивал работу и личные пристрастия.

В свой кабинет Высоков вернулся не в очень хорошем настроении, то есть оно у него не ухудшилось, просто внезапно он понял, что не надо было заходить так далеко в разговоре о его молодой родственнице со Сперанским: получилось как-то само собой. Однако Николай Степанович мог подумать, что его молодой заместитель подыгрывает ему, а сам думает о своей молодой и красивой любовнице. Хотя он не так уж далек от истины. Вот только Настя не любовница, а возлюбленная, которой он, вполне возможно, сделает предложение. А если это действительно так, то надо было сразу сказать Николаю Степановичу, что генеральская дочка Вика Корнеева его не интересует вовсе. Надо было сказать, но Высоков этого не сделал, а потому злился на себя до самого окончания рабочего дня.

Злился и тогда, когда, зайдя в кабинет судьи Иванова, завел разговор о предстоящей рыбалке, интересовался, где в это время года самый хороший клев… И только покидая кабинет, вдруг «вспомнил»:

– У меня куда-то целая обойма запропала. Понятно, что она где-то дома, потому что я нигде не практиковался в стрельбе по деревьям, как некоторые. Куда-то сунул, а теперь не могу найти. Понятно, что отыщется, а вдруг завтра попросят предъявить?

– Никто не попросит, – успокоил его Иванов, – но если хочешь, завтра тебе принесу: брат меня снабдил с запасом. У них на той неделе батальонные стрельбы были и под эту лавочку списали столько, что и тебе хватит.

После работы он вызвал такси и поехал на станцию шиномонтажа. Его «паджеро» переобули, надев на них резину малоизвестного производителя. Сотрудник шиномонтажа, с которым договаривался Высоков, протянул ему четыре тысячные купюры.

– Простите, что только это, но мы еще вычли за работу.

– Нет проблем, – отмахнулся Высоков, – спасибо.

Забрал деньги и поехал на мойку, где попросил тщательно вымыть машину и сделать химическую чистку салона.

Теперь оставалось только самому почистить хранящийся дома пистолет. И это он решил сделать сразу по возвращении домой…

Ночью он осторожно снял со своей груди руку Насти и прислушался – девушка дышала ровно. Потом повернул голову, взглянул на светящийся циферблат будильника – начало четвертого. Осторожно спустил ноги на пол, не стал даже искать в темноте шлепанцы, босяком направился к кабинету, чтобы достать из сейфа «ПМ», разобрать его и почистить.

Сидел на кухне, тщательно вычищая ствол «ПМ». Рядом стояли пустые бокалы, из которых вечером пили шампанское, и неубранная в холодильник тарелка с ломтиками убриако[4]. А за окном моросил дождь.

Глава одиннадцатая

Утром у кабинета его поджидал бывший председатель студенческого совета.

– Я по нашему делу, – шепнул он.

Иванов зашел в приемную, покрутил головой, осматривая пустое пространство, и удивился:

– А где твоя красавица?

Владимир Васильевич просто пожал плечами и объяснил:

– Хорошие знакомые попросили найти ей работу, но ее наш отдел кадров не пропустил.

– Жаль, – расстроился бывший однокашник и тут же встрепенулся: – А телефончик девушки у тебя сохранился, надеюсь? Шучу. Ну ладно, я по твоему делу зашел…

Иванов достал из кармана обойму для «ПМ» и положил ее на стол.

– Как и обещал. Держи!

– Спасибо, – поблагодарил Высоков, взял обойму, – вообще-то я уже свою…

Раздался вызов мобильного. Кто-то звонил с незнакомого номера. Высоков решил не отвечать, а потом подумал, что все равно неизвестный будет названивать.

– Слушаю вас.

– Владимир Васильевич, – прозвучал в трубке уверенный голос, – вас генерал Корнеев Виктор Николаевич беспокоит из ГУВД. Простите, если рано, но нам необходимо встретиться, и я свой распорядок на сегодняшний день расписываю. Когда вам удобно?

Владимир Васильевич растерялся: неужели у дочери генерала все зашло так далеко? И она плачет уже второй день? Какая-то нелепица. Ведь он не давал ей никаких обещаний и вообще застольный разговор – это не повод пускать в ход свои родственные связи…

– Что-то с Викой случилось? – осторожно спросил он.

– При чем тут Вика? – не понял генерал. – С ней как раз все хорошо.

– А с кем плохо?

Наступила пауза, очевидно, Корнеев пытался понять, почему разговор сразу вильнул в сторону.

– Вы завтра выносите решение по делу, сами знаете какому. А пока была апелляция, наши сотрудники не сидели на месте, землю рыли, как говорится. Хотел бы довести до вашего сведения.

– Все новые обстоятельства вы представите на заседании, и суд, уверяю вас, примет их во внимание.

– Там есть нюансы, о которых не хотелось бы в суде.

– Почему? Нюансы добыты агентурным путем? Ваши люди были внедрены в преступную организацию и вы не можете раскрыть источники получения информации… Но те, кому надо, и так поймут. Хорошо, – согласился Высоков, – когда и где встречаемся?

– Я сейчас в Московском РУВД провожу профилактическую беседу с руководством. Много времени это не займет. Давайте через час возле Российской национальной библиотеки. Вам туда пешком пять минут, не более.

– В десять тридцать у крыльца второго корпуса, – уточнил Высоков.

– Принято, – отозвался генерал, – я буду в черном «БМВ» – узнаете по номеру.

Владимир Васильевич убрал аппарат обратно в карман пиджака и посмотрел на судью Иванова.

– Ну что? – спросил тот. – Свою нашел?

– Кого? – не понял Высоков.

– Обойму свою.

– Мне сейчас не до этого… прости. У меня завтра заседание суда по делу гражданина Качанова.

Он подошел к крыльцу библиотеки, и сразу к нему бесшумно покатил черный «БМВ» с тонированными стеклами. Автомобиль остановился и помигал фарами. Стекло правой двери опустилось, Высоков наклонился к образовавшейся щели и увидел сидящего за рулем коротко стриженного генерала полиции.

– Садитесь рядом, – предложил Корнеев, – мы одни: сегодня я сам за рулем.

Владимир Васильевич опустился на кожаное пассажирское кресло, и машина резво рванула с места.

– Встанем у парка, – предложил Корнеев, – там камер нет: разговор будет недолгим, я надеюсь. Да вы и сами все понимаете.

– Не совсем, – отозвался Высоков, – свое дело я знаю неплохо. Тем более что завтра речь пойдет лишь об изменении условий ограничения свободы. Под подпиской я его не оставлю, разумеется. Вы это хотели от меня услышать?

– Нет. Сейчас не так важно, где он находится, в квартире или в следственном изоляторе. За его домом установлено круглосуточное наблюдение: никуда скрыться он в любом случае не сможет. Я о другом. По закону следствие должно длиться два месяца. Больше месяца уже прошло. Можно уже сейчас назначать дату заседания по предъявленной ему двести десятой за создание и руководство преступным сообществом. Адвокаты оспаривать дату не будут, потому что понимают – время работает на нас, а не на Карена. Чем дольше они будут тянуть, тем больше у обвинения шансов отыскать новых свидетелей, в деле могут появиться новые эпизоды. А чем больше будет пострадавших от преступных действий Качанова, тем сложнее будет обработать каждого из них. Мне ли вам объяснять, как эти гады работают со свидетелями: кого-то подкупят, кого-то запугают, а кого-то могут и… Сами понимаете. Со Сперанским я уже решил вопрос. Он сказал, что через две недели можно назначать заседание по существу дела. Если вы, конечно, не будете против.

– А зачем мне возражать? Вор должен сидеть в тюрьме.

– Ну вот вы и сами все правильно понимаете. Плохо, конечно, что ему светит только двадцатка. Но будем надеяться, что, когда он выйдет, если выйдет, конечно, здоровье у него будет подорвано… Если доживет, конечно. Наши политиканы в свое время высшую меру отменили, чтобы в Совет Европы вступить, а кому они лучше сделали: серийным убийцам, педофилам, которые детям жизни калечат?.. Казнокрадам, ворующим миллиарды из бюджета? Или таким вот Качановым… Он ведь на зоне родился, зоной воспитан…

– Меня его детство и отрочество мало интересуют. Хотелось бы знать, что сейчас на него имеется.

– Да-да, – согласился Корнеев, – времени совсем нет, день сегодня сумасшедший. А на Качанова много чего, но особо опасных на него повесить не удалось. Если только вымогательство, о чем заявят свидетели обвинения. А так преступления, связанные с экономикой, уход от налогов и прочее: под ним несколько станций СТО, шиномонтажи, мойки… На всех, разумеется, нет кассовых аппаратов. Точки общественного питания: шашлычные, чебуречные, шаверма всякая. Но это все мелочи. А главное – Каро Седой крышует микрофинансовые организации, которых в городе по самым скромным подсчетам более полусотни… А должников десятки тысяч: взял человек, предположим, десять или двадцать тысяч рублей до зарплаты, вовремя не рассчитался – года не прошло, а с него уже миллион требуют. Посчитайте сами, сколько навара получается. Коллекторские конторы, разумеется, тоже под Седым, а это узаконенный рэкет. В лихие девяностые бандиты даже не мечтали о таком подарке, а теперь все то же самое: утюги и паяльники, но по закону! Всем этим руководит Качанов. Угрозы физической расправы, избиения, пытки, похищение людей, вымогательства, убийства, завладение чужой собственностью… Вам этого мало?

– Этого более чем достаточно. Если, конечно, есть доказательства. Что же вы не сказали сразу, что у следствия есть такие факты?

Автомобиль остановился у парка авиаторов, откуда хорошо просматривалось здание городского суда.

– Все это есть, – ответил генерал. – Надо паковать его побыстрее. Я чего тороплюсь: через месяц, а то и раньше, меня в Москву забирают. Начальник одного из управлений министерства уходит на пенсию, со вчерашнего дня он в стационаре на обследовании, как полагается. Выйдет оттуда, начнет сдавать дела… То есть передавать мне дела. Так что у меня, возможно, даже месяца нет. Надо торопиться. А сегодня и день сумасшедший. Все на ушах стоят. Вы старшего советника юстиции Марьянова хорошо знали?

– Знаю, но не скажу, что хорошо. Видел пару раз, да и мельком к тому же. А почему вы о нем в прошедшем времени?

– Так нет его больше. Он ведь должен был представлять обвинение на завтрашнем процессе. Понятно, что назначат другого, но успеет ли он ознакомиться с материалами дела? Вот в чем вопрос. Так что может статься, что рассмотрение опять перенесут.

– А что с Марьяновым случилось? – тихо спросил Владимир Васильевич.

– Сегодня какие-то рыболовы нашли его на берегу какого-то озера. Группу туда отправили. И мы, и следственный комитет, и прокуратура. Пока никаких подробностей, знаю только, что его застрелили.

Высоков почувствовал, как похолодела спина. Показалось даже, что на лбу выступила испарина. Он поднес руку к лицу и потрогал.

– Вот такие прискорбные новости у нас, – вздохнул Корнеев и посмотрел на Владимира Васильевича: – Вы даже побледнели, я смотрю.

– Еще бы. Не каждый день у нас прокуроров убивают. А что еще известно?

– Выстрел был произведен в затылок несколько дней назад. Может быть, в пятницу вечером или в субботу утром. Убитый… то есть тогда еще живой Марьянов приехал на рыбалку, машину свою оставил на другой стороне озера, но там, очевидно, клева не было, он шел по берегу и забрасывал спиннинг. А потом кто-то в него выстрелил… Один точный выстрел наповал, мгновенная смерть. Без контрольного даже обошлись. Вот вся первичная информация. Лично я не сомневаюсь, что это убийство на совести Качанова. А прокурор Марьянов был опытным и очень принципиальным, он даже на суде завелся так, что…

– Я в курсе. Мне судья Кочергина рассказывала…

– Ну, слава богу, что этой дуры больше не будет на процессе. Только и вы не подкачайте. А завтра… Хотя еще неизвестно, будет ли завтра заседание.

– Я выясню сейчас, – произнес Высоков.

Достал из кармана мобильный и набрал номер Сперанского.

– Как хорошо, что ты меня вспомнил, – обрадовался Николай Степанович, – только что мне звонили с Исаакиевской площади… то есть с Почтамтской улицы… Ну ты понял – из прокуратуры… Прокурор города со мной связывался… Короче, плохие новости.

– Я уже знаю, что случилось с Марьяновым.

– Ну да, печально все это. Трагедия для семьи, для друзей, для сослуживцев… Но, как говорится, жизнь не стоит на месте, следствие продолжается. Короче говоря, городской прокурор сообщил мне, что дело передано другому сотруднику, который изучал материалы прежде и сейчас взял на просмотр. То есть я чего звоню… То есть это ты… Просто путаюсь немного. Главное, что завтра в десять утра, как планировалось, суд состоится.

Разговор был по громкой связи, генерал Корнеев внимательно слушал.

– Ладно, – произнес он, когда Высоков убрал аппарат в карман, – молодцы прокурорские, дело свое хорошо знают. Сейчас я вас ко входу подвезу.

– Сам дойду, тут и трехсот метров нет. Полезно для здоровья, а то работа у меня сидячая. Даже на свежий воздух выбраться времени не хватает.

– Тогда приглашаю на свою дачу в ближайшие выходные. У Сперанского все-таки вы были позавчера… Мне жена рассказывала. Вы ей понравились. Да и дочке, если честно. Она у меня спросила, что вы за человек… А что я мог ей сказать? Но теперь точно скажу, уж вы не сомневайтесь.

Высоков открыл дверь, но перед тем как выйти, попросил:

– Если что-то по убийству Марьянова станет известно…

– Буду держать в курсе, – не дал ему договорить генерал. – Ну удачи нам всем: ведь одно дело делаем.

Владимир Васильевич вышел из машины и удивился тому, как ослабли его ноги: то ли от сидения на низком автомобильном кресле, то ли от волнения. Он шел к зданию городского суда, раздавленный тем, что только что услышал. Понимал, что он вне подозрений. Никто не сомневается, что за убийством стоит преступный авторитет Каро Седой, а значит, следствие будет отрабатывать лишь одну версию.

Но все равно сердце билось быстро и дыхание перехватывало, не давая Высокову глубоко вдохнуть и прийти в себя, как будто он только что пробежал на лыжах марафонскую дистанцию.

Когда уже подходил к зданию, позвонил Николай Степанович.

– Я вот что подумал, Володя. А не отдохнуть ли тебе сегодня? Скажи своей секретарше… Ах да… Ну все равно скажи всем, что ты поехал сдавать нормативы по стрельбе, а потому не вернешься… Типа того, что в прокуратуру заедешь… Знаешь, куда ехать?

– Где прокуратура находится? Знаю. Конечно.

– Тьфу ты! Какой непонятливый! Где ты обычно норматив сдавал – знаешь? Ну вот туда и поезжай, чтобы без всякого обмана. Если ты сказал, что в тир отправляешься, значит, там и должен находиться.

– Так надо со своим пистолетом?

– Кому надо? Нам нужна галочка в ведомости, что ты сдал. Только не промахнись, не укокошь там кого-нибудь. Шучу.

Сдача норматива много времени не отняла. Высокову дали пистолет и сказали, что в нем пять патронов: два для пристрелки и три на результат. Владимир Васильевич вскинул руку и почти не целясь выстрелил три раза.

– Куда вы спешите, – возмутился инструктор, наклоняясь к трубе, чтобы разглядеть попадания… вы же… Ого! У вас три десятки. У вас не просто зачет, а с отличием. Как говорится, твердая рука – друг индейца. Стрельбой из пистолета занимались?

– Биатлоном. Но из мелкашки стрелял достаточно много.

– Тогда я подкину вам еще патрончиков. Попробуем еще семь раз… Десять выстрелов, как на городских соревнованиях правоохранительных органов.

Обойму Высоков заполнил полностью. А потом семь раз нажал на курок, делая небольшие промежутки между выстрелами.

– Ни фига себе! – изумился инструктор. – Все десятки. Одна, правда, спорная. Но десятку бы засчитали. Среди судей вы однозначно лучший. Но на городских соревнованиях такой результат был бы у нескольких стрелков. Назначили бы перестрелку, а потом с выбыванием до первого промаха. Сейчас я вашу мишень вам принесу: такую нестыдно дома над кроватью повесить, чтобы жена гордилась, что у нее муж не промахивается.

Инструктор направился за мишенью, а Владимир Васильевич достал из пистолета обойму, вынул из нее последний оставшийся патрон и сунул в карман.

Вернулся инструктор и протянул ему мишень.

– Давайте я вас включу в список участников соревнований. А когда же у нас ближайшие? – Он посмотрел на Высокова, словно тот лучше него знал ответ на этот вопрос, и тут же произнес: – Разве что в июле в честь профессионального праздника следственных органов. Давайте и вы поучаствуйте! Глядишь, чемпионом города станете, а если так же отстреляетесь, как и сегодня, глядишь, мастера спорта присвоят. Будете носить значок мастера на служебном кителе.

– На мантии, – уточнил Высоков, – я вообще-то судья.

Он вернулся домой и застал на кухне Настю, которая готовила что-то вкусное. Запах еды Высоков почувствовал еще на лестничной площадке.

– Ой, – вскрикнула девушка, – что ты не предупредил? У меня еще ничего не готово.

Он подошел и обнял ее.

– Не хочу есть. Хочу полежать немного. Если честно, то я сегодня не выспался.

– Прости, – шепнула Настя и поцеловала его. – Иди приляг, а я закончу здесь на кухне и проберусь к тебе под бочок…

Владимир Васильевич шел по берегу озера с удилищем руках. Озеро было большое, и за деревьями на далеком противоположном берегу сквозь дымку проступали призрачные высотные дома. Стая уток пролетела над озером, а потом опустилась в камышах. Владимир Васильевич хотел забросить удочку, но вспомнил, что не приготовил наживку… Теперь он держал в руках голый крючок и удивлялся не своей рассеянности, а тому, что не помнит, как здесь оказался. Крючок был кованый, большой – на таких обычно ловят очень крупную рыбу: сома, например. Высоков смотрел на озеро и все больше узнавал его. Это было озеро Разлив, знакомое еще с детства – с того времени, как он с мамой поселился здесь. Он даже место узнал – отсюда до их дома километра четыре или того меньше. Сюда он обычно приезжал на велосипеде. Возле камышей забрасывал удочку, ждал поклевки. Но теперь как раз в том самом рыбном месте стоит бревенчатый дом… Не старый, а совсем недавно построенный: бревна свежие и покрыты светло-коричневой морилкой. Высоков направился к дому, удивляясь тому, как мало в нем окон. Почти подошел, как услышал плеск воды за своей спиной. Обернулся и увидел в озере седого мужчину, лицо которого показалось ему знакомым. Качанов. Каро Седой не купался, а просто, зайдя в воду по пояс, плескал на себя пригоршни воды. Все тело его было в синих татуировках. Качанов смотрел на Владимира Васильевича и широко улыбался.

– Ну че, начальник, очко жим-жим? – продолжая скалиться, выдавил Каро. – Теперь ты следующий…

Разбудил его мобильный. Пока Высоков приходил в себя, не понимая, где он находится и куда делось озеро с бревенчатым домом, телефон замолчал. Владимир Васильевич взял с тумбочки аппарат и посмотрел на номер. Только что с ним пытался связаться генерал Корнеев. За оконными шторами была темнота и непонятно было: вечер, ночь или уже утро. Стрелки на циферблате показывали восемь двадцать. Значит, все-таки вечер. Или утро? Настя спала глубоко. Ее не разбудил даже телефонный звонок.

Высоков посмотрел вокруг, увидел свою рубашку. Взял ее, обернул ею бедра и связал рукава на животе. Вышел из спальни, проследовал на кухню, где все сияло чистотой. И только после этого нажал кнопку обратной связи.

– Докладываю, – без всяких предисловий начал Корнеев, – только что связывался с Евдокимовым. Понимаете, о ком я говорю?

– Глава городского следственного комитета.

– Он со мной поделился результатами первоначальной экспертизы. Марьянова убили вечером в пятницу на прошлой неделе или крайний срок в субботу самым ранним утром. Он никуда не собирался, ни на какую рыбалку… Он вообще-то был охотником, а не рыболовом. Даже для выездов на охоту приобрел «уазик», который и был обнаружен на том озере. Семья его выехала на дачу в пятницу: жена, дочь и внучка маленькая. Он обещался подъехать к ним или поздним вечером пятницы, или в субботу пораньше. Последний звонок от него был получен в двадцать один тридцать вечера. Дача у него на Токсовской трассе: за Токсово разные дачные поселки, в том числе и СНТ прокуратуры. От него до того озера, где нашли тело, меньше сорока километров. Жена тело опознала. Только удивилась, что на Марьянове были болотные сапоги, не те, что он носил прежде: не его зеленые, а черные. Да и размером на три номера больше. У Марьянова был сорок второй, а эти соответственно сорок пятый. А куртку она опознала, сказала, что он в такой всегда на дачу приезжал.

– Какие-нибудь следы, улики были обнаружены?

– Никаких. Отстреленной гильзы нет. Пуля ушла в воду, но в какую сторону непонятно, потому что место, откуда произведен выстрел, точно установить не удалось… А потому точную траекторию отследить вряд ли получится. К тому же озеро глубокое, дно илистое. Даже металлоискатель ничего не найдет. Но даже если и обнаружится гильза, вряд ли удастся установить принадлежность пистолета. На такое дело обычно берут ствол, не замазанный на других убийствах, чтобы следствие не могло уцепиться за ниточку.

– А следы от колес машины или что-то еще?

– Обнаружены, но были дожди, а там, говорят, или мох или трава… Эксперты не смогли сделать слепок отпечатков протектора, но сказали, что по ширине колесной базы это почти наверняка внедорожник. Сейчас осматривают в ускоренном режиме записи со всех камер дорожного наблюдения. Но дело это тоже вряд ли выгорит. Озеро хоть и лесное, мимо проходит лишь бетонка, но съехать с нее можно по трем разным направлениям: на Токсовскую трассу, на Ново-Приозерку и на дорогу, ведущую из города в Колтуши…

– На Дорогу жизни?

– Так. Беда в том, что все эти направления забиты машинами. А внедорожников у нас теперь сами знаете сколько. У вас, к примеру, какой автомобиль?

– У меня «паджеро».

– Вот и вы туда же.

– Я своим внедорожником теперь редко пользуюсь. У меня служебный «вольво» с водителем.

– Не обижайтесь: это я к слову. Вас-то никто и не думает в чем-то подозревать. Все же понимают, что это убийство заказал Качанов.

Высоков обернулся и увидел стоящую у дверей кухни Настю, на которой из одежды были только узенькие трусики. Он махнул ей рукой, показывая, что разговаривает по делу и скоро освободится. Настя улыбнулась ему и пошла обратно в спальню.

– Это пока все, – подытожил генерал Корнеев, – если появятся свежие новости, тут же сообщу.

Владимир Васильевич вернулся в спальню.

– Какой ты смешной, – рассмеялась девушка, показывая на рубашку, которой он прикрывал свою наготу.

– Важный звонок, – объяснил Высоков, – некогда было одеваться.

– Ну и хорошо, – продолжала веселиться Настя, – зато сейчас долго раздеваться не придется. Ложись скорее!

Глава двенадцатая

Заседание суда было назначено на десять утра. В десять оно и началось. Но еще до этого Высоков познакомился с новым прокурором. Тот сам подошел, протянул руку и представился.

– Советник юстиции Мелешкин Денис Андреевич. Я вместо Марьянова. Вы в курсе, какая трагедия случилась с Георгием Ивановичем?

Владимир Васильевич кивнул:

– Надеюсь, это не помешает нам сделать наше дело?

Было ему около сорока – вряд ли больше. И надежды на дальнейший карьерный рост, судя по его настрою, у Мелешкина сохранялись. На заседании он спокойно наблюдал. Вопросов почти не задавал. Только под самый конец спросил Качанова:

– Какое место вы отводите себе в преступной иерархии?

Качанов усмехнулся и повернулся к своим адвокатам:

– Я не понимаю, о чем базар.

Тогда со своего места поднялся Дима Словоерсов.

– Ваша честь, – обратился он к своему бывшему сокурснику, – можно попросить господина прокурора задать вопрос как-то иначе, чтобы можно было понять, что его интересует.

– Согласен, – кивнул Высоков, – даже я ничего не понял.

– Хорошо, – завелся Мелешкин, – спрошу иначе, чтобы поняли все. Гражданин Качанов, являетесь ли вы так называемым вором в законе?

– Почему так называемым? – лениво возмутился Каро Седой. – Вор и есть.

– То есть вы не отрицаете того факта, что являетесь одним из лидеров преступного мира и руководите преступной организацией.

Подсудимый покачал головой и ответил серьезно и даже пафосно:

– Насчет лидеров – это по спортивной или партийной части. А у нас организаций нет. Кто же нас зарегистрирует? Так что ни организаций, ни ячеек, ни партийных взносов. Разве что пожертвования.

– Хватит паясничать! – крикнул прокурор. – Вы признали, что вы – вор в законе, а следовательно, руководите преступной группой.

– Я – польский вор, – снова усмехнулся Каро Седой, – так что отвечаю только за свои дела. Скажите, что я конкретно совершил? Кого-то ограбил, убил, зарезал вместе с его мамой? Предъявите – и я отвечу по существу.

– Ваша честь, – посмотрел на судью Мелешкин, – он опять наносит оскорбление суду.

– Подсудимый, – обратился Высоков к Качанову, – в соответствии с вашей терминологией, а точнее, с уголовным жаргоном, «польский вор» означает, что у вас нет своей группы и вы всегда действуете в одиночку?

– Так и есть…

– Так и есть, ваша честь, – подсказал ему адвокат Словоерсов.

– Заглохни! – ответил ему подсудимый.

Суд совещался недолго, а потом Высоков объявил решение: гражданину Качанову изменить меру пресечения и назначить ему содержание под стражей до суда. Советник юстиции был доволен.

Владимир Васильевич вернулся в свой кабинет, не успел даже мантии снять, как ему позвонил Боря Лифшиц.

– Тебе передали, что я пригласил тебя на отвальную? – спросил он.

– А когда ты собираешься отвалить?

– Ты же знаешь, Володенька, что я свалил из Раши восемь лет назад окончательно и бесповоротно, о чем, между нами говоря, не жалею. Но поскольку у вас принято обмывать не только покойника, но и каждого отъезжающего куда-нибудь, хоть на пригородную дачу, то решил не нарушать традицию. Ты согласен?

– Согласен ли прийти к тебе на твое обмывание?

– Не надо так шутить! Не на мое обмывание, а на нашу пьянку.

– А кто еще будет?

– Димка Словоерсов и еще…

– С ним встречаться я не могу, потому что мы оба заняты в одном деле: я – судья, он на стороне защиты. Разве в Штатах судья может общаться с адвокатом вне зала суда?

– Нет, конечно, только как тогда бабло зарабатывать? Вот был там случай. Одна американская дура помыла кота и засунула его сушиться в микроволновку. Коту, мягко говоря, настал трындец. Американка, само собой, подала иск против производителя микроволновок, который не указал в инструкции, что котов в микроволновой печи сушить нельзя. И потребовала компенсации в тридцать миллионов баксов. Обратилась в солидную адвокатскую контору. Какой-то пройдоха из этой конторы встретился с судьей, которому пообещал ровно половину того, что назначит суд, после уплаты налогов, разумеется. Вот так американка и выиграла свое дело. А от производителя микроволновок и прочей корейской техники не убудет. Адвокатская контора получила сверх указанной суммы еще семь лимонов за свои услуги – от корейцев, разумеется, как от проигравшей стороны, в счет судебных расходов истца.

– Боря, я же сказал, что не приду.

– О’кей. Давай только ты и я. Только буду не один, а с девушкой, на которой, возможно, женюсь. Хочешь она подружку приведет?

– Не надо. У меня есть девушка.

– Вот с ней и приходи! В эти выходные в клубе «Аврора» будет Крис Норман выступать. Невесть какой исполнитель, да и старый уже… Но мы что, разве пойдем туда музыку слушать? Музыка у меня и в машине есть. А там мы пообщаемся, винца выпьем, повеселимся… Когда ты свою девушку в свет выводил? Она у тебя небось сидит одна в четырех стенах и мечтает оказаться в зале, где играет громкая музыка и Крис Норман поет: «Водки найду-у-у!» Помнишь, мы так дурачились в свое время: у него же песня такая «What can I do».

«А ведь он прав, – подумал Владимир Васильевич. – Настя целый день дома одна сидит. Она скучает, сама признавалась в этом».

И Высоков сломался.

– Ладно, – сказал он, – мы придем.

– Значит, в субботу увидимся, – обрадовался Лифшиц, – я закажу билеты.

Но очень скоро выяснилось, что поход на концерт престарелой звезды может отмениться, потому что позвонил Виктор Николаевич Корнеев и деловым голосом сообщил, что все остается в силе, и, когда Владимир Васильевич выразил недоумение, о какой силе идет речь, генерал объяснил, что недавно между ними была достигнута договоренность о двухсторонней встрече на его даче. Последнее предложение показалось странным, потому что генерал высказался каким-то дипломатическим языком, на котором сам вряд ли когда-либо разговаривал, тем более что бо́льшую часть своей сознательной жизни призывал подчиненных ему полицейских повышать раскрываемость преступлений совсем иными словами. Но тут же Высоков догадался, что рядом с Виктором Николаевичем сейчас находятся не подчиненные, а почти наверняка – жена.

Высоков спорить не стал, сказал даже, что хорошо помнит, но не может быть уверен, что будет располагать достаточным временем для приятного неформального общения.

– Принято, – сухо произнес генерал Корнеев, – в любом случае будем рассчитывать на вас. Постарайтесь разобраться со своими делами до субботы.

До субботы оставалось еще немало времени. Виктор Николаевич, вероятно, на этом и хотел закончить свой разговор, но не успел.

– Есть ли новая информация по убийству прокурора Марьянова? – поинтересовался Владимир Васильевич.

– Ничего нового, – ответил Корнеев, – разве что нашли два внедорожника, числящихся в угоне. Но это по нашей линии, а что там у следственного комитета, пока не знаю. Да, одна новость все-таки есть, но это надо было предполагать – подключилась к расследованию Федеральная служба безопасности. У ФСБ, сами понимаете, возможностей куда больше, чем у нас или у следственного комитета.

– Вы имеете в виду спутниковые снимки в реальном времени? – догадался Высоков.

– А что же еще! Местность там глухая, но поблизости есть пара объектов, имеющих стратегическое значение, за подходами к которым ведется постоянное наблюдение, в том числе и из космоса.

Это была плохая новость.

– Надеюсь, что до субботы дело будет закрыто, – продолжил Корнеев, – преступник будет установлен, обнаружен и задержан.

А это была очень плохая новость.

– Так что приезжайте ко мне в субботу к обеду, – наконец подытожил разговор генерал, – и я все вам расскажу со всеми подробностями.

– Принято, – зачем-то ответил Владимир Васильевич.

Снова защемило сердце, участилось дыхание. Тревога не отпускала, и Высоков стал думать теперь о том, как ему действовать, если вдруг будет определен владелец автомобиля, попавшего на спутниковый снимок. В его кабинет заходили люди с какими-то вопросами и разговорами, ненужными ему, кто-то звонил ему, кому-то – он, но порой и сам не понимал, о чем говорит и с кем. Голова была занята другим – как выкрутиться, если к нему придут следователи.

На обед он не пошел, потому что не хотелось ни есть, ни кого-то видеть. Размышлял о том, что отвечать ему, если вдруг придут следователи и начнут задавать неудобные вопросы. Линия защиты в этом случае может быть одна: в ночь на субботу он работал с документами, засиделся долго, лег спать едва ли не под утро, а потому проснулся поздно, приготовил себе завтрак… Ближе к обеду вышел во двор, чтобы отправиться в магазин за продуктами. Автомобиль находился там же, где он его оставлял, хотя, возможно, не совсем – тогда показалось, что он стоял метрах в двух или даже трех от привычного места. Конечно, некоторое время можно кому-то доказывать, что его внедорожником мог воспользоваться кто-то другой. Но ведь проведут опрос соседей, и кто-нибудь обязательно вспомнит, что видел, как судья выезжал со двора в пять утра. Во дворе в тот момент точно никого не было, но кто-то мог глядеть в окно. Хотя кто смотрит в окно в пять утра? И все равно, доказать, что он говорит неправду, утверждая, что вышел из дома в обеденное время, вполне возможно. Даже очень легко можно это сделать. А если он врет, значит, что-то скрывает. А если начнут опрашивать Настю? Вдруг она не выдержит и признается, чтобы спасти его? Может быть, ей уехать на какое-то время? А лучше, конечно, уехать вдвоем. На пару недель, например, в Крым или в Сочи. Лучше, конечно, в Крым, потому что он там ни разу не был, а Крым находится подальше, чем Сочи. Но вряд ли его отпустят, потому что через две недели предстоит заседание суда по делу Качанова.

Если бы убитый не был прокурором, никто бы не стал так рыть землю, чтобы найти убийцу. Мало ли других убийств, которые легко раскрываются, а этим делом только статистику портить. Провели бы необходимые оперативно-следственные мероприятия и отправили дело в архив. И если бы даже кому-нибудь из оперов в голову вдруг заскочила безумная мысль, что к делу может быть причастен заместитель председателя городского суда, то опер сам придушил бы ее и трижды перекрестился при этом… Надо, конечно, уехать подальше, потому что, пока он будет отсутствовать, все смирятся с мыслью, что убийство прокурора – очередной глухарь… Плохо только, что не уехать никуда. Но Настю отправить можно…

Некстати позвонила мировой судья Алиса Никифорова и вкрадчиво поинтересовалась, что у него запланировано на выходные.

– А у меня теперь нет выходных, – ответил Высоков, намекая на то, что отношения между ними закончились.

– Вообще или только для меня?

– Вообще для всех.

– Ну-ну, – продолжила Алиса таким тоном, словно решила сама поставить последнюю точку в их отношениях, – на меня обиделся, что тогда не позвала тебя к себе? Но у дочки был день рождения, мама моя приезжала… И нечего из себя оскорбленную невинность корчить. Неужто не знаю, что ты завел себе какую-то фифу, мягко говоря. И даже к себе хотел ее на работу взять. А это уже верх неприличия! Ты еще в своем кабинете двуспальную кровать не распорядился установить?

– Пока, – сказал Владимир Васильевич.

– Нет, погоди! – не дала ему проститься судья Никифорова. – Нечего со мной как с собачонкой. Возомнил о себе! Большим начальником стал! Слава богу, что на тебе одном свет клином не сошелся! Есть и другие, которые только и мечтают, чтобы…

– Не расстраивай мечтателей! – сказал он и отключил аппарат.

Посмотрел за окно и подумал: «Надо скорее отправлять Настю куда-нибудь».

Вечером, вернувшись домой, Высоков сказал ей об этом. Осторожно намекнул, что хотел бы с ней полететь на море, но работа не отпускает.

– Если хочешь, можешь слетать на море одна, – предложил он.

Настя, обхватив его шею руками, прижалась к нему так, что ее глаза приблизились, будто девушка хотела обнаружить в его взгляде то, что он пытается скрыть.

– Избавиться от меня хочешь? – с наигранной угрозой спросила Настя и тут же засмеялась, прекрасно понимая, что скорее небо упадет на землю, чем он сделает это.

Владимир Васильевич хотел что-то объяснить, но она поцеловала его и прошептала:

– Без тебя никуда. Я и без того целый день мучаюсь, страдаю от тоски по тебе.

И он не стал настаивать.

После ужина пили вино, вернее, только разлили по бокалам и едва пригубили, как в дверь позвонили.

– Открыть? – спросила Настя.

Вместо ответа он прижал палец к губам:

– Тс-с.

И тут раздался еще один звонок, потом еще и еще.

Так звонят, когда приходят с обыском или старые друзья. Но старых друзей у Высокова не было. И все равно он поднялся и сам пошел открывать.

На пороге стоял улыбающийся во весь рот Лапников.

– Ну что, Высокий, – почти крикнул он, перешагивая порог, – в подполье ушел? Одноклассников своих игнорируешь? Городской твой не отвечает. Хотя кто сейчас городскими номерами пользуется… Мобильный ты никому не даешь.

Лапников заглянул на кухню и увидел Настю.

– Прошу прощения за то, что, возможно, прервал ваш романтический ужин. Меня зовут Алексей… Можно просто Леша.

– А я – Настя.

– Очень приятно, – одноклассник начал рассматривать девушку, – а мы разве не встречались прежде?

– Нет, – покачала головой девушка.

– Точно встречались: у меня профессиональная память. Я вас для рекламы не снимал?

– Леша у нас кинооператором стал, – объяснил Высоков, – теперь фильмы снимает.

– Не снимаю. Меня на фильмы только вторым оператором берут: я же курс не закончил, потому что позвали на один проект. Деньги повалили, а это засасывает. Потом хотел на факультете восстановиться, но как-то не срослось. А вторым оператором это как-то не по мне, унизительно даже: свет выставлять, сумку таскать с бобинами… Хотя сейчас уже на цифру снимают, но все равно… Так что я больше по рекламе специализируюсь…

Говоря все это, Лапников подошел к столу, пододвинул к нему еще один стул и уселся на него.

– …теперь исключительно рекламой зарабатываю. Рекламные ролики, клипы… – он посмотрел на подругу Высокова, поднял вверх указательный палец и провозгласил: – Вспомнил! Вспомнил, где я вас видел. В конторе у Артема Лисневича. Точно! «Шанс интернешнл» – они мои постоянные заказчики… Хотя теперь уж не знаю… У них, по слухам, большие проблемы.

– Какие? – спросила Настя. – Просто я там уже не работаю.

– Проблемы выше крыши! У них с бухгалтерской отчетностью не все в порядке оказалось… Ну, этого и следовало ожидать: сколько таких конторок спалилось. Работают же за наличные, деньги по кассе не проводят, налоги не платят… А у Артема еще оружие нашли… дома… А раз дома шмонали, значит, и подпольную студию накрыли.

– Какую студию? – удивилась Настя.

– Он там снимал фильмы для взрослых… Слава богу, в кутузку не отправили, оставили под домашним арестом. Он адвокатов своих вызвал… Лисневич же не просто так ниоткуда взялся: ему на раскрутку один солидный человек дал очень приличную сумму денег и с конкурентами вопрос решил. Артемка сам мне хвастался, что тот человек решает все и на всех уровнях. А тут вроде как облом – тот человек и сам на чем-то сгорел… Адвокаты, конечно, пообещали, что и без крыши решат…

– Откуда ты этого Лисневича знаешь? – спросил Высоков.

– Учились на одном курсе, только я на операторском, а он на режиссерском. И оба не закончили… Но к тебе я не за этим…

Алексей показал взглядом на бутылку, но Настя сделала не совсем правильный вывод, принесла еще один бокал и наполнила все три.

– За встречу! – провозгласил гость и осушил свой бокал залпом.

После чего взял с тарелки кусок сыра, хотел отправить его в рот, но начал внимательно осматривать.

– Какой-то странный сыр.

– Это горгонзола, – объяснила Настя, – его делают вблизи Милана, прожилки из зеленой плесени придают ему изысканный вкус.

Лапников еще раз посмотрел на кусок, который держал в руке, и не решился:

– В другой раз как-нибудь.

Он посмотрел на Владимира и начал рассказывать как будто специально для него:

– Мы тут все живем давно. Наш квартал старый, все дома построены сразу после войны, а некоторые еще до революции. Школа, можно сказать, у каждого во дворе и на всех одна. Родители почти всех наших в эту школу ходили. Тут мы все и продолжаем жить за редким исключением. Все встречаемся во дворах, на остановках, в магазинах. Все про всех знаем… Только вот Володька какой-то некомпанейский оказался. Мы, конечно, знаем, что он тоже, как и его отец, судьей стал…

– А ты всегда мечтал стать оператором, – напомнил Высоков, – даже с камерой ходил постоянно, всех снимал.

– Точно, – подтвердил Алексей, – было такое дело. Ведь я чего пришел-то. Я собрал все свои материалы, что в школе наснимал, и смонтировал фильм. Между прочим, классный фильмец получился. Копии всем раздал, но еще раньше состоялась премьера. Мы всем классом собрались в одном кабачке. Там есть большой экран, ну и запустили там кино. Столько визгу было, сколько слез. Там же помимо наших школьных вечеров, уроков, перемен, каких-то походов за город я включил еще интервью, которые взял перед выпускным у каждого. Помнишь?

– Нет, – честно признался Владимир. – Как ты с камерой бегал помню, а как интервью давал – не помню.

Бывший одноклассник вынул из кармана флешку и протянул Высокову:

– Тогда держи! Думал, что вместе посмотрим. Но поскольку у вас тут все так чопорно и чинно, то, пожалуй, пойду. – Продолжая сидеть, достал из кармана пиджака визитку и положил на стол.

– Здесь указан номер моего телефона: буду нужен – звони.

После чего поднялся, направился к выходу. Когда дверь перед ним открылась, повернулся и посмотрел на Настю:

– И все-таки вас, красавица, я видел еще где-то. Не знаю где, но вспомню: зрительная память у меня профессиональная.

– Ты хоть женат? – спросил его Высоков.

– В разводе. Я вообще-то еще на третьем курсе на Таньке Антоновой женился. Но только прожили мы с ней вместе четыре года без малого, то есть мы развелись почти через четыре года, а прожили вместе куда меньше. Это она меня бросила. А сама потом замуж не вышла. Наверное, тебя забыть не может.

– Я-то к ней каким боком?

– А разве у вас не было романа? У меня в фильме даже есть эпизод, как вы танцуете на вечеринке в квартире моих родителей, когда они на дачу уехали. Она так смотрит на тебя, так прижимается. Вы же оба были наши спортивные звезды: ты – биатлонист, она с барьерами бегала, то есть перепрыгивала через барьеры. – Он вздохнул. Ладно пошел.

Но продолжал стоять на пороге.

– Я чего к тебе приперся, – вспомнил одноклассник. – Просто я ночью в прошлую субботу… То есть уже утром в субботу домой возвращался и видел, как ты вышел из дома и в свой «паджеро» садишься. Хотел крикнуть, но потом думаю: «Зачем весь двор будить?» – и поперся домой.

– Это был не я, – соврал Высоков, – я ночью спал… То есть полночи работал. А потом до полудня дрыхнул.

– Ну, может, я ошибся, конечно: был пьян немного.

Повернулся, пошел к лестнице.

Вино и закуски перенесли в гостиную. Высоков вставил флешку и начали смотреть фильм. Вначале шли детские фотографии каждого ученика в отдельности и общие классные. Настя не узнала Владимира и, когда он показал на себя маленького, удивилась:

– Ты был таким крохой?

Потом пошли видеозаписи. Вперемежку обрывки классных собраний, уроков, более развернутые сюжеты со школьных вечеров и домашних вечеринок. И тут на экране появился полутемный актовый зал школы, танцующие пары, камера приблизилась и выхватила одну из них. Владимир Васильевич смотрел на себя молодого: и узнавал, и нет, потому что не мог вспомнить себя таким, но Таню Антонову узнал сразу. Оба они, высокие и тонкие, двигались в такт музыке. Таня смотрела на него, а Высоков в это время что-то увлеченно рассказывал ей, и Антонова кивала, соглашаясь. Они явно о чем-то договаривались. Но о чем? В тот вечер он пошел провожать ее, а чего там провожать, если она жила в соседнем со школой доме. Но они прошли арку, за которой был маленький внутренний дворик и дверь ее подъезда, потом свернули к площадке детского сада и забрались в игрушечный домик, в котором тесно было даже одному из них, а они сидели вдвоем и целовались. Володя целовался тогда впервые в жизни…

Теперь он смотрел на полутемный зал, на танцующие пары, на себя… Звучала популярная тогда песня.

…Как упоительны в России вечера…

Потом пошли кадры с вручением аттестатов, выпускной вечер, перед которым состоялось интервью на тему «Кем ты хочешь стать?».

Таня Антонова сказала, что хочет стать олимпийской чемпионкой и женой человека, которого очень любит.

Высоков пообещал, что точно станет судьей.

Гречин соврал, что мечтает о космосе.

Давыдкина собиралась стать известным модельером.

Ипатьев – журналистом.

Лапников захотел стать известным кинооператором и получить «Оскара».

Новикова мечтала стать дизайнером интерьеров.

Саленко – танцовщицей и выступать в варьете «Мулен Руж».

– Без лифчика! – выкрикнул возникший за ее спиной Ташков, который тут же признался, что станет крутым банкиром…

Леня Фишкин пообещал стать полезным обществу человеком.

…………………………………………………………

Владимир Васильевич смотрел на этих детей, и ему было грустно. Грустно от того, что прошли те времена, когда и он, и все эти счастливцы надеялись, что всех их, каждого… ну может быть, не каждого, но его уж точно, ждут успех и слава…

– Таня стала олимпийской чемпионкой? – тихо спросила Настя.

Он покачал головой:

– Нет, но через год она была второй на первенстве России, а еще через полгода попала в автомобильную аварию и сломала обе ноги. Шесть месяцев лежала в гипсе.

– Ты ее навещал?

– Нет, ее родители сказали, что она никого не хочет видеть. Никто и не ходил к ней. Кроме, как выясняется, Лапникова. Вот у него мечты почти сбылись: он стал кинооператором, но «Оскара» не получил и уже не получит. Потому что бросил институт ради рекламных роликов. И женился на Тане, в которую был влюблен с детства.

Владимир Васильевич подумал немного и пошел на кухню, откуда вернулся с визиткой, оставленной бывшим одноклассником.

Алексей Лапников, кинооператор

Номинант премии «ТЭФИ»

Высоков набрал номер.

Бывший одноклассник отозвался мгновенно.

– Как тебе фильм? – поинтересовался он.

– Очень хороший, только грустный немного.

– Я думал продолжение снять о том, кто кем стал и как живет. Но там вообще тоска получится. Ни у кого жизнь не сложилась, разве что у тебя. Бывшая моя жена теперь учительница физкультуры в нашей школе, Давыдкина – швея-надомница, Гречин в охране, стоит у входа в универсаме, сечет, чтобы не выносили товар мимо кассы; Саленко танцевала по клубам – без лифчика, как ей и предсказывали, да и сейчас, несмотря на свои тридцать пять, тем же самым занимается, только теперь не в крутых клубах, а в каких-то забегаловках. Фигура у нее и сейчас дай бог, только лицо… короче, видно, что не девочка. Ташков в армии на контракте… Леня Фишкин, правда, в какой-то финансовой организации, но он переехал куда-то, сменил телефон – затихарился, одним словом… Так если перечислять, то особо довольных жизнью и нет… Если тебя интересуют подробности, давай завтра встретимся вечерком в баре, что напротив твоего дома: посидим, выпьем, поговорим…

– Я не пью.

– Я не напиваться тебя приглашаю. Просто возьмем бутылочку винца и за часок с ней управимся.

– Не обещаю: не знаю, как завтра у меня со временем.

– Буду ждать звонка.

– Погоди, – вдруг вспомнил Высоков, – а ты и вправду номинировался на телевизионную премию?

– Что-то вроде того. Номинировалась передача, которую я снимал. Это Ипат, то есть Пашка Ипатьев, сделал свою программу. Называлась «Город принял»… Смотрел, наверное…

– Не смотрел, но слышал о ней. Это ведь криминальные новости?

– Типа того. Очень была популярная передача, ее выдвинули на премию, но не дали, а потом и вовсе закрыли, сказали, что мы очерняем действительность: зачем показывать чиновников-взяточников и казнокрадов, подпольные казино и бордели… Разогнали такой коллектив! Пашка всех лучших собрал, даже с рекламными роликами завязал, хотя в деньгах терял много…

Глава тринадцатая

Высоков не собирался идти в бар, но весь следующий день думал о предложении Лапникова. Идти хотелось, но и к Насте хотелось вернуться пораньше. Он скучал по ней и по ее голосу, хотя сам же и запретил ей звонить ему на работу. Но когда прилетел звонок от бывшего одноклассника, вдруг понял, что заскочить в бар нужно: не на часок, разумеется, а минут на сорок.

– Ну как у тебя со временем? – поинтересовался Алексей.

– К семи подъеду, – пообещал Владимир Васильевич.

Персональный «вольво» подвез его к дому, но во двор заезжать не стал. Высоков сделал вид, что направляется к своему подъезду, а сам, проследив, когда служебная машина скроется из глаз, начал переходить улицу.

Когда-то на месте этого бара было кафе с обшарпанным интерьером, но школьники часто заглядывали сюда, потому что еще два десятка лет назад здесь продавали мороженое на развес и колу в розлив. Мороженое накладывали шариками в металлические вазочки: крем-брюле, черносмородиновое, шоколадное, ореховое, сливочный пломбир, а сверху поливали сиропом. Продавали еще и сухое вино, но на него не было спроса: зачем кому-то тратить лишние деньги, покупая с наценкой, ведь рядом магазин, можно взять там то же самое, только дешевле, и выпить в месте более приятном – например, на лавочке во дворе или на детской площадке.

Помещение изменилось: теперь здесь была длинная барная стойка с высокими стульчиками вдоль нее, в зале несколько столиков, а на стене большой телевизионный экран. За стойкой стояла женщина со знакомым лицом, еще одна в короткой юбочке сидела напротив. Обе смотрели на Высокова и улыбались.

– Ты прости, – вздохнул Лапников, – но я сказал Ленке Саленко, что мы встречаемся, вот и она подвалила.

Женщина в короткой юбочке соскочила со своего стульчика, обняла Владимира Васильевича и поцеловала.

– Приветик, – сказала она, продолжая улыбаться, – сто лет с тобой не виделась.

– Да и я столько же, – подключилась барменша, – а ты что, не узнал меня? Я – Тамара Новикова.

– Узнал и тебя, и Лену: вы практически не изменились.

– Хватит врать! – закричала обрадованная таким комплиментом Саленко. – Мы скоро бабками станем.

– Этот бар, кстати, Тамаре принадлежит, – просветил Лапников, – мы сюда заходим иногда и даже отмечаем разные праздники, чтобы поднять товарооборот.

– А все жалуются, мол, денег не хватает, – удивился Владимир Васильевич, – а вот обычные люди стали владельцами такого шикарного заведения.

– Так сколько мы сюда еще вложили, – начала оправдываться Тамара, – муж квартиру, которая досталась от бабушки, продал, все равно не хватило. Кредит даже под залог недвижимости не дают. Леня Фишкин познакомил с человеком, который дал необходимую сумму, но попросил за это половину доли. Теперь мы с ним рассчитываемся, почти всю прибыль отдаем, и конца края этому нет.

– Не пытались с этим человеком договориться?

– С такими людьми не договариваются. Лишний раз рот откроешь – еще больше будешь должен, если вообще живым останешься.

Пока Высоков разговаривал, Алексей с Леной Саленко сдвинули два стола и стали подвигать к ним стулья. Увидев это, Высоков понял, что застрял здесь надолго: наверняка сейчас придут и другие одноклассники, не ради встречи с ним, а чтобы повеселиться среди недели. Наверняка это заранее спланированная операция: все ведь знают, что у Высоковых есть загородный дом, в котором Владимир проводит каждые свои выходные. А раз так, значит, не пройдет и четверти часа, как подтянутся и остальные.

Лапников отошел в сторону и негромко с кем-то беседовал по телефону, прикрывая и трубку, и рот ладонью. До Владимира Васильевича доносилось:

– …Да нормально ты выглядишь… Хватит комплексовать… Ничего ты не хромая…

Высоков посмотрел на часы – четверть восьмого: пока все соберутся, пока рассядутся, начнутся воспоминания – у каждого ведь найдется что-то сказать… Раньше полуночи отсюда уйти не удастся. Когда эти люди работают? Он вдруг поймал себя на мысли, что назвал одноклассников – тех, с кем вместе учился и дружил, – «этими людьми», словно он и в самом деле считает себя иным – не то чтобы высшей касты, но отличающимся от них чем-то исключительным, присущим только ему или немногим другим, которые не собираются ни с того ни с сего в будние дни в дешевых кафешках. Поймал себя и растерялся от неожиданности, испугался, словно его поймали на месте преступления.

Открывались и закрывались двери, заходили бывшие одноклассники, все радовались этой встрече, обнимали Высокова и друг друга так, словно не виделись долгие годы. Но ведь все они встречаются часто и не только потому, что живут в одном тесном квартале, спрятавшем внутри себя старую кирпичную школу.

Владимир Васильевич вышел на улицу и позвонил Насте.

– Лапников, что приходил вчера, обманом затащил меня в кафе напротив. Думал поговорим часок, но тут почти весь наш класс. Если не веришь, выгляни в окно гостиной и посмотри налево. Я помашу тебе рукой.

– Я тебя вижу, – сказала Настя.

Он увидел ее в окне четвертого этажа и помахал рукой.

И тут же к нему подскочил Пашка Ипатьев:

– Привет, Высокий.

Конечно же на встречу пришли не все: только пятнадцать человек – ровно половина класса. Конечно же поставили фильм Лапникова, смеялись, показывали на экран пальцами. Потом каждый говорил о том, кем он стал, заканчивая, как по договоренности, одной и той же фразой: «Я жизнью доволен». Или «Я жизнью довольна!»

Антонова не пришла, но за нее выступил бывший муж.

– Таня в том году должна была поехать на Олимпиаду. И без нее другие девочки взяли «золото» в эстафете. Но она могла бы выиграть еще два персональных «золота» в спринте и забеге на четыреста метров. У нее были фантастические результаты на тренировках. Тренер перед всеми соревнованиями ей говорил: «Не гони: оставь все рекорды до Олимпиады». Он же и вез ее домой с базы. Машину занесло, они трижды перевернулись. Подушки безопасности спасли тренера, спасли жизнь Тане, но только не ее ноги. А вы помните, какие у нее были длинные ноги! Она эти чертовы барьеры вовсе не замечала, над землей летела…

– Все, хватит! – крикнул Ипатьев. – Не надо о грустном.

И все почему-то посмотрели на Высокого.

Сидели до полуночи. Пили вино, не так чтобы много, Высоков вообще больше пропускал. Потом все начали расходиться и прощались тут же, на пороге кафе. Владимир Васильевич возвращался вместе с тележурналистом, хотя ему казалось, что Ипатьев должен был свернуть к своему дому гораздо раньше.

– Сейчас принято решение возродить мою программу, – рассказывал Павел. – Снова набираю группу, опять приглашу Лапникова. – Готов приступить хоть сейчас, все время, пока мы были закрыты, я не выхожу из темы – слежу за происходящим в городе. И то, что ты отправил Качанова в тюрьму, правильное решение – жму твою руку. Только надо сделать так, чтобы этот человек не выходил оттуда никогда. Это архиважно, и так уж получилось, что решать только тебе.

– Решает закон, а я его слуга, – напомнил Высоков.

– Да брось ты! Это все только слова. Ты – слуга закона, а еще у нас есть слуги народа, которые живут лучше, чем хозяева страны – то есть народ. Моя программа была самой рейтинговой на нашем канале, но сменилось руководство канала и, соответственно, концепция вещания – теперь мы стали познавательно-развлекательными. Самым популярным на телевидении стало слово «толерантность». Все повторяют как заведенные с каким-то упоением и не удосужатся даже в словарь заглянуть, чтобы узнать, что оно означает[5]. Сотрудникам-мужчинам было настоятельно рекомендовано появляться на экране в рубашках только розового или сиреневого цвета, сбрить бороды и усы, у кого они есть…

– А женщинам отрастить, – попытался пошутить Высоков. – Я понял, о чем ты.

– Я не об этом, – тряхнул головой одноклассник. – Не о том, что редакционную политику формируют единицы, а навязывают ее не только коллективу студии, но и всем зрителям. Я говорил о преступности, вернее, о Каро Седом, который если и остается пока в тени, то не надолго, хотя это его устраивает вполне. Лет двадцать назад он пытался подчинить себе один банк, но не получилось[6]. Он пошел другим путем. Он теперь контролирует микрофинансовые организации и всю прибыль вкладывает в приобретение акций успешных предприятий, в кредитование торговых точек…

– Я в курсе: у меня есть справка, подготовленная ГУВД.

– Значит, ты не знаешь ничего. Качанов смог наладить свой бизнес только под покровительством нашего полицейского начальства. Не знаю, кто его покрывает, но это уровень первого заместителя начальника нашего главка.

– Ты хочешь сказать, что Корнеев с ним связан?

– Я это предполагаю, – ответил Павел, – но с высокой степенью вероятности.

Они стояли у дверей подъезда. Было уже около полуночи, и Владимир Васильевич попрощался бы и ушел, что и собирался сделать еще пару минут назад, но теперь нет – надо было довести разговор до конца.

– Четверть века назад, когда, прости, застрелили твоего отца, первым, кто прибыл на место преступления, был молодой опер убойного отдела нашего РУВД. Его вызвала старушка-соседка…

– Я знаю: вдова генерала и сама фронтовичка, – произнес Высоков, – она медик и констатировала смерть и позвонила по «02» с нашего домашнего телефона, чтобы не терять время.

– Именно так, она возвращалась из магазина, поднялась на этаж, увидела приотворенную дверь, позвонила и, когда никто не отозвался, вошла внутрь… Прибывший опер тут же предпринял абсолютно правильные действия: вызвал участкового, который начал обход квартир с целью опроса жильцов… Потом к делу подключились более опытные специалисты. Но тот молодой опер сделал и свое заключение, что это самоубийство. Парня пропесочили, но странным образом он вдруг начал стремительно расти по службе.

– Это был Корнеев?

Ипатьев кивнул и продолжил:

– Потом он еще и женился очень удачно на близкой родственнице городского прокурора и племяннице одного из влиятельных судей города.

– Ну и что?

– Ничего, конечно, женился и женился: совет ему, как говорится, да любовь. Но у меня есть справка. Полный перечень возбужденных уголовных дел, закрытых с его подачи за отсутствием состава преступления или по изменению условий.

– Но сам-то он не может закрывать дела.

– Но городской прокурор – его родственник, да и судья есть для подстраховки.

– Ты заблуждаешься: я знаком с генералом Корнеевым лично, и он, уверяю тебя, очень заинтересован в том, чтобы отправить Качанова далеко и надолго.

– Верю. Виктор Николаевич уходит на повышение в столицу и подчищает за собой все хвосты.

– И все равно не верю! Чтобы никто за столько лет ничего не замечал! Ведь есть же управление собственной безопасности.

– Главное назначение управления собственной безопасности – это не выявление оборотней в погонах, а защита сотрудников полиции от противоправных действий, направленных против них: если кто-то угрожает сотруднику полиции или членам его семьи физической расправой, пытается шантажировать или совершает провокацию, подбрасывая ему в машину наркотики…

Высоков поднял голову и посмотрел на светящееся окно кухни своей квартиры.

– Ладно, – сказал он, – уже поздно. В другой раз поговорим.

– Хорошо, – согласился Ипатьев, – можно встретиться в эти выходные.

– В субботу не получится точно: меня пригласили в гости за город, – покачал головой Владимир Васильевич. – Встреча очень важная.

И конечно, не сказал, что его пригласил на свою дачу как раз генерал-майор.

Ипатьев не стал настаивать, просто протянул свою визитку:

– Хорошо, найдется время – звони.

Он вошел в тихую квартиру, и тут же его шею обхватила двумя руками Настя.

– Ты голоден?

– Меня там накормили.

– А почему трезвый?

– Так на работу завтра… То есть уже сегодня.

Глава четырнадцатая

В пятницу с самого утра позвонил Боря Лифшиц.

– Ты еще дома? – поинтересовался он.

– Спускаюсь к машине, а что?

– В субботу вечером встречаемся в «Авроре», как и договаривались.

– Я в субботу занят, – попытался отговориться Владимир Васильевич.

– Вечером, мой друг, вечером. Начало концерта в девять вечера, но ты приходи пораньше – к восьми, чтобы мы успели поговорить, а то потом музыка греметь будет…

– Постараюсь, – пообещал Высоков, – кстати, сколько я тебе за два билета должен буду?

– Какие деньги? – возмутился Лифшиц. – Пусть это будет мой подарок для тебя. Ты же помог мне на госэкзамене, когда мне попался дурацкий вопрос о решениях какого-то пленума какого-то Верховного суда. Я бы пролетел, а ты мне все подробно расписал тогда. Так что забудь про эти несчастные четыреста баксов.

На самом деле Владимир Васильевич уже составил план на субботу. На дачу к генералу Корнееву он пойдет. Конечно же один, без Насти. Его пригласили к обеду одного для возможного важного разговора. К обеду – значит, часам к трем дня. Но он приедет к двум, чтобы важный разговор состоялся до, а не после и уж тем более не во время еды. В гостях он может находиться до шести вечера. Остается время заехать домой, переодеться, взять Настю и вдвоем отправиться в «Аврору».

Генералу он позвонил сам, чтобы предупредить, что приедет к двум, несмотря на занятость, и сможет беседовать только до шести вечера.

– Замечательно! – обрадовался Корнеев. – Это то, что нужно, а то меня жена тащит на какой-то концерт.

– Меня тоже тащили на выступление Криса Нормана, – подхватил Владимир Васильевич, – но я отказался.

– Вспомнил! – обрадовался генерал. – И меня тоже как раз на этого самого Криса. И ведь не отказаться.

– Так, может, и мне пойти, – изобразил сомнение Владимир Васильевич.

– Иди, конечно: я же иду… Слушай. Может, перейдем на «ты»? Мне сорок восемь, тебе – тридцать пять. Разница небольшая.

– Я не против.

– Быть посему! – совсем уж веселым голосом провозгласил Корнеев. – А на брудершафт с тобой выпьем в субботу у меня на даче… Чуть не забыл самое главное. Обнаружили тот внедорожник: как я и говорил, Федеральная служба безопасности подсуетилась. Из того леса выехал внедорожник, в котором на передних сиденьях находились двое…

Высоков почувствовал, как мгновенно похолодела спина.

– Личности установлены? – спросил он пересохшими губами.

– Пока нет. Номер на машине оказался фальшивый, а двое мужчин, сидящих на передних сиденьях, надвинули на лицо капюшоны и были в темных очках. Выходит, опытные гады: все предусмотрели. Вполне вероятно, что на заднем сиденье еще кто-то сидел, но там тонировка на стеклах и не разглядеть.

– Двое мужчин – вы… то есть ты говоришь?

– Конечно мужчины, не бабы же. Теперь этот «блейзер» объявили в розыск. А как его найдешь, когда номера другие… Да и разобрали его уже на запчасти наверняка. Под Качановым этих авторазборок столько!

– А других машин там не было?

– Так и этот внедорожник вычисляли сколько! Если время смерти Марьянова ориентировочно в шесть утра, то вот они и высматривали весь транспорт, находившийся там до половины седьмого. Все совпало, но пока это ничего не дало, ведь машина не найдена. Мы своих людей направили по рынкам, по авторемонтам, по разборкам… Второй день роют, но пока никаких результатов.

– Будем надеяться, – вздохнул Высоков.

– Не переживай, Володя, не только техника решает все – у нас есть и другие методы.

– А время смерти установлено точно? – осторожно поинтересовался Высоков. – Ведь почти трое суток прошло к моменту обнаружения тела, да и дожди были.

– Эксперты свое дело хорошо знают.

– Орудие убийства или хотя бы гильза найдены?

– Пока нет. Вокруг места убийства все обследовали тщательно. Даже под воду спускались, но там такое дно, что бесполезно. Я же сказал, что у нас есть свои проверенные методы.

– Будем надеяться, что найдут убийц, – произнес Высоков и выдохнул в сторону.

– Обязательно, – уверенно произнес генерал и перешел на доверительный тон: – Значит, завтра в четырнадцать ноль-ноль я тебя жду у себя в Юкках – от Кольцевой там езды всего-то десять минут.

Теперь возникла другая проблема: если все семейство Корнеевых собирается прийти в клуб «Аврора», то они наверняка увидят, что Высоков находится там не один, а в компании молодой и очень симпатичной девушки. За столиком, конечно, будет еще одна девушка, если, конечно, Боря Лифшиц и в самом деле придет с какой-то своей новой пассией, но не надо быть генералом полиции, чтобы понять, кто с кем пришел. С другой стороны, ему тридцать пять, он не женат и имеет право ходить в клубы, с кем пожелает. И если Вика Корнеева что-то напридумывала себе, то это уже ее проблема.

То, что следствие пока не сдвинулось с места, успокаивало немного. Но то, что генерал говорил о каких-то методах, настораживало, конечно, потому что, какие это методы, Высоков представлял себе крайне смутно. Один способ обнаружения преступников, который он знал, действительно существовал: это определение по номеру телефона. Предположим, кто-то делал звонок с места убийства непосредственно перед или после совершения преступлений. В городе, понятно, сотни людей могут звонить одновременно с ограниченного пространства, но в пустом лесу множества звонков быть не может. Но ни Настя, ни он сам никуда не звонили. Это точно… Свидетелей тоже нет… Или пока нет, но если бы они были, то уже объявились бы и дали показания… А показаний нет, и это радует. До суда над Качановым осталось меньше двух недель. Каро Седой получит по максимуму, после чего следствие по делу об убийстве прокурора Марьянова медленно сойдет на нет, потому что все и так не сомневаются, кто был заказчиком преступления…

Перед обедом к нему зашел судья Иванов и сообщил, что заказал столик на двоих в том самом ресторанчике, в котором они уже были однажды. На этот раз Высоков не стал отказываться от предложения – обедать в одиночестве не хотелось и в общей столовой на виду у всех тоже. Хотелось отвлечься от своих мыслей, посидеть в уютном месте и поболтать со старым знакомым на отвлеченные темы.

Иванов ждал его на крыльце.

– Ты в курсе, что тебя включили в состав команды на стрелковые соревнования? – спросил он.

– Нет. У меня даже не спросили согласия.

– Как говорится, без меня меня женили, – неизвестно чему обрадовался бывший председатель факультетского студсовета. – Команда судей не так часто участвует, да и в команде нашей, насколько я помню, судей-то и нет – одни только судебные приставы, но и они обычно делят последние вместе с прокурорами. А тут пришла ведомость по сдаче нормативов, и у тебя оказался абсолютно лучший результат. Ты и в самом деле так хорошо стреляешь?

Владимир Васильевич молча пожал плечами.

– И еще одна новость: процесс по делу Качанова будет проходить в закрытом режиме. Ты в курсе?

Высоков кивнул.

– Так вот, разные каналы теперь пытаются добиться того, чтобы на процессе присутствовали их представители.

– Бесполезно: ничего уже изменить нельзя… – и тут Владимир Васильевич вспомнил. – Была такая передача «Город принял». Ты помнишь ее? Я-то сам телевизор не смотрю: он у меня в качестве предмета мебели.

– Отлично помню. Программа была хорошая – очень профессионально сделанная. Ведущим был некий Павел Ипатов…

– Ипатьев, – поправил Высоков.

– Ну да. Павел Ипатьев – очень въедливый товарищ и профессионал большой. В Уголовном кодексе не хуже нас с тобой разбирался. Плохо только то было, что он создавал у зрителей свою картину преступления и подозреваемых представлял в таком свете, что у народа не оставалось никаких сомнений в том, кто преступник. А как потом решение выносить? Отпустишь кого-то по недоказанности, и все потом орать начинают, что купили судью. Ты дело Колобова помнишь?[7]

– Вице-губернатора, обвиненного во взятках и хищениях, которому Сперанский назначил условный срок…

– И штраф, между прочим, в сто миллионов рублей – неслабо, да! А как потом грязью Николая Степановича в прессе обливали! Пришлось собрать специальный брифинг с руководителями средств массовой информации и напомнить им об ответственности за нарушение статьи шестнадцать федерального закона три, за нарушение Конституции… Короче, им было сказано, что при появлении в каком-нибудь СМИ материалов, порочащих честь судьи, необязательно Николая Степановича, средство массовой информации будет лишено аккредитации, лицензии на право осуществления своей деятельности и закрыто. Не говоря уже о компенсации морального вреда… Назвать преступника преступником может только суд. А чтобы отдать под суд судью? Ты помнишь хотя бы один случай?

– Пытались начать следствие по делу судьи Колодина, – напомнил Владимир Васильевич. – Но он был членом городского суда, а следовательно, вступает в силу пункт семь статьи шестнадцать о том, что дело рассматривает коллегия из трех судей Верховного суда, и тогда они приняли решение, что основания для проведения следственных мероприятий нет.

– Это давно было, – сказал Иванов, – а два года назад на Дальнем Востоке судья застрелил бизнесмена… То есть намерения убить у него не было. Судья отправился с сыном на рыбалку. А потом туда подкатила компания из трех граждан, которые стали на судью наезжать, дескать, у них здесь прикормленное место. Судья показал свое удостоверение, но те не угомонились, полезли в драку, и тогда судья произвел одному из нападавших выстрел в ногу. Он был не таким метким стрелком, как ты, и попал в бедро, повредив артерию. Тот упал, корчится от боли, друзья его разбежались. Судья позвонил, сообщил о событии… То да се, приятели того бизнесмена вернулись, чтобы оказать помощь, но время было упущено… Хотя прошло-то минуты три-четыре.

– Достаточно двух минут. Потеря крови более литра, после чего наступает геморрагический шок и летальный исход. Но я не помню такого случая.

– Так особенно о нем не распространялись Тем более что председатель следственного комитета даже представления не делал. Еще раньше, когда в университете учился, было убийство по неосторожности. Я даже курсовик на эту тему писал. Судья на охоте случайно застрелил приятеля. Но там были отягощающие обстоятельства. Они поехали охотиться на кабанов, не имея лицензии, даже застрелили одного, а потом судья в запале выстрелил в другого убегающего кабана и попал в своего друга. Тело спрятал, сам уехал и никому не сказал. Труп обнаружили… Вычислить виновника труда не составило. Суд состоялся, получил он два года исправительных работ без ограничения свободы… Судейской мантии, конечно, лишился. Я в своем курсовике анализировал выводы следствия и обоснованность вынесенного судом решения.

– Откуда материалы брал?

– Так это на моей родине было – на Урале. А там у меня родной дядя в следственном комитете на ответственной должности.

– То есть если судья кого-то по неосторожности, то…

– Должности лишится однозначно, но не посадят. Вот, предположим, ты кого-то, извини, замочил. Я буду председательствовать в суде, если, конечно, коллегия из трех судей Верховного суда доведет до этого. Неужели я тебя признаю виновным в умышленном убийстве?

Они всю дорогу до ресторанчика перебирали похожие дела, но когда вошли в зал и сели за столик, стали вспоминать годы учебы и общих знакомых.

– На вашем курсе была студентка Коробейник, – начал Иванов.

– Как-то смутно припоминаю… – попытался уйти от неприятных воспоминаний Высоков.

– Как это смутно? – не поверил Сергей. – У вас ведь роман был. Ходили под ручку по факультету, потом я вас видел в атриуме торгового центра на Большом проспекте, почти напротив нашего здания…

– Ладно, – признался Владимир, – помню ее хорошо.

– Я к чему, – продолжил бывший председатель студкома, – прошлой осенью случайно встретил ее в Москве. Забыл тебе рассказать. Варя теперь в генеральной прокуратуре, старший советник юстиции.

– Ничего себе карьера! – удивился Высоков. – В тридцать пять на полковничьей должности!

– Она теперь статная дама, а на факультете, как ты помнишь, была девчонка девчонкой. Кстати, о тебе расспрашивала. Особой приязни к тебе в ее голосе не почувствовал. Ты насолил ей чем-то?

Высоков пожал плечами.

– Фамилия ее теперь Ермакова. Если вдруг услышишь о таком старшем советнике юстиции, то знай, это твоя бывшая подружка. Хотя интуиция мне подсказывает: еще пара-тройка лет – и она получит и генеральскую звезду, станет государственным советником юстиции третьего класса. В руководстве генеральной прокуратуры сейчас мало женщин. А кому осуществлять надзор над преступлениями, совершенными на гендерной основе или отслеживанием преступлений на бытовой почве? Кстати, о женщинах. Ты почему до сих пор не обзавелся хорошенькой секретаршей? Сам, что ли, звонки принимаешь, сам в общий отдел бегаешь или в отдел обеспечения судопроизводства?

– Пока сам справляюсь, а вообще думаю об этом.

– Думай побыстрее. А вообще желающих перейти в секретари к заместителю председателя городского суда по уголовным делам более чем достаточно. Если же ты думаешь, как ту свою девушку пристроить, то сначала помоги ей в получении гражданства…

Как раз об этом Высоков думал постоянно. Самый простой способ – это жениться на Насте, и тогда можно будет подать документы. С ней самой он на эту тему не беседовал: ни о гражданстве, ни о ее согласии на замужество… Он даже о любви своей не говорил, и она тоже, как будто стеснялась подобного разговора… Что, если подумать, странно: они живут вдвоем, спят вместе, она готовит еду для обоих, содержит в чистоте квартиру…

Он возвращался в кабинет, к работе, и вдруг поймал себя на мысли, что думает не о своих обязанностях, а совсем о других вещах. Ему предстоит председательствовать на заседании суда, решения которого ожидают многие люди, не только те, кому положено бороться с преступностью, но и простые граждане, для которых решение, вынесенное судьей Высоковым, значит очень много: будут ли они верить государству или потеряют всякую надежду получить от него защиту в будущем. Высоков не сомневался, что Качанов заслуживает наказания по статье двести десятой, но каким будет приговор, не мог знать даже он. Линия защиты Владимиру Васильевичу понятна с самого начала. Да, Качанов согласился, что он – вор в законе, но отказался признавать себя организатором преступного сообщества, не взял на себя ответственность ни за одно преступление, так и сказал: «Предъявите мне…» Но предъявить-то нечего. Свидетели обвинения ничего особенного не показали… А если они начнут отказываться от своих слов, скажут, что их следователи угрозами заставили так говорить…

Снова позвонил Корнеев и спросил:

– Я слышал, что ты не можешь себе секретаря найти.

– Пока не ищу даже.

– И не ищи. У меня есть прекрасная кандидатура для тебя. Это моя помощница. Я, как ты знаешь, в столицу перебираюсь. С собой ее взять не могу, хотя перетащил бы туда с удовольствием. Умна, да еще красавица. Ей сорок лет и она была женой моего начальника, который погиб при исполнении. Может, слышал о деле похитителей? Когда преступная группа похищала детей очень богатых родителей, потом еще одного олигарха похитили. Требовали не такие уж сумасшедшие для богачей деньги и получали их. Обычно мы брали похитителей при передаче выкупа, но эти смогли уйти… банду мы накрыли, но они уже не могли поделить деньги между собой. Двоих своих подельников они сами прикончили, четверых мы при задержании… Взяли одного только – шестерку, который в одном лишь деле участвовал. Получил пятнадцать лет, а вышел и пропал… Но это потом, а тогда мой бывший начальник и друг вышел на их след, а они каким-то образом догадались… Короче, застрелили его возле дома… Так вот, в свое время он познакомился со студенткой и влюбился с первого взгляда. У них сын родился, которого я сейчас опекаю, в школу милиции недавно отправил… А его вдову взял к себе на работу… Ей сорок лет, но никогда ей не дашь ее возраст, и Уголовный кодекс она знает не хуже нас с тобой. Согласен?

– Если она такой хороший специалист, то почему нет?

– Потом, у нее уникальная память, ей не нужно даже в телефонную книгу заглядывать: наизусть знает все телефоны главка, районных управлений, подразделений и, само собой, министерства. Сотни телефонов хранит в своей голове и не путается никогда… А еще…

– Да я согласен, – не дал договорить генералу Высоков, – пусть приходит.

– Да чего ей к тебе лишний раз мотаться: завтра у меня на даче и познакомишься. Она подруга моей жены, часто у нас бывает, помогает нам – прекрасно готовит, кстати.

Теперь Владимир Васильевич понял, что его обкладывают со всех сторон. Очевидно, чета Корнеевых решила: Высоков – прекрасная партия для их дочери и теперь будут стараться держать его под постоянным наблюдением.

Вернувшись домой, Владимир Васильевич поделился с Настей своими планами на субботу, сказал, что приглашен на деловой обед к заместителю начальника ГУВД, после чего заедет за ней, чтобы уже вдвоем отправиться на концерт в клуб, где для них зарезервирован столик. Девушка обрадовалась, но сказала, что на деловой обед нужно тщательно подобрать одежду. Вдвоем они покопались в платяном шкафу, после осмотра которого Настя решила, что гардероб надо обновить, на встречу с генералом следует надеть что-то, соответствующее деловой встрече и в то же время дачным посиделкам, и предложила съездить в магазин.

В огромном торговом центре они пробыли до закрытия: приобрели для Владимира Васильевича все необходимое и еще кое-что для его подруги, чему она сама сопротивлялась – не очень, правда, настойчиво.

Глава пятнадцатая

Утром к дому подъехал его персональный «вольво». Перед выходом Высоков придирчиво осмотрел себя в зеркале: придраться было не к чему – у Насти оказался великолепный вкус, и теперь из зеркала на Высокова смотрел не он сам, а какой-то похожий на него щеголь в светлом летнем костюме и кремовых итальянских туфлях из мягкой кожи. Все было выдержано в мягких летних тонах, даже брючный ремень из той же кожи, что и туфли. Дополняла комплект темно-серая шелковая рубашка с едва заметной глазу клеточкой.

– Смотришься великолепно, – оценила Настя и поцеловала его на прощание.

Он спустился и сел в автомобиль.

Водитель Анатолий посмотрел на своего босса и усмехнулся:

– Не узнал вас, честное слово, подумал, что это мажор к машине подходит… Простите.

Владимир Васильевич не стал обижаться на случайно оброненное слово. Анатолию было пятьдесят лет, он возил всякое начальство и наверняка знал, кому что можно говорить и с кем лучше помолчать.

А когда тронулись с места, Анатолий намекнул:

– По дороге будет хороший цветочный магазин, там прекрасные букеты составляют.

– Спасибо, что напомнили, – оценил подсказку Высоков и поразился тому, как точно водитель определил, что начальство направляется в общество, где будут дамы.

Вообще Высоков редко когда дарил кому-то цветы. Разве что маме на день рождения или ей же на Восьмое марта. Однажды преподнес букетик Варе Коробейник, которая теперь стала старшим советником юстиции Варварой Ермаковой. Пришел к ней в общагу с тюльпанами и бутылкой шампанского. Тогда тоже был женский праздник, с крыш капал растаявший снег, и солнце светило в немытые оконные стекла.

Букет Коробейник приняла снисходительно и при этом упрекнула:

– Уж лучше бы ты еще пару бутылок прихватил. Одной нам точно не хватит.

Потом понюхала подаренные духи и тоже осталась недовольна.

– Вообще-то пользуюсь только «Клима». Уж мог бы спросить у меня, если не разбираешься в ароматах.

И вот на такой Варе Коробейник он чуть было не женился, что пошло на пользу в первую очередь ей, иначе бы она не сделала такой карьеры в генеральной прокуратуре.

На въезде в коттеджный поселок стояла будка со шлагбаумом. Подошел охранник в униформе и поинтересовался, к кому они едут. Документы спрашивать не стал, очевидно, по номеру автомобиля понял, что «вольво» приписан к гаражу городского суда.

Проехали шлагбаум, и Анатолий сказал, что он уже бывал здесь. Отвозил Николая Степановича Сперанского, когда подменял его заболевшего водителя, и ездили они как раз на дачу заместителя начальника ГУВД.

С поста охраны Корнеева, судя по всему, предупредили, потому что, едва они подъехали, ворота с кованой ажурной решеткой раздвинулись, и «вольво» въехал на территорию загородной резиденции генерала.

Большой дом из красного кирпича стоял в окружении сосен. Из того же кирпича была сделана и беседка с огромными стеклянными окнами. Теперь окна были распахнуты и можно было видеть, что внутри беседки находится камин, в который, судя по всему, была вмонтирована решетка для приготовления стейков. В камине горел огонь, что было странно, потому что майская суббота больше походила на теплый день середины лета, следовательно, в камине подготавливались угли, над которыми потом будет жариться мясо.

Владимир Васильевич вышел из машины, достал два букета роз: белые для хозяйки дома, алые для ее дочери. А когда обернулся, увидел спешащих к нему обеих женщин. Они обе тут же сбавили шаг и улыбнулись ему. Вика теперь выглядела иначе, чем при их первой встрече: на ней была коротенькая юбочка, очевидно, специально надетая к сегодняшнему событию, чтобы подчеркнуть длину стройных ног. К тому же теперь у нее была иная прическа, сделанная, очевидно, в дорогом салоне, как и макияж.

Ирина Петровна подошла и, принимая букет, поцеловала Высокова как старого знакомого. А он, решив сделать комплимент ее дочери, немного запнулся.

– Вика, я вас даже не узнал. Вы выглядите сегодня как девушка с обложки глянцевого журнала. Даже не думал, что можно так измениться за короткий период времени.

Владимир Васильевич и сам понял, что это прозвучало весьма двусмысленно, как будто во время их первой встречи Вика показалась ему совершенной дурнушкой. Он хотел тут же исправить свой промах, смешался, однако Корнеева, казалось, ничего не заметила и объяснила:

– Тогда на даче у Николая Степановича Вика просто была очень уставшей, она не хотела туда ехать, но мы с мужем ее насильно затащили.

– Надеюсь, Вика, вы не жалеете об этом.

– Теперь нет, – ответила девушка и смущенно улыбнулась, предполагая, что гость ее прекрасно понял.

И все равно Владимир Васильевич чувствовал себя неловко, потому что про девушку с обложки он явно загнул.

– Дочку утвердили в банке начальником отдела, – продолжала Ирина Петровна, – а до того она была исполняющим обязанности.

– Какого отдела? – проявил заинтересованность Высоков.

– Начальником отдела внутреннего аудита, – сказала девушка, – у нас только по городу около тридцати отделений и работы очень много.

Из дома вышел генерал и направился к ним.

– Ни минуты покоя, – объяснил он свое отсутствие, – в городе все время что-то происходит, а я требую, чтобы меня информировали о каждом серьезном происшествии.

– Надеюсь, ничего серьезного сегодня не случилось? – озабоченно поинтересовалась генеральша.

– Надейся, – ответил ей муж, посмотрел на гостя и неожиданно подмигнул ему.

Но что это означало, Высоков не понял: может, генерал дал понять ему, что между ними есть какой-то сговор или тайна, раскрывать которую он не собирается.

Гостю стали показывать дом, провели по всем комнатам, кроме комнаты Вики, сказав, что она сама, если захочет, все покажет. При этих словах девушка смутилась, а поймав обращенный на нее взгляд Владимира, и вовсе покраснела. Мебель во всех комнатах была из орехового или дубового массива и очень недешевой. Правда, Ирина Петровна объяснила, что приобреталась мебель на аукционах, где реализовывали конфискат.

– Все, конечно, нам не по карману было, – вздохнула она, – но мне уж так захотелось! Пришлось кредиты брать. До сих пор проценты платим.

Потом его провели на большую кухню, где готовила салаты молодая женщина. Увидев ее со спины, Высоков подумал, что эта девушка – ровесница Вики, но она обернулась, и Высоков понял, что ошибся.

– А это Сонечка, – представила ее хозяйка дома, – моя лучшая подруга.

– Я тебе говорил про нее, – напомнил генерал. – Бери Софью Андреевну себе в помощницы – не пожалеешь.

Стейки генерал готовил сам. Он стоял возле решетки и время от времени переворачивал куски мяса. Высоков присутствовал при этом и слушал, что ему втолковывает заместитель начальника ГУВД.

– Шашлыки или стейки – чисто мужское дело. Все дело, конечно, в маринаде и степени обжарки. Шашлыки обязательно должны нанизываться на шампуры вперемежку с кусочками сала, тогда они не будут сухими и жесткими, а стейки должны мариноваться не менее четырех часов. Я знаю десятка два разных маринадов, практически все придумал сам… Во всяком деле нужно творчество. Даже работа опера… Вот когда на земле работал, случай был. – Генерал обернулся и, никого не увидев поблизости, продолжил, но уже чуть понизив голос: – Одна баба решила избавиться от мужа…

Корнеев еще раз обернулся и увидел, что из дома на крыльцо выходят женщины, несущие тарелки и блюда с салатами.

– В другой раз расскажу.

И тогда Высоков решился:

– Виктор Николаевич, вы же тогда первым прибыли в нашу квартиру…

– Не «вы», а «ты», – напомнил заместитель начальника ГУВД, – действительно, так оно и было. Помочь твоему отцу, конечно, уже ничем нельзя было, но осмотр места происшествия первым провел именно я. Потом уж другие согласились, что картину убийства обрисовал правильно…

– Хватит вам об убийствах! – возмутилась Ирина Петровна. – Сейчас мы накроем стол, и все сразу садимся и никаких разговоров о делах.

Теперь уже Владимир Васильевич дождался, когда женщины покинут беседку, и продолжил:

– Я знаю, что вы высказали мнение, что это, возможно, самоубийство.

– Я? – удивился генерал, как будто впервые услышал это, и тут же согласился: – Высказал такое мнение, но потом от него отказался. Тогда меня убедил друг твоего отца – тоже судья.

– Колодин, – подсказал Высоков.

– Именно он пришел ко мне в отдел и начал показывать всякие схемы: типа того, где стоял убитый перед выстрелом, с какого расстояния стреляли… Но все это и без него было известно: эксперты уже дали свое заключение. Но он так убедительно все изложил, что даже я поверил… То есть сначала усомнился в заключении экспертов, а потом согласился с этим Колодиным. Молодой тогда был, неопытный…

– Причастность Качанова к убийству отца так и не удалось тогда доказать?

– Не удалось – это правда, хотя мы очень плотно работали в этом направлении. Колодин потом и председательствовал на судебном процессе, влепил этому Каро десять или двенадцать лет, но по другим эпизодам… Но сейчас, надеюсь…

Снова в беседку начали входить женщины, и Высоков вместо ответа просто кивнул.

– Ну и закроем тему, – спокойно произнес генерал.

Корнеевы с гостем сели за стол. А подруга их семьи пока не появилась, и Владимир Васильевич поинтересовался, где она.

– Сонечка на кухне прибирается, – объяснила Ирина Андреевна, – закончит и присоединится к нам. А вообще она очень скромная.

Сказала так и кинула на мужа быстрый взгляд. Но Высоков уже и без того понял, что дело не в скромности его будущего секретаря, а в том, что она здесь выступает в роли добровольной помощницы по дому…

– Володя, – обратился к нему Виктор Николаевич, – что предпочитаешь: коньяк, виски, водку?

Жена генерала немного напряглась, ожидая ответа.

– У меня нет предпочтений, – сказал Владимир Васильевич, – в компаниях бываю редко, один не пью вовсе, даже пива не употребляю. Но если приходится – то по событию. В Новый год – шампанского могу, а вот как сейчас под мясо – красное сухое.

Генерал поднялся и шагнул к холодильнику, достал из него бутылку вина, задумался на мгновение и достал еще одну – бутылку виски.

– А я, пожалуй, вискарика хлопну, – сказал он, – со льдом в самый раз в такой-то денек.

– Владимир, а вы не курите? – поинтересовалась Ирина Петровна.

– Не курю и даже не пробовал никогда.

– Учись, Витя, – сказала генеральша, глядя на мужа, – а то сила воли у тебя есть, а желания бросить курить всякую дрянь – нет.

– Всякую дрянь я не курю, – с самым серьезным видом ответил Виктор Николаевич, – за всякую дрянь у нас срок дают. Не так ли, ваша честь?

– Статья двести двадцать восьмая часть первая, – подтвердил Владимир Васильевич, – максимальное наказание – до трех лет лишения свободы.

Корнеев откупорил бутылку вина и наполнил бокалы, стоящие перед гостем и женой. Потом подумал и плеснул немного в бокал Вики. Стал открывать бутылку виски.

– Владимир, а вы любите музыку? – спросила Ирина Петровна.

– Это как в анекдоте, – подхватил заместитель начальника ГУВД, – танцует Наташа Ростова с Андреем Болконским. Первый бал, туда-сюда. И она спрашивает: «Князь, а вы любите музыку?» «Конечно! У нас в полку такой барабан есть – ну, очень большой!» – «И вы на нем играете?» – «Нет, для этого дела из Парижа молодую искусницу выписал. Чего она только на нем не вытворяет!»

Корнеев рассмеялся.

– Витя, – строго произнесла Ирина Андреевна, – при дочери такое! Разве можно? И что гость подумает?

– Тонкий юмор, – поддержал хозяина дома Высоков, – можно сказать, литературный.

Генерал посмотрел на жену:

– Этот анекдот, между прочим, мне твой дядя Николай Степанович вчера по телефону рассказал, хотел предупредить, что не приедет сегодня к нам, а заодно анекдот вспомнил. Рассказал и сам смеялся.

Заместитель начальника ГУВД налил себе полстакана виски, посмотрел на стол, очевидно, отыскивая, чем можно закусить. И произнес тост:

– За встречу! Дай бог, не последнюю.

Сам он выпил залпом, тут же положил в свою тарелку горячий стейк. А остальные выпили вина, но не до конца. Вика вообще едва пригубила.

– А что еще дядя Коля говорил?

– Да ничего такого. Просто узнал, что у нас сегодня Володя в гостях будет, сказал, что у Высокова большое будущее. Сам Николай Степанович… – Корнеев посмотрел на гостя, – собирается на пенсию через год-другой. А ты, мил друг, пойдешь на его место, а потом тебе прямая дорога в Верховный суд. Он даже не сомневается в этом. Вообще он сказал, что ты ему как сын – ведь своих детей у него нет. Он и к Вике нашей как к внучке относится.

– Он с моим отцом дружил.

– Мы это знаем, – с грустью произнесла Ирина Петровна и посмотрела на дочь.

Наконец появилась Софья Андреевна. Она переоделась и даже освежила лицо макияжем. Выглядела она очень молодо.

– Как вам моя подруга? – обратилась хозяйка к Высокову. – Фигурка прямо как у девочки.

– У меня конституция такая, – смутившись, объяснила будущая помощница Владимира Васильевича.

– Конституция у нас одна на всех, – поправил ее генерал. – Конституция Российской Федерации, в нее недавно поправки внесли.

– Может, сегодня без твоих шуток обойдемся? – негромко попросила Ирина Петровна.

– Какие шутки! – ответил Корнеев. – Конституция – вещь серьезная: Основной закон страны как-никак.

Но он все же притих, дальше разговор вели уже женщины, обращаясь к гостю, задавая ему разные вопросы: о его жизни, учебе, о том, как он проводит свободное время, и его интересах…

Время шло незаметно. Когда хозяин дома заметил, что Высоков посмотрел на часы, сказал ему:

– Ты хочешь свою машину вызывать? Не надо: пусть твой парень отдохнет. Мы на моей все вместе на концерт поедем.

Владимир Васильевич подумал немного и согласился. Отошел в сторону и позвонил Насте. Предупредил, что из гостей направится сразу в клуб, а она может приехать туда на такси. Он даже номер телефона Бори Лифшица ей отправил, чтобы тот смог встретить Настю у входа и провести в зал.

Высоков вернулся к столу, в беседке уже звучала музыка. Владимир Васильевич не успел опуститься на свое креслице, как хозяин-генерал резко поднялся и громко предложил, очевидно, после настойчивых просьб жены:

– А давайте потанцуем.

Тут же он протянул руку Софье Андреевне. А Высокову не оставалось ничего другого, как приглашать Вику. Потом он танцевал с Ириной Петровной, с Софьей Андреевной, еще раз с Викой. Потом он уже сидел за столом с ней, беседуя на разные темы.

Глава шестнадцатая

Борис ожидал его у входа, хотя Высоков менее всего хотел, чтобы Корнеев увидел Лифшица, однако Борька, словно специально, увидев выходящего из черного «БМВ» приятеля, бросился к нему.

– Володька!

Обнимать и прижиматься не стал и на том спасибо. Хотя за это надо благодарить только рост Владимира Васильевича: Лифшиц при объятиях уперся бы ему подбородком в живот: рост у Борьки был стандартный для авантюристов – метр с кепкой. У входа Высокова поджидала и Настя. Она ежилась на невском ветру: после жаркого дня вечер выдался прохладным. Владимир Васильевич помог выйти из машины Ирине Петровне и Вике. Пришлось представить им Лифшица.

– Это Борис – мой бывший сокурсник.

Настя пришла в новом платье, судя по всему, купленном этим днем, пока Владимир Васильевич был в гостях. Классическое коктейльное платье – черное и короткое. Сопровождать Корнеевых в зал Высоков не стал, тогда пришлось бы идти под руку с Настей, а он не то чтобы стеснялся своей девушки – как раз нет, но это испортило бы настроение генералу с Ириной Петровной, не говоря уже о Вике.

Он дошел с ними до входа, а потом, сказав, что надо дождаться, когда ему принесут билет…

– Так вот же он, – чуть не испортил все Лифшиц.

Но Корнеевы не стали задерживаться и прошли внутрь клуба.

Заказанный столик располагался на балкончике почти над правым краем сцены. Точно на таком же балкончике, но только с левой стороны устроилась семья заместителя начальника ГУВД. Судя по всему, это были самые дорогие места в зале, потому что до установленного на сцене микрофона, возле которого должен был выступать популярный певец, было не более восьми метров. Однако Лифшиц был недоволен.

– Последние билеты отхватил, просто другого выбора не было. Рядом с нами колонки; они будут оглушать и вряд ли мы что-то разберем.

– Зато все хорошо видно, – сказала его спутница, которая до этих слов молчала, внимательно разглядывая Настю.

Спутнице Лифшица было около тридцати. Крашеная блондинка с прямыми волосами до плеч пришла на концерт на высоченных шпильках, в коротком платье с открытыми плечами и до неприличия глубоким декольте. Очевидно, Боря сказал ей, что за столом будет заместитель председателя городского суда, и потому она рассматривала не только Настю, бросала изучающие взгляды и на Высокова, пытаясь определить, произвела ли она впечатление на важную особу. Звали ее Илона, но Высокову подумалось, что вряд ли это ее настоящее имя.

Он стал смотреть в зал и почти сразу увидел знакомые лица: за одним из столиков сидел Дима Словоерсов, который был в компании двух женщин и пожилого мужчины. Одна из женщин сидела рядом с ним, положив руку на плечо адвоката, вероятно, его жена. За другим столом развалился Шахмаметьев, которому четыре года назад Высоков назначил пять лет колонии-поселения за спровоцированное дорожно-транспортное происшествие, в котором погибла женщина. Шахмаметьев отбыл две трети срока, на работу в мэрию уже не вернулся, но, судя по тому, что он изрядно растолстел и посещает не самые дешевые увеселительные заведения, на жизнь не жалуется. Ближе к сцене расположилась Вера Бережная, которую Владимир Васильевич помнил по факультету. Она какое-то время работала в следственном комитете, а потом ушла на вольные хлеба, открыв детективное агентство… Она училась на одном курсе с судьей Ивановым, и тот должен был знать ее хорошо. Высоков посмотрел на ее спутника и узнал в нем председателя городского следственного комитета Евдокимова. Тот, правда, сидел рядом с другой молодой женщиной и что-то увлеченно рассказывал ей. Присутствовали и другие известные персоны, но это были лица, знакомые многим по телевизионным экранам и фотографиям в прессе.

За спиной хлопнула открываемая бутылка шампанского. Пока Высоков разглядывал зал, Боря Лифшиц подозвал официанта.

Владимир Васильевич прикрыл ладонью свой бокал.

– Спасибо, но я сегодня уже не буду.

– Чего так? – удивился бывший сокурсник.

– Я приехал из гостей, где меня накормили и напоили.

На сцену начали выходить музыканты. Высоков посмотрел на них, а заодно бросил взгляд на противоположную ложу. Корнеев внимательно наблюдал за ним и наверняка видел, как он отказался от вина.

И вдруг Высоков отчетливо осознал, что чувствует себя не в своей тарелке, находится не в том месте, где ему хотелось бы быть сейчас; он оглядывается по сторонам, словно опасается слежки, как будто выдает себя за какого другого человека, хочет соответствовать правилам игры, которую ведут они все, окружающие его сейчас. Зачем ему это? Чего он боится? Того, что его обвинят в преступлении, которого он не совершал и виноват в нем еще меньше, чем Настя, случайно нажавшая на курок пистолета, данного ей Высоковым? Ну даже если ему и предъявят обвинение, вряд ли отдадут под суд. Работы он лишится, но так ли она нужна ему… Нужна, конечно, он мечтал о ней всю свою сознательную жизнь. Но смысл разве в том, чтобы, надев на себя мантию, осуждать людей, жизнь которых так далека от него, что у него нет такого права изменять ее? То есть у него есть такое право, но кто ему дал его? И смысл его жизни не в том деле, ради которого он жил, учился, старался чего-то достичь… Смысл всего его существования рядом, за этим же столиком, можно протянуть руку и коснуться ее – девушки, которая внезапно стала для него самым дорогим и важным, ради чего он и живет теперь на этом свете…

Раздались аплодисменты, на сцене появился тот, ради которого все собрались в этом зале. Прозвучали первые аккорды.

Seems to float on by

Like a cloud in the wind

Way up in the sky

Every move that I make

Seems to be the wrong way

Like a cold black night

After a summer’s day

What can I do

What can I do[8]

И весь зал, или почти весь, грянул:

– Водки найду!

Популярный исполнитель, немного ошалев от такой слаженности, посмотрел в темный зал, словно пытался отыскать невидимого дирижера, руководившего таким огромным хором.

– О чем он поет? – шепотом спросила Илона, наклонившись к плечу Лифшица.

– А ты разве не понимаешь? – удивился американский адвокат. – Ты же в Штаты хочешь перебраться.

– На бытовом уровне у меня все о’кей, я только песни не всегда понимаю.

Владимир Васильевич посмотрел на Настю и понял, что ему нестерпимо хочется оказаться сейчас дома, вместе с девушкой, которая для него дороже остального мира со всеми его звездами.

Но он остался.

А в зале начали танцевать. Илона утащила в зал Борьку Лифшица, а Настя посмотрела на Высокова, и он понял ее взгляд. Они танцевали, и рядом с ними оказался кружащийся с немолодой дамой Дима Словоерсов.

– Привет, – крикнул он, чтобы его можно было услышать, – расслабиться пришел?

Высоков не стал отвечать и попытался отодвинуться от Словоерсова подальше, но танцующие двигались такой плотной стеной, как будто их специально наняли для того, чтобы Владимир Васильевич не смог прошмыгнуть мимо.

– У меня к тебе разговор! – крикнул Словоерсов. – На пять минут, ты не бойся.

– Потом, – отмахнулся Высоков.

Бывший сокурсник подошел в перерыве. Обнял Борю Лифшица и протянул руку Высокову, но Владимир Васильевич не стал ее пожимать.

– Если ты о деле, то лучше сразу уходи.

– Я за советом, – вздохнул Словоерсов, – отойдем на пару минут.

Он по ступенькам спустился в зал, где между столиками сновали официанты. Огляделся и, сказав, что здесь очень шумно, направился к выходу из зала.

– Куда ты меня ведешь? – крикнул ему вслед Высоков.

– В баре никого, – ответил Дмитрий.

Возле длинной барной стойки народу было немного, но здесь сидел с бокалом пива в руках Корнеев. И тогда Высоков повернул обратно. Бывший сокурсник схватил его за рукав.

– Володя, чего ты нервный такой? Это мне впору от всего шарахаться. Я уже проклял все на свете за то, что подписался на это дело.

– Я же предупреждал, что о деле говорить не буду.

– Мне страшно, ты не понял, что ли? Если не оправдаю надежд, то сам знаешь, что за мою жизнь никто и ломаного гроша не даст. Тебе-то хорошо: ты лицо неприкосновенное, а кто ко мне государственную охрану приставит?

– Откажись!

– Тоже боюсь. Аванс уже взял… Не хотел брать… Но столько предложили, что забыл про опасность…

– Дима, тебя подписали на это дело лишь потому, что ты раструбил на весь город, что мы с тобой друзья… Но сам знаешь, что друзьями мы никогда не были.

– Мне реально страшно. Ты Женьку Бережного помнишь? На два курса старше нас учился. Он тоже адвокатом был, а как его убили, знаешь?[9] А сейчас я жену его Веру увидел. Хотел к ней подойти, но потом подумал: вдруг за мной следят?

– Она-то чем тебе помочь может?

– У нее агентство и конкретные связи на всех уровнях. Она многие вопросы решает.

– Обращайся к кому хочешь. Я тут при чем?

Словоерсов вздохнул, посмотрел по сторонам и перешел на шепот:

– Так я и за тебя боюсь. Вспомни про своего отца…

– Что-о? – не поверил своим ушам Высоков. – Ты мне угрожаешь? Кто тебе приказал?

– Тихо, тихо, – испугался Дмитрий, – не угрожаю, просто хочу посоветовать…

Владимир Васильевич схватил бывшего сокурсника за лацкан и притянул к себе:

– Еще слово – и получишь по роже.

– Все, все, – попытался остановить его адвокат, – остановись: на нас люди смотрят.

Высоков посмотрел в сторону и увидел генерала Корнеева, стоящего в пяти шагах от них. Оттолкнул от себя бывшего сокурсника:

– Ко мне не подходи больше. Забудь про наше знакомство!

Он пошел в сторону и поравнявшись с заместителем начальника ГУВД, спросил, стараясь казаться спокойным:

– Как вам музыка?

– Нормально. Та самая – из моего детства. У меня старший брат этих «Смоки» крутил с утра до вечера. Он потом в Афгане погиб, и все кассеты его мне достались… – Корнеев остановился и обернулся назад: – А с кем это ты сцепился там?

– Учились когда-то вместе, но теперь не с теми вопросами ко мне подошел…

– А-а, – успокоился генерал, – а уж мне показалось, что вы девушку не поделили. Кстати, с кем ты там сидишь?

– Один знакомый по университету: он теперь в Штатах живет…

– А девушки?

– Это его знакомые.

Он соврал неожиданно для самого себя, как будто стеснялся Насти…

– Ну ладно, будет скучно, перебирайся к нам. Правда, мы здесь только до конца концерта. А потом за город вернемся… Кстати, не забыл, что в следующую пятницу тебе судить Качанова? Хорошо дело изучил?

– Изучил, сделаю как надо. Только все обвинение строится на показаниях свидетелей. А если они все откажутся от своих показаний? Все заявят, что на них было оказано давление? И тогда все выводы обвинения посыпятся.

– Пусть только попробуют так сказать! Они же сами называли имена и фамилии людей, которые выбивали с них деньги за крышу. А некоторые с самим Качановым напрямую общались и даже деньги лично ему передавали. Вымогательство чистой воды! Причем совершенное преступной группой, которой руководил ранее судимый по подобной статье гражданин Качанов.

Высоков никуда перебираться не собирался, остался за своим столом в компании Лифшица, вместе досидели до окончания программы. Потом, когда бо́льшая часть зрителей схлынула, поднялся и подал руку своей девушке:

– Нам пора.

– Посидим еще немножко. Хотя бы часок, – настаивал Борис, – Димку можно позвать. Он где-то здесь мелькал.

– Это он тебя надоумил меня сюда затащить?

– Как ты мог подумать? – вытаращил глаза Лифшиц. – То есть… в каком смысле? А что особенного, что мы здесь сидим?

Владимир Васильевич достал из кармана портмоне, вынул из него четыре заранее приготовленные стодолларовые купюры и положил их на стол:

– Чуть не забыл: это за билеты, – потом достал еще одну и положил рядом с теми, – а это за стол. Спасибо всем за компанию.

Высоков быстро спустился в опустевший зал, быстро пересек его. Настя едва за ним поспевала. Настроение было испорчено. Все теперь стало понятно: Словоерсова наняли для участия в резонансном процессе в надежде, что он сможет договориться с судьей. Скорее всего, он это и пообещал… Сам он не мог пригласить сюда Владимира и попросил об этом Лифшица… И сделал попытку его запугать. Удивительно, что еще денег не предлагал… Но ведь если Высоков откажется от участия в процессе, назначат другого. Или они знают, что с другим можно договориться, а с ним нет?

Домой добрались на такси. И когда вошли в квартиру, Настя обняла Владимира, и перед тем как поцеловать ее, он спросил:

– Ты не будешь против, если предложу тебе выйти за меня?

– Куда? – изобразила непонимание девушка.

– Замуж, разумеется.

Глава семнадцатая

Утром следующего дня выспаться не удалось. Позвонила мама и, услышав его голос, спросила удивленно:

– Ты еще спишь?

– Половина девятого, – ответил он, – воскресенье к тому же.

– А раньше ты в это время уже с пробежки возвращался. Родители всех твоих одноклассников всегда восхищались: они на работу идут, а ты по району круги наматываешь.

Вообще-то восхищаться должны были не только им, потому что Володя всегда бегал с Таней Антоновой, заходил за ней, она поджидала его возле своего подъезда, и они начинали бежать трусцой под невысокой аркой ее старого дома, а потом уже вокруг квартала. Один круг – почти два с половиной километра; они делали три, чтобы уложиться в полчаса. Как раз в восемь тридцать Володя возвращался домой, чтобы быстро залезть в душ, проглотить оставленный для него завтрак и успеть в школу. Хотя до нее было две минуты неспешным шагом. К школе они приходили одновременно, а если нет, то или Таня его ожидала на крыльце, или он ее…

– Ну хорошо, – согласилась мама, – можешь поспать еще часок, – а потом приезжайте ко мне. А то бросили меня одну.

Он вернулся в постель к Насте: поспать, конечно, не удалось. Зато некоторое время поговорили о свадьбе. Заявление решили подать в следующую субботу. На самом деле можно было бы и пораньше это сделать, но Настя не торопила, а он сказал, что у него в пятницу важное судебное заседание, а потому в субботу будет в самый раз, потому что он сбросит с плеч тяжкий груз. Груза, конечно, особого не было: обычное дело, которое он хорошо изучил.

Елена Александровна позвонила еще раз – ровно через час – и приказала:

– Быстренько собирайтесь, к полудню вас жду.

Она, очевидно, не знала, что до Сестрорецка теперь можно добраться гораздо быстрее, чем за час. Это когда-то приходилось ехать через весь город и стоять в пробках, а сейчас достаточно выехать с Васильевского на скоростную трассу и мчаться со скоростью сто двадцать, наблюдая, как мимо пролетают новые высотные здания, футбольный стадион, похожий на огромную летающую тарелку, бескрайняя гладь залива и далекий Кронштадт, увенчанный золотым куполом Морского собора…

Они решили попить чаю на кухне. Владимир Васильевич подвинул сахарницу на середину стола и заметил прилипшую к ее донышку визитку. Взял ее и прочитал.

Павел Ипатьев

Независимый журналист

Они собирались встретиться в эти выходные, впрочем, он ничего не обещал: о встрече просил Павел, а он еще сказал, что нет времени. Но это явная отговорка: время всегда можно найти.

Высоков взял телефон и набрал указанный на визитке номер. Пошло соединение, и тут же прозвучал голос:

– Привет, Володя.

– Как ты догадался? – удивился Владимир Васильевич. – Я еще и слова не сказал. У тебя есть мой номер? Откуда? А ведь в базах его нет.

– У меня свои источники информации.

– Значит, это ты ко мне Леху Лапникова направил, – догадался Высоков. – А я-то голову ломал, что это он после стольких лет забвения ко мне приперся.

– А тебя никто и не забывал: это ты сам пропал куда-то. Но если звонишь, значит, нашел время для встречи.

– Сегодня днем у матери в Сестрорецке обещал быть. Вернусь к восьми вечера.

– Хорошо, в это время буду на лавочке у твоего подъезда.

– Если у тебя важное дело, то…

– Это твое дело, – не дал ему договорить друг детства и закончил разговор: – До встречи вечером.

Как и накануне, припекало солнышко. Мама встретила их во дворе, обняла сначала сына, а потом уж и Настю.

– В кои-то веки, – сказала она, – могли бы и почаще приезжать.

Чаще приезжать вместе они не могли, потому что были знакомы чуть больше двух недель. Настя стала осматривать их владения и увидела старые яблони.

– Какие огромные! – удивилась она. – Еще плодоносят?

– Еще как! – подтвердила Елена Александровна. – Столько яблок обычно! В былые года мы ведрами в город отвозили: всем знакомым раздавали, одноклассникам Володи тоже. А потом и сокурсникам, особенно тем, кто в общежитии жил. У нас участок был обширнее, но тот кусок, где росла бо́льшая часть яблонь, мы продали одному банкиру. Там еще и вишни были…

– Теперь он своих знакомых банкиров яблоками подкармливает, – пошутила девушка.

– Нет, – покачала головой Елена Александровна, – тот банкир проворовался и сбежал в Англию, откуда его не выдают. Теперь пускай за свои ворованные фунты там яблочки покупает.

– Нет у него фунтов, – сказал, еле сдерживая смех, Владимир, – против него и англичане дела возбудили. Все, что у него нашли, конфисковали, даже поместье во Франции забрали. Так что у него ни фунтов, ни яблочек…

– Значит, Бог все-таки есть, – сказала мама.

– А теперь тогда кто там обитает? – поинтересовалась Настя.

– Ежики. Я их подкармливаю, а они мышей ловят. А вообще там теперь другой банкир живет. Он купил участок с домом, но редко здесь бывает. Мы хоть и знакомы, но не общаемся. Наверное, год уже его не видела.

– Может, он тоже в Англию перебрался?..

Высоков отошел в сторону и посмотрел на яблони, почки на которых еще не распустились, но вот-вот должны были появиться цветы. И цвести яблони обещали очень обильно. По траве пробежал ежик – он спешил к их дому, и Настя тоже заметила его.

– Посмотрите, кто к нам пришел? Может, он за яблочками?

– Ежи яблоки не едят и морковку тоже, как и грибами не питаются, – объяснил Высоков. – Детей просто обманывают в мультиках и сказках. Все ежи плотоядные: им только мясо подавай. Они едят мышек, крысок, змей могут за милую душу. А еще я лично видел, как один местный маргинальный ежик уминал брошенный кем-то окурок, – говоря все это, Владимир Васильевич бросил взгляд на окна дома, увидел силуэт за занавеской и тут же спросил тем же тоном, каким рассказывал о гастрономических предпочтениях ежиков. – Кто у нас в доме?

– Олег Ильич, – ответила мама, – я ему сказала, что ты сегодня обещался, вот он и заскочил: давно тебя не видел.

Высоков подошел к крыльцу, а навстречу ему вышел Колодин, бывший судья, сокурсник и лучший друг его отца. Они обнялись.

– Редкий гость, – произнес Владимир Васильевич.

– Это ты редкий, – улыбнулся Олег Ильич. – Раз в месяц здесь бываешь. А теперь я, когда узнал, что ты будешь здесь…

Колодин замолчал, но за него продолжил Высоков:

– Решили заехать и поговорить о деле?

Олег Ильич кивнул.

– О деле Качанова?

Бывший судья кивнул еще раз.

– За последние дни меня атакуют со всех сторон и предлагают поговорить…

– Мне все это знакомо: предлагают деньги, потом в ход идут шантаж и угрозы…

– Ну до этого пока не дошло.

– Значит, с тобой еще не говорили. Видимо, сделают это перед самым судом, чтобы ты не успел ничего им противопоставить. Сделают нечто такое, что выбьет тебя из колеи.

– Моего отца ничего не могло выбить, как вы говорите, из колеи. И тогда они решились на убийство…

Колодин замолчал, пристально посмотрел на Владимира:

– Ты вообще ничего не знаешь…

– Мне известно больше, чем вы думаете, например, я знаю, что вы пытались убедить следствие, что это было самоубийство…

– Погуляем по саду, – предложил Олег Ильич, – а то в доме все разговоры слышны.

Высоков никуда не собирался идти с этим человеком, которого Сперанский назвал ренегатом. Многие до сих пор считают, что Колодин назначил Каро Седому минимальный срок не просто так…

– Хорошо, – согласился Владимир Васильевич, – погуляем по саду.

Они вышли из дома на широкое крыльцо, где в плетеных креслах расположились Елена Александровна и Настя, ведущие беседу. Спустились по ступеням и, когда отошли на достаточное расстояние, Колодин произнес:

– Твой отец был кристально честным человеком. Он должен был председательствовать на суде, но не смог, потому что с ним случилось то, что случилось…

– Его убили, – напомнил Высоков.

– После его смерти меня назначили председателем, но это уже потом – после того как произошло несчастье. А до этого я узнал от твоего отца… Он сказал мне, что ему угрожали: сначала предложили огромную по тем временам сумму… Да и по нынешним тоже. Потом сказали, что убьют жену, ребенка, но он не сломался и тогда. Потом всплыло это неожиданное наследство, – Колодин показал рукой на дом, – Василий Николаевич даже не понял, что это за тетка и откуда она взялась… Но она оставила завещание, в котором указала своего единственного наследника ее движимого и недвижимого: участок земли, дом, «Волга ГАЗ-21»…

– Помню такую машинку с коробкой-автоматом…

– Я потом купил ее у вас. Еще имелся банковский счет, но денег на нем было совсем ничего…

– К чему вы это мне говорите?

– Да к тому, что очень скоро, после того как вы уже въехали сюда, твоему отцу прислали копию документа, написанного рукой бывшей владелицы. Обычная записка с таким текстом: «Находясь в уме и здравой памяти, хочу поставить в известность компетентные органы и предупредить, что, если со мной что-то случится или в случае моей внезапной смерти, прошу считать виновником судью Высокова Василия Николаевича. Ко мне приходили бандиты и под угрозой убийства приказали мне составить завещание в его пользу. С ними прибыла и нотариус Антонина Гребенюк, которая явилась с реестровой книгой и внесла в нее соответствующую запись, а бандиты заставили меня подписать…»

– Не верю, – твердо произнес Владимир Васильевич, – почему она сама не пошла в прокуратуру или в милицию, почему не позвонила по всем известному номеру, чтобы вызвать милицию к себе домой?

– Не могла. Бандиты почти наверняка остались в доме и контролировали каждый ее шаг. Сколько они были рядом – два дня или три… Может, неделю… Думаю, неделю максимум. А потом крепкая женщина шестидесяти пяти лет внезапно умерла от сердечного приступа.

– Такое случается.

– Не спорю. Но сразу после ее смерти всплывает некая фирма по оказанию ритуальных услуг, которая организовала кремацию, но кто оплатил эти услуги, непонятно. Договор якобы подписала заранее та самая ваша родственница – хозяйка дома, словно предчувствуя свою внезапную кончину.

– И только на этом основании вы сделали вывод, что он застрелился?

– Не только на этом. Еще ему прислали заявление в милицию, в котором некая девушка утверждала, что была изнасилована в своей комнате судьей Высоковым… Она проживала на тот момент в коммунальной квартире, и соседи показали, что стали свидетелями преступления. Сначала услышали шум борьбы, потом крики, подбежали к запертой двери, и когда выбили ее – застали девушку в разорванной одежде и судью с расцарапанным лицом. Судья тут же выбежал из комнаты и из квартиры, а они не смогли его остановить, потому что он был высок ростом и силен.

– Ну это ведь ложь, – не поверил Владимир Васильевич, – очевидная провокация. Вы же знаете, как расследуются подобные дела. Должна назначаться экспертиза.

– Результаты экспертизы тоже прилагались. Но Вася мне рассказал, как было на самом деле. Девушка была едва знакома ему – красивая девушка, надо сказать: я встречался с ней потом уже после всего этого, чтобы разобраться… Василий сказал, что она позвала его, чтобы поговорить о какой-то своей проблеме… Ей угрожают, за ней следят… Он сделал глупость, что поверил всему, но она была такая скромная, невинная… Мне он сказал, что и сам прекрасно понимал, что домой к ней нельзя было идти, но почему-то… Оказавшись в своей комнате, она тут же закрыла дверь на ключ, спрятала его в карман… Потом стала рвать на себе одежду, а когда он попытался отобрать ключ и уйти, расцарапала ему лицо и стала орать и звать на помощь… Вполне вероятно, соседи сознательно участвовали в провокации: один из мужчин был ранее судим, второй запойный пьяница, да и их жены были такими же…

– Пусть все было так, как вы говорите, но лишать себя жизни из-за этого!

– Это ты сейчас так спокойно можешь рассуждать, а представь себе человека, для которого честь дороже всего. Ему проще было выстрелить в себя, изобразить это как заказное убийство и сохранить доброе имя.

– Не верю. Следствие, экспертиза показали, что на него напали, отец сопротивлялся и его застрелили, причем вторым выстрелом.

– Ни одного постороннего отпечатка на пистолете, кроме отпечатков твоего отца. Даже если бандиты действовали в перчатках или стерли отпечатки, то не было бы вообще никаких… но не это главное. Главное, что был мальчик…

– Какой мальчик? – не понял Владимир Васильевич.

– Свидетель, который сидел на подоконнике на лестничной площадке между вторым и третьим этажом, когда мимо прошел, поднимаясь наверх, отец его друга Володи. Василий Николаевич узнал его, поздоровался и сказал, что лучше бы мальчик шел во двор – солнце яркое и теплое. Зачем на подоконнике сидеть?

– То есть вы хотите сказать, что какой-то мой друг детства его видел, а потом не сказал мне об этом?

– Родители сами привели этого мальчика в отдел милиции, где он дал показания прибывшему оперативному сотруднику. Этот опер опросил мальчика в присутствии родителей, а потом попросил всех об этом не распространяться. Потому что время суровое – мало ли что… И они согласились.

– Опера звали Виктор Николаевич Корнеев?

Олег Ильич кивнул.

– А мальчик кто?

– Твой одноклассник. Его звали Павликом.

– Ипатьев? – не поверил Владимир Васильевич. – У нас в классе только один Паша, он же Павлик. Я не верю: он бы мне рассказал.

– Верь не верь, но откуда тогда я про него знаю?

Высоков молчал, смотрел на крыльцо, где о чем-то разговаривали его мать и любимая девушка. Настя, очевидно, рассказывала что-то очень смешное, потому что Елена Александровна смеялась.

– Я не знаю, что Каро собирается делать сейчас, – негромко произнес Олег Ильич, – скорее всего, потянется через самых близких тебе людей. И действовать будет жестко и не своими руками. Тюрьмы он не боится, но попасть за решетку – значит проиграть, а он уже много лет не проигрывает. За столько лет на свободе к нему ни одной предъявы от таких же, как и он, за то, что отжимает их бизнесы, расправляется с теми, кто пытается противостоять ему в криминальном мире, а в мире нормальных людей он спокоен за свою жизнь и свободу…

– Мне намекнули, что его кто-то прикрывает в нашем ГУВД на самом высоком уровне.

– Вполне может быть.

– Но дело против него возбудили.

– Дело возбуждает прокуратура, и тебе это хорошо известно. Дело возбудили, но он сделал ответный ход. Про убийство прокурора Марьянова слышал?

Высоков кивнул.

– Люди для гражданина Качанова – мусор. И неважно, кто эти люди – обычные граждане или блатные.

– Что же сами после смерти моего отца не назначили ему максимальное наказание?

– Я сделал все, что мог. Следствие не представило ничего такого, за что можно было упечь его на больший срок. А если честно, то на меня надавили. За себя я не боялся… То есть, конечно, получал угрозы, и мне было не по себе… Но мне было сказано, что Лену – я говорю о твоей маме – и тебя вместе с ней убьют и сделают это так, чтобы смерть эта была долгой и мучительной. Я поверил, потому что знал Качанова и понимал: это не пустая угроза. Если честно, я люблю Лену, давно, еще с той самой минуты как увидел ее впервые. Познакомил ее с лучшим другом…

– Я знаю эту историю.

– Если знаешь, то в чем ты меня обвиняешь? У меня дороже вас никого нет. Вы с мамой моя семья, и другой у меня нет. Сейчас у тебя появилась наконец девушка, и она тоже будет моей семьей, если у тебя с ней все серьезно.

– Я понял, – сказал Высоков.

И пошел к крыльцу. Тут же остановился, обернулся и спросил:

– Нотариус Антонина Гребенюк жива еще?

– Года не прошло после гибели твоего отца, как нотариус пропала, предварительно продав квартиру, свой «мерседес» и сняв все деньги со своих счетов. Но перед этим предупредила сотрудников своей конторы, что уезжает отдыхать, чему они в немалой степени удивились, потому что была зима. Почти сразу после ее исчезновения всплыло дело «черных риелторов», которые завладевали квартирами одиноких пожилых людей. Три десятка смертей было на совести бандитов. С преступниками сотрудничал и участковый, который якобы застрелился, и сотрудница бюро регистрации прав на недвижимость. Те, кто все-таки попал на скамью, потом в один голос утверждали, что эти трое, не дожившие до суда, и были организаторами преступной группы… О том, кто на самом деле руководил ими, остается только догадываться.

– Каро Седой?

– Он в это время уже был на зоне, куда я его отправил, – ответил Колодин, – но группа до этого действовала несколько лет.

Глава восемнадцатая

Подъезжая к дому, Владимир Васильевич посмотрел на часы: до восьми вечера оставалось почти сорок минут. Но когда уже выруливали во двор, Высоков сразу увидел сидящего на скамье возле подъезда Пашку.

Остановил машину, не спеша вышел, Настя взяла его под руку. Ипатьев поднялся навстречу и поздоровался.

– Дома посидим? – спросил Владимир Васильевич.

– Лучше здесь, на солнышке, – ответил Павел.

Настя поцеловала Высокова и спросила:

– Ужин готовить?

Он посмотрел на бывшего одноклассника.

– Ты как?

– Есть не хочу, – ответил тот.

Они отошли к детской площадке и опустились на скамейку, окрашенную в ярко-зеленый цвет. Неподалеку в песочнице возился ребенок, а молодая мама сидела на такой же скамейке напротив бывших одноклассников и не отрывала взгляда от экрана своего смартфона.

– Ее зовут Юля Денисова, – негромко произнес Ипатьев, – ее сестра училась на два года младше нас. Юля не замужем, но это ее не особо заботит. Нигде не работает, не учится.

– Меня это мало интересует. Давай прямо к делу.

– Не знаю, как и начать, – начал Ипатьев, – но много лет хотел тебе сказать…

– Я знаю, что ты хотел. Ты был последним человеком, который видел моего отца живым. Как вообще это было?

– У нас был последний звонок, если ты помнишь, а потом концерт. Меня подрядили вместе с другими троечниками исполнить матросский танец «Яблочко». Я не мог пережить такого позора и сбежал. Наказания не боялся, потому что табеля уже выдали, а впереди были долгие летние каникулы. И я пошел к твоему дому, потому что ты сказал, что у тебя есть видеомагнитофон и мультики с Томом и Джерри. Сидел на подоконнике и играл в игру «Ну, погоди», если помнишь такое устройство под названием «Электроника»: там еще волк яйца ловил…

– Помню. Дальше!

– Кто-то прошел мимо и сказал: «Здравствуй, Павлик! Что ты тут сидишь, когда такое солнце сияет?» Это был твой отец. Я бы сразу ушел, но мне светил рекорд игры, и я остался сидеть. Рекорд не получился и…

– Дальше!

– Минут через пять приблизительно я услышал выстрел… А потом секунд через двадцать еще один…

– Точно через двадцать секунд?

– Может, через пятнадцать… Я не считал тогда, как ты понимаешь. Но точно не сразу, и пауза была достаточно длинной… Я сначала не понял, что это выстрелы… Пробыл на этом подоконнике минут пять еще, потом начал спускаться. Когда уже вышел во двор, то увидел старушку – твою соседку. Она тащила пакеты с продуктами. Хотел ей даже помочь подняться, а потом вспомнил про выстрелы и не стал. Вдруг там что… Вечером к нам заскочила уже наша соседка по лестнице и сообщила, что убили судью Высокова. Я сказал родителям, что был там и слышал выстрелы. Отец меня в охапку и потащил в райотдел. Мать, конечно, тоже поехала с нами. Нас принял оперативный сотрудник, который выслушал меня, все записал… А потом попросил меня выйти в коридор. Как выяснилось потом, он сказал родителям, что я теперь важный свидетель обвинения и мне надо обеспечить государственную защиту, что вряд ли получится, так как сотрудников и без того не хватает. И предложил меня где-нибудь спрятать. После чего мать потребовала бумагу с моими показаниями, разорвала их в мелкие клочки и взяла слово с этого опера, что он никого не видел и ничего не слышал. Знаешь, как фамилия того опера?

– Виктор Николаевич Корнеев.

– Давно тебе это известно? – удивился Ипатьев.

– С недавних пор.

Павел вздохнул и посмотрел в сторону.

– А я всю жизнь живу с чувством вины перед тобой. Я и в журналистику пошел, чтобы заниматься расследованиями. Очень хотелось, чтобы все как-то иначе стало, безопаснее, что ли… Я и этим делом пытался заниматься, хотел получить допуск к архивам, но не дали. И к тому же предупредили, чтобы не совал нос куда не следует. Грозили программу закрыть.

– Ее и так закрыли, – напомнил Высоков.

– Теперь снова открывают… С моей подачи руководство канала обратилось в прокуратуру, чтобы разрешили снимать на суде…

– Отказали, в курсе.

– Тебе нужны дополнительные материалы на Качанова, которых нет и не может быть в деле?

– Нет, потому что я принимаю решение только на основе того, что нашло подтверждение в ходе судебного заседания. Почему не отнес материалы в полицию или в прокуратуру?

– Да потому что им никто не верит. А там десятки, а то и сотни свидетельств. Даже наша одноклассница Тамара Новикова, у которой вроде как в собственности кафе, горбатится там вместе с мужем с утра до вечера практически ни за что, потому что всю прибыль забирают люди Карена. А когда они попытались освободиться от рабства, им было сказано, что должны отдать всю сумму, указанную в расписке. А там сто тысяч евро! Но они уже отработали эти деньги два года назад полностью и с процентами. Но это еще не самый вопиющий случай. Там есть истории, когда девочек забирали за долги родителей и выставляли их на трассу… И сейчас отправляют в подпольные бордели… Я в своей программе показывал какие-то съемные квартиры… Но это такая самодеятельность, что и не стоило даже показывать. Однажды мы примчались в загородный особняк: нас не просто не пустили, в нас начали стрелять… Понятно, что не с целью убить, а чтобы напугать… А это страшно, когда по тебе ведут огонь и пули ложатся совсем рядом. Я вызвал полицию, но они не приехали. Назвали наши действия вторжением в частную жизнь. Откуда они знают, что происходит: значит, кто-то позвонил им раньше и приказал так отвечать? Отснятый материал я привез в студию, мы его смонтировали, но в последний момент руководство приказало его в эфир не пускать. Это что? И при этом нас из каждого утюга уверяют, что лихие девяностые остались в далеком прошлом, жизнь теперь стала лучше и веселей. Очень тебя прошу, возьми материалы. Ты же можешь упросить прокурора, чтобы их присоединили к тем, что уже есть у следствия. Знаешь, сколько я носился, чтобы добыть все это? Как людей убеждал рассказать всю правду. Убедил лишь, когда сказал, что только вместе, сообща мы сможем победить зло. По одному каждого раздавят, а вместе мы дадим такой отпор, что…

– Не могу, – покачал головой Высоков, – обратись к органам следствия или в прокуратуру. В городской прокуратуре советник юстиции Мелешкин – его телефон есть в справочнике, свяжись с ним…

– Бесполезно все это, – махнул рукой Павел и поднялся со скамьи, – на тебя надеялись, а ты такой же оказался – слуга закона, а не справедливости…

И Высоков поднялся, решив, что встреча подошла к концу.

Ипатьев смотрел на друга и наконец признался:

– Ладно уж, скажу. Я свои материалы предлагал прокурору Марьянову, но он отмахивался. Потом вдруг сам позвонил и сказал: «Привозите!» Встретились мы с ним не в его кабинете, а на краю города: я отдал ему папочку, в которой были бумажные копии некоторых документов, флешки с записью показаний пострадавших людей. Не все отдал, разумеется, но достаточно. И что? – Павел смотрел на друга так, словно одному только человеку – Владимиру Васильевичу Высокову – был известен ответ на этот вопрос, – в пятницу вечером Марьянов от меня получил документы и пропал. Только через несколько дней его труп нашли на пустынном берегу лесного озера.

Ипатьев смотрел в лицо друга, а тот отступил на шаг, уткнулся в скамью и опустился на давно некрашеные доски. Прикрыл ладонями внезапно похолодевшее лицо и тут же сбросил руки. Снова поднялся и спросил тихо:

– Следователям рассказывал о вашей встрече?

– А какой смысл?

Павел помолчал, потом махнул рукой, повернулся и быстрым шагом пошел к своему дому.

Владимир Васильевич смотрел ему вслед, хотел даже броситься за другом, но что-то удержало его. Посмотрел на окна своей квартиры. На кухне уже горел свет. И он поспешил к этому свету. Проходя мимо молодой мамы, посмотрел на нее, а та, поймав его взгляд, попросила:

– Не могли бы вы мне на мой номер сто или двести рублей сбросить, а то лимит закончился, а мне срочно позвонить надо.

– Юля, ты работать не пробовала?

– Да пошли вы все, – скривилась молодая мама.

Настроение было испорчено. Высоков остановился у двери своего подъезда, хотел войти, но в последний момент передумал. Сошел с крыльца, начал обходить дом, направляясь к соседнему, в котором с давних пор был небольшой винный магазин. Владимир Васильевич подошел к полке с крепкими напитками и начал разглядывать выставленный товар.

– Мужик, – прозвучал за спиной мужской голос, – если на коньяк нацелился, не бери армянский, возьми грузинский. Грузины не бодяжат: у них есть закон о вине и лозе, там за бодягу восемь лет сразу впаяют. Во как законы работают, не то что у нас!

– Спасибо за информацию, – поблагодарил незнакомца Владимир Васильевич и взял французский коньяк «мартель».

Глава девятнадцатая

Утром его разбудил звонок. Владимир Васильевич открыл глаза и с ужасом понял, что проспал. Сегодня уже понедельник, а значит, звонил ожидающий его водитель Анатолий. Половина девятого, он должен был спуститься и сесть в машину десять минут назад.

– Спущусь через пять минут! – крикнул он в трубку, зная, что вряд ли успеет за это время.

Вскочил и начал торопливо одеваться.

Настя тоже резко поднялась и, ничего не накинув на себя, полетела на кухню.

– Я сейчас бутерброды для тебя приготовлю! – крикнула она.

– Не надо: уже опаздываю.

Он залетел в ванную, посмотрел на себя в зеркало: надо бы побриться, но времени действительно нет. Наскоро почистил зубы. Прыснул на щеки одеколон. Сунул руки в рукава подставленной Настей рубашки. Она еще накинула на его шею галстук и быстро завязала узел. Он сунул ноги в туфли, схватил пиджак. Рванул в открытую дверь, но тут же остановился, чмокнул девушку в подставленную щеку, бросил взгляд на ее прекрасное тело и шепнул:

– Люблю.

Выскочил на площадку, надевая на ходу пиджак, и поспешил вниз, прыгая, как когда-то в детстве, через ступеньку.

Сел в машину и едва успел закрыть за собой дверь, как «вольво» рванул с места.

– Если и опоздаем, то на пятнадцать минут, не более, – предупредил Анатолий.

Автомобиль выехал на улицу.

– Во как бежит! – восхитился водитель. – Наверное, тоже на работу опаздывает!

Владимир Васильевич посмотрел в окно и увидел бегущую по тротуару молодую женщину. Она бежала ровно, не перебирая в спешке ногами, как делает большинство представительниц женского пола, а ровными большими шагами, больше похожими на разбег, перед тем как взять очередной барьер…

– Тормози, – приказал он.

Вышел из «вольво» и пошел навстречу женщине, которая тут же остановилась, узнав его. Но он узнал ее раньше, сразу, как увидел.

Это была Таня Антонова, и она улыбалась ему, как и прежде, когда ее вообще нельзя было представить без улыбки.

Он подошел, немного растерянный.

– Привет, сколько лет мы с тобой не виделись.

– Это ты со мной не виделся, – ответила она весело, – а я видела тебя в субботу в клубе «Аврора». Ты прошел совсем рядом и не заметил меня. Я потом наблюдала за тобой: ты был в компании и тебе было не до меня.

– Прости, – сказал он.

– Да не за что вроде, – ответила она, – подумаешь, не заметил. Всякое бывает в жизни.

– Я вообще-то на работу опаздываю, – сказал он, – если ты к метро спешишь, то могу подвезти.

– Быстрее сама добегу, – опять улыбнулась она.

– Надо как-нибудь увидеться, – предложил он не очень уверенно.

– Как-нибудь не хочу.

Она посмотрела на него внимательно, словно запоминая, каким он стал, и махнула рукой.

– Мне бежать надо. Так что догоняй.

И побежала.

Высоков вернулся в салон своего персонального автомобиля, и очень скоро «вольво» обогнал бывшую олимпийскую надежду России. Владимир Васильевич обернулся, посмотрел, как исчезает вдалеке Таня, а потом набрал номер Ипатьева.

– Паша, ты на меня не обиделся за вчерашнее?

– За что? Ты прав на все сто.

– А у меня к тебе другой вопрос: как долго Лапников был женат на Антоновой?

– Года три, может быть, но это официально. Были ли они вообще женаты, не знаю точно. Они расписались, свадьбу решили не играть, но меня и еще кое-кого из класса позвали. Только свадьба получилась грустной, Татьяна расплакалась. Лешка стал ее успокаивать, она сказала: «Да иди ты!» И он в самом деле решил уйти. Мы удержали. Все понимали, что, когда она полгода лежачая была, только он находился рядом. Как он смог войти в доверие к ней или родителям ее – непонятно. Потом по двору в каталке ее возил… Может быть, поэтому, а может, по другой причине, тебе, вероятно, хорошо известной, она и согласилась. Но жить вместе они перестали очень быстро… А развелись года через три, может, через четыре. Я Лапникова спрашивал о причинах, но он молчал как партизан на допросе. А тебя ненавидел со страшной силой. Но теперь вроде отпустило его… Еще вопросы есть?

– Нет, но помню вчерашний разговор и обещаю не подвести…

Он ворвался в здание городского суда и чуть не проскочил мимо Софьи Андреевны.

– Владимир Васильевич, – окликнула она его.

Он подошел и только сейчас вспомнил, что сам попросил ее с утра быть у него. Взял женщину под руку и подвел к охраннику у турникета.

– Это со мной, – сказал он.

Когда вошли в его приемную, она огляделась и сказала, что места мало, но это хорошо, потому что посетителей можно просить подождать в коридоре.

– Посетителей здесь почти не бывает, – ответил он, – то есть совсем не будет. Все жалобы и предложения поступают в коллегию судей или в общий отдел.

Она села за стол, осмотрела его поверхность, потом начала выдвигать ящики и заглядывать в них.

– Вы когда планируете перейти сюда? – спросил он.

– Как только Виктор Николаевич передаст дела, я ему стану не нужна и тогда подам заявление о переходе сюда. Думаю, это произойдет через две недели. Документы подготовила.

– Какие документы? – не понял Высоков.

– Свои: ксерокопию паспорта, ксерокопию трудовой книжки, резюме и характеристику с последнего места работы.

– Проблем, думаю, не возникнет, – произнес Владимир Васильевич.

– Я тоже так полагаю, – согласилась с ним Софья Андреевна.

Он вошел в свой кабинет, думая о том, что помощница ему в самом деле очень нужна, протеже генерала Корнеева наверняка очень ценный сотрудник, но, кажется, у нее полностью отсутствует чувство юмора. Почему он сделал такой вывод, Высоков не мог объяснить – просто так показалось. Он вошел в кабинет, но дверь за собой не закрыл, однако женщина не последовала за ним – осталась стоять на пороге.

Он обернулся и посмотрел на нее.

– Можно войти? – спросила она.

– Заходите.

И только после этого его разрешения она перешагнула порог.

– Я хотела бы знать о вас чуть больше, – произнесла она робко.

– В каком смысле? – оторопел он.

– Какой кофе вы предпочитаете, что нужно подавать к чаю, как часто будете работать во внеурочное время… Возможно ли брать отгулы, как оплачивается переработка…

– Я предпочту все, что вы мне дадите к чаю, деньги на это выделю, а остальные все вопросы легко решаемые… Договоримся!

Она смотрела на него внимательно, и это начинало уже раздражать.

В приемной зазвонил телефон. Софья Андреевна обернулась и посмотрела на секретарский стол.

– Переключить на вас? – спросила она.

– Спросите сначала, кто это.

Она подошла к селектору и нажала на кнопку громкой связи.

– Владимир Васильевич, это вы? – прозвучал мужской голос.

– Слушаю, – подтвердил Высоков.

– Хочу предупредить, что стрелковые соревнования переносятся с субботы на эту среду. На них выделен целый день, но мы, как я думаю, отстреляемся еще до обеда. Начало в десять утра, но командам надо явиться за полчаса до этого, чтобы пройти регистрацию участников. Когда вы будете знакомиться с участниками нашей команды?

– Я обязательно должен знакомиться?

– Но вы же у нас капитан команды.

– В среду с утра и познакомлюсь.

– Как знаете, – произнес мужчина и сказал кому-то, очевидно, не догадываясь, что Владимир Васильевич его может услышать, – странный человек.

– Я обычный человек! – крикнул Высоков. – Просто у меня очень много работы, и времени на развлечения не хватает.

Софья Андреевна, услышав последние слова, кивнула с самым серьезным выражением лица.

Разговор закончился.

– Ладно, – сказал Высоков, посмотрев на свою будущую помощницу, – со своим рабочим местом вы ознакомились. Буду ждать, когда вы приступите к работе, а пока мой водитель отвезет вас, куда скажете.

– Может быть, вы хотите узнать что-то из моей личной жизни?

– Боже упаси, – попытался остановить ее Владимир Васильевич.

– Тогда в двух словах, – продолжила она. – Я уже много лет вдова и замуж не собираюсь: хочу остаться верной своему мужу. Одна воспитываю сына. Он сейчас заканчивает первый курс школы полиции.

Высоков набрал номер своего водителя.

– Анатолий, подгони машину ко входу. Сейчас к тебе спустится очень красивая молодая женщина. Зовут ее Софья Андреевна, и она скоро будет моим помощником.

– Вы не хотите обо мне ничего знать? – удивилась женщина.

– Я и так уже все про вас знаю. Виктор Николаевич все мне рассказал: вы уж извините. В моем рабочем кабинете предпочитаю говорить только о работе.

– Вы хотите, чтобы я прямо сейчас ушла?

Высоков вздохнул и промолчал; только сейчас он понял, что женщина немного не в себе: непонятно только, как она могла работать много лет у генерала полиции, быть подругой его жены. Он подавил в себе желание ответить резко, а на языке вертелось: «Уходите сейчас, хоть прямо, хоть криво!» – но он, подавив это желание, улыбнулся:

– Отдохните немного сегодня.

– Как прикажете, – ответила Софья Андреевна.

Оглядела кабинет так, словно выискивала, что прихватить с собой, повернулась и вышла, осторожно прикрыв дверь. Владимир Васильевич опустился в кресло и откинулся на спинку, размышляя. Удивительно, что он не заметил странностей этой женщины раньше, когда был в загородном доме Корнеевых. Тогда она была тихой, почти не говорила ни о чем, отвечала только односложно, когда к ней обращались. Но все члены семьи Корнеевых обращались к ней мягко, как к обидчивому ребенку. И он решил поговорить с Корнеевым.

– Приходила к тебе Сонечка? – переспросил генерал.

– Приходила, но я бы спросил тебя, нормальная ли она?

– То есть тебя интересует, сумасшедшая ли Софья Андреевна? – снова вопросом на вопрос ответил Виктор Николаевич. – В этом смысле – да. Но она ненормальна в другом смысле. Она не совсем человек: она – робот, искусственный интеллект. Она запоминает все: ей не нужен ежедневник, чтобы помнить мои предстоящие встречи. Она держит в голове абсолютно все: и предстоящие встречи, и состоявшиеся. Она протоколирует заседания и совещания, записывая выступление каждого предельно точно… Она пунктуальна, она невероятно преданна… Но подозреваю, преданность ее закончится вместе со сменой работы: как в компьютере, в котором новый пользователь установил новый пароль. Она тебе сказала, что с завтрашнего дня она в главке у нас не работает?

– Нет.

– Значит, с завтрашнего дня или с того момента, когда начнет работу у тебя, начнет говорит все, что знает, без утайки.

– Она всегда такой была?

– Думаю, что нет. Она училась на математическом. Начальник убойного отдела, в котором я тогда работал, познакомился с ней на улице… Шел и увидел красавицу девочку. Он подумал, что ей лет четырнадцать, а был поздний вечер, и он спросил, кто ее одну из дома отпускает. И тут выяснилось, что девочке восемнадцать, она учится на математика, живет в общежитии и возвращается от своего ученика, потому что занимается репетиторством, так как стипендия очень маленькая, а родственников, которые могли бы ей помогать, у нее нет… Он был поражен. Поженились очень скоро… Я на их свадьбе гулял. Прожили они восемь лет душа в душу, как говорится. А потом как-то вечером она смотрела в окно, зная, что сейчас подъедет муж, и стала свидетелем его убийства. Он поставил свой автомобиль, вышел из него, помахал рукой любимой Сонечке, рядом притормозила машина, из которой прозвучало несколько выстрелов… Он упал, но все же смог достать пистолет и выстрелить вслед отъезжавшему автомобилю. Как потом выяснилось, одного из нападавших он ранил – его потом добили свои, потому что рана была тяжелой, а к врачам с огнестрелом лучше не обращаться – в ту же минуту врачи позвонят в полицию. А тогда Сонечка связалась со мной, но еще до того, как я примчался, Гриня скончался на руках у жены.

– Гриня?

– Так мы его промеж себя называли. Его фамилия была Грицай, как и у Сонечки, а ты разве не знал? После его смерти она отключилась от внешнего мира. Повторяла только номер и марку машины, в которой приехали убийцы. Только это ничего не дало – машина была угнана. Мы обнаружили в салоне высохшую лужу крови, поняли, что один из убийц или ранен тяжело, или убит. Труп своего подельника преступники закопали на каком-то пустыре, куда сваливали мусор. Потом его обнаружили совершенно случайно. Софью Андреевну отправили в клинику, мальчика забрали мы с Ирочкой. Полгода он жил у нас, а когда Сонечка вышла, то взяли к себе и ее… Потом я на свой страх и риск взял ее к себе на работу, потому что мне уже по штату была положена секретарша… Взял и не жалел ни минуты.

– А что врачи говорили?

– Сказали, что Сонечка нормальная, разве что так контролирует свои эмоции, что может показаться, будто она каменная. На всякий случай, если вдруг возьмешь ее к себе, про мужа вопросов не задавай, про сына сколько угодно. И вообще у нее странное представление о семье, как о стае: для нее сын Петя, моя дочь Вика, Ирина Петровна и соответственно я – это одна семья, то есть одна стая, где все преданы вожаку и каждый готов отдать жизнь за него и за любого члена стаи.

– Вожак – вы, конечно.

– Не уверен. Мне кажется, что вожаком она считает себя, а потому следит за порядком, за отношениями внутри семьи. Она чувствует настроение каждого… Она же и тебя просветила, как рентгеном… Прочитала наше к тебе отношение, а главное, она следила за Викой. То есть ты для нее теперь тоже наш. Ну как, берешь ее к себе?

Почему-то Владимир Васильевич вдруг захотел отказаться, но зачем-то ответил:

– А куда мне деваться? И потом, другую работу она вряд ли найдет.

– Ну почему? Она может устроиться на удаленке. Она очень хороший программист. Может набирать вслепую тексты, да с такой скоростью, что не всякая профессиональная машинистка за ней угонится.

– Беру, беру, – поторопился еще раз заверить Высоков, надеясь побыстрее закончить разговор.

– Ну вот и отлично. Значит, она к тебе придет завтра. А в пятницу у тебя важное мероприятие…

– Какое? – не понял Владимир Васильевич.

– Заседание твоего суда. Прости, неправильно выразился. А свое мероприятие мы проведем через неделю. Я сгоняю в столицу, представлюсь новому начальству, потом вернусь сюда, чтобы забрать манатки и жену… И где-нибудь в субботу закатим сабантуйчик в загородном доме по поводу моего нового назначения… Народу будет много, но как-нибудь разместимся. Площадь участка позволяет. Столов поместится много… Тебя жду обязательно… Чуть не забыл… Заболтался с тобой, а главного не сказал. Но, может быть, ты в курсе: на предстоящий процесс генеральная прокуратора присылает своего сотрудника из управления по надзору за соблюдением федерального законодательства.

– Зачем? – удивился Высоков. – У нас своя городская прокуратура имеется; на суде обвинение представляет советник юстиции Мелешкин: говорят, он парень хваткий, да я и сам так о нем думаю. Зачем еще один?

– Как зачем? А может, они этому Мелешкину не доверяют? А может, тебе не доверяют… Один прокурор или два – какая разница. Хотя чем больше, тем лучше: защиту Качанова представляют аж три адвоката – пусть будет и от нападения побольше народу – два прокурора. Шучу, конечно, не для нападения, а для обвинения. Один для собственно обвинения, а второй для надзора. Процесс, сам понимаешь, резонансный для всей страны, ведь не абы кого судим, а одного из лидеров преступного мира, который ушел в тень и долгие годы ускользал от заслуженного наказания. Тебе ли мне объяснять! У тебя к тому же и личный счет имеется к этому уроду. Не забывай!

И почти сразу позвонил Сперанский и сказал, что из генеральной прокуратуры приедет их человек…

– Из управления по надзору за соблюдением федерального законодательства, – не дал ему договорить Высоков, – уже знаю.

И снова раздался звонок, на сей раз беспокоил водитель, который сказал, что уже вернулся.

– Женщину довез, – добавил он, – очень интересная женщина. Красивая, конечно, но она как снежная королева – холодная какая-то. Мне вообще показалось, что она номера машин, что нам встречались, считает, складывает, что ли, прибавляет один к другому.

– В каком смысле? Не понял.

– Да и я не понял, – попытался объяснить Анатолий, – но она смотрит на номера, и у нее губы едва заметно шевелятся.

Он вдруг засмеялся.

– Что смешного? – удивился Высоков.

– Вы извините, но анекдот вспомнил. Назначили нового председателя городского суда. Он решил осмотреть все здание, заглянул в один зал и увидел одиноко стоящего человека. Спрашивает: «А кто это»? «Да это адвокат, который умер во время своего выступления на процессе». «Когда умер? – «Два месяца назад!» – «А чего же вы его не захороните?» – «Так у него губы шевелятся». Смешно правда?

– Это вам Сперанский рассказал?

– Ну да… То есть не мне, но я в это время за рулем его машины сидел и слышал. А как вы догадались?

– Просто Николай Степанович – самый веселый судья в мире.

Про него действительно рассказывали чуть ли не анекдоты. Однажды Сперанский рассматривал дело об ограблении и попытке изнасилования. Адвокат подсудимого принес справку от врача, в которой утверждалось, что подсудимый уже два года проходит курс лечения от импотенции, следовательно, попытки изнасилования не могло быть. И зачитывая решение суда, Николай Степанович заявил, что два года – маловато, а потому он назначает подсудимому курс лечения – восемь лет в колонии строгого режима. И добавил, что врачей там много и методы у них исключительно передовые.

Они дружили втроем: Сперанский, Колодин и Высоков-старший. Сперанский и назвал Василия Николаевича Вася Неприкосновенное Высочество. Теперь Николай Степанович называет своего бывшего друга Колодина ренегатом. Но Олег Ильич живет в тесной однушке, а у Сперанского большая квартира в городе и кирпичный особняк в Комарово. И для обоих Владимир как сын, по крайней мере, оба они так утверждают. Николай Степанович даже заявил, что очень скоро уйдет на пенсию и рекомендует на свое место сына погибшего друга…

Но об этом лучше не думать. Сейчас главное – это Настя. В субботу они пойдут подавать заявление, а потом начнут готовиться к свадьбе.

День тянулся медленно, а после обеда состоялось заседание квалификационной коллегии судей, которое шло медленно и скучно. Очень долго зачитывал свою речь Николай Степанович, хотя сводилась она к тому, что в целях повышения квалификации, а также морального облика судей необходимо провести в самое ближайшее время переаттестацию… Каждая последующая фраза предсказывалась с точностью до запятой, но Владимир Васильевич, чтобы не заснуть, пытался угадать, что будет сказано дальше. «Квалификационная коллегия судей наделена властными государственными полномочиями, что позволяет нам повысить уровень независимости и беспристрастности выносимых судебных решений… Кодекс чести судьи является для всех нас планкой…»

Сидеть неподвижно было невыносимо; Высоков рвался домой, представлял, как он войдет в квартиру, где ждет его прекрасная девушка в легком, воздушном, невесомом как летний ветерок платье…

– Ты что, заснул? – толкнул его в бок сидящий рядом судья Иванов.

– Запоминаю, – ответил тихо Владимир Васильевич, – не мешай.

Он посмотрел на сцену и с высоты своего роста увидел, что сидящая перед ним судья Валентина Ивановна Кочергина на экране своего смартфона раскладывает пасьянс «паук»…

Глава двадцатая

На следующее утро, провожая его, Настя сказала, что нашла себе работу. Или почти нашла. Она с самого начала не хотела сидеть на шее у любимого человека, искала вакансии в солидных компаниях. На прошлой неделе она отправила свое резюме в одну очень приличную компанию, и сегодня ее вызвали на собеседование.

– Я не могу целый день сидеть без дела, – объяснила она, – и не хочу быть содержанкой.

– Ты следишь за домом, – напомнил ей Владимир Васильевич.

– А зачем за ним следить, когда тебя нет? Могу следить за ним и в твоем присутствии.

– Если тебе нужны деньги, скажи сколько.

– Мне нужна работа. А там удобный график – с девяти до восемнадцати. Станем из дома вместе выходить, но возвращаться я буду немного раньше, чтобы успеть тебя покормить.

– Что за место?

– Автосалон «Рено-Ниссан». Им срочно требуется администратор с приятной внешностью.

– Странно, – изобразил недоумение Владимир Васильевич. – Когда люди приходят в салон, чтобы выбирать новый автомобиль, больше смотрят не на ноги администратора, а на машины.

Но запрещать ей Высоков не стал. Только когда ехал на работу, подумал, что у него начинается настоящая семейная жизнь, когда жена пытается внести свою лепту в семейный бюджет; она будет делиться с ним не только своими доходами, но и всем происходящим на ее работе, он будет снисходительно слушать, немного недовольный тем, что у жены теперь есть другая жизнь и временами любимой девушки уже не будет возле него. И что-то вновь терзало его – так сильно, что Высоков едва не застонал от этой внутренней боли: внезапно он осознал, что мечта о счастье, поднявшая его на своих прозрачных крылышках так высоко, отбросила самое главное, что должно волновать, – он совсем не вспоминает убитого прокурора Марьянова. И как теперь жить, зная, что хоть и убил не сам лично, но живешь ведь с убийцей и покрываешь убийцу… Но с убийцей ли? Статья 109 Уголовного кодекса не говорит об убийстве, а только о причинении смерти по неосторожности, а значит, Настя не убийца и он не покрывает убийцу…

Он пытался успокоить свою совесть, но не получалось. Рука сама тянулась к телефону, чтобы позвонить и узнать у генерала Корнеева, на каком этапе следствие, скоро ли будет раскрыто резонансное преступление?

После обеда Корнеев позвонил сам. Словно издеваясь, начал говорить о каких-то совершенно не интересующих Высокова вещах: о том, что его дочь прошла второй этап президентской программы «Молодые лидеры России», а если окажется в числе победителей со своей программой совершенствования банковской системы страны, то ее включат в кадровый президентский резерв, а программу засчитают как кандидатскую диссертацию.

– Ректор ее института дал самую высокую оценку, – продолжал делиться радостными новостями Корнеев.

Каждая его новость раздражала все больше, а совсем уж бесило то, что генерал рассказывал ему все это как близкому человеку, как другу, который вот-вот станет родственником.

– Сонечка завтра готова приступить к своим обязанностям, – наконец сменил тему Виктор Николаевич.

– Прекрасно, рад, что все так хорошо у вас, только занят сейчас… Но уж раз ты позвонил, скажи, есть сдвиги в расследовании убийства Марьянова?

– Есть. Автомобиль, который использовали убийцы, обнаружен и задержан вместе с владельцем. Он хотел вчера поздним вечером, на ночь глядя, скрыться из города. Он из Ростовской области, село Чалтырь… Армянин и прикидывается дурачком… Я лично присутствовал на допросе. Он, как увидел меня в генеральском кителе, чуть сознание не потерял от страха, начал на пол падать и кричать, что он не террорист. Говорит: «Мамой клянусь», слезы пустил… Втирал нам, что привез в наш город сопу и раков. Какую сопу? У него от страха крыша съехала: не ожидал, видно, что мы его возьмем. Спрашиваем, где он был ранним утром в позапрошлую субботу… Отвечает, что у земляка… Машина якобы стояла во дворе всю ночь и до обеда… он только перед обедом в нее сел, и ему показалось, что она стоит не там, где ее оставил, и бензина в баке стало меньше. Уверяет, что был заправлен полный бак, а когда посмотрел на приборы, увидел, что всего половина осталась… Представляешь, какой дурак – придумал самую тупую отговорку… Как говорится, я не я и машина не моя. Сейчас проверяем его личность и все его сказки. Но он и сам понял, что в полной этой сопе оказался.

– Сопа – это рыба такая. Другое ее название – белоглазка. В Ростовской области все рынки ею завалены. Так что выгодный бизнес для тамошних жителей пригонять к нам вяленую сопу, еще и тарань, оптом сдавать перекупщикам или самим развозить по мелким магазинам. Скорее всего, он не врет: привез, отдал земляку для развоза по торговым точкам и ждет, когда деньги за рыбу придут… А еще раки – товар ходовой… Про черную икру уж не говорю.

– Думаешь, опять мимо?

– Думаю, что кто-то воспользовался его автомобилем. Где хоть машина стояла?

– В Мурино.

– Как раз по пути на Волоярви.

– Ну да… А откуда ты название озера знаешь? Мы же не раскрывали название.

– Долго, что ли, узнать? – спокойно ответил Высоков.

– Может, ты и прав. Если автомобиль он оставлял возле дома, где установлена камера, то записи уже сейчас у наших сотрудников. Так что личности быстро установим. Если, конечно, есть камера наружного наблюдения. А если нет, то снова мы в этой рыбе по самые уши. Ну ладно, давай до связи.

– Погоди, Софье Андреевне передай, что завтра буду после обеда, если вообще появлюсь. У меня завтра соревнования по стрельбе из пистолета.

– Так и у меня тоже. То есть сам лично не участвую, но от ГУВД несколько команд будет. Отдельной командой городское управление, когда-то я тоже за нее выступал… А ты за честь судейских, значит, постоять хочешь? Ну-ну. У вас-то есть стрелки нормальные?

– У нас есть судебный пристав, полгода как пришел. А до того был в армейском спецназе. После ранения и госпиталя жена запретила ему в армию возвращаться, и он перешел в службу приставов.

– Спецназ – это, конечно, серьезно, – согласился заместитель начальника ГУВД, – но это если соревноваться в стрельбе из «Калашниковых», а из пистолета против моих омоновцев у твоих приставов нет никаких шансов. В любом случае, командный зачет по трем лучшим результатам участников команды. А если результат равный, то тогда смотрят по четвертому, а то и по пятому. Но до такого еще никогда не доходило.

– Посмотрим, – сказал Владимир Васильевич.

– Мне нравится твоя уверенность. Сам-то часто в тире бываешь?

– Два раза за последние пять лет.

Слышно было, как генерал хмыкнул в трубку, а потом быстро попрощался.

Настроение после звонка заметно улучшилось: стало понятно, что следствие идет по ложному пути. Подобные преступления раскрываются по горячему следу, к тому же нет свидетелей… Нет и быть не может.

До конца дня Высоков досиживать не стал, собрал команду стрелков, и они отправились в тир. Владимир Васильевич ехал на служебном «вольво», а все остальные на сером микроавтобусе с тонированными стеклами. Владимир Васильевич перебирал в памяти недавний разговор с генералом Корнеевым и вдруг подумал о том, что почему-то не приходило ему в голову прежде: прокурор Марьянов встретился с Ипатьевым вечером и получил от него папку с компроматом на Каро Седого. И после этого поехал куда-то, где провел ночь и откуда выехал ранним утром на рыбалку в глухое место. Почему следствие не пытается выяснить, где Георгий Иванович Марьянов провел последнюю в своей жизни ночь? Возможно, уже выяснили, но скрывают, считая, что это к делу не относится.

С участниками команды Владимир Васильевич познакомился и даже провел небольшую тренировку с ними, сам стрелял и следил, как это делают другие: шансов у его команды и в самом деле было немного, как и уверял заместитель начальника ГУВД. Высоков оказался лучшим стрелком в своей команде. Неплохо стрелял еще и молодой судебный пристав, но очков выбил меньше. Хотя, возможно, он специально поддался заместителю председателя городского суда.

Дома Высокова ждали ужин и счастливая Настя, которая сообщила ему, что с завтрашнего дня она выходит на работу. И почему-то это известие совсем не обрадовало Высокова, как будто он предчувствовал что-то.

Глава двадцать первая

Он и утром проснулся с чувством тревоги.

Девушка поняла это, посмотрела на него и спросила:

– Ты не хочешь, чтобы я работала? Могу отказаться, только скажи.

– Но они на тебя рассчитывают сегодня. Иди, конечно, но предупреди, что передумала, а когда они найдут другую, увольняйся. А если и в самом деле хочешь работать, то я помогу найти тебе более достойную должность, на которой пригодятся твои знания и образование.

На том и порешили.

Он хотел довезти ее до метро, но она отказалась, потому что в этом случае приедет на час раньше начала работы. Сказала, что до метро прекрасно доберется сама.

На соревнование он решил отправиться со своим пистолетом. Почти все участники соревнований уже находились там, стояли у входа небольшими отдельными группами. Черный «БМВ» Корнеева расположился на парковочной площадке. Высоков вырулил к нему и вышел. И тут же навстречу из своего автомобиля выбрался заместитель начальника ГУВД.

Он протянул судье руку и, не поздоровавшись, произнес всем известную фразу из популярного фильма:

– Ну что, окропим снег красненьким?

Владимир Васильевич зачем-то кивнул.

– Насчет черной икры ты был прав, – неожиданно вспомнил генерал. – Провели обыск на квартире и в гараже земляка того армянина. Хотя даже до обысков дело не дошло – они сами икру сдали. Так что раскрыли дело по незаконному обороту икры осетровых. Сколько реально эти ухари могут получить за такое?

– До миллиона рублей штрафа с ограничением свободы на один год. Статья двести пятьдесят восьмая часть первая.

– Маловато, на мой взгляд, но главное, что процент раскрываемости неуклонно растет. А что касаемо автомобиля, это точно был тот самый «блейзер»: эксперты доказали, что номера на нем снимались и устанавливались другие, к тому же частицы почвы на шинах соответствуют. Хотя сам понимаешь, что болотистая почва везде одинаковая. А камер наружного наблюдения во дворе, где их внедорожник стоял, не было. И это плохо. Сопа, одним словом. Профессионалы работали.

Он вздохнул и махнул рукой:

– Ну ладно беги: тебе еще надо в ведомости участников отметиться. Регистрация уже началась. А я послежу, какой у тебя будет результат: выбьешь девяносто очков – зауважаю тебя по страшной силе. Иди старайся, но я своим уже премию выписал в размере должностного оклада за победу.

Высоков выбил сотню, но кроме него тот же результат показали судебный пристав Саша – бывший спецназовец – и двое омоновцев. Судья-информатор даже объявил, что такого результата не было за всю историю соревнований. Для четверых назначили перестрелку для выявления победителя в личном первенстве и для окончательной расстановки команд в турнирной таблице. Пока команда судей шла на втором месте по дополнительным показателям, но могли выйти и на первое, если, конечно, Высоков с Александром покажут результат лучше, чем их соперники.

На первом же выстреле срезался здоровенный омоновец, попав в восьмерку. Владимир Васильевич понял, что он уже в числе призеров. И ему стало вдруг легко и весело, но не оттого, что он выступает на равных с признанными стрелками: он и когда биатлоном занимался, стрелял лучше всех и то, что недобирал ногами на дистанции, потом компенсировал быстрой и точной стрельбой. Сегодня ему было все равно, на каком месте он окажется в итоге; неожиданно он понял, что все самое неприятное осталось позади. Корнеев уже смирился с тем, что убийство Марьянова останется нераскрытым, считая, что киллеры, совершившие его, – большие профессионалы.

Два следующих выстрела принесли ему попадания в десятку, как и судебному приставу. Омоновец стрелял после них, целясь долго, волнуясь, и послал пулю в семерку.

– Мы победили? – спросил Владимир Васильевич у бывшего спецназовца.

Тот кивнул, улыбаясь во весь рот.

Последний свой выстрел Высоков произвел, почти не целясь.

– Шестерка! – крикнул судья-информатор.

Тогда и судебный пристав быстро поднял руку, давая понять что и он будет стрелять навскидку. Грохнул выстрел.

– Девятка, – прозвучал голос судьи-информатора, – соревнования окончены. Участникам проверить свое оружие и выходить на построение для объявления результатов.

Высоков протянул руку судебному приставу:

– Поздравляю с победой!

– Зачем вы так? – тихо произнес парень. – Вы же специально смазали последний выстрел.

– Все было честно – слово даю, – ответил Владимир Васильевич. – Ты где ранение получил?

– Под Алеппо. Из развалин дома снайпер меня подловил. Потом выяснилось, что он из старенькой «СВД»[10] стрелял, что очень обидно – из нашего же оружия. Со ста метров бил, а у «СВД» калибр семь шестьдесят два. Пуля пробила бронежилет и легкое.

– А как в приставы взяли?

– Взятку дал, – пошутил бывший спецназовец, – а если честно – мое армейское начальство решило вопрос. Я хотел в ОМОН, но туда с одним легким не берут.

Объявления результатов пришлось ждать некоторое время, потому что генерал Корнеев потребовал пересчета общих результатов команд-победителей, но и после того оказалось, что команда судей победила. Высокову как капитану команды вручили латунный кубок. Вручал его заместитель начальника ГУВД.

– Ты меня поразил, Володя, – сказал он, – просто не ожидал, что ты таким классным стрелком окажешься. – Потом Корнеев, продолжая пожимать руку, приблизился, шепнул очень тихо и доверительно: – И за дочку можно не волноваться, если ты рядом будешь.

Возле автобуса Высокова поджидали четверо участников его команды.

– Владимир Васильевич, – обратился к нему Александр, – может, с нами по кружечке пивка за победу? Мы и сами, если честно, не ожидали. Нам все равно всем отгул дали.

– А у меня работа. Так что, ребята, отмечайте победу без меня. А я попрошу руководство, чтобы вам всем премию выписали.

Он поехал бы с ними – команда есть команда и надо было быть всем вместе, и хотя к пиву Владимир особого пристрасти не имел, но кружечку вместе со всеми выпил бы. Только в самый последний момент вспомнил, что сегодня должна была выйти на работу Софья Андреевна и вернуться в свой кабинет надо как можно быстрее. И это тяготило: к чему такие будни, когда на душе праздник?

Он позвонил новому секретарю из машины, и Софья Андреевна ровным голосом стала перечислять, кто пытался с ним связаться.

– Из коллегии… Уведомили, что вас назначили ответственным за переаттестацию… Из орготдела пытались связаться, обещали перезвонить… Из генеральной прокуратуры старший советник юстиции Ермакова…

– Она чего хотела? – удивился Владимир Васильевич.

– Просто спросила вас, а когда узнала, что вы отсутствуете, оставила свой номер и попросила с ней связаться. Номер московского сотового оператора… Вам назвать ее номер?

– Не надо.

– Вика…

– Какая Вика?

– Дочь Виктора Николаевича. Минут пять назад звонила, чтобы поздравить вас с успехом на стрельбище.

Очевидно, генерал первым делом сообщил ей о достижениях возможного жениха.

– А разве у нее нет моего мобильного?

– Вы не оставили ей своего номера, а она как воспитанная девушка не стала выпытывать.

Возвращаться на работу не захотелось еще больше. Но пришлось.

Когда-то они договорились с Настей, что она ему не будет звонить во время рабочего дня. Он просил об этом не потому, что не хотел ее слышать, а потому лишь, что мог быть на заседании суда или квалификационной коллегии, мог беседовать о предстоящих делах. Отключать телефон на это время не хотелось, а отвечать и говорить: «Занят, перезвоню сам, когда освобожусь» – казалось ему унизительным, словно это заранее придуманная отговорка, чтобы вообще не говорить с ней.

Но теперь он решил позвонить, чтобы просто услышать ее голос и спросить, когда можно будет за ней заехать, чтобы забрать с работы.

Сначала шли гудки, потом голос Насти произнес:

– Прости, очень занята – принимаю дела, голова кругом.

Что такое любовь? Загадка или сказка, придуманная для обмана доверчивых и наивных, мечтающих о тихом и спокойном существовании вдалеке от бурь и невзгод? Тихая пристань для сердца или это шторм в душе, сметающий все внутри человека – и его настоящее, и будущее? Что дает любовь? Счастье или великое горе… И за что? По мечтам и делам – от человека зависит, от его чистоты и доброты. Любовь – это дыхание небес, поцелуй света. Любовь – это Бог. Любовь помогает человеку совершать великие подвиги, а страсть толкает на самые гнусные преступления.

Высоков спешил домой, зная, что никто не ждет его там, торопился, предполагая, что и Настя постарается освободиться пораньше. Надеялся и страстно желал увидеть ее поскорее.

В квартире было пусто. В знакомом с детства пространстве стояла такая гулкая тишина, что слышно было, как бьется сердце в груди Высокова. Владимир Васильевич бросал взгляды на циферблат старых настенных часов, но это не ускорило ход времени. Он пытался отвлечься, но в голову лезли воспоминания об отце, которого ему так не хватало последние двадцать пять лет. Он всегда считал отца сильным человеком, а теперь не понимал, как тот мог застрелиться, если, конечно, верить Олегу Ильичу Колодину. Убить себя только лишь потому, что его могли обвинить в получении взятки и в изнасиловании, которого он не совершал… Но ведь и он сам – его сын, Владимир Васильевич Высоков, – сейчас тоже волнуется и переживает, что его могут обвинить в убийстве, которого он также не совершал.

Пару раз он пытался связаться с Настей, но ее телефон был выключен или находился вне зоны действия сети. Ближе к восьми вечера он включил компьютер и открыл карту города. Автосалон «Рено-Ниссан» находился там, где и говорила Настя – совсем рядом с Московским проспектом и недалеко от здания городского суда на Бассейной. Доехать туда с Васильевского сейчас, в час пик, будет весьма затруднительно, но Владимир Васильевич решился отправиться туда только лишь затем, чтобы скорее увидеть любимую девушку.

Лампы внутри салона не горели, но все равно огромное внутреннее пространство, плотно заставленное новыми автомобилями, было освещено лучами вечернего солнца. Салон был закрыт, и внутри никого не было. Возле входа висело переговорное устройство, и Владимир Васильевич нажал кнопку.

– Салон закрыт, – вылетел из динамика хрипловатый голос.

– Мне нужна сотрудница Нестерова.

– Никого нет: все уже разошлись.

– Вы не могли бы подойти, – попросил Высоков.

И тут же увидел идущего к дверям человека в черной униформе.

Охранник подошел, но дверь открывать не стал.

– Вам же сказано! – крикнул он, чтобы его можно было услышать через закрытую дверь. – Никого нет. Я здесь один. Завтра к десяти приезжайте, когда открываться будем.

Владимир Васильевич достал из кармана удостоверение судьи, раскрыл и показал охраннику через стекло. Однако удостоверение не произвело на парня никакого впечатления.

– Ну и что? – сказал он. – Мне все равно, судья вы или палач. У меня своя работа.

Это уже было похоже на хамство.

– Вы можете ее лишиться, если я инициирую проверку ваших предприятий – и этого магазина, и охранного, где вы числитесь.

Парень наконец открыл дверь.

– Так кто вам нужен?

– Нестерова Анастасия. Она сегодня первый день здесь работает.

Охранник задумался.

– Может быть, – произнес он, – но я новеньких не видел. Но мог и не заметить, если она где-то в бухгалтерии или в канцелярии. Симпатичная хоть?

Владимир Васильевич кивнул и спросил:

– Номер телефона директора можете мне сообщить?

– Не уполномочен. Во-первых, я его номера не знаю… На посту, конечно, номер есть, но он только для срочных вызовов… Так что извините: телефона не дам – ни директора, ни кого-то еще. Завтра приходите, ничего за ночь не случится.

Высоков молчал, и тогда охранник закрыл дверь. Владимир Васильевич достал мобильный, нажал кнопку последнего вызова, но и на этот раз телефон Насти был не в сети. И вдруг все стало ясно: аппарат просто разрядился, а потому не стоит волноваться – вероятно, она уже на подъезде к дому, сейчас зайдет в квартиру, поставит телефон на зарядку и начнет его искать сама.

Он спешил домой, но девушка по-прежнему не звонила. И тогда его снова охватило волнение. Причем оно росло и усиливалось. И превратилось едва ли не в панику, когда Высоков подумал о том, что внезапное исчезновение Насти может быть связано с предстоящим судебным процессом, до которого остались всего лишь две ночи и один день. Но он все еще надеялся, что к его возвращению она будет дома.

Однако ее не было. Заявлять о пропаже смешно, над ним просто посмеются: знакомая девушка опоздала на два часа с работы. И через день не будут никого искать, и через два… Даже если он попросит о содействии Корнеева, хотя его просить об этом надо в самую последнюю очередь, а лучше вообще к нему не обращаться… Даже если он уверен, что исчезновение Насти связано с судом над преступным авторитетом, то это только домыслы, потому что доказательств этому нет. Или пока нет. Но в любом случае, если это так, похитители обязательно должны позвонить и сообщить о своих условиях.

Высоков ждал. Так прошел час, потом пополз другой. Он держал мобильный телефон в руке, ожидая хоть каких-то известий, не собираясь никому звонить сам. Но все же не выдержал и набрал номер бывшего одноклассника.

– Паша, мне необходимо, чтобы ты пришел ко мне прямо сейчас.

– Что-то случилось? – спросил Ипатьев.

– Приходи!

Высоков стоял у окна и видел, как Павел шел через двор: он шагал быстро, в какой-то момент еще ускорился, почти побежал, но потом притормозил немного… «Быстрее. Быстрее!» – подгонял его Владимир Васильевич. Он направился ко входной двери, открыл ее и слушал звук шагов бывшего одноклассника, поднимающегося по лестнице. Ипатьев молча проскочил в квартиру и только после того, как за ним закрылась дверь, спросил:

– Что-то случилось?

– Моя девушка, которую ты видел, пропала.

– Давно отсутствует?

– Теперь уже не знаю, – ответил Высоков.

И начал сбивчиво объяснить, что Настя сегодня с утра отправилась на новую работу. За весь день она только раз ответила на звонок, сказав, что очень занята, а потом ее номер все время был не в сети.

– Суд над Качановым послезавтра? – уточнил Павел.

– В десять утра.

– Тогда, если предполагать худшее, они все хорошо рассчитали. За такое короткое время полиция тебе ничем не сможет помочь, тем более что ты и сам пока не уверен в ее похищении. Но если все-таки это так, они тебе должны позвонить и объявить свои условия. Предположительно потребуют, чтобы ты вынес оправдательный приговор.

– Это невозможно.

– И отказаться от участия в процессе ты тоже не можешь?

– Нет, потому что придется назначать нового судью, тот должен ознакомиться с делом, а на это никто не пойдет… И потом, если Настя у них, то рисковать ее жизнью я не хочу, а что делать – не знаю.

– Жди звонка.

– А если позвонить в полицию и попросить, чтобы мой телефон поставили на прослушку?

– Только с санкции прокурора, а он даст ее не раньше утра. Поставь свой аппарат на запись всех разговоров.

– У меня эта функция включена постоянно. Но я же не могу определить, с какого аппарата и откуда будет сделан звонок.

Ипатьев задумался, а потом сказал:

– Отключи свой аппарат на десять или пятнадцать минут. Даже если они будут пытаться выйти на тебя, то потом перезвонят. А за это время я свяжусь с очень хорошим частным розыскным агентством, которое попытается тебе помочь. По технической части они не уступают спецслужбам, за что их постоянно…

– Случайно это не агентство Веры Бережной?

– А ты с ней знаком?

– Чисто визуально: мы учились в одно и то же время на юрфаке, она была на два курса старше.

– А я с ней знаком лично. Она помогала мне, когда я пахал на телевидении, скидывала интересующую меня информацию. Причем совершенно бескорыстно, правда, иногда я сообщал, что в раскрытии того или иного резонансного преступления огромную помощь следствию оказало «Восточно-Европейское Розыскное Агентство», сокращенно «ВЕРА».

– Звони, – сказал Высоков, выключая свой телефон, – если это поможет.

Ипатьев поставил свой аппарат на громкую связь и набрал номер.

– Добрый вечер, Павел, – услышал Владимир Васильевич женский голос, – что-то случилось?

– Да, у моего друга похитили девушку. Дело в том, что мой друг – судья и в пятницу будет председательствовать в суде по делу Качанова.

– Высоков? – уточнила Вера.

– Он самый. Пока он в полицию не обращался, но и похитители пока не связывались с ним. Девушка сегодня должна была впервые выйти на новую работу в автосалон «Рено-Ниссан»…

– Я поняла. Продиктуйте мне номер телефона Владимира Васильевича, номер телефона его девушки, и как ее зовут, тоже сообщите.

Высоков выполнил просьбу Бережной и спросил:

– Что мне делать сейчас?

– Ждать. Отключите минут на пять… Уже вижу, что вы не в сети… Через пару минут наша аппаратура будет готова, и вы сможете включить свой телефон снова. Связь с вами мы будем поддерживать через телефон Павла, а чуть позже я вам подвезу другой аппарат.

– Как мы встретимся? Вдруг за мной следят?

– Если так, то слежку мы обнаружим, и сами сможем понаблюдать за ними. Вы свою квартиру на предмет установки в ней жучков не проверили?

– Нет, конечно. Но квартира у меня на охранной сигнализации.

– Для хорошего специалиста отключить квартирную сигнализацию не проблема. И на всякий случай зашторьте окна… Я к вам выдвигаюсь… У вас есть поблизости какое-нибудь круглосуточное заведение, где не бывает много народу, чтобы мы смогли пообщаться, пока не проверена ваша квартира?

– Через дорогу почти напротив дома, – подсказал Ипатьев. – Хозяев заведения мы хорошо знаем, а потому можно встретиться там.

– Вижу на карте, – произнесла Бережная, – я уже выдвигаюсь и через полчаса буду на месте. А вы подходите туда минут через пять после меня. Будем надеяться, что девушка объявится до нашей встречи… Включайте свой телефон.

Высоков последовал совету и, когда экранчик засветился, увидел пропущенный вызов. Вызов был сделан с телефона Насти. Владимир Васильевич тут же нажал на кнопку.

Пошли гудки, они тут же закончились, в трубке повисла тишина.

– Ты где? – спросил Высоков, предполагая, что обращается к своей девушке.

– В Караганде, – ответил спокойный мужской голос и продолжил: – Слушай сюда. Твоя девочка у нас. С ней все нормально. Только не вздумай ни с кем связываться – ей хуже сделаешь: сразу ее пришьем. А так ты получишь ее целой и невредимой в пятницу после того, как примешь правильное решение. Если нет, то найдешь ее труп, и менты будут знать, что ее убил ты, так же как и прокурора.

– Какого прокурора? – тихо спросил Владимир Васильевич, чувствуя, как холодеет все внутри.

– Да ладно из себя строить сам знаешь кого. Не сделаешь в пятницу как надо – менты получат четкую фотку, на которой ты стоишь с пистолетом возле трупа Марьянова. Усек? Больше звонить не будем. Сиди и пей свой «мартель», который купил в воскресенье. Там ведь еще осталось?

– Мне нужны доказательства, что Настя у вас.

– Без проблем. Сейчас пришлем. Включи вацап!

Разговор закончился.

– О каком прокуроре идет речь? – шепнул Ипатьев.

– Ты сам все слышал. Потом объясню…

– Это тот самый, с которым я встречался?

Высоков не ответил, потому что прилетело звуковое сообщение.

Голос Насти сказал, что у нее все нормально, ей объяснили, что ни один волос с ее головы не упадет, если судья будет вести себя хорошо.

– Я тебя люблю, – еще успела произнести она.

Пошли гудки. Владимир Васильевич поспешил нажать кнопку повторного вызова, вот только номер Насти уже был не в сети. Оставаться в квартире не было смысла.

Бережная уже сидела в кафе. И когда Ипатьев с Высоковым опустились за ее столик, сразу приступила к делу:

– Звонили из жилого массива. Поблизости камер наружного наблюдения нет, и стоянок автомобилей, на которых мог бы находиться видеорегистратор, тоже не имеется, так что изображение звонившего в ближайшее время мы не получим, если получим вообще. Времени слишком мало, – Вера посмотрела на Владимира Васильевича, – о каком прокуроре шла речь. О Марьянове?

– Может быть. Просто я с Настей… то есть мы с Настей отправились на рыбалку и почти сразу по прибытии на то озеро обнаружили труп мужчины… Я непонятно чего испугался, не стал никуда звонить.

– Кто знал, что вы собираетесь именно на это озеро?

– Никто, только мы. Мы вместе выбирали маршрут…

– О каком коньяке шла речь?

– Три дня назад зашел в магазин, выбирал, что взять, и какой-то мужчина посоветовал брать грузинский, но я взял «мартель». Вероятно, этот человек за мной следил, потому что в магазине я больше никого не видел.

– Необязательно он следил за вами: зачем ему в таком случае себя раскрывать? Скорее всего, в вашей квартире установлены жучки, как я и предполагала. А потому люди Карена знали и маршрут, и то, что вы пили коньяк.

– По паре рюмок всего.

– Ну вот: потому-то и сказали, что в той бутылке еще достаточно.

– Тогда все наши сегодняшние переговоры им тоже известны?

– Возможно. Моя фирма – не полиция, не следственный комитет. К тому же Карена я знаю лично, и если бы он оставался на свободе, могла бы встретиться с ним и договориться… – Вера подумала немного: – Хотя вряд ли. Качанов ни с кем никогда не договаривается: делает всегда то, что считает нужным.

В зал вошел крепкий мужчина, который сразу направился к ним.

– Это мой сотрудник, – объяснила Бережная Владимиру Васильевичу, – если не против, дайте ему ключи от своей квартиры, мои ребята обследуют ее на предмет обнаружения жучков и скрытых камер. Потом ребята останутся с вами для обеспечения вашей личной охраны, будут сопровождать вас на работу и обратно. А другие сотрудники начнут заниматься поисками Насти.

Высоков не стал возражать и отдал ключи.

– А мои какие должны быть действия? – спросил он.

– Живите как обычно, – посоветовала Вера, – главное, чтобы похитители были спокойны.

– Это все замечательно, но в пятницу состоится суд, и, насколько я понял, им нужен оправдательный приговор.

– Суд действительно в пятницу, но вы можете затянуть процесс, истребовать дополнительные материалы, назначить следующее заседание, предположим, на вторник следующей недели. У нас будет дополнительных четыре дня…

– И пять ночей, – добавил Ипатьев.

Бережная кивнула и посмотрела на судью:

– Тогда будет достаточно времени, чтобы вам помочь.

– Но они сказали, чтобы я в пятницу вынес решение. И звонить больше не собираются.

– Мне кажется, что они позвонят накануне, а скорее всего, непосредственно перед началом судебного заседания. Скажите им, что для принятия нужного им решения надо затянуть процесс, запутать свидетелей обвинения, чтобы прокуратура потом не смогла заявить протест на необоснованное решение.

– Прокуратура и так заявит протест, даже если я назначу Качанову двенадцать лет вместо требуемых обвинением двадцати.

– Они на это пойдут, – пообещала Бережная, – согласятся, прекрасно понимая: рано или поздно выяснится, что они похитили вашу невесту с целью оказания давления на суд, и тогда их ждет пожизненное. Пожизненное будет назначено всем, включая самого Карена как организатора.

Высоков хотел возразить, сказать, что к пожизненному сроку похитителей могут приговорить только в случае, если Настю убьют, но промолчал, потому что даже думать об этом не хотелось.

– Хорошо, – согласился он, – сделаю, как вы советуете. Но прошу держать меня в курсе всех ваших действий.

Вера дала ему мобильный телефон, сказав, что по нему можно вести какие угодно разговоры, потому что он не может никем прослушиваться, включая специальные службы, несмотря на все их возможности.

– Звоните по нему только по нашему делу, – напомнила она. – А все остальные звонки совершайте со своего обычного аппарата…

– И последний вопрос, – перед тем как попрощаться, произнес Владимир Васильевич, – предположим я затяну процесс, а вы не продвинетесь далеко в своем расследовании. В таком случае могу я обратиться в полицию? Например, сразу к заместителю начальника ГУВД?

– Не советую. Я, например, могу попросить о помощи в следственном комитете и мне не откажут. Но официальные структуры просто не умеют работать скрытно. Вы знаете их методы: они распространят среди своих сотрудников фотографию пропавшей, ее приметы, будут искать свидетелей… А мы уже работаем и очень скоро будем что-то знать.

– Держите меня в курсе, – повторил свою просьбу Высоков, – даже если что-то узнаете ночью, звоните.

– Звонить не буду, но СМС пришлю, – пообещала Вера.

Владимир Васильевич вернулся домой. У дверей подъезда стоял большой черный внедорожник «Тахо», в котором сидел один из сотрудников агентства «ВЕРА». Здесь Высоков попрощался с Ипатьевым, поблагодарив друга за участие. Потом поднялся в квартиру, где находился еще один сотрудник – молодой мужчина почти одного роста с Высоковым.

– Петя Елагин, – представился он, – на ближайшие дни буду вашей тенью.

– Квартиру осмотрели?

– Все осмотрели самым тщательным образом. Скрытых камер не было, но прослушка стояла. Судя по всему, установили ее совсем недавно, потому что считывать ее можно было только с небольшого расстояния, например, если кто-то сидел в стоящем в вашем дворе автомобиле со специальным оборудованием.

– Во дворе я не замечал подозрительных автомобилей.

– Необязательно во дворе. Машина могла быть под вашими окнами, выходящими на улицу. Кто-то знал, когда вы возвращаетесь домой или просто следовал за вами, когда вы направлялись сюда. Мы сейчас проверяем это, но, скорее всего, это были разные машины, чтобы вы не заметили, что каждый вечер под окном стоит один и тот же автомобиль, который не принадлежит никому из жильцов дома.

– Да я в окно не так часто выглядываю. Какой смысл туда смотреть, если за три десятка лет моего проживания в этом доме ничего за окнами не изменилось и вряд ли это случится в ближайшее время. А другие новости есть?

– Ваша знакомая на работе сегодня не была. Наши ребята позвонили директору салона, тот, естественно, отказался что-либо обсуждать. Но когда ему пообещали, что завтра в его салоне будут работать полиция и следственный комитет, сообщил, что Нестерова действительно должна была выйти на работу в среду. Но так и не появилась. На каком транспорте она должна была добраться на работу?

– Вообще мы планировали добираться вместе. Но в среду с утра я поехал на стрелковые соревнования, а она собиралась на метро. А как было на самом деле, я не знаю.

– Такси она со своего телефона не вызывала, – сказал Петр, – запись с камер наблюдения над входом в вестибюль ближайшей станции метро мы тоже проверили: на метро она не поехала. Возможно, остановила частника… В таком случае обнаружить ее будет сложнее… Вы проверяли ее вещи? Где она хранила свои деньги и какая сумма могла быть при ней?

– Около ста тысяч или чуть меньше, точно сказать не могу. Деньги она носила в сумочке. Но одна без меня никуда не выходила, насколько я знаю, ну разве что в магазины за продуктами. Хотя и в магазины мы обычно вместе… – и, предвидя следующий вопрос, Высоков продолжил: – По телефону при мне ни с кем не связывалась и ей никто не звонил.

– Мы проверили – так и есть, – подтвердил Елагин, – последние контакты только с вами, а до того были звонки с ее предыдущего места работы, и все. Ни друзей, ни подруг, что странно.

– Она очень одинокая была, – объяснил Владимир Васильевич.

– Может быть, – согласился молодой человек, – хотя с такой внешностью, как у нее, это более чем странно. Вокруг таких девушек всегда кто-нибудь да…

Петр понял, что сказал что-то не то, и тут же перевел разговор на другую тему:

– Какое место заняли на соревнованиях?

– Наша команда победила, – ответил Владимир Васильевич, начиная злиться.

– А кто на последнем месте?

– Команда ГИБДД. Вопросы по существу будут?

Елагин посмотрел на судью и промолчал.

Высоков лег спать в два часа ночи, но заснуть не получалось: в голову лезли всякие мысли. Пожалуй, Бережная права – процесс надо затягивать, и тогда действительно есть надежда увидеть Настю. Конечно, никакого оправдательного решения не будет: как можно оправдывать человека – нет, не человека, а преступника, который к тому же пытается диктовать свою волю судье, похитил тихую и добрую девушку и теперь шантажирует?

Глава двадцать вторая

«Вольво» выехал на улицу, ускорился и, вклинившись в поток, пошел с общей скоростью, но вдруг стал совершать непонятные для Высокова маневры. Он вдруг уходил в крайний правый ряд, едва ли не вставал перед автобусными остановками, после чего, рискуя столкнуться с попутными автомобилями, уходил влево. Наконец Высоков не выдержал.

– Как-то странно мы едем, – сказал он.

– За нами от вашего дома едет черный внедорожник, – объяснил Анатолий, – идет с одной с нами скоростью, не отстает и не обгоняет. Я и притормаживал, и ускорялся, а он все висит на хвосте.

– Да это сосед мой по дому так развлекается, – попытался успокоить своего водителя Владимир Васильевич.

– Сосед? – не поверил Анатолий. – Что-то раньше я его машины не видел ни в вашем дворе, ни на улице.

– А вообще подмечал, когда за нами кто-нибудь увязывался?

– Пару раз видел. От Бассейной один раз нас вел микроавтобус. Мы во двор въехали, а он на улице остался. И когда выезжал, то посмотрел – он там и остался стоять. В другой раз минивэн. Обе эти машины с тонированными стеклами, как у спецслужб.

– На видеорегистраторе у нас могло что-то сохраниться?

– Я проверю. А вас что конкретно интересует?

– Марки машин и регистрационные номера.

Софья Андреевна ожидала его в приемной, чему он очень удивился.

– Вам даже ключи от приемной и моего кабинета выдали?

– Николай Степанович распорядился. Сказал кому надо, что я теперь здесь работаю. Сегодня еще и пропуск выдадут, сдала документы вместе с фотографиями. Я все правильно сделала?

– Абсолютно.

На самом деле его сейчас мало интересовали и Софья Андреевна, и то, что она сделала или не сделала. Он ждал каких-то известий от Бережной, но та молчала: не звонила и эсэмэсок не присылала. Это могло означать только одно – дело не продвигается.

Позвонил Анатолий и сообщил, что есть номера машин, которые их, по его предположению, преследовали.

– Диктуй! – приказал Владимир Васильевич.

Он записывал марки машин и номера. А Софья Андреевна наблюдала за тем, как он пишет. Он закончил и посмотрел на свою новую секретаршу, удивленный ее вниманием к простому событию.

– Что-то не так? – поинтересовался он.

– Все так, – ответила она спокойно, – это номера оперативных машин ГУВД.

– А почему номера не полицейские?

– Так оперативные же, чтобы преступник по номерам не догадывался, что за ним следят.

– Но я не преступник, а эти машины вокруг меня постоянно крутятся.

И вдруг он все понял. Генерал Корнеев врет насчет того, как продвигается следствие. Наверняка «паджеро» заместителя председателя городского суда засекли на записи с дорожных камер, сделанной в то субботнее утро, и теперь за ним установили негласное наблюдение. Но это невозможно – даже с санкции прокурора, потому что прокуратура никогда не даст такой санкции без решения суда, в котором должны принять участие трое федеральных судей. Но если бы прошло такое заседание, Высоков тоже должен был бы там находиться, потому что подозрения касаются его самого и ему пришлось бы объяснять, что он делал на берегу лесного озера…

Владимир Васильевич посмотрел на свою секретаршу.

– У Корнеева есть второй телефон? В смысле, вторая сим-карта?

– Виктор Николаевич запретил мне об этом говорить.

– Так не говорите. Просто напишите на этой бумажке.

Высоков подвинул Софье Андреевне лист, на котором уже были записаны номера машин. И она, не задумавшись ни на секунду, записала на нем три номера: тот, что уже был известен Владимиру Васильевичу, и два других.

– Этот у него для внеслужебных разговоров, – предположил Высоков и показал на известный ему.

Секретарша кивнула.

– А этот служебный.

Она снова кивнула.

– А этот?

Софья Андреевна пожала плечами.

– То есть про третий номер никто не знает?

– Наверное, кто-то знает, ведь он этим аппаратом пользуется. У него один аппарат на две сим-карты, а для третьего номера отдельный. Однажды он куда-то его засунул в своем кабинете и, чтобы найти, набрал номер: как оказалось, он его машинально в сейф положил. Пошел доставать, а я стояла рядом со столом и видела, что высветилось на экране, вот и запомнила.

– При вас он с кем-нибудь говорил по второму аппарату?

– Нет, если на него звонили при мне, то Виктор Николаевич всегда махал рукой, чтобы я скорее вышла из кабинета. И отвечал, только когда оставался один.

– Но что-то вы слышали?

Софья Андреевна кивнула.

– Имена называл?

Она снова кивнула.

– Что же вы все молчали? – не выдержал Владимир Васильевич. – Он же вас не просил молчать об этом?

– Не просил, – ответила секретарша, – он даже не знал, что я стою рядом, он находился в гараже, дверь туда была приоткрыта, а я случайно проходила мимо. Виктор Николаевич сказал кому-то, что его купить нельзя и он никому ничего не должен.

– Он так и сказал, никому ничего?

Софья Андреевна не ответила, но смотрела на Высокова так внимательно, дословно пыталась определить, можно ли ему доверять, и наконец произнесла:

– Нет, он сказал не так. Дословно прозвучало: «Я тебе, Карен, ничего не должен. И купить меня даже не пытайся».

– Вы догадываетесь, с кем он беседовал?

– Я могу лишь предполагать.

– Не помните точно, когда состоялся этот разговор в гараже?

– В субботу, двадцать седьмого марта.

Высоков задумался: то, что рассказала сейчас его секретарша, очень походило на правду: двадцать шестого марта судья Кочергина освободила Качанова из-под стражи, и на следующий день он позвонил генералу Корнееву и что-то требовал от него. Виктор Николаевич отказался иметь с ним дело. Но откуда тогда преступный авторитет знает номер Корнеева, который тот скрывает ото всех? И не просто знает, но и звонит на него.

– Чайку мне приготовьте, если не трудно, – попросил Владимир Васильевич, – а лучше кофе.

Оставшись один, он тут же позвонил Бережной по полученному от нее аппарату и рассказал ей все, что узнал только что, продиктовал номера оперативных машин, которые следили за ним, и номер телефона Корнеева сообщил, указав дату предполагаемой связи генерала полиции и опасного преступника.

Потом он пил кофе и беседовал с Софьей Андреевной, пытаясь понять, так ли она предана генералу, как тот ненавязчиво утверждает.

– Вы часто бываете в доме Корнеевых? – спросил он.

– Летом они перебирались за город, и тогда я там жила постоянно, это удобно было, потому что он ехал на работу и брал меня с собой, и обратно мы возвращались вместе. На выходные они разрешали мне сына туда брать. Сын учился в кадетском училище, всю неделю в казарме.

– А зимой?

– Зимой они в городе и я тоже. Но все равно бывала у них часто: Ирина Петровна совсем не умеет готовить.

Владимир Васильевич задавал эти вопросы машинально, даже не понимая, зачем он это делает, как будто внутри него сидел какой-то незнакомый ему любопытный человек, отнимающий у него время, мешающий заняться чем-то более важным, но далеким и остающимся непостижимым, как расплывающиеся очертания облаков.

– У вас ничего не случилось? – вдруг спросила Софья Андреевна.

– А почему вы спрашиваете?

– У вас такое лицо сегодня с самого утра, как будто вы потеряли близкого человека.

– Спал сегодня плохо. Давайте все-таки работать.

Но работать не получалось. Он думал о Насте, каково ей там среди бандитов, зная, что теперь ее жизнь зависит лишь от него и она может надеяться только на него. Потому что больше не на кого…

Позвонил Сперанский.

– Хочешь анекдот расскажу? – предложил Николай Степанович и, не дожидаясь ответа, тут же продолжил. – Немного циничный, но… Ладно, слушай. Один судья ходил на работу в мантии. И со спины его все принимали за женщину и один раз даже обесчестили…

– Все? – не выдержал Высоков.

– Нет, это только завязка…

– Давайте в другой раз.

– У тебя голос какой-то сегодня усталый. Понял: завтра заседание по важному делу… Понимаю. Но ведь других дел у тебя в производстве пока нет. Так отправляйся сейчас домой, отдохни… Работа у нас нервная, а потому надо почаще отдыхать и относиться ко всему с юмором. Так давай все-таки дорасскажу анекдот… Значит, насильника задержали, но дело было закрыто согласно статье 76 УК. То есть лицо, совершившее преступление, может быть освобождено от ответственности, если оно загладило причиненный вред…

– Там сказано: «Если оно примирилось с потерпевшим и загладило причиненный вред».

– Да что я не знаю, что ли! Но так ведь смешнее.

– Что-то мне не смешно.

– Езжай домой! Какой-то ты сегодня некомпанейский.

Он возвращался в квартиру, где его никто не ждал. Ехал в машине, не замечая полыхающего яркой зеленью лета, и считал часы. Еще полдня, ночь. Потом утро, еще полдня… И что после этого? Жизнь, возможно, кончится. Не его жизнь, но самого близкого и любимого человека. Она оборвется, и тогда все закончится и для него.

– Опять ваш сосед за нами увязался на черном «тахо», – произнес Анатолий. – Что ему от вас надо?

– Это не сосед: это моя охрана на пару дней.

– Понимаю. Завтра будете паковать Каро Седого? Весь город ждет.

– Так уж и весь?

– А как же, спокойнее всем будет. А я уж думаю, что за «тахо»?

– Откуда такая наблюдательность у вас?

– Так опером семь лет отпахал, а там надо было быть внимательным и все замечать. Но потом жена взбунтовалась, мол, тебя дома сутками не вижу, и зарплата у тебя копеечная, и помощи по дому от тебя никакой…

– Анатолий, помните начальника убойного отдела одного из районов, которого убили лет пятнадцать назад?

– Помню, конечно, но я тогда уже не работал. А того опера звали майор Грицай, кажется. А чего вы вдруг вспомнили?

– Софья Андреевна – его вдова.

– Да вы что! Такая симпатичная. Ну ладно, она – вдова, а я – в разводе. Будет о чем побеседовать.

Дома было еще хуже, чем на работе. Дверь открыл здоровенный парень, который ночью сидел в машине, оставленной возле подъезда. В гостиной работал телевизор, на экране которого шли соревнования по смешанным единоборствам.

– Выключить? – обратился к Высокову Елагин, который вместе с ним зашел в квартиру.

– А вам это нравится?

– Как сказать, – словно не зная ответа, произнес Петр, – но я сам занимался этим и провел два боя в панкратионе.

– Где? – не понял Владимир Васильевич.

– Борьба такая, – объяснил здоровенный парень, – ее древние греки придумали. Философ Платон был чемпионом Олимпийских игр по панкратиону.

Высоков посмотрел на него: уж менее всего этот здоровяк был похож на любителя философии. Тот понял этот взгляд по-своему и отключил телевизор.

– Новости для меня есть? – поинтересовался Владимир Васильевич.

– Пока не нашли вашу девушку, – вздохнул Петр, – но продвижение есть.

– Подобные дела у вас были?

– Так мы этим в основном и занимаемся, потому-то у нас розыскное агентство, а не детективное. Если кто-то сам прячется, то находим быстро: от одного дня до пары недель. Но если кого-то похитили опытные люди, то такого человека найти сложнее.

– Вы сказали, есть продвижение. А что именно удалось узнать?

– Позвоните Вере Николаевне, она все расскажет.

Оба парня тут же вышли из комнаты, чтобы не мешать клиенту беседовать с их руководством.

Номер Бережной был занят, но не прошло и минуты, как она позвонила сама.

– Номер телефона, который вы мне дали, проверили. С него некое высокое должностное лицо с погонами звонило несколько раз, еще больше раз звонили этому лицу. Содержание разговоров мы не знаем, но предполагаем, что между двумя этими абонентами была договоренность: кто-то сливает информацию на конкурентов, а кто-то использует ее для повышения эффективности собственной работы.

– Честно говоря, меня это мало интересует. Настю скоро отыщете?

– Не могу назвать точный срок, но постараемся сделать это как можно быстрее. По указанному вами телефонному номеру связалась, но не с Качановым, а с его близким человеком, которого тоже знаю немного. Он меня заверил, что к похищению девушки Карен Константинович никакого отношения не имеет. А я просила передать Карену Константиновичу, что, даже если он и не имеет отношения, отвечать придется ему. Тогда меня заверили, что, как им кажется, девушка очень скоро будет на том же месте, откуда и пропала.

– Но они же просили не обращаться в полицию, а теперь будут знать, что вы у них на хвосте.

– Я не полиция и не следственный комитет. Я это уже вам говорила, но вы это знаете и без меня. И преступники это знают, и мои возможности им тоже хорошо известны. Теперь они трижды подумают, перед тем как что-то предпринять.

– Но этот преступник ни с кем не договаривается, делает то, что сам считает нужным.

– С вашим знакомым со звездами на погонах он все же договаривается или, по крайней мере, делал это в недавнем прошлом.

– Не надо говорить то, в чем вы не можете быть уверенной.

– Хорошо, – согласилась Бережная, – теперь о двух автомобилях якобы оперативной службы, следивших за вами. Те же марки машин, но номера-дубликаты: их, судя по всему, устанавливают лишь на то время, когда надо эти машины использовать. Я в своей практике с таким уже сталкивалась. В ближайшее время машины будут задержаны, как и люди, в них находящиеся. Естественно, что сделает это не моя фирма.

– Мне-то что с того?

– Вообще-то эти преступники скрытно проникли в вашу квартиру, установили прослушку, использовали подложные автомобильные номера, стали участниками похищения… Сколько уже уголовных статей получается, Ваша честь? И ведь преступления эти направлены против неприкосновенности судьи…

Разговор раздражал Высокова, потому что был пустым, не дающим никаких надежд, но он и раньше… он всегда знал, что надеяться надо только на себя. На Бога уповает лишь тот, кто, задавленный обстоятельствами, проклиная судьбу, ничего не может изменить сам. Надеяться на силу других, на чью-то помощь – значит, самому оставаться всю жизнь слабым. И только сейчас Владимир Васильевич окончательно понял, что спасти Настю ему никто не поможет, но он сделает это сам. Только как?

Он ждал звонка, напоминания от похитителей, ведь Вера Бережная уверяла, что они позвонят обязательно… Ждал, время шло, таял свет за окном, а с ним и надежды. Он был заперт в своей квартире с ожиданиями, которые с каждой пролетающей мимо минутой все больше казались несбыточными надеждами. В соседней комнате находился Петр Елагин, который лишь иногда негромко разговаривал по телефону. Кто-то позвонил в дверь: привезли заказанную Елагиным еду, но Высоков на его предложение отужинать сказал, что ему сейчас кусок не полезет в горло.

– Просто поговорим, – не стал настаивать Петр.

Пришлось садиться за стол, на котором стояли тарелки с нарезанной ветчиной, греческим салатом, мясным рулетом с белыми грибами, молодым картофелем, обильно посыпанным укропом, и пирожками. На столе лежал еще мобильный телефон Елагина.

Высоков не смотрел на еду, он не отрывал своего взгляда от телефона.

– Простите, – произнес Петр и убрал аппарат в карман своего пиджака.

Он начал раскладывать еду и что-то рассказывать.

– Мы проверили записи с уличных камер, нашли изображение вашей девушки. Она направлялась к метро, но потом рядом ней остановилась машина такси, и, видимо, таксист предложил довезти ее. Машину мы недолго отслеживали, на какое-то время упустили ее из поля зрения, потому что такси въехало в слепую зону. Потом продолжали наблюдать за его движением. Не сразу поняли, что вашей Насти уже нет в автомобиле. Очевидно, в слепой зоне она вышла или ее вытащили из машины, что скорее всего. Мы связались с агрегатором и узнали, что под указанным нами регистрационным номером числится не белый «БМВ», а белая «шкода октавия». Тем не менее мы попросили показать нам маршруты всех их автомобилей на это время, список водителей – а их было больше сотни… Но это ничего не дало. Тот же самый вариант, как с оперативными машинами с подложными номерами. На белый «БМВ» наклеили пленку с рекламой и названием агрегатора, довезли Настю в указанное место, пересадили в поджидавший их автомобиль…

– Но ведь можно проверить, куда пошел дальше этот чертов «БМВ»! – не выдержал Высоков.

– Проверяли. Но скорее всего, засвеченную машину они спрятали где-то во дворах в той же слепой зоне. Пленку с рекламой сняли, повесили другие номера.

– То есть и здесь глухо, – выдохнул Владимир Васильевич.

– Не совсем. Вера Николаевна попросила сделать четкие фотографии водителя такси. Тот был в больших солнцезащитных очках, в кепке… Не в бейсболке, а именно в кепке-восьмиклинке с мягким широким козырьком, скрывающим от камер едва ли не половину лица. Бережная очень внимательно рассмотрела фотографии и узнала этого человека.

– Кто он?

– Доверенное лицо Качанова – человек, который постоянно находится рядом с ним. Он нам неплохо знаком, даже номер его телефона есть в нашей базе. Бережная пыталась связаться с ним, но Труха или отключил свой аппарат, или пользуется сейчас другим.

– Труха?

– Николай Трухин[11]. У него был условный срок за нанесение тяжких телесных.

– Статья сто одиннадцатая и условный срок? – удивился судья. – Там до восьми лет, если только по первой части. А условный вообще не предполагается. Выходит, статью переквалифицировали? А кто председательствовал в суде?

– Никаких подробностей не знаю, если хотите, уточню.

– Не надо, – отказался было Высоков, а потом сказал. – Уточните, пожалуйста.

Елагин тут же позвонил какому-то Егорычу.

– Но это не дает ровным счетом ничего, – сказал Владимир Васильевич, – когда его визави закончил разговор, – мы и так знали, что похищение организовал Качанов.

– Но теперь знаем одного из исполнителей. Скорее всего, он находится сейчас рядом с Настей. Он, насколько я его знаю, человек спокойный и ничего с вашей девушкой не сделает, если не будет на то приказа Карена. А тот вряд ли прикажет, чтобы действовали жестко: они запугивают не ее, а вас, а потому сейчас важно не впадать в панику и сказать, что для положительного решения вопроса надо затянуть дело.

– А если они не пойдут на это? Возможно, ваша уверенность в результате основана на неправильной посылке.

– Наша уверенность основывается не только на законах логики, но и на понимании психологии преступника, на знании личности самого Качанова.

Высоков кивнул, не веря ни одному слову Елагина, потому что для того Настя – просто объект и ему по большому счету все равно, что с ней происходит сейчас, ему, как и Бережной, важен конечный результат. Вера к тому же наверняка надеется в случае благоприятного исхода приписать все заслуги себе, а потом просить от Высокова какой-нибудь ответной услуги. Ведь она и сейчас помогает ему вроде как на общественных началах, не предложив заключать договор на оказание охранных или розыскных услуг. А кто теперь работает за просто так? Только если можно получить выгоду, куда бо́льшую, чем просто сумма денег. Услуги адвоката порой стоят очень дорого, а помощь судьи иногда вообще бесценна.

Опять зазвонил мобильный Елагина. Петр ответил и сразу поставил свой аппарат на громкую связь.

– Петя, – вылетел из динамика мужской голос, – я проверил решение по делу Трухина. Ему переквалифицировали сто одиннадцатую на сто четырнадцатую – превышение пределов необходимой обороны.

– Кто выносил решение? – крикнул Владимир Васильевич, чтобы абонент услышал.

– Судья Сперанский, – тут же ответил незнакомый ему Егорыч.

– Николай Степанович? – удивился Высоков. – Он такой мелочовкой много лет уже не занимается. Вот дело Качанова он вполне мог бы себе взять.

– Мог бы, – подтвердил Елагин, – тем более что у него ни жены, ни детей: рисковать некем. Не взял – значит, не захотел. Зачем это ему перед самой пенсией?

Владимиру Васильевичу не хотелось обсуждать действия председателя городского суда.

– Мне звонил тоже этот самый ваш Труха?

– Трухин не наш, и вы это сами прекрасно знаете. Но звонил не он. Егорыч подключил программу распознавания голосов. Голос не измененный, и в нашей базе его нет. Бережная прослушала запись много раз и пришла к выводу, что человек, позвонивший вам, возможно, связан с криминалом, но ранее несудимый. Пытается говорить уверенно, использует жаргонные словечки и обороты, чтобы вы не сомневались – Настю похитили уголовники.

– А мы разве могли подумать как-то иначе? Если мне сразу поставили условие – оправдать Качанова.

– Но это мог сделать кто угодно, и Карен не отдавал никакого приказа, потому что он в следственном изоляторе и связи с внешним миром у него нет.

– Вы точно знаете, что у него нет связи с внешним миром? Любой… не любой, конечно, но кто-нибудь из инспекторов по режиму мог предоставить ему свой аппарат – свой или не учтенный в базе. Насколько мне известно, Качанов содержится один в двухместной камере со всеми удобствами: у него есть душевая кабина, холодильник и телевизор.

В кармане Высокова запищал телефон, он выхватил его, даже не проверив, кто с ним пытается связаться.

– Слушаю внимательно.

– Это Паша Ипатьев. К тебе можно зайти сейчас?

– Что-то узнал про Настю?

– Ничего. Просто завтра выходит в эфире моя восстановленная программа, и посвящена она будет предстоящему процессу. Ты не откажешься после суда сказать на камеру пару слов?

– Судьи, как ты знаешь, не дают комментариев вне зала суда. Они обосновывают основания для вынесения приговора непосредственно перед оглашением своего решения. А поскольку процесс закрытый, то камер быть не может, как и мобильных телефонов и иных средств для записи или передачи информации.

– Но я буду в здании, если пустят, или у входа…

– Твое право находиться там, где это не запрещено. Но говорить я ничего не буду и прошу меня не снимать на камеру…

Владимир Васильевич убрал телефон в карман.

– Кто это? – спросил Петр.

– Мой бывший одноклассник Паша Ипатьев.

– Директор программы «Город принял»? – удивился Елагин. – Хорошая была передача – объективная… Жаль, что…

– С завтрашнего дня они снова запускают ее.

– Замечательно, народу передача нравилась…

И снова зазвонил телефон в кармане.

Владимир Васильевич достал аппарат и на этот раз посмотрел на номер вызывающего его абонента: он был скрыт. Высоков показал телефон Елагину, и тот кивнул, что, видимо, означало: можно отвечать.

– Слушаю, – произнес Высоков.

– Звоню, чтобы сказать, что все в силе, – произнес мужской голос. – Завтра ты делаешь все правильно, и мы отпускаем девочку живой и невредимой. А если…

– Я помню, – не дал договорить ему Высоков, – но для того чтобы сделать, как вы говорите, правильно, надо затянуть процесс. Перенести вынесение решения на следующее заседание, которое будет назначено, скажем, на вторник или на среду.

– Переноси хоть на четверг после дождичка. Не надо держать нас за лохов. Не будет правильного решения завтра, значит, завтра не будет хорошей девочки, а кому надо, полетит твоя фотка с пушкой в руке возле трупешника прокурора.

– Не думаете, что мой телефон на прослушке?

– Ты че, забыл – ты же судья, значит, ни одна… короче, никто не сможет прослушивать твой телефон – ни прокуратура, ни ФСБ.

– Ладно, но сказал, как сделаю, чтобы все было правильно, чтобы уже никто не смог усомниться…

– Никто и не сможет усомниться: мы подстрахуем. Но помни: нет решения завтра, значит, и девочки не будет завтра.

– Качанову передайте…

Но в трубке уже звучали гудки.

Владимир Васильевич посмотрел на Елагина.

– Они не хотят даже обсуждать возможность переноса решения.

– Блефуют. Но вполне может быть, что тот, кто звонил сейчас, ничего не решает… Скорее всего, его попросили просто напомнить. Наверняка он передаст запись разговора кому-то, кто принимает решение. Возможно, даже самому Качанову. А может, кому-то из адвокатов, который поймет, что вы дали абсолютно правильный совет.

Петр набрал номер на своем мобильном и спросил:

– Егорыч, как там?

– Засекли звонок и место, откуда он был сделан. С того же самого двора. Камер там нет.

– Может быть, кто-то из преступников там проживает?

И тут же включился голос Бережной:

– Они хотят, чтобы мы так думали. А еще больше хотят, чтобы думали, что Настя где-то рядом с тем местом. Но мы сейчас фиксируем все звонки из того района: ведь звонивший должен кому-то сообщить о том, что отвечал судья. Звонит он наверняка с аппарата с другим номером.

– Если, конечно, принимающий решение не находится рядом, – произнес Елагин. – Может быть, уже сейчас идет вызов, но с другой точки.

– Мне-то что делать?! – крикнул Высоков.

– Вам надо успокоиться, – посоветовала Вера. – Можете принять успокоительное перед сном…

– Никогда этого не делал и не собираюсь.

– Тогда коньяку пятьдесят граммов перед сном.

– Тот, кто звонил, сказал что-то по поводу подстраховки, – вспомнил Владимир Васильевич, – что это может значить?

– Не знаю, – призналась Бережная, – возможно, адвокаты обнаружат нарушения в ходе следствия, добытые с нарушениями доказательства вины, обработку свидетелей… Завтра узнаем, насколько их доводы будут убедительны для вас.

– Так что я должен, по-вашему, оправдать закоренелого преступника, чтобы только спасти девушку, которая страдает сейчас лишь из-за того, что знакома со мной?

– Мне кажется, они поймут, что ваше предложение затянуть процесс единственно верное и приемлемое для них. А наше дело – найти Настю за оставшиеся до второго заседания дни.

Глава двадцать третья

Утром, собираясь на судебное заседание, Владимир Васильевич тщательно подбирал гардероб, не понимая даже, зачем он это делает, ведь все равно на нем будет мантия. Выбирал долго и не нашел ничего лучшего, как пойти в том же костюме, что был на нем во время визита в дом Корнеевых, а потом и в клубе «Аврора». Костюм ему помогала покупать Настя, и ей, как ему казалось, будет спокойнее, если она увидит Высокова в нем. Почему-то он думал об этом, надеясь увидеть ее еще до вечера… И все равно гнал от себя эти мысли, потому что тогда выходило так, что он оправдает Качанова, а делать этого он совсем не собирался.

Высоков ждал звонка от похитителей, которые должны будут согласиться на перенос заседания. На это надеялась Вера Бережная – даже была уверена в таком исходе. Наконец Высоков закончил разбираться со своим гардеробом, оделся и вышел к ожидающему его Петру.

– Хорошо выглядите! – оценил тот. – Сразу видно: все вещи из отличного итальянского магазина, хорошие часы на запястье – и образ преуспевающего человека завершен.

Владимир Васильевич отдернул рукав пиджака и показал часы.

– Хронометр «омега» – вечно живая швейцарская классика, – оценил Елагин.

– Отцовские. Ему друзья подарили на тридцатилетие. Даже гравировку сделали. Отец их только по особым случаям носил.

Высоков не стал распространяться, что часы приобрели Сперанский с Колодиным еще в советские времена, отдав за них кучу денег.

Они подошли к входной двери, но в последний момент Владимир Васильевич вернулся в кабинет, открыл дверцу книжного шкафа, потом залез в маленький сейф, вынул из него «ПМ» и два магазина. Одну обойму вставил в рукоятку пистолета, а вторую положил в карман пиджака. Все это время Елагин поджидал его на площадке.

Когда спускались по лестнице, Петр вдруг предложил, чтобы Высоков ехал не в служебном «вольво», а на своем «паджеро».

– Сначала ваш персональный, следом я на «тахо», как и вчера. Если кто-то следит за вами, то попрутся за мной, а потом уж минутки через три и вы выезжайте со двора.

– А если за мной будет хвост?

– Вас будет прикрывать наша оперативная машина – «Москвич-«2140» желтого цвета. Машинка, конечно, непрезентабильная с виду, но набита фаршем так, словно подготовлена для гонок – от нашего «москвичка» еще никто не уходил.

До здания городского суда добрались без приключений. «Паджеро» заехал на внутреннюю территорию, а желтый «москвичок» покатил дальше. Ставя машину во дворе здания, Владимир Васильевич понял, насколько прав был Елагин, предложив ему отправиться на работу на личном транспорте, потому что к выехавшему из ворот японскому внедорожнику после окончания заседания вряд ли кто бросится, а вот если выйдет служебный «вольво», то к нему сразу побегут телевизионщики и зеваки, не говоря уже о мечтающих о славе блогерах.

Часы в вестибюле здания показывали половину девятого. Заседание суда должно было начаться в десять. Коридоры были пусты. Вокруг стола тишина. Однако Софья Андреевна уже находилась в приемной и при его появлении поднялась со своего креслица, точно так же, как это делают ученики начальных классов, увидев входящего в класс учителя – робко и почти благоговейно. Он поздоровался с ней и удивился столь раннему появлению.

– Пришла поддержать вас, – объяснила она.

– Обычная работа – ничего сложного, – произнес он.

– Я так не думаю, – покачала головой Софья Андреевна. – Вообще я очень обрадовалась, когда Виктор Николаевич сказал, что устроит меня на работу к хорошему человеку. То есть не то что к хорошему, а то что он сразу сказал, что к заместителю председателя городского суда Высокову. Дело в том, что… – она заглянула в его лицо и спросила: – Можно я расскажу?

– Конечно, – ответил он, не предполагая, о чем она хочет говорить.

– Так вот, я с самых юных лет жила с бабушкой. Она была очень доброй, справедливой и при этом ненавидела всех чиновников, считая их подлецами и, как она говорила, продажными тварями, которые развалили Союз, сделали всех нищими, а сами набили себе карманы… И вот однажды мы смотрели телевизор, а там по новостям сообщили, что в Петербурге в своей квартире застрелен судья Высоков. Бабушка заплакала, я пыталась успокоить ее, но она сказала, что убили последнего честного человека…

– Она была знакома с моим отцом? – не поверил Владимир Васильевич.

– Нет, конечно. Она про него и не слышала никогда. Просто решила, что если уж судью убили, то он наверняка стал поперек горла всем продажным тварям.

– Честных людей много, – произнес Высоков, – значительное большинство.

– Конечно, – согласилась Софья Андреевна. – Мой муж, например, был честным человеком. Я в окно увидела, как его убивают. Быстро выскочила – мы на втором этаже жили. Он лежал на земле, грудь в крови, и никто к нему не бросился помогать. Я стала звонить… Но не врачам, не в милицию, а просто набрала номер его лучшего друга, который наверняка сделает все лучше меня и быстрее. Набрала, а муж шепчет: «Только не звони Витьке!» Но Корнеев уже ответил, и я сообщила ему, что только что произошло. Перед тем как уйти, муж сказал, чтобы я сняла с его руки часы и отдала их сыну. Именные, подарок от руководства ГУВД за раскрытие одного преступления. Тогда какие-то начальники ордена получили, а ему, стало быть, китайский хронометр – подделку под швейцарские часы.

Высоков второй раз за утро отодвинул рукав и показал те, что были на его запястье.

– Типа таких? Это тоже отцовское наследство.

– Точно такие, то есть не совсем такие – у вас настоящие, а там копия, браслет уже темный, стекло поцарапанное, и отстают они на две минуты в сутки.

– Ну да, – согласился Высоков, – мои… то есть отцовские, и сейчас как новенькие, плюс минус пять секунд. А почему он не хотел, чтобы вы звонили Корнееву?

– Я, конечно, не спросила, но он, уже захлебываясь кровью, сам вдруг сказал, что Витька уже не мент, а коммерсант… Потом попросил, чтобы я его поцеловала. Я наклонилась, коснулась губами его щеки, муж прошептал тихо только одно слово и умер.

– Почему же вы тогда столько лет работали у Корнеева?

– Не знаю. Просто Корнеевы были самыми близкими друзьями нашей семьи, и я подумала, если у мужа были какие-то разногласия с Виктором, то по работе, в жизни они не ссорились никогда… Вам приготовить кофе?

Ровно в девять в кабинет заглянул Сперанский. Увидев их вдвоем возле стола для посетителей, он поздоровался и потянул носом:

– Кофейком балуетесь? Хотя у вас не кофе, а что-то очень вредное для здоровья. Растворимый небось? Ладно распоряжусь, чтобы вам кофемашину выдали, ценным сотрудникам не надо травиться суррогатом, – и не делая паузы, поинтересовался: – Володя, ты готов, надеюсь, к сегодняшнему заседанию?

– Дело наизусть знаю.

– Проблем не предвидится? Надо побыстрее, чтобы не затягивать, а то под окнами уже журналюги собираются.

– Сегодня и закончим, – пообещал Владимир Васильевич, – надеюсь, что обвинение представит новые свидетельства преступной деятельности гражданина Качанова, а то они все ссылаются на его прежние дела и на погашенные судимости.

– С прокурором города об этом же беседовал пару дней назад. Тот пожаловался, что были попытки… Ну ты знаешь, как у таких людей находят наркотики, незарегистрированное оружие. Обыски проводились по месту проживания Качанова, но не удалось ничего найти, потому что слишком много понятых появлялось. В машине он практически никуда не выезжает… Оперативники готовят операцию, но он неожиданно меняет свои планы и соскакивает с крючка.

– Может, кто-то из ГУВД сливает ему информацию?

– Как ты можешь так думать! Там решения принимались на самом высоком уровне и оперов подгоняли в самый последний момент, не говоря, куда их направляют и кого будут брать. Просто этот гад как будто носом чует. Острожный и опытный. А теперь адвокаты у него – крючкотворы еще те. Хочешь анекдот про адвоката? – Сперанский посмотрел на Софью Андреевну. – Ну ладно, в другой раз как-нибудь расскажу. Ты же будешь в следующую субботу у Корнеева?

Высоков молча кивнул.

– Ну вот и хорошо. Там мы и расслабимся немного: поводов будет множество.

Николай Степанович вышел из кабинета.

– Только не понял, о каких поводах он говорил, – удивился Владимир Васильевич.

– Во-первых, Виктор Васильевич перебирается в столицу, – ответила Софья Андреевна, во-вторых, Вика объявит, что она победила в конкурсе, проводимом под эгидой президента страны, в-третьих, Сперанский сообщит, что уходит на пенсию, будет рекомендовать вас на свое место и решение о вашем назначении будет быстрым. В-четвертых, вам предложат остаться ночевать.

– Не собираюсь я этого делать, – возмутился Высоков. – Я привык спать в своей постели.

– Вас оставят там едва ли не силой, чтобы каким-то образом Вика оказалась в вашей постели.

– Полная чушь! И потом у меня есть девушка.

– Корнеев знает о ней. Он даже жене сказал, что устранить девушку – не проблема. А Вика окажется в вашей постели, вы даже не вспомните как. Утром все будут уверены, что вы провели ночь безумной любви…

– Чушь! Что вы такое наговариваете?

– Эту чушь придумала Ирочка, то есть Ирина Петровна. И Виктор Николаевич согласился с этим планом. Правда, сама Вика пока еще ничего не знает, но Ирочка уверена, что ее дочь согласится, потому что уже сейчас она влюблена в вас по уши.

Глава двадцать четвертая

Судебное заседание началось с опозданием на полчаса, так как автозак с конвоем опоздал. Впрочем, это было обычным явлением, но почему-то на сей раз Высоков решил, что это добрый знак, и даже надеялся, что автозак вообще не приедет. Ерзал на своем месте прокурор, но трое адвокатов Качанова были спокойны, словно их заранее уведомили о предстоящей задержке. Подошли свидетели, зарегистрировались у секретаря суда и расселись в зале подальше друг от друга, словно демонстрируя, что они не знакомы вовсе. Свидетелей было четверо: трое мужчин и одна женщина, все они представляли обвинение.

Судья, двое народных заседателей, секретарь суда Марина, трое адвокатов защиты, прокурор Мелешкин, к которому уже в последний момент, перед тем как привезли Качанова, присоединилась старший советник юстиции Ермакова. Она подошла к Высокову так, будто видела его впервые, да и он бы не узнал ее сразу. Синий прокурорский китель едва стягивал ее заметно увеличившуюся грудь, Варя превратилась в блондинку, и губы у нее стали более объемными.

– Здравствуйте, – поздоровалась она и с судьей, и с народными заседателями, – буду представлять на процессе генеральную прокуратуру. Надеюсь, возражений с вашей стороны не будет?

Варвара оглянулась на зал, выискивая место поудобнее, а потом направилась к нему, качая бедрами. Когда проходила мимо адвокатов, Словоерсов вдруг узнал ее и решил поприветствовать:

– Как дела, Варя?

Но старший советник юстиции Ермакова, бывшая в не такие уж давние времена закоренелой троечницей Варей Коробейник, даже не заметила его.

И как раз в этот самый момент в зал ввели подсудимого. Судебный процесс начался. Высоков объявил, какое дело подлежит рассмотрению, а секретарь суда доложила о явившихся на заседание свидетелях.

Владимир Васильевич посмотрел на прокурора Мелешкина:

– У меня записано, что свидетелей со стороны обвинения десять человек, – сказал он. – Вы можете объяснить причины неявки?

– Вероятно, они подойдут позднее.

– Вы связывались с ними сегодня?

– Да, – неуверенно произнес Мелешкин.

– Ждать их не будем. А свидетели, которые все же явились, могут выйти в коридор и ждать, когда их пригласят для дачи показаний. Но пока вы, граждане, еще здесь, напоминаю присутствующим, что, поскольку сторона защиты в свое время отказалась от рассмотрения дела и в особом порядке, и в суде присяжных, и в присутствии трех судей Федерального суда, согласно тридцатому пункту Уголовно-процессуального кодекса дело буду рассматривать я – судья Высоков Владимир Васильевич единолично в присутствии двух народных заседателей.

Дальше пошло уже как по накатанной – в порядке, хорошо знакомом каждому судье.

– Господин прокурор, – обратился Высоков к Мелешкину, – вы перед началом заседания просили отложить судебное следствие, но, пока до него есть время, хочу спросить: смогут ли присутствующие свидетели обвинения в полном объеме подтвердить вину подсудимого.

– Я надеюсь, – уклончиво ответил прокурор, – и прошу в случае явки остальных зарегистрировать их и разрешить провести допрос.

– Хорошо.

После чего надо было установить личность обвиняемого и дату, когда он получил копию обвинительного заключения.

Качанов поднялся и назвал свою фамилию, имя и отчество. Услышав вопрос судьи, хорошо ли он владеет русским языком и не нужен ли ему переводчик, Качанов зачем-то посмотрел на потолок, словно искал ответ на такой простой вопрос именно там.

– Русский язык во всем его многообразии я знаю в совершенстве, – наконец ответил он.

– Отводы судье или кому-то из участников процесса имеются? Ходатайства есть?

– У меня есть ходатайство, – очевидно передумав, вскочил со своего стула Мелешкин, – прошу отложить начало судебного следствия ввиду неявки некоторых свидетелей.

– Ходатайство отклоняется, потому что это вы должны были обеспечить явку, а не суд. А потому продолжаю заседание суда и объявляю начало судебного следствия. Прокурор, изложите суть обвинения.

Мелешкин поморщился, вздохнул и все же начал говорить, а Высоков вдруг подумал, что он спешит, обвинение уже дало шанс отложить заседание из-за неявки свидетелей, а он отказал. Посмотрел на циферблат своих часов – пять минут одиннадцатого…

Мелешкин закончил и вернулся на свое место.

– Подсудимый, встаньте! Вам понятна суть предъявленного вам обвинения? – произнес Высоков.

– Суть обвинения мне понятна. Виновным себя не признаю. Желаю выразить свое отношение к обвинению.

Качанов смотрел на судью снисходительно, но ненависти или злобы в его взгляде не было. Он прекрасно знал порядок рассмотрения дел в суде, понимал, какие вопросы ему будут задавать, и ответил на три из них сразу.

– Позвольте все-таки, чтобы это сделала защита, – громко произнес Дима Словоерсов, обращаясь не столько к судье, сколько к подсудимому.

– Подсудимый, если не возражаете, можете сесть, – произнес Владимир Васильевич.

Качанов опустился на свой стул и опять посмотрел на потолок, словно все происходящее в зале его совсем не интересовало.

– Ваша честь, – обратился к судье бывший однокурсник, – сторона защиты считает дело, возбужденное против моего подзащитного по статье двести десятой, полностью сфабрикованным. В материалах дела не нашел доказательства сам факт организации подсудимым преступного сообщества и совершенных этим сообществом преступлений. Да и список участников этого сообщества вызывает недоумение: в него попали люди, отбывающие сроки, проведшие в местах лишения свободы по три и четыре года. Таких двое. Кроме того, есть и мертвые души. Один из так называемых участников убит в Крыму в прошлом году, а другой найден повешенным в Тверской области, и местные правоохранительные органы дали заключение, что это был суицид на почве алкоголизма. В списке остались лишь двенадцать из так называемых преступников… Это как в старинной песне «Жили двенадцать разбойников, был Кудеяр атаман»…

– Только не надо песен, – попросил Высоков.

Качанов оторвал взгляд от потолка и беззвучно засмеялся, тряся головой.

– Двенадцать! – повторил Словоерсов и вскинул палец к потолку, словно указывая Качанову, куда ему надо смотреть. – Но ни у одного из этих двенадцати нет судимости, то есть ни один суд не назвал их преступниками.

– У одного есть! – крикнул Мелешкин.

– Господин прокурор, – обратился к представителю обвинения Владимир Васильевич, – напоминаю вам о порядке поведения в суде. Вам предоставляется слово – вы говорите. Вам задают вопрос – вы отвечаете. Итак, что вы хотите поведать суду?

– Судимость есть у Николая Трухина.

– По какой статье?

– Я сейчас не помню.

– Тогда напомню вам и другим участникам процесса: Николай Трухин получил условный срок по сто восемнадцатой статье – превышение пределов необходимой обороны.

Владимир Васильевич поймал на себе заинтересованный взгляд Качанова и, не делая паузы, спросил адвоката:

– Вы хотите еще что-то добавить?

– Да, – кивнул Словоерсов и повторил: – Да, у моего подзащитного были в свое время нелады с законом, но он отсидел за свои проступки…

– За преступления, – уточнил Высоков.

– Погашена и последняя судимость, – бодро продолжил адвокат. – Теперь гражданин Качанов – мой подзащитный – обычный обыватель, с криминалом никак не связан и в противозаконных поступках уличен не был. А потому повторяю, что это дело явно сфабрикованное, и сторона защиты докажет это во время данного судебного заседания. У меня все.

– Погодите, – остановил его Владимир Васильевич. – Вы или ваш подзащитный можете сообщить суду, на какие средства живет подсудимый? Где он работает, если работает вообще?

Адвокат посмотрел на Качанова, и тот вздохнул.

– Подсудимый, встаньте. Вам понятен вопрос? – обратился к Качанову Высоков.

– Конечно. Не работаю, потому что инвалид: у меня тяжелая позвоночная травма и язва, но я не брал справку и не получаю от государства ни копейки. Доходов у меня нет никаких. И живу на то, что мне дают добрые люди. Еду дают, шмотки иногда приносят. Но мне много и не надо: скромно живу. Еще у меня больные суставы – артрит называется – и потому туда-сюда вставать мне тяжело.

– Ничего, потерпите, – сказал Высоков и посмотрел на бывшего сокурсника.

– Теперь у меня все, – сообщил тот.

И отошел к своему месту. Двое его коллег молчали во время всего заседания. И Высоков не понимал, зачем они вообще явились сюда. Очевидно, лишь для того, чтобы принять участие в опросе свидетелей.

– Продолжим судебное следствие, – произнес Владимир Васильевич и посмотрел на стоящего у двери судебного пристава:

– Пригласите первого свидетеля. Кто там у нас по списку?

Последний вопрос обращен был к секретарю суда.

– Свидетель Петросян, – сказала Марина.

Судебный пристав вышел в коридор и гаркнул:

– Кто тут Петросян? Заходите.

Зашла женщина. Когда ее попросили назвать себя и место работы, свидетельница некоторое время молчала, а потом произнесла тихо:

– Можно я не буду говорить?

– Вы забыли, как вас зовут? – удивился Владимир Васильевич.

– Петросян Анжелика Ованесовна, работаю по финансам, помогаю людям правильно вкладывать деньги… Консультантом-маркетологом работаю.

– Где работаете?

– У меня своя фирма. Но можно мне не говорить ничего?

– Вы кого-то боитесь?

Свидетельница кивнула.

– Вы боитесь подсудимого?

– Протестую! – крикнул адвокат Пашинян. – Это наводящие вопросы.

– Протест отклоняется. Суд вправе задавать любые вопросы, – парировал Высоков и посмотрел на свидетельницу.

– Нет, его я не боюсь. Его вообще не видела. Клянусь. Я репрессий боюсь.

– Каких репрессий? – не понял Высоков.

– Меня в полицию вызывали и сказали, чтобы я подписала, а то они ко мне применят все строгости закона за то, что я работаю по финансам без лицензии.

– Какая лицензия? – не понял Высоков. – Вы же не кредитная организация, вам лицензия не нужна.

– Ну, – кивнула головой Петросян, – я им то же самое говорила, а они пугают, что все равно посадят, если я не подпишу их бумаги.

– То есть сейчас в суде вы отказываетесь от своих показаний, данных на следствии?

– Конечно отказываюсь, мне просто очень страшно тогда было. Посадим, посадим! А у меня сыну четырнадцать лет, мужа нет. А мальчик самый лучший в классе, мне все учителя говорят: «Почему он такой умный? Мы таких умных в жизни не видели!» Так что, мне такого умного мальчика сдавать в детский дом, а самой в тюрьму садиться? Это же репрессии, как при Сталине. А я – честный человек, все всегда удивлялись и говорили: «Анжелика, почему ты такая честная? Мы таких…»

– Погодите, – остановил женщину Владимир Васильевич, – у меня вопрос к представителю обвинения.

Мелешкин уже спешил к нему.

– Оставайтесь на месте, господин прокурор, и скажите, вам было известно, что на вашего свидетеля оказывалось давление во время проведения следственных действий?

– Никто на нее не оказывал давление. Свидетель просто хочет решить свои собственные проблемы.

– Какие? – удивилась женщина.

– Вам известно про фонд армянских инвестиций?

Петросян развела удивленно руками:

– Нет, конечно, честное слово. Я там только консультировала.

– Вы были учредителем фонда, из которого деньги нелегально перекачивались за рубеж. Дело по деятельности этого вашего так называемого фонда будет возбуждено в самые ближайшие дни.

Прокурор посмотрел на Высокова:

– Ваша честь, а вторым учредителем этой сливной конторки был уже упомянутый в ходе судебного следствия гражданин Трухин… Сами понимаете, где Трухин, а где армянские инвестиции!

– Показания вашего первого свидетеля заносить в протокол?

– Не надо. Гражданка Петросян сама не знает, что несет…

Вторым свидетелем обвинения оказался мужчина тридцати пяти лет.

– Кулемин Борис Андреевич, – представился он и бросил взгляд на прокурора, – частный предприниматель без образования юридического лица.

– Возбуждалось ли против вас когда-либо уголовное дело?

– По части второй статьи 264[12] получил пять лет колонии-поселения с отсрочкой исполнения.

– То есть вы совершили ДТП, находясь в состоянии алкогольного опьянения?

– Нет, я оставил место происшествия. Жена получила серьезную травму, и я поспешил доставить ее в больницу, потому что медицинский транспорт пришлось бы долго ждать: дело было за городом. Экспертиза показала, что я был трезв. Виновником аварии признали меня, хотя я чудом избежал лобового столкновения на своей полосе, но мою машину встречная сбросила с трассы, и мой автомобиль врезался в дерево… Автомобиль, хоть и был серьезно поврежден, остался на ходу. За рулем внедорожника, который пошел на нас, находился пьяный водитель… Но инспекторам было сказано, что машиной управляла его жена. По суду меня обязали выплатить пострадавшим полную стоимость ремонта их автомобиля на сумму, за которую можно приобрести новый. И компенсацию за причиненные им травмы – у них был счет за лечение из дорогой клиники…

– Понял, – кивнул Высоков. – Как сейчас здоровье вашей жены?

– Пожизненная инвалидность: она не ходит.

– А у вас есть ребенок, – догадался Владимир Васильевич. – Вы, получается, единственный кормилец, раз вам назначили отсрочку от исполнения наказания.

– У меня две дочки. Я должен их содержать и еще выплачивать стоимость иска за якобы поврежденный автомобиль. Занимаюсь как раз ремонтом автомобилей, у меня собственный бокс и работаю я один без привлечения дополнительной наемной силы.

– Понятно. Попрошу вас оставить номер вашего дела: приговор вам вынесен с явными нарушениями закона, рассмотрим его на коллегии судей. А пока вопрос: «Вы готовы свидетельствовать против обвиняемого?»

– Не готов, – ответил мужчина. – Я вообще его вижу впервые в жизни. Мне пообещали пересмотр дела, и я согласился прийти сюда.

– Если так, то можете идти: не забудьте оставить номер вашего дела.

Мужчина вышел из зала. Высоков в очередной раз подозвал к себе Мелешкина и шепнул ему:

– Вы в своем уме? Сами-то с ними беседовали?

– Это следователи их мне подсунули: не буду же я спрашивать, нарушали ли они закон. Вообще с ними начинал работать Марьянов – вы же знаете, что я подключился в последний момент. Проверил все показания, встретился с некоторыми свидетелями, и они подтвердили все написанное.

– Этим надо было интересоваться в первую очередь. Кто у вас следующий?

– Следующий у меня, – прокурор задумался, – следующим пусть будет Ивукин, он зарегистрирован под четвертым номером.

Вошел пожилой полный мужчина, который, расписавшись в журнале у секретаря суда, посмотрел на Качанова и быстро отвел взгляд.

Он остановился перед столом, за которым сидел судья, и произнес не очень уверенно:

– Клянусь говорить правду, и только правду.

– Представьтесь для начала, – предложил ему Высоков. – Буду считать, что вы уже осведомлены об ответственности за дачу ложных показаний.

– Ивукин Сергей Сергеевич, – неуверенно произнес свидетель, – мы с женой являемся владельцами небольшой сети фитнес-центров. Занимаемся этим делом много лет. Мне шестьдесят два года и я гипертоник. И вот меня в марте этого года вызывают на допрос и требуют, чтобы я дал показания против неизвестного мне лица.

– Никто с вас ничего не требовал! – крикнул Мелешкин. – Вы сами явились!

– Господин прокурор, проявляйте уважение к суду, – не выдержал Владимир Васильевич и посмотрел на свидетеля: – Продолжайте.

– Требовали, чтобы я дал показания на неизвестного мне господина Качанова Константина… простите, Карена Константиновича.

«Явно врет, – подумал Высоков, – если этот человек занимается бизнесом давно, то он прекрасно осведомлен, кто такой Каро Седой».

– С меня требовали, чтобы я показал, что этот человек, то есть гражданин Качанов, вымогал у меня деньги и будто бы я и жена регулярно платили ему какую-то дань. Разговаривали со мной следователи жестко, грозили закрыть мой бизнес за многочисленные нарушения финансовой дисциплины… А мы работаем честно, открыто… Но следователи только смеялись и продолжали запугивать. В результате у меня поднялось давление, потребовалась срочная госпитализация… Две недели провел на больничной койке… Они… то есть следователи, и в больницу приходили, и тогда я подписал все, что от меня требовали, лишь бы они отстали от меня. А еще очень испугался за свою жизнь, за жену… Нам же еще тюремным заключением угрожали. Говорили: «Был бы человек, а статья найдется»…

Мужчина обернулся и посмотрел на адвокатов защиты. Со своего места поднялся Дима Словоерсов.

– Ваша честь, – обратился он к бывшему сокурснику, – прошу, чтобы к делу приложили справку, выданную главным врачом Покровской больницы, о том, что у них находился на излечении гражданин Ивукин, а также выписку из истории болезни.

– Я протестую! – снова выкрикнул прокурор. – Может, эти документы поддельные. Надо назначить экспертизу. И вообще, как у защиты оказались эти документы?

Владимир Васильевич взял обе справки и посмотрел на них, потом отложил в сторону.

– Протест отклоняется: суду представлены оригиналы с печатями и подписью главного врача. А теперь прошу представителей обвинения и защиты подойти к моему столику.

Мелешкин и Словоерсов подошли, и Владимир Васильевич спросил бывшего сокурсника:

– Как у вас оказались эти медицинские документы?

– На прошлой неделе в нашу адвокатскую контору обратилась семья Ивукиных с просьбой защищать их в случае, если против них будет возбуждено уголовное дело, которым их запугивали следователи. Они собрали ряд документов, в том числе и эти, которые подтверждают, что на них оказывалось давление. Оставшиеся документы предъявлю, когда наступит моя очередь выступать в прениях. Еще хочу сказать, что на стороне защиты должны были выступать десять человек, а явились, как мы видим, только четверо. Остальные написали в адрес суда свои отказы от показаний. Отказы от показаний заверены нотариально. Бывшие так называемые свидетели побоялись принести их сюда лично и передали нам.

– Я не верю, – начал шептать Мелешкин, – их всех запугали. Вы же, господин адвокат, сами знаете, какого опасного преступника мы сейчас судим… Впрочем, вам это только на руку: чем опаснее преступник, тем выше адвокатский гонорар. Но вы, Ваша честь, прекрасно знаете, что гражданин Качанов не отрицает, что он вор в законе… А потому…

– Не надо делать никаких выводов, – остановил прокурора Высоков. – В Уголовном кодексе Российской Федерации не определено понятие «Вор в законе», соответственно, не определено наказание для людей, считающих себя таковыми.

– Но все знают, что это такое. Любого спросите. Мне кажется, что…

– «Все знают» – не аргумент, – не дал договорить прокурору Владимир Васильевич, – все знают, что американцы были на Луне, но документальных подтверждений этому нет, кроме фильма, который, как они сейчас и сами признают, был снят в павильоне Стенли Кубриком. Американцы уверяли, что доставили на Землю лунный грунт, и обещали им поделиться, но даже не показали этот грунт никому. Прошло уже пятьдесят с лишним лет после их лунной экспедиции, и почему-то до сих пор они ее не повторили, и даже в космос летают на российских ракетах… Мы отвлеклись, и прошу господина прокурора представить убедительные свидетельства того, что гражданин Качанов создал и возглавляет преступное сообщество, совершившее какие-либо преступления на территории Российской Федерации.

– Какие еще я должен представить свидетельства?

– Документы: протоколы задержаний, допросов, обысков, улики, свидетельствующие о причастности тех или иных лиц к преступлениям, признания самих преступников, данные в ходе судебных слушаний, вынесенные судами решения. Потому что только суд может назвать преступника преступником…

Мелешкин кивнул, соглашаясь, и перешел на едва различимый шепот, очевидно, чтобы Словоерсов не смог ничего расслышать.

– Хочу объяснить, Ваша честь. Дело в том, что в процессе должен был представлять обвинение другой прокурор.

– Старший советник юстиции Марьянов, – кивнул Высоков. – Ну и что?

Он посмотрел на бывшего сокурсника.

– А вы, господин адвокат, можете занять свое место.

– Но вы же знаете, что с ним случилось, – продолжил Мелешкин после того, как адвокат отошел, – еще скажу, что как раз накануне своей гибели, то есть непосредственно за несколько часов до нее, мой друг встречался с одним журналистом, который вел свое независимое расследование и нашел свидетельства, прямо указывающие на преступную деятельность гражданина Качанова.

– Где эти документы? И кто этот независимый журналист?

Мелешкин пожал плечами:

– Я не знаю. Мне известно только, что Георгий Иванович их получил и отправился с ними на дачу к семье, чтобы там в спокойной обстановке… Был вечер пятницы – не мог же он прийти на службу, запереть их в сейфе до понедельника… Он вез их с собой, но до дачи так и не доехал. Если целью преступников был не сам Марьянов, а документы, то скорее всего, преступники их забрали и уничтожили.

– То есть вы хотите сказать, что улик, изобличающих подсудимого, у вас нет? И вы не сможете их представить в самом ближайшем будущем.

Мелешкин снова пожал плечами.

– Что вы тут… – не выдержал Высоков. – Отвечайте внятно.

– Нет, обвинение не сможет в ближайшее время представить убедительные свидетельства. Но факты…

– Какие факты? Назовите: ведь на основе их я должен принять единственно верное бескомпромиссное решение. У вас есть что сказать суду по существу вашего обвинения?

– Сейчас нет.

– Тогда начнем заслушивать свидетелей защиты.

Мелешкин отошел, и тут же к Высокову подскочила прокурор Ермакова, от которой за версту разило дорогими духами.

– Ты что творишь, Вовка? – стала шептать она. – Я все слышала. Ты думаешь, это тебе с рук сойдет? Переноси заседание на следующую неделю. Ты на чьей стороне?

– Займите свое место! – громко сказал ей Владимир Васильевич и так же громко произнес, чтобы слышали все: – Я, к вашему сведению, на стороне закона и справедливости, и не смейте мне указывать, что делать! – Он поманил бывшую любовницу пальцем, чтобы она приблизилась к нему и даже чуть наклонилась к нему: – И вообще, Варя, ты со своими «Клима» явно переборщила: ведь в суд пришла, а не на дискотеку.

– Дурак, – так же тихо ответила старший советник юстиции Ермакова.

Высоков посмотрел на народных заседателей: один из них точно слышал последнее слово и теперь сидел неподвижно, как будто сотрудник генеральной прокуратуры назвала дураком именно его.

Продолжая заседание, Владимир Васильевич попросил вызвать для дачи показаний последнего свидетеля обвинения, но в коридоре уже никого не было. И тогда слово было предоставлено адвокатам подсудимого.

Уверенным шагом, держа в руках кожаную папку, вышел Словоерсов.

– Только что здание суда покинул некий Артем Полосухин, – начал он, – он был задержан в феврале этого года по двести двадцать восьмой статье – за сбыт наркосодержащих средств. Мерой пресечения ему суд определил содержание под стражей. Но Полосухину потом изменили меру пресечения на подписку о невыезде. За это смягчение он должен был указать на моего подзащитного как на поставщика наркотиков, которые он распространял через интернет и делал закладки. Прокурор Марьянов, увы, ныне покойный, обещал Полосухину, что в этом случае суд назначит ему наказание, не связанное с лишением свободы.

Словоерсов замолчал, вздохнул, потом обернулся и посмотрел на старшего советника юстиции Ермакову. Потом снова повернулся к Высокову, как будто намекая на то, что ему хорошо известно про их давнишнюю связь:

– Ваша честь, у меня есть письмо, подготовленное для передачи в генеральную прокуратуру, с фактами вопиющих нарушений федеральных законов, совершенных органами предварительного дознания и следствия. Можно зачитать их?

– Если это ходатайство, то оно отклоняется, – ответил Высоков, – потому что не имеет прямого отношения к рассматриваемому делу.

Он так сказал, прекрасно понимая, что отношение это имеет – еще какое! И прокурору тоже надо подать ходатайство о проверке, чтобы выяснить, каким образом фамилии свидетелей обвинения стали известны адвокатам Качанова. Ведь кто-то их слил? Но это могло произойти лишь в ходе проведения следственных мероприятий кем-то из следователей или из надзорных органов – из прокуратуры. Не мог же это сделать сам Марьянов.

Владимир Васильевич смотрел на Мелешкина, ожидая от него хотя бы слова. Но тот молчал. Он тоже все понимал. Информацию о свидетелях слили Качанову, и людей запугали. Не всех, может быть. Может быть, только Кулемин пришел в суд, чтобы хоть как-то заявить о несправедливости вынесенного против него решения. И надежда у него теперь только одна – Владимир Васильевич Высоков.

Глава двадцать пятая

Он шел по коридору… Нет, он летел по коридору с такой скоростью, что мантия развевалась за ним и рукава походили на крылья летучей мыши, планирующей к своему гнезду. Вошел в свою приемную, где сидел судья Иванов и о чем-то беседовал с Софьей Андреевной.

– Отложил рассмотрение? – поинтересовался бывший сокурсник. – Как-то быстро ты.

Владимир Васильевич не ответил, открыл дверь кабинета и остановился.

– А зачем затягивать, – спокойно ответил он, – я только что вынес решение.

– Сколько назначил?

– Ничего не назначил, признал невиновным и освободил из-под стражи в зале суда.

– Это шутка такая? – растерялся Иванов.

– Какая шутка! – возмутился Высоков. – Мы что с тобой, клоуны в цирке?.. Публику веселить сюда поставлены?.. Анекдоты травить?

Услышав про анекдоты, Иванов бросил взгляд на секретаршу, чтобы понять – догадалась ли она, кого имеет в виду ее шеф.

Он вскочил и бросился в кабинет Высокова, но тот стоял в дверном проеме, явно не собираясь его туда впускать.

– Ты вообще знаешь, что натворил? – начал шептать Иванов с таким гневным выражением лица, как будто старый приятель только что оправдал не только его личного врага, но и врага всего человечества. – Тебя почему поставили на это дело – не догадываешься? Не потому, что ты самый честный: есть и почестнее тебя, но у тебя с этим упырем личные счеты. Все знают, кто на самом деле заказал твоего отца. И ты его отпустил?

Последнюю фразу Сергей произнес так, словно до самого последнего мгновения надеялся, что Владимир сейчас признается, что разыграл и его, и Софью Андреевну.

– Я его оправдал, потому что обвинение не представило достаточных доказательств вины подсудимого и прокурор Мелешкин заявил, что в ближайшее время они не будут представлены. Ты понял? А теперь иди! Я хочу отдохнуть.

Иванов стоял возле проема. Чтобы закрыть дверь, Владимир Васильевич слегка оттолкнул его:

– Иди, Серега! Я должен все это переварить.

Оставшись в кабинете один, он снял мантию и, не надевая пиджака, опустился в кресло. Отдыхать не собирался – он не устал даже, и волнения никакого не было. Единственно, что тревожило его сейчас, – когда он наконец увидит Настю. Ему обещали, что он увидит ее сразу после вынесения оправдательного приговора. Но где увидит? Он взял телефон и набрал ее номер. Но как вчера и позавчера, механический голос ответил, что абонент не в сети. На всякий случай он выглянул в окно, за которым была улица. Почему-то представилось, что Настя стоит на противоположной стороне, смотрит на окно его кабинета и, увидев Высокова, помашет рукой и улыбнется ему. Но на противоположной стороне стояла лишь мусорная машина с погруженными на нее контейнерами.

Похитители сказали, что вернут девушку на то место, откуда забрали. Она шла к метро, а по дороге рядом с ней остановилось такси, которое на самом деле было машиной похитителей. Если они вернули ее на то место, Настя наверняка уже спешит к дому… Хотя откуда они могли знать, что он оправдает Качанова? Но сейчас-то знают, а значит, спешат к тому месту… Если спешат, конечно… Но все равно надо ехать к дому…

Мысли путались в голове, и никакого облегчения не было. В приемной зазвонил телефон… не прошло и пяти секунд, как в дверь постучали…

– Войдите! – крикнул Высоков и начал надевать пиджак.

На пороге стояла немного растерянная Софья Андреевна.

– Вас спрашивает Николай Степанович, – сказала она. – Вернее, не спрашивает, а просто орет. Перевести на вас?

Он мотнул головой, вышел в приемную, взял лежащую на столе трубку.

– Слушаю вас, Николай Степанович.

– С-с-с, – раздались странные звуки, а потом сдавленный вопль Сперанского. – Слушает он! Да ты вообще кто такой, чтобы тут… Ты вообще как посмел! Ведь ты слуга закона.

– Я – слуга справедливости, но выношу решение на основании законов.

– Так тебе кажется, что законы у нас не те?

– Законы у нас какие есть. И я их исполняю. И ничего не нарушил. Взгляните в протоколы сегодняшнего судебного заседания.

– Никуда смотреть не буду! Ты завтра же вылетишь отсюда как пробка… Ты у меня не пройдешь квалификационную комиссию… Аттестацию не получишь. Из судейского корпуса как пробка вылетишь! Да я тебе триста пятую припаяю, сволочь. По максимуму получишь[13].

– Удачи! – сказал Высоков и положил трубку.

Обернулся к своей секретарше.

– Пожалуй, поеду отсюда. А к вам большая просьба, свяжитесь с общим отделом: пусть найдут в архиве дело против Кулемина Бориса Андреевича, возбужденное против него по статье 264. Я в понедельник с самого утра им займусь. А сейчас поеду домой: не могу здесь оставаться. Заклюют меня эти коршуны.

Он вышел из приемной в коридор и почти столкнулся со старшим советником юстиции Ермаковой, которая тут же схватила его за рукав, пытаясь удержать.

– Ты соображаешь, что ты натворил?! – закричала она, даже не удостоверившись, что рядом могут быть посторонние. – Я прямо сейчас инициирую расследование. Ты же всех предал… – Она прижала его к стене накачанной грудью: – Столько ведомств занимались этим делом! А ты такой сволочью оказался! У меня просто в голове не укладывается!

– Это потому что у тебя в голове вместо мозгов силикон, – произнес он тихо и оттолкнул бывшую любовницу.

Он опять спешил, мчался по коридору, а все встречные жались к стенам и смотрели на него испуганно. Вероятно, весть о том, что он оправдал самого опасного в городе преступника, уже облетела все здание. И не только здание – поди, по всему городу уже трубят, что Каро Седой купил городской суд с потрохами.

На своем «паджеро» Высоков выехал на улицу, посмотрел на вход в здание суда и увидел толпу журналистов, которые обступили адвокатов Качанова. Мелькнула лысеющая голова Димы Словоерсова… Владимир Васильевич вырулил на Московский проспект, посмотрел в зеркало заднего вида: никто не преследовал его; и черного «тахо» тоже не было. Скорее всего, теперь судья не интересует Бережную, Елагина и всю их команду… Он снова набрал номер Насти, но и на этот раз ее телефон был не в сети. А может, у нее просто нет своего мобильника: похитители избавились от него в первую очередь, зная, что по билингу или по серийному номеру аппарата можно определить его местонахождение. Настю должны были отпустить сразу, как и обещали, ведь он выполнил просьбу похитителей. Сделал главное и теперь плевать, что будет с ним самим. Работу он найдет, но и это не самое важное – главное, что она будет рядом…

Перед подъездом к мосту через Фонтанку Высоков занял крайний левый ряд, из которого можно было только поворачивать, но поехал прямо, выскочил на мост и увидел, как ему машет жезлом инспектор ГИБДД. Не стал останавливаться и проскочил мимо. На подъезде к Сенатской площади его догнала патрульная машина и перекрыла дорогу. А когда «паджеро» остановился, его сзади блокировал еще один полицейский автомобиль. Владимир Васильевич опустил боковое стекло и показал свое удостоверение подошедшему офицеру. Тот взглянул в удостоверение и остался стоять рядом с машиной.

– Я заместитель председателя городского суда, – произнес Высоков. – Вы знакомы с положениями Федерального закона № 3132 «О статусе судей»?

– Да я это… – хотел объяснить что-то инспектор, но отступил на шаг и махнул водителю автомобиля, который перекрывал проезд, – только хотел сказать, чтобы вы поосторожнее как-то, а то гнали под сотню. И там на мосту знак висел…

– Спасибо, – кивнул Владимир Васильевич, – буду внимательнее.

Дальше он ехал медленнее, гася в себе желание до упора вдавить в пол педаль акселератора. Въехал во двор, выскочил из машины, бегом начал подниматься по лестнице на свой четвертый этаж, и когда запищал его мобильный, Высоков достал аппарат, лишь слегка замедлив шаг.

Посмотрел на экран – на связи был генерал Корнеев. Пришлось отвечать. Но ответить как раз не удалось.

– Сволочь ты последняя! – услышал он в трубке голос заместителя начальника ГУВД. – Тварь ты продажная! Мы такую работу провели! А ты, гад, всю нашу работу пустил коту под хвост. А я еще ему свою дочь доверить хотел. Девочке так не везло: у нее то мажор какой-то, то вообще козел! Но ты хуже всех! Ну ничего, мы с тобой разберемся, упырь!

Владимир Васильевич сбросил вызов: он уже стоял возле двери своей квартиры. Достал ключ, перевел дух и нажал на кнопку звонка. Было слышно, как в пустой квартире мечется по коридорам и комнатам звонкая трель. Насти за дверью не было. Он вошел внутрь, на всякий случай осмотрел все помещения, вернулся на кухню и опустился на стул. Положил на столешницу мобильный, а потом достал из кармана «ПМ», какое-то время рассматривал пистолет, зачем-то снял его с предохранителя, отвел затворную раму, загоняя патрон в патронник, ставя пистолет на боевой взвод.

Опять зазвонил телефон, на этот раз с Высоковым пытался связаться Павел Ипатьев. Но ни с кем говорить не хотелось. Звонки прекратились и тут же начались снова. Это опять настойчиво пробивался к нему бывший одноклассник. Все же Владимир Васильевич нажал кнопку.

– Ну что там? – спросил Павел.

– А ты разве не знаешь?

– Да на это плевать. Настя вернулась?

– Пока нет. И не звонит: ни она, ни кто-либо.

– А теперь слушай меня. Мы стояли возле здания суда, собираясь снимать. Видели, как вывели через ворота, а не через главный вход Качанова. Он тут же сел в подъехавший «мерседес» и помчался, а следом шел черный «ренж». А я как раз сидел в своей «вектре» и рванул за ними. Догнал их уже у въезда на скоростной радиус. Шли они лихо, но я не отставал… Потом уже, когда вылетели на Приморское шоссе, «ренж» отстал немного, пропустил меня, а потом снова догнал и выдавил на обочину. Из машины выскочили двое здоровенных парней, вытащили меня… Очень сильно приложили меня в живот; я, естественно, лежу, воздух глотаю… И думаю, а чего они меня не добивают? И тут увидел, что стоит еще один черный внедорожник, и Петя этих двоих так метелит!

– Какой Петя? – не понял Владимир Васильевич.

– Ну, парень, который у тебя вчера вечером на кухне сидел… Он вроде у Бережной работает.

– Елагин?

– Петя, одним словом. Но обработал он их капитально. Они оба на обочине остались в отключке. А мне он сказал, чтобы я к тебе ехал, дескать, чтобы поддержать. И еще просил позвонить ему, когда Настя вернется. Вот я к тебе и еду. Ты дома?

– Дома.

Высоков посмотрел на лежащий перед ним пистолет, вынул обойму, снова отвел затвор до упора назад, патрон, загнанный в патронник, вылетел и упал на пол… Владимир Васильевич наклонился, поднял его и вставил патрон обратно в магазин.

Через полчаса в дверь позвонили. Владимир Васильевич в надежде бросился открывать, но на пороге стоял Ипатьев.

– Никто не звонил? – спросил бывший одноклассник.

Высоков молча покачал головой.

– Про твое решение знаю, – негромко произнес Павел. – На твоем месте я бы точно так же поступил: жизнь человека важнее.

– На моем месте так поступил бы каждый, и не только потому, что похитили близкого человека. Дело было развалено еще до суда. Кто-то приказал это сделать, а меня просто подставили – сделали крайним, чтобы всех собак на меня спустить. Знать бы, куда повезли Качанова, хотел бы я встретиться с ним…

– Мне не удалось это выяснить.

Владимир Васильевич взял со стола телефон и набрал номер Елагина.

– Петя, как там дела?

– Не волнуйтесь, – ответил тот, – мы обязательно отыщем девушку. Сейчас попытаемся добраться до Карена…

– А вы знаете, где он?

– Знаю… Я как раз неподалеку от него. Это рядом с Сестрорецком на берегу озера… Только на территорию не проникнуть и не подъехать. Жду группу товарищей, чтобы вместе с ними все это дело тихо провернуть…

– Озеро Разлив? – не поверил Высоков.

– Другого тут вроде нет, – ответил Петр.

– Что думаешь делать? – спросил бывший одноклассник, слышавший весь разговор.

– Не знаю.

– Мой совет, жди ее здесь, а мне возвращаться надо в студию, хочу смонтировать отснятый материал, чтобы вечером в эфир пустить.

Владимир Васильевич проводил друга до двери, потом вернулся на кухню, посмотрел вниз, дождался, когда старенькая зеленая «вектра» выехала со двора, и только после этого вышел из квартиры.

Глава двадцать шестая

Услышав звук работающего мотора въехавшего во двор автомобиля, Елена Александровна вышла на крыльцо и помахала рукой сыну. А когда он вышел из «паджеро», крикнула:

– Надеюсь, ты на все выходные! А почему без Насти?

– Она попозже подъедет.

Он направился к сараю, выкатил оттуда старый отцовский велосипед и направился с ним к машине.

– Зачем ты его берешь? – удивилась мама. – Он ведь ржавый уже.

– Он нормальный: я осенью на нем гонял, сейчас только колеса подкачаю и вдоль залива покатаюсь.

Высоков знал, о каком месте говорил Елагин. Северный берег Разлива, где когда-то он ловил рыбу, приезжая сюда с удочками на этом самом велосипеде. И теперь он ехал туда. Четыре километра – не так уж и много, но это бесконечно длинный путь, если спешишь по делу, которое важнее, чем жизнь со всеми ее воспоминаниями. С трассы не так давно сделали съезд, но почти сразу перегородили его шлагбаумом, от которого в обе стороны натянули колючую проволоку. В некоторых местах проволока была перекушена, вероятно, в ней сделали проходы рыбаки или грибники. Возле одного из таких проходов Владимир Васильевич оставил велосипед, положив его за бугорком с густыми соснами. Быстро пошел дальше, на блеск близкого озера. Очень скоро уперся в высокий забор из листов профнастила, начал обходить его. Забор ушел в озеро, продолжаясь уже в воде все той же колючей проволокой. Проникнуть на территорию шансов было немного – разве что вплавь. Пришлось идти в другую сторону, и почти сразу Высоков увидел остатки строительного мусора, обрезки досок фанеры и даже небольшую кучку поврежденной металлочерепицы. Подошел и начал разглядывать, пока не обнаружил две доски-сороковки, достаточно длинные – одна почти четыре метра, вторая чуть короче. Поднес их и приставил вплотную к забору так, что концы легли на верхний край профлистов. Где-то неподалеку вдруг зазвучала музыка, и мужской голос запел:

Был хороший парень Ванька Ремешков.

Только в уголовку сдал своих дружков.

Сдал всю банду нашу да еще Наташу,

Что зимой ходила без штанцов.

Старый вор в натуре дело подсказал

И маляву с кичи на волю он послал:

Затопите баньку, пригласите Ваньку, —

Утопите в шайке, – он сказал…[14]

Владимир Васильевич отошел на несколько шагов, разбежался на доски, но почти сразу спрыгнул с них – с первого раза преодолеть забор не получилось.

…Но достать Ивана очень нелегко:

Он в прокуратуре очень высоко.

Но плевать Наташе на его лампасы –

Больше не плясать ему танго…

Пришлось делать вторую попытку. На этот раз разбег был сделан побольше. И скорость потребовалась большая. Высоков взбежал быстро, его качнуло, потому что верхушка листов прогнулась, но спрыгнуть на другую сторону удалось. Приземлился на подставленные руки и грудь… Но приземление не было жестким, потому что с обеих сторон забора был мягкий мох и густые кустики цветущей брусники.

…Как-то по столице гнал во весь опор,

Девушку заметил, затеял разговор:

– Есть хороша банька, посидим там, паинька,

Я же генеральный прокурор…

Владимир Васильевич уже видел ровную гладь озера, призрачные высотные дома на далеком противоположном берегу, тающие в мутной дымке раскаленного воздуха. Совсем рядом большой одноэтажный бревенчатый дом с кирпичной трубой, из которой валил белый дым.

…Платье из шифона, бусы-жемчуга

На пол полетели, под ними ни фига.

Увидал родное: грудь и все такое,

Тут же полетел к ее ногам…

Высоков остановился, достал из кармана пистолет, снял его с предохранителя и снова спрятал в кармане. Какой-то голый человек выскочил из дома, стоящего на самом берегу, пробежал по деревянным мосткам и спрыгнул с них в воду головой вниз, тут же вынырнул. А длинная наглая в своей бессмысленности песня продолжалась:

…Но легла на шею девичья рука

И нагнула к шайке голову врага…

Песня внезапно оборвалась. Высоков шел к воде, и человек, стоящий в озере, наконец заметил его. Улыбнулся во весь рот и допел песню хриплым голосом:

Сказку я кончаю, мать ее ити.

Оттянул пятнаху вместо двадцати.

Выйду по УДО я, отымею стоя

Всех, кого я встречу на пути.

В озере стоял Качанов, над водой были только его плечи и верхняя часть груди, покрытая татуировками. Качанов махнул рукой кому-то и крикнул:

– Спокойно, Труха, это ко мне.

Владимир Васильевич обернулся и увидел стоящего на широком крыльце высокого парня с распухшей скулой и синяком под глазом. В руке парень держал пистолет, который, судя по всему, достал, когда заметил подошедшего к дому чужака.

– Ну че пришел? – продолжая улыбаться, обратился Качанов к судье. – Бабло получить хочешь? Скажи сколько. Прямо сейчас наликом и получишь. Если не хватит, то еще подвезут. Говори, сколько хочешь?

– Я за Настей пришел.

– Какой? – притворно удивился Каро Седой и сделал вил, что только что вспомнил. – Эта Настя? Так она не твоя. Это моя девочка. Я ее тебе дал во временное пользование. Ты попользовал ее, а теперь я забрал ее обратно. А вообще такое пользование тоже бабла стоит немерено. Она ведь девочка дорогая. Самая дорогая эскортница – хрен такую вторую найдешь. В прошлом году я в Геленджик намылился и ее с собой выписал, а потом уж отдавать не захотел.

– Где она? – повторил Владимир Васильевич.

– Да здесь, в бане, – усмехнулся Качанов, – заходи, посмотри на нее, красотулю, можешь напоследок попользовать…

Он произнес это, уже перестав скалиться, и устремил взгляд на кого-то, кто находился за спиной судьи. Высоков, продолжая смотреть на уголовника, опустил руку в карман.

– Вали его, Труха! – крикнул Качанов. – У него волына на кармане.

Владимир Васильевич резко обернулся, выбрасывая вперед руку с пистолетом. Но парень успел выстрелить первым, но только один раз – две пули попали ему в голову: с шести шагов Высоков не мог промахнуться. Он обернулся и не увидел Качанова, тот нырнул в воду. И только сейчас понял Высоков, что чудом уцелел сам, повернувшись всем телом так стремительно, что сошел с мушки пистолета Трухина, целившегося ему в голову. На крыльцо выскочил еще один парень, который замер, увидев перед собой незнакомца. Попятился назад, но Владимир Васильевич выстрелил и в него.

Качанова не было видно. Высоков шагнул в сторону, наклонился и посмотрел под мостки. Каро лежал под ними, пытаясь оставаться полностью в воде, выставив на поверхность только лицо, хватая воздух ртом.

– Вылезай! – приказал ему Высоков.

Но Карен остался под мостками, только сидел уже на корточках.

– Где девушка?

– Я тебе ничего не обещал, так что получай с того, кто с тобой базарил. Никто ее не воровал, она все это время здесь сидела. А когда пацаны поехали меня встречать, закрыли ее здесь в доме, но она упорхнула зачем-то.

Качанов стал выбираться, решив, что ему ничего уже не угрожает.

– Ты че не понял ничего? – произнес он. – Она же с самого начала в доле была, все знала… Мы же все заранее продумали. В рекламную контору ее засунули – в мою контору, между прочим, там директора все равно надо было убирать, потому что он мое лаве крысил. И про прокурора она знала, который так удачно подвернулся, да еще с документами, флешками разными… Мы-то просто хотели на том озере тебе по башке дать, а ее типа украсть… А вышло еще лучше… Грохнули Марьянова, на берег притащили, и она тебя туда сама направила… Я же говорю – умная она…

Качанов выбрался на берег и пошел к крыльцу.

– А я тут арию забулдырил[15], смотрю, вроде как судья со своей честью ко мне намылился.

– Стой на месте! – приказал Высоков. – Где Настя?

– Не знаю. У меня к тебе другое предложение. В доме берданка[16] с лимоном гринов[17], мне ее басурманы[18] подогнали, получили с какой-то акулы[19] мэриевской. Забирай берданку и уходи. А я скажу, как найти твою Настю, если слово дашь, что тему закрыли… Лады?

Высоков стоял возле трупа Трухина. Наклонился и поднял пистолет, а когда выпрямился, увидел, что Качанов проскочил в дверь дома, хотел захлопнуть ее, но дверь уперлась в тело второго убитого парня. Тогда он наклонился и схватил лежащий на полу прихожей пистолет. Бросился на пол, уходя от возможного выстрела в спину, попытался перевернуться, но после выстрела Высокого остался лежать.

– Хорошо стреляешь, начальник, – выдавил он. – Короче так. Бери берданку с гринами и разбегаемся. А номер Насти в мобиле у Трухи. Вот его телефон на перилах. Она там как «Амазонка» записана. Не нравилась она ему…[20]

Он застонал и начал дышать часто.

– Больно мне, терпеть уже мочи нет, ты мне такую дырку в пузе сделал… Гад како-ой! О-о! Вызови врачей, мать их! Только пусть быстрее…

И тут же вскинул руку с пистолетом. Но Высоков выстрелил первым. Подошел и взял с перил крыльца мобильный телефон. Поднялся по ступеням и посмотрел на труп Качанова. Бросил на него пистолет Трухина и сказал, непонятно к кому обращаясь:

– Вот тебе и решение суда.

Спустился по ступеням и пошел искать выход, потому что через забор с этой стороны было не перебраться. Когда повернул за угол дома, увидел спешащего к нему Елагина.

– С вами все нормально? – крикнул Петр.

– Я в порядке, – ответил Владимир Васильевич, – а те, которые там остались, не очень.

– С Кареном были четверо. Потом двое уехали. С полчаса назад они вернулись, но наши ребята их взяли. Так что вам повезло, что там только двое.

– Трое, – поправил Владимир Васильевич, – мне вообще-то надо скорее… Там мой велосипед где-то.

– Я его перетащил и в «тахо» уложил. Зачем вам лишний раз светиться, тем более что рядом пара машин ГУВД нарисовалась? Сейчас вас отвезут, куда скажете. И другу вашему позвоню, чтобы со своей программой поскорее здесь оказался – ему для поднятия рейтинга в самый раз сообщить об этом первым.

Они вышли через калитку в воротах, сели в «тахо». Мимо прошли люди Бережной, одного из которых Владимир Васильевич уже видел, а потому сказал ему:

– Привет, Иван.

И удивился своему спокойствию.

Мама приготовила ужин. Елагин сел с ними за стол, очевидно, не рискуя оставить Высокова без надзора. Он не задавал никаких вопросов, да и Владимир Васильевич был немногословен. Даже когда позвонил Ипатьев, сообщивший, что есть сенсационная новость, не стал интересоваться, что хочет сообщить ему школьный приятель.

– Смотри вечером городской канал, – намекал Павел. – Первый наш выпуск – и сразу молния! Эта новость Качанова касается.

– Я уже забыл о нем.

Ипатьев помолчал в трубку, а потом произнес:

– Я вдруг сегодня ни с того ни с сего вспомнил, как мы после Алых парусов к тебе пришли: Я, Лешка Лапников, Ленка Саленко, Ленька Фишкин, Тамара Новикова, еще кто-то.

– Таня Антонова…

– Музыку включили, танцевать стали, а потом в стену начали стучать соседи – мол, полседьмого утра…

– Никто не стучал, да и не танцевали мы.

– Ладно, скажу, – не выдержал Павел. – Застрелили сегодня Каро Седого, не дали надышаться воздухом воли. Мы примчались туда, а там уже Вера Бережная со своими людьми, потом следственный комитет подъехал, за ними менты, прокуратура… Такое началось! И мы все это время снимали…

Елагин уехал, а потом начал собираться и Владимир Васильевич.

– Так ты приедешь завтра с Настей? – в который уже раз интересовалась Елена Александровна, потому что так и не получила вразумительного ответа.

– Не знаю, – ответил он точно так же, как отвечал и до этого.

Он возвращался в городскую квартиру, уже никуда не торопясь. Жизнь его внезапно круто изменилась – несколько недель назад, но теперь она опять будет такой же, как была до этого – до встречи с Настей. В городском суде его вряд ли оставят, придется возвращаться в районный, но уже, конечно, не председателем, да это не так уж и важно кем. Надо только успеть помочь парню-автомеханику разобраться с его проблемами. Но это будет в понедельник, а пока еще не закончилась пятница.

Высоков припарковал «паджеро» на обычное место в своем дворе. Не успел выйти, как позвонил генерал Корнеев. Отвечать не хотелось, не было желания выслушивать оскорбления и угрозы. Но пришлось – генерал вряд ли угомонится.

– Вы что-то забыли мне сказать? – спросил Владимир Васильевич.

– Я, Володенька, извиниться хочу… Просто самому обидно, что столько всего наговорил тебе… Не разобрался как следует. Ты вообще большой молодец. Отец бы тобой гордился.

– Вы это о чем, Виктор Николаевич? – опешил Владимир Васильевич.

– Ты знаешь о чем, – перешел на доверительный тон заместитель начальника ГУВД, – ты поступил так, как и должен поступать настоящий мужик. Честно признаюсь: я бы так не смог.

– Не понимаю, о чем это вы?

– Ладно, забыли. Но ты не забывай, что через неделю ты в нашем доме самый желанный гость. Вика, скажу тебе по секрету, выиграла этот конкурс, и теперь она в кадровом резерве… Она пока еще об этом сама не знает, но мне ее бывший ректор тоже по секрету уже сообщил. Представляешь, какая умница девочка!

Владимир Васильевич сидел в машине, не зная, что делать, потому что Корнеев непрозрачно намекнул, что ему известно, кто застрелил Качанова и двух его телохранителей. Но откуда он мог узнать? Вряд ли ему сообщила об этом Бережная. И вдруг Высоков понял, откуда генерал это знает. Пули из тела Качанова уже извлекли, отправили на экспертизу и выяснили, из какого пистолета были произведены выстрелы. А зная, как стреляет судья Высоков, заместитель начальника ГУВД, получив результаты экспертизы, ни секунды не сомневался в том, кто совершил акт возмездия. Возмездия, потому что генерал Корнеев уверен, что именно Каро Седой приказал убить Высокова-старшего.

Настя стояла возле дверей его квартиры. Хотела броситься навстречу, чтобы обхватить руками его шею, как она это делала обычно, но, увидев его глаза, остановилась.

– Что внутрь не зашла? – спросил Владимир Васильевич. – У тебя же ключи есть.

– Без тебя не хотела.

– Давно стоишь здесь?

– Четыре часа, – тихо ответила девушка, – но я еще во дворе сидела. Познакомилась там с молодой мамой. Ее Юля зовут, мы с ней и ее девочкой ходили в магазин, и я купила малышке игрушки…

Высоков открыл дверь, пропустил внутрь Настю, а потом вошел и сам.

– Чтобы без лишних слез, – произнес он, – собирай свои вещи и уходи.

И тут же слезы выступили на ее глазах.

– Почему? Ты же знаешь, что случилось со мной.

– Давай не будем: я все знаю и про эскорт-услуги, и про Геленджик, и как ты меня привезла на озеро, куда предварительно подбросили труп прокурора… И как ты сама к Трухину в машину такси села…

Она посмотрела на него глазами, полными слез.

– А ты разве не догадываешься, что я полюбила тебя? И все ради тебя…

– Когда любят, говорят правду, а не едут в баню с уголовным отморозком.

– Я просто очень боялась за тебя. Каро – жестокий человек.

– Его уже нет, и Коли Трухина тоже: кто-то их прикончил в той бане…

Настя молчала, а потом прошептала:

– Это правда?

– Я никогда не вру. И если говорю, что теперь тебе бояться нечего, значит, собирай свои вещи и уходи.

Девушка ушла в спальню, достала из шкафа свои вещи, но их было не так много, а потому не прошло и пяти минут, как она появилась на кухне со своим чемоданом в руке.

– Ты и в самом деле хочешь, чтобы я ушла?

– Более всего на свете хочу именно этого.

Она вздохнула, повернулась и шагнула к входной двери. Владимир Васильевич подошел, отодвинул защелку, открыл дверь. Настя обернулась, чемодан упал на кафельный пол. Девушка обхватила его шею двумя руками и прижалась к нему.

– Прости, – шепнула она, – люблю тебя…

Он отстранил ее и отодвинул от себя. Наклонился и поднял с пола чемодан, поставил его на площадку за порогом.

– Прощай.

Прикрыл дверь, вернулся на кухню, сел за стол, но очень скоро не выдержал и, подойдя к окну, посмотрел вниз, во двор. Настя подходила к детской площадке, где в песочнице строила города маленькая девочка, а ее мать курила и смотрела на экранчик своего мобильного. Настя что-то сказала ей, Юля поднялась, и они обнялись, очевидно, прощаясь навсегда. Потом к ним подбежала маленькая девочка, Настя наклонилась и поцеловала ее, повернулась и пошла, оставив свой чемодан у скамейки, на которой сидела молодая мама. Прошла через двор мимо кустов цветущего кизильника, так и не подняв глаза, чтобы посмотреть на знакомые ей окна четвертого этажа. Владимир Васильевич отошел от окна. Потрогал воротник своей рубашки – он был мокрым от ее слез. И почему-то только сейчас защемило сердце от горечи утраты.

Он открыл дверь холодильника, совсем не собираясь есть, машинально – лишь для того, чтобы хоть что-то сделать. На полке стояла тарелка с нарезанной ветчиной. Он достал ее и принюхался, почему-то ему показалось, что ветчина испортилась, потом он вспомнил, что Елагин вчера заказал закуски… Вчера вечером Петр открывал упаковку и раскладывал эти закуски по тарелкам. Вчера… А теперь кажется, что это было очень давно. Владимир Васильевич достал из холодильника бутылку «мартеля» и поставил ее на стол. Какое-то время смотрел на эту ненужную ему бутылку, а потом наполнил коньяком маленький пузатый бокальчик. Выпил залпом и подцепил вилкой кусок ветчины. Вечер предстоял долгий, а он не знал, что делать завтра утром. Набрал номер Софьи Андреевны.

– Вы дома? – спросил он.

– А где же мне быть: почти девять вечера. Сижу с сыном, у него увольнительная до конца воскресенья. Если вы по поводу дела Кулемина, то я его получила. А перед самым концом рабочего дня к нам зашел Сперанский, хотел с вами поговорить…

– Он мне все по телефону высказал.

– Не знаю, но он был в радостном настроении. Он даже увидел на моем столе дело Кулемина и сказал, что помнит его, потому что была жалоба на действия судьи Иванова, принявшего неправомерное решение. Там ведь семья попала в ДТП, и муж получил срок за то, что пострадала его жена. Так вот, Николай Степанович сказал, что будет пересмотр, а Иванов не пройдет переаттестацию: у него это уже не первый случай. У вас телевизор включен?

– Я вообще редко его включаю.

– Просто весь вечер анонсируют программу «Город принял», которую вернули в эфир. Говорят, что будут сенсационные новости.

Высоков направился в гостиную, поискал глазами пульт, который обнаружился на полу возле дивана. Нажал на кнопку городского канала – и на экране появился Павел Ипатьев, за спиной которого блестела отраженным солнцем гладь озера Разлив.

– Сегодня в первом выпуске нашей программы мы уже сообщали о невероятном решении городского суда, согласно которому известный вор-рецидивист Качанов был оправдан и освобожден из-под стражи прямо в зале суда. Оправдание преступника, в открытую называвшего себя вором в законе, вызвано не недостатками нашей судебной системы, а недоработкой следствия. Так что председательствующий в суде судья Высоков вынес абсолютно правомерное решение. Но на этом точка не была поставлена: несколько часов назад наша съемочная группа прибыла на место нового преступления – буквально через час после того, как так называемый вор в законе Каро Седой был убит в своей бане на берегу озера.

На экране появились кадры, на которых было видно крыльцо и лежащие возле дома трупы… Зазвучал голос Ипатьева:

– Есть серьезные основания полагать, что гражданин Качанов, известный в криминальном мире как Каро Седой, был застрелен за нарушение неписаных законов преступного мира. Из компетентных источников стало известно, что Каро Седой долгие годы был информатором полиции и немало способствовал раскрытию целого ряда особо опасных преступлений. Представитель следственного комитета сообщил нашей группе, что в покушении участвовали несколько человек, личности которых установить будет крайне сложно, если вообще удастся. В доме, где киллеры расправились с авторитетом, были установлены камеры, но убийцы забрали с собой все записи, так что теперь остается только гадать – найдут киллеров или нет.

Высоков выключил телевизор и вернулся к оставленной на кухонном столе бутылке «мартеля». И вдруг вспомнил то, о чем сегодня пытался говорить с ним Ипатьев. Они действительно после Алых парусов пришли в эту квартиру. За окнами уже сияло солнце и пришлось зашторивать их. В гостиной играла музыка и танцевали пары, а Владимир сидел на кухне с Таней Антоновой. О чем они говорили тогда? Теперь уже не вспомнить, но наверняка о чем-то, волнующем их обоих. Потом гости начали уходить, а они остались. Перешли в его комнату, сели на диван, на котором была неубранная постель. Опустились на нее, целовались, перебрались под одеяло… А потом произошло то, что должно было – о чем думали и мечтали они оба. И что потом не повторилось уже никогда. Они встречались, вместе готовились к поступлению: он в университет, она – в институт физкультуры. После поступления он уехал в загородный дом, а она отправилась с родителями отдыхать на море… Потом у нее начались сборы, соревнования, а у него не хватило терпения ждать ее… Но все это ничего не значило: будущее они уже обговорили и ждали его. И оно пришло бы – светлое и счастливое. Когда бы не та автомобильная авария. Жаль, что ничего уже изменить нельзя. Невозможно вернуться в самый счастливый день своей юности – в любой ее день, в каждое ее утро, когда бежишь вокруг родного квартала, чувствуя, как стучит сердце, попадая каждым ударом в ритм шлепанья подошв стоптанных на асфальте кроссовок.

Снова сияло утреннее солнце. Он вышел во двор, пробежал трусцой мимо детской песочницы, потом мимо школьного забора, свернул в невысокую арку старого дома. Вошел в маленький тесный внутренний дворик, посмотрел на окна третьего этажа. Зашел в подъезд и влетел на нужный ему этаж, остановился у старенькой двери – той самой, хорошо ему знакомой. Глянул на циферблат отцовского хронометра – ровно восемь утра. И тогда нажал на кнопку звонка.

Дверь открылась, и Таня в коротком халатике, удивленная, застыла за порогом.

– Привет, – сказал Владимир Васильевич, – выходи на пробежку.

Примечания

1

Тортеллини – итальянские пельмени со шпинатом и сыром.

2

Суп из свежих овощей, подается в горячем или холодном виде.

3

Екатерина Островская, «Любовь во время пандемии».

4

Итальянский сыр со вкусом ананаса.

5

Толерантность – медицинский термин, показывающий неспособность организма сопротивляться проникновению инородных тел. Полная толерантность – это смерть.

6

Читайте об этом в романе Екатерины Островской «Любовь во время пандемии».

7

Читайте об этом в романе Екатерины Островской «Кто поймал букет невесты».

8

Все мечты о прекрасном

Уплывают навек…

И подобны они

Облакам в небесах…

Все этапы пути

Утонули во мгле

Темной зябкой ночи́

После знойного дня!

О, как мне быть?

О, как мне быть?

Перевод Юрия Бардина

9

Читайте об этом в романе Екатерины Островской «Я стану ночным кошмаром».

10

Снайперская винтовка Драгунова.

11

Читайте об этом в романе Екатерины Островской «Любовь во время пандемии».

12

Нарушение правил дорожного движения и эксплуатации транспортных средств.

13

Статья 305 УК РФ – вынесение заведомо неправосудных приговора, решения или иного судебного акта. Максимальное наказание – четыре года лишения свободы.

14

Игорь Рыбинский, роман «Графиня Монте Карло».

15

Арию булдырить – напевать (уголовн. жаргон).

16

Берданка (уголовн. жаргон) – сумка.

17

Грины – доллары.

18

Басурманы – залетные воры.

19

Акула – крупный чиновник-взяточник.

20

Амазонка (уголовн. жаргон) – гулящая женщина.

Content

Екатерина Островская
Открой глаза, Фемида!

Предисловие

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Примечания